загрузка...
Перескочить к меню

Мои останкинские сны и субъективные мысли (fb2)

файл не оценён - Мои останкинские сны и субъективные мысли 2872K, 859с. (скачать fb2) - Эльхан Мирзоев

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Эльхан Мирзоев МОИ ОСТАНКИНСКИЕ СНЫ и субъективные мысли

Светлой памяти моего учителя в профессии Валеха Рзаева



Обратная связь: info.yourruler@gmail.com

Яндекс-кошелек автора: 410011206809019

Source URL: http://ostankino2013.com/

Послесловие, послемыслие, пробуждение

Я — лузер. Самое удивительное — мне не стыдно в этом признаться. Более того, мне даже приятно ощущать это.

Честно. До этого сложно было дойти. Признаться. Я же с Кавказа родом: мужчина — это победитель. Кормилец. Воин. Да, с этим общественным мнением я согласен. Ну что же делать — не получилось… Но мне всё равно почему-то приятно.

Чёрт, почему же мне так приятно, а? Это же странно. Я думал и понял.

Сейчас быть маргиналом — значит, быть человеком против враждебного Абсурда. Ничто. Быть против Среды. Быть вне Системы. Внесистемный журналист — априори сейчас это профессиональный лузер. И, очень важно, теперь этот статус — мой сознательный выбор. Я удовлетворён. Да, точно — могу сказать, что я доволен. Это единственно понятный и удовлетворяющий меня мой-экзистенциальный-выбор.

Система. Система… Не хочу служить Системе. Быть её винтиком или даже важным болтом. Вообще, не хочу быть никакой деталью. Я хочу быть. Просто — быть.

Согласен, спокойнее быть винтиком в Системе или в системе. Успокаивать себя — мол, от меня ничего не зависит, мир не изменить, а также — «их не прошибёшь», «мы не готовы», «такой вот народ». Но! Деятельность винтика укрепляет работу Системы. Не так, как большой и важный болт, например, Сурков, или какой-нибудь Михалков, но он тоже приносит пользу им.

Лучше лузером, чем винтиком.

Мне говорят — я не разбираюсь в жизни. Ещё мне говорят, что я глупый. Это мне говорят часто, и притом разные люди. Раз в неделю кто-то мне это говорит. В последнее время это перестало меня злить. Теперь это мне нравится. Почему? Потому что это признание в том, что я не такой как та группа людей, к которой относит себя, или к которой хочет принадлежать тот или иной говорящий мне это определение человек. То есть я не такой как он или они и, потому, я глупый. А нравится это мне всё потому, что группа людей, к которой относит себя, или хочет принадлежать к ней тот или иной говорящий это определение человек, мне ой как не нравятся.

Они мне не нравятся! Да, они — мне так легче…

Это они успешные? Они хозяева жизни? Разве? Что же они спиваются?! Что же у них взгляд такой потухший?! Что же они звонят мне, встречаются со мной, напиваются со мной — лузером! — и оправдываются?! Есть такие, которые общаются исключительно под воздействием алкоголя. Когда трезвые — не звонят, тогда даже трубку не поднимают. Вот как напьются — я им нужен… И оправдываются! Перебивают, не слушают и оправдываются! Любимая их мысль: «Мы — заложники времени». И давай — перечислять обстоятельства.

Многие из них нормальные люди… Но мне этого мало.

Сегодня напиваются, жалуются, а утром — на работу. На службу…

Это время — ваш заложник…

Ну, да — побывал я в Системе. Увидел эту кухню изнутри. Иногда мне кажется, что всё это было во сне. Мои кошмары. Останкинские. Они мне уже редко снятся. Всё реже и реже.

«Российское телевидение». Грязно. Дааа. Меня развели как лоха. Я же думал — они серьёзно. Ну, что правила игры не декларативны. Что здесь — лучшие. Я же не понимал, что правила для вида. Всё это пустое. Никто их не собирается по-настоящему выполнять… Вот смысла я не понял. Смысл какой всей этой имитации? Не понимаю смысла… Да, тогда я был слишком наивен. Сейчас по-другому. Сейчас я просто наивен. Не случайно всё это. Не случайно из всех русских святых меня больше восхищает Василий Блаженный. Вот был человек! Идеальный кандидат на статус покровителя профессии… Если уж нужен кумир…

Пусть. Пусть я глупый и несерьёзный. Но никак не могу убедить себя в том, что они поступают серьёзно. Эти нахмурившиеся люди думают, что делают важную работу — понимание этого отражено у них на лице. Нет. Они серьёзны в том, что того не стоит. А в том, что по-настоящему важно, ведут себя легкомысленно, трусливо. В их действиях много нелогичного. Неразумного. Двуличного. Слабого. Крысы!

Имитация жизни — бОльшая глупость, чем осознанный выбор статуса лузера.

Коллеги… Или калеки? А это их выбор. Они тоже лузеры? Да? Не соглашусь… Лузеры ли они? Этот статус ещё надо заслужить. Доказать. Защитить. Но они точно не виннеры. Это бесспорно!

Но я многим из них завидую. Способности быть конформистами, жить без волнений, не изъедать своё тело и душу. Я тоже хотел спокойной размеренной жизни. Пытался — не получается. На месяц, на два меня хватает, а дальше снова — пропасть. Это же разные профессии — пропагандиста и журналиста. Информационные выпуски на телеканалах — да весь их контент — превратились в блоки рекламных роликов, неумеренно расхваливающих и пропагандирующих Систему. В лучшем случае, коллеги оправдывают и прогибаются под неё. Поверит умный человек рекламе? Нет, если она врёт о продукте. А реклама всегда врёт о продукте. В лучшем случае, привирает. Не хочу заниматься последним. Не хочу работать на мифы. Мне интересен реальный мир, окружающий меня. Настоящие люди, которых я вижу. А не мир, который сегодня вдруг увиделся Владиславу Юрьевичу Суркову. Пропагандировать поведение, выгодное им, подспудно навязываемые ими их бесценности — убей, обмани, укради, выживи за счёт другого. Люби хозяина. Убей, прежде всего, себя! Убей в себя мужчину! Ответственность, мужество — всё это пустой звук. Не будь человеком слова, будь человеком слов (раньше было ёмкое, чёткое определение — человек слова, теперь для большинства подходит другое — человек слов). Хомячком и «зайкой» — так спокойнее. Стань биомассой. Культурологическим мусором. Люби, люби хозяина! Главное — не думай, главное — воруй, хапай, трать, трать, воруй, хапай. Чтобы с людей резьба соскочила. Крыша поехала. «Бери от жизни всё!» И люби хозяина! Жизнь — ради вещей. Во имя вещей. И люби хозяина! Люби, люби хозяина!

Я? Я не лучший! Простоя я есть. Хочу быть.

Мне только это и остаётся. Только быть. Разным. Самим собой. Я хочу быть.

Может, я рефлексирую из-за того, что у меня не получается так, как положено? Может быть. Я вот пробовал украсть однажды — не получилось. Вот лихой разбой — в подростковом возрасте: забава, игра в удаль молодую, с кодексом чести — получался, а кража нет. Не везёт. Лишний я человек. Говорю же — лузер.

Если бы в Системе был смысл, может, я и стал бы её винтиком.

Или… Ну, может эта Система быть хотя бы иногда умнее? Обслуживать Систему, видимость работы которой может обмануть только людей, готовых быть обманутыми — или по малодушию, или по наивности?! Или же у них свои интересы — и недовольство Системой заканчивается после приглашения в Систему.

Лучше лузером.

Или ещё один обман Системы. Предлагают создавать какие-то общественные советы, какие-то профсоюзы, подписывать декларации, придумывать новые информационные позитивные проекты. Это тоже имитация. Не альтернатива, а имитация. Ну, как Общественная палата, никакими реальными рычагами влияния не обладающая, имитация Госдумы. Зачем дублировать существующие институты? Никакая декларация не заменит Конституцию и другие законы, никакие общественные советы не заменят ни исполнительную власть, ни судебную. Никакая альтернативная информационная система не заменит федеральное телевидение, сейчас служащее Кремлю, а не обществу.

Понимаю. Безопаснее заниматься имитацией. Чем принуждать уже существующие институты работать.

Это тоже ловушка Системы. Я же говорю — не хочу быть винтиком.

Лучше лузером…

Да, и вообще, на огромном постсоветском пространстве от лузера до виннера один шаг… И наоборот.

Жалею ли я, что был в этой Системе? Нисколько. Чтобы понять Систему, надо проникнуть в неё. Иначе, со стороны, можно обмануться — будешь думать, что они ошибаются, что они же хорошие, просто, надо им помочь, «внести свой вклад, не оставаясь равнодушным». Всё становится понятно, когда оказываешься внутри, работаешь на Систему, а потом вдруг прозреваешь. Вдруг. Окончательно.

Изменить Систему изнутри? Это заблуждение! Система отнимет все силы, высосет все соки и выбросит тебя обессиленным на свалку. Систему надо ломать по-другому. Надо быть. Просто — быть. Не сдаваться и быть. Правда, просто быть — не просто…

Вот ещё, что приятно. Мне говорят, что у меня плохой характер. Согласен. Я сам так считаю. Никогда не считал себя супер честным. Вообще, всегда считал себя человеком крайне отрицательным. Честно. Неуживчивым, несдержанным, ненадёжным. В конце концов, просто буйным — с восьми лет у меня периодически звенит в ушах, и я начинаю терять контроль над собой. И характер у меня отвратительный. Мой близкий друг в студенческие годы всем говорил, что отдаст за меня жизнь, но жить со мной в одной комнате в общежитии никогда не согласится. Даже — посредственным. А тут… На фоне этих негодяев и трусов я вдруг оказываюсь принципиальным, честным. Ну, в своих глазах. В своём субъективном мнении. Мир ведь познаётся в сравнении. Вернее, жизнь не просто познаётся в сравнении, она познаётся только в сравнении. В субъективном. Ну, релятивист я.

Ха, я оказываюсь лучше, чем они. Это же смех! Я? Приятно, жуть как…

Правда, приятно лишь на какое-то время…

Они называют себя прокремлёвскими СМИ. Проекремлёвский телеканал. Прокремлёвская газета. Прокремлёвский журналист. С прокремлёвскими взглядами… Это звучит где-то даже положительно, это даже вызывает уважение в нашем отбросившем логику, а потом принявшем и исповедующем в качестве самой распространенной религии культуру и идеологию бюрократических, неофеодально-неорабовладельческих взаимоотношений обществе. «Прокрёмлевское», «провластное», «пропутинское». Смешно. Всё дело в этой приставке «про-«: значение у которой — сторонник кого- или чего-нибудь. Сторонник? Сторонник имеет позицию, у него есть выбор, он делает (!) выбор. Он разумен — он личность. Прокрёмлёвский — это о партнёре. А партнёрство предполагает равноправие сторон. Равноправие сторон! Они не прокремлёвские, они прикремлёвские. Прокрёмлевским могло быть НТВ 96-го года, или Первый канал (ОРТ) 99-го года, а в 2000-ые всё российское телевидение стало прикремлёвским. Привластным, припутинским, примедведевским. Прикремлевский — значит, примыкающий к Кремлю. Прикрелёвский журналист — это, как минимум, подчиненный, а в нашем историческом контексте — карманный, сервильный. Вот — холопский!

Понимаю, никто не без греха. И что?!

90-е… Какие были надежды. Идеи. Перебесились бы, и всё стало бы налаживаться. Естественный процесс. Засучили бы рукава — и стали бы по-настоящему решать проблемы. Ведь загнанные вглубь болезни вернутся с большей разрушительной силой. Как будто косметический ремонт спас хотя бы одно общество, хотя бы один организм!.. Как будто сейчас не убивают, не стреляют. Ещё циничнее. Не «лихие 90-е» они были, а «свободные 90-е». Куда всё делось? Что произошло? Что? Ради чего? Те годы словно привиделись во сне. Словно их не было. Тоже как сон. Как сновидения.

Свобода — в том числе и свобода слова — это не какая-то абстракция. Это очень конкретное явление; конкретный механизм. Это инструмент самоконтроля и развития общества. Это право на выбор. Это власть. Власть, например, не людей, которые работают в профессии. Это властный инструмент самого общества. Так же и демократия, общность индивидуальностей. Максимум людей имеют право доступа к общественному «пирогу» и реализовывают это право. Но также максимум людей имеют обязанности по созданию этого «пирога».

У кого ни спроси, все это знают. А я, как дурак, всякий раз переспрашиваю — знают ли? помнят ли? Потому что ощущение — что они этой банальной причинно-следственной связи не знают. Не испытывают. Может, не чувствуют? Говорят: «Это не в моей власти». Ну и прочую чушь. Хорошо, что же подыгрывать-то тогда тем, в чей это власти? Что же игрушкой в их руках становитесь?

Вот у меня друг-коллега О. — парень очень неглупый, но всю осень 2008 года убеждал меня в том, во что сам искренне верил: «Знаешь, почему случился мировой финансовый кризис?» «Ну, — говорю, — и почему, дружок?» А он: «Да как ты не поймёшь, глупый? Да потому что в августе (имея в виду результаты российско-грузинской Пятидневной войны в августе 2008 года) весь мир понял, что Россия ничего не пожалеет ради защиты своих интересов. Что она будет проводить свою независимую международную политику, исходя из своих целей. Весь мир понял, что с Россией шутить не надо! Вот они этим кризисом пытаются развалить нашу экономику! Отомстить так России! Подонки!» Я хохотал, издевался над ним — а он злится и опять — доказывать. Вот, что делает пропаганда со своими исполнителями. Даа, некоторых журналистов надо защищать от самих себя. Чему удивляться, Путин, небось, в начале кризиса тоже думал, как О. Нет, я знаю чиновников-государственников, которые до сих пор так думают. Ну, такие современные русские и нерусские патриоты-государственники, которым их главное занятие — например, контрабанда мебели из-за рубежа или же разворовывание федеральных бюджетных денег на развитие спорта — нисколько не мешает их патриотизму. Ну, контрабанда — и что? они ещё и наркотики транспортируют — крупными партиями — и что? Патриоты

Это комплексы. КомплексЫ неполноценности. Их количество у человека пропорционально влияет на уровень его адекватного восприятия окружающей действительности. Дааа, мы все в плену своих комплексов. Все на постсоветском пространстве, все страны, общества. Потому и сидим в жопе. Такие все умные, а в жопе. Никак не отбросим лишнее. Все!

Возможно, здесь мой субъективный взгляд. Нет, точно — здесь только мой субъективный взгляд. Я же писал о том, что видел я сам. И что меня волновало, поражало в других. Может, остальных тоже что-то поражало во мне. Я же не могу писать о том, что их изумляло, показывать их субъективный взгляд. Пусть они сами напишут. Пусть. Если все будут писать, что-то изменится… А-то так легко ленью и страхом оправдывать своё равнодушие и чёрствость. И инфантилизм…

А меня сильно всё изумляло. Вот пишу и не могу поверить, что это было в реальности. Как во сне. Мои останкинские сны…

Почему я всё это пишу. Людей сдаю, сор из избы выношу. Ну, во-первых, мне скоро 33 — и мне уже можно. Во-вторых, хочу отчитаться перед налогоплательщиком — об увиденном на телеканалах с государственным участием. Считаю своим долгом. Хотя последующее чтение не сделает обычного человека лучше. Это точно. Обычного человека это сделает злее. Нормально. В-третьих, ну, может, кто увидит себя со стороны, задумается и изменится. А вдруг кто испугается — изменится. Самое важное — я вижу смысл в том, что делаю. В этом смысл есть!

Но наиглавнейшее — по-моему… Самая массовая современная религия — это не Ислам, Христианство, Буддизм. Самая массовая современная религия — Телевидение. Это — религия постиндустриального человечка, мегаполисного раба, потребляющего самовлюблённого ничтожества, винтика техногенной «цивилизации». У каждого такого ничтожества дома есть идол, божок его религии — телевизионная коробка, «ящик». У одних этот божок дорогой, в виде модного жидкокристаллического или плазменного, у других подешевле, у третьих — все ещё черно-белый. Но религия одна. И вера одна — страстная вера, горячая. Не лгите — в этом не стыдно признаться — наверняка, у вас дома «ящик» занимает центральное место в квартире, комнате, как главный член семьи, хозяин семьи. Правильно — главный свой идол современный человечек помещает на постамент. Каждый день — один или вместе с членами своей семьи — спешит на ежедневную проповедь, как настоящий воцерковленный, прилежный верующий. Каждый день поклоняется своему кумиру, молится ему. С молитвой начинает своё утро, и с нею отходит ко сну. Он верит своей религии, своему божку. Обожает — да, да. Часто критикует — это, тем более, модно. Но обожает свою религию. Потому что не может без неё жить. Но, главное, верит, верит подлец в неё. Так вот. Теперь читайте про тех, кто делает эту религию. Смотрите на жрецов вашей религии. Думайте, кому вы поклоняетесь. Неужели, они нравственнее, умнее, честнее, приятнее окружающих вас людей — реальных людей?! И, неужели, стоит тратить хоть какое-то своё время на них?! И стоит ли делиться с ними хотя бы каплей своего доверия?! Ваша религия — сон, мираж, обман. Опиум ваша религия.

Я знаю, что выход есть. Надо не воспринимать Систему всерьёз, надо жить так и поступать так, словно её нет. На их вертикаль класть свою горизонталь. Серьёзно. Кто такой Путин? Никто! Ноль! Медведев? Какой-то шут! Сурков? Озабоченный чинушка! Тля! Кулистиков? Толи бизнесмен, толи алкаш! Добродеев — взяточник и лицемер! Эрнст? Спекулянт и вор! Чиновник из Управы? Потенциальный кандидат на избиение! Они — никто! Не смотреть на них по «ящику», не слушать их по радио, не читать про них в газетах. Но главное — «ящик». Нельзя серьезно смотреть в него, не слушайте эту коробку. Уберите её с постамента. А лучше сломайте этого идола, божка. Избавьтесь от него. Если они узнают — то, что они говорят и показывают, никто не слышит и не видит, да Система сама через месяц лопнет. Надоело быть глупым.

Хотя «ящик» это только начало. Те, кто «уже давно не смотрит телевизор», всё равно остаются в нужном информационном пространстве — с адаптированными медийными (например, в Интернете) механизмами, с настроенными на продвинутую аудиторию тональностями, причёсанными под неё «новостями», «аналитикой», «дискуссиями». Система — она везде. Мы сами создаём Систему. Потому что Она питается нашими слабостями, комплексами…

Только в недостатках человека Её сила. Хочешь быть причастным к империи, сверхдержаве? Ты это можешь получить, но вместе с императором у себя над головой, который будет высасывать соки и кровь не только у колоний, но и твою. Построишь государство на чужом горе? Получи суррогат счастья, но расплачиваться придётся твоим детям, потомкам. Хочешь лелеять свои комплексы, боишься быть таким, какой ты есть? Покупай! покупай! покупай! покупай! владей!.. становись рабом вещей! рабом услуг! рабом рабов! Сила — это слабость.

Так и с телевидением. Лень заставлять себя думать? Страшно брать на себя ответственность? Тогда — добро пожаловать в шерстяные ряды стада: куда поведут, туда и иди; что дают, то и жуй, то и глотай.

И всё же. Отказ от «ящика», отречение от этого божка — первый шаг к выходу из Системы. Первый шаг к разрушению Системы. Чтобы выйти из Системы, надо встать и выйти из Системы. Выйди из Системы! Встань и выйди!

Будут ломки. Будет трудно. Будет страшно. Не все смогут. Вообще-то, они на это и рассчитывают… Надеются.

Не знаю, может кому-то и поможет распространяемая мною информация. Знаю, что «боги умирают, но религиозный дух вечен». Тем более в России — одного бога-царя сбросят, начинают верить другому богу-царю. Лепить новых кумиров, богов, божков. Из-за лености — лень думать. Делать что-то. Самому отвечать за свою судьбу. Бесконечно. В России. Везде.

Не знаю. Но лучше «сажать алюминиевые огурцы на брезентовом поле». Хотя бы для того, чтобы не играть в их игры. Хотя бы для того, чтобы нарушить их планы.


Source URL: http://ostankino2013.com/posleslovie-poslemyslie-probuzhdenie.html

Стакан

ФГУП «ТТЦ «Останкино»». По старому — ТТЦ «Останкино» имени 50-летия Октября. Адрес: РФ, г. Москва, ул. Академика Королёва, 12 и 19.

Вы когда-нибудь были в Останкино? Или как правильно надо говорить — в Останкине? Хотя привычнее, распространеннее — в Останкино. Или просто — в Стакане. Ну, так вот, видели этот стеклянный саркофаг, который его авторы-архитекторы считали «грандиозным сооружением, напоминающим океанский лайнер»?

Бывает, некоторые здания ужасны снаружи, но изящны, удобны, логичны внутри. Редко, но бывает. Чаще, интересные снаружи строения внутри — пустые, убогие. Да, таких зданий много. Но я об Останкино. Здесь убого всё. Особенно, внутренний мир.

Всегда хотел узнать — о чем думал человек, проектировавший эту коробку? А люди, разрешившие строительство этой серости — чем они дышали? Допустим, задумывая контуры и общий вид Останкино, они вдохновлялись архитектурой надгробных памятников. Ну, могильных плит. Но ведь можно было сделать этот объект хотя бы внутри функциональным…

Страшно удручающее зрелище. Философия дзота в железобетоне. Сколько же сюда ушло железобетона! Может, они готовились к ядерной войне? Не понимаю. Разве, у них душа никогда не любила? Разве они ни разу не смотрели на звёздное ночное небо — лежа на снегу в двадцатиградусный мороз? Не танцевали под весенним дождём — открыв ему навстречу лицо и крича от радости? Не видели цветные сны? Не наслаждались сладостью желанных женщин? И жили, не чувствуя себя частью Природы, Космоса? И даже с деревьями ни разу не разговаривали? Неужели, даже к смерти не готовились? Не думали о том, с каким выражением лица уйдут в вечность? Что останется после того, как их тела разложатся, распадутся, рассыпаются?

Нет, люди, придумавшие и построившие это, могли быть только духовными рабами. И строили это для рабов.

В главном здании ТТЦ «Останкино» — АСК-1 (как и в малом здании телецентра АСК-3) — три проблемы: логика, свет и свободное пространство.

Да, первый этаж создаёт обманчивое впечатление. Потому что первый этаж — это витрина. А ведь известно — с яркими витринами, настырной мишурой, торопливой показухой и оглушающими фейерверками в стране всё в порядке. Потёмкинские деревни — это наше прошлое, настоящее и будущее. Неизбежное.

На первом этаже сделан хотя бы какой-то ремонт, развешаны рекламные плакаты и большие плоские экраны транслируют эфир разных российских телеканалов, на первом этаже просторно как на футбольном поле, и первый этаж затопляет естественный свет из больших — правда, безнадёжно грязных — стеклянных окон. Это то, что открыто глазу. Но входы в длинные мрачные коридоры — лабиринты, запутанные так, что в них можно пропасть на сутки — захламлённые древние помещения, пахнущие мокрыми мышами, обшарпанные, гниющие стены с затхлыми, нагими коммуникациями обычным посетителям не видны — прямо оттуда, с первого этажа можно пройти, всё рядом, но туда их не пустят. Это настоящее сердце Останкино. Нутро Останкино.

Первый этаж — это праздник. Праздник, который обманывает не только посетителей и гостей, он обманывает работающих здесь сотрудников, обитателей Останкино, рабов Останкино. Каждый день. Всякий раз, как они сюда приходят. Сами приходят.

По утрам все 17 подъездов Останкино, проснувшись, принимаются ненасытно поглощать массу народа. Сотрудники административных подразделений идут самым большим потоком, ближе к девяти-десяти часам — одетые в похожую по стилю одежду, с одинаковым, настырным и жёстким, выражением лиц. Почти все — добираются на общественном транспорте. Некоторые — начальники, босы, хозяева — на собственных автомобилях; с водителем; с охраной; в сопровождении. Но все вместе — одним человеческим стадом, как зомби — просачиваются и растворяются в утробе телецентра.

Коллеги из творческих редакций — приходят кто раньше, кто позже. Их тоже можно узнать по внешнему виду: одеты либо в «строгую классику», но потрёпанную, неглаженную, нестиранную, дурнопахнущую, либо по-современному — в джинсах, шарфиках, свитерочках, курточках, грязных кедах; считается, что они следят за модой. На лицах — почти у всех — странный, но стойкий надменно-изучающе-самовлюблённый микст. Добираются по-разному: иногда собственным, но чаще — общественным транспортом, редко на такси, порой даже пешком от метро. Когда как. Подходя к Останкино, почти все начинают разговаривать по мобильному — брезгливо озираясь, уже уставшими от работы голосами спешно выстреливают в трубку отрывистыми, короткими фразами — с коллегами равноценного статуса, с друзьями, с родными, с мамой, либо лебезят — перед кем-то из вышестоящих.

Для этого подвида останкинских рабов пройти по первому этажу Стакана — это целый ритуал, важнейшая часть рабочего дня. Знаю коллег с НТВ, которые намеренно пользуются центральным входом в здание, хотя им удобнее пройти через 17-й, т. н. «нтвшный», подъезд; ну, чтобы получить утреннюю порцию наркотика — ощущением собственной значимости в общественно-политической системе страны, в её социальной иерархии: вот, мол, где я работаю, имею, мол, причастность к происходящему в мире, мол, зря я о себе этой бессонной ночью так плохо думал — это у быдла снаружи жизнь не удалась…

Сотрудники технических служб не похожи ни на тех, ни на других: по-другому одеты — попроще: вязанные жакеты в катышках, в нестиранных джинсах с классическими острыми коленками, растянутые застиранные футболки; это сознательный выбор, не в зарплате дело. Как они попадают в Стакан, почти невозможно засечь — словно живут здесь. Самый ущемлённый в правах останкинский люд. Этих работяг большая часть местного населения из двух предыдущих подвидов равными себе не признают, хотя их услугами пользуются. Ну, максимум, при встрече поздороваются — неаккуратным кивком; имён их не запоминают, дружбу с ними не водят, за один стол не садятся. Забастовка — всего на одни сутки — сотрудников технических служб Останкино приведёт к коллапсу и панике во всей избалованной и рыхлой российской телевизионной машине (систему), лишь кажущейся мощной, непобедимой…

Угодив в эти 17 останкинские воронки, людские потоки растекаются по всему телу здания — превращаясь в ручейки, чем выше они поднимаются по лифтам, чем дальше уходят по длинным и узким коридорам-глоткам. И, наконец, разбившись на тысячи единиц, сотрудники забиваются в свои комнатки, как тараканы в щели от солнечного света. И начинают возню — шуршать бумажками, тихо постукивать на клавиатурах, разговаривать по телефонам, одним словом — работать.

Здесь, у большей части останкинских комнат, помещений нет даже окон. В кабинетах начальства, конечно же, они есть. А у остальных… Редакции похожи на мрачные, тёмные кельи в пещерах. Честное слово! Здесь, внутри Стакана постоянно ловишь себя на мысли, что попал в средневековую тюрьму, вырубленную в огромной скале — ходишь по длинным останкинским коридорам и натыкаешься в этих комнатушках, справа и слева, на жалкие бледные существа — толи обитателей, толи узников, лишённых солнечного света. Лишённых свободы. Сидят на своих рабочих местах, согнувшись, сжавшись, свыкнувшись, и копошатся в полутьме — среди старого оборудования, кип свежих или пыльных газет и журналов, уткнувшись в мониторы. Если летом ломаются кондиционеры, то они в этих камерах-кельях задыхаются от спёртого воздуха, от скученности потеющих человеческих тел и аромата промокшей одежды, от жарких прелых стен, от сигаретного дыма. А если не работает система вентиляции останкинских уборных, кельи наполняются ещё и запахом испражнений коллег. Тут все начинают возмущаться, но продолжают массово выполнять естественный процесс очищения организма. Это может длиться по нескольку дней, а останкинские службы цинично предлагают прогуляться либо на другие этажи, либо в соседний корпус ТТЦ, либо на Останкинский пруд, либо — если очень тяжело — «в парк через дорогу»… А, может, это запах самого Стакана — ну, такая Его реакция. На то, что мы, люди, с ним делаем…

Но всё-таки воздух — это не самое главное. Главное — свет. Настоящий свет. Живой и тёплый. Солнца. Которого здесь нет. От полутьмы, от мерцания электрических ламп и мониторов оборудования люди-коллеги портят зрение — резь, мутность, внутриглазное давление, дряхлость мышц. С каждым годом… нет, нет ежеминутно оно становится хуже и хуже. Они смотрят и видят уже по-другому. Они смотрят на окружающий мир и видят его уже по-другому. Не таким, какой он есть… Калеки…

Человек здесь меняется. Со временем. И каждое утро. Лишь только переступит-проскользнёт подъезд-воронку — становится другим. Уже не совсем человеком что ли…

В этом его добровольном рабстве есть что-то от зомби, робота. Какая-то сила словно управляет им. Она забирает душу, поглощает человеческие мечты. Силы. Соки. И люди через несколько лет иссыхают внутренней энергией. Любой.

Дух Стакана. Ему нужно, чтобы человек сломался, согласился, потерял волю. Как в концлагере. Но тут человек может уйти. Но не уходит. Как зомби. Или как монстр. Иначе как можно жить по собственному желанию в таких катакомбах. А сколько людей сюда сами стремятся. Умоляют, чтобы их сюда взяли.

Даже хорошие люди. Честные. Нормальные люди. Попав в Останкино, они превращаются потом либо в страдающих узников, либо в ужасных монстров. И редко кто может сохранить свою душу чистой, она покрывается копотью цинизма и бесчестия.

Раньше я думал, всё дело всего лишь в архитектуре. В тягостном, выхолащивающем мысль, убивающем жизнь и чувства окружающем пространстве. Ну, в так спроектированном рабочем месте.

Да, в архитектуре. Оно же так задумывалось — чтобы люди приходили сюда как на фабрику пропаганды, завод идеологии. Ещё в советское время. Наше прошлое.

Так задумывалось, чтобы люди здесь меньше думали. Архитектурная кульминация духа застоя. Закат системы. Философия самовосхваления советского строя в камне. Нет, в железобетоне. Телевидение — это конвейер. Телевидение — это план. Здесь не место для неконтролируемых эмоций. Эмоций без разнарядки…

Но как же так? Но как же в 90-е? Говорят, в 90-е здесь можно было оставаться человеком. И Останкино было светлее — тут легче было работать, легче было дышать.

Я же был здесь в 90-е — Оно было другим.

Можёт всё дело в останкинском проклятии? Я об этом тоже думал…

Якобы, в раннее средневековье здесь в Останкино находился языческий храм, где совершались жертвоприношения — в том числе, человеческие. Потом тут образовалось кладбище для самоубийц и неопознанных тел — предположительно, на месте АСК-3, Останкинской башни и нескольких близлежащих жилых многоэтажек. А в 19 веке в располагавшихся на месте нынешних двух соседних улиц, Аргуновской и Цандера, прудах — их ещё называли «актёркины пруды» — якобы, постоянно топились крепостные актрисы Шереметевского театра.

Эти легенды почему-то очень нравятся многим работающим в Останкино — ну, как сатанисты считают очаровательной идею отметить свадьбу на городском кладбище, проведя брачную ночь на одной из могильных плит. Может, в этих погостных историях коллеги находят себе оправдание? Легко ведь сослаться на них, на их магическое влияние, а потом с успокоенной совестью самим устраивать некрополь и морг в эфире. И до сих пор не понимаю, почему почти все коллеги, упоминая такое историческое прошлое этой местности, щурятся от блаженства…

Да, кстати, ещё многие в Останкино любят рассказывать про мрачную старуху, горбунью-вещунью с клюкой — якобы, её многие видели: кто у останкинской башни, кто у входа в АСК-1, пару человек в самом телецентре. Иногда эта женщина с кем-то даже разговаривает — может подойти и предсказать надвигающуюся катастрофу, трагедию. Впервые мне про неё рассказывали операторы НТВ утром 1 января 2004 года — они еле-еле держались на ногах, но порывались её отыскать в одном из длинных коридоров недалеко от 2-го подъезда — мол, там старуха точно должна была быть в тот день. Планы в отношении неё у ребят были негуманные, и мне пришлось «спасать» пожилую женщину.

Это всё смешно. Смешно и несерьёзно. Наверное, эта горбунья-вещунья с клюкой символ апокалипсических ожиданий-настроений, которыми живёт Останкино — как и почти вся Россия — жаждёт Останкино, верит.

Да и название «Останкино» — это не от слова «останки», то есть человеческий прах, а редуцированное от «Осташково». До XVII века так называлось это место…

Потом я понял. Это здание — живое.

Всё, что соприкасается с человеком, любая материя, словно обладает жизнью, начинает существовать. Иногда, кажется, что имеет душу. Испытывает боль. Может чувствовать. Любовь, ожесточение, ненависть.

Особенно созданное человеком. Особенно здания. Они впитывают тепло людей, мысли, страхи, нашу энергию. Добрую. Или злую. И оживают. У них своя аура — мрачная либо жизнерадостная и светлая. Благодушная, трогательная, злобная, зловещая. Разная.

Да, у каждого здания появляется свой характер. Даже у дряхлой хрущёвки, в которой я живу, особый старческий норов.

И Останкино ведёт себя как живое существо. Сейчас — жестокое, нечистое в помыслах. Огромное грозное чудище.

Это можно почувствовать. Это даже можно понять. Надо лишь приложить усилия, захотеть. Не испугаться.

Самая благоприятная возможность сконцентрироваться на этой цели — глубокой ночью, когда в Останкино остаётся очень мало людей. Когда никто не будет мешать…

В опустевших коридорах, комнатках, кабинетах, студиях раздаются зловещие непонятные звуки. Разные, многочисленные. Тихие. Но самое пугающее — это гулкий скрип. Обычно с ощутимым вздрагиванием. Будто кто-то скрежещет — видимо, с затаённой яростью. Кто-то сильный, исполинский.

Внизу в пустынных длинных тоннелях звук шагов разный — либо он звонко отскакивает от массивных толстых железобетонных стен, либо отдается глухим стуком, а бывает (очень часто!) отвечает полной тишиной — словно здание потешается, играется над тобой, словно, Оно разумно. Надо остановиться и вслушаться. Вот оно! Нет, это не ветерок. Это равномерное холодное дуновение — дыхание. Равномерное! С длинными интервалами, но равномерное!

Нередко в этих железобетонных обшарпанных изнутри внутренностях чудища хорошо слышен далёкий глухой, но явный рокот. Неуловимое ощущение, что Оно так ворчит, рычит. Одновременная с этим пульсирующая дрожь этих толстых стен — и подозрение в одушевлённости Останкино превращается в убеждённость…

Я об этом не сразу догадался…

Сижу однажды у Останкинского пруда — вышел прогуляться, развеять тягость от долгого пребывания в Стакане.

Апрель. Воздух прохладный, но уже с дурманящим весенним привкусом. Запахом почвы, нагой, сбросившей холодное покрывало. Запахом новой и просыпающейся травы. У воды дурачились голуби. Шумно игрались воробьи. А утки, постоянные обитатели пруда, сбивались в пары и бесцельно летали с одного берега на другой. Но, возможно, они так потешались своему отражению на гладкой зеркальной поверхности водоёма…

Тут пахло жизнью, свежестью, пробуждением. А там — в телецентре — этого не чувствовалось. Почему-то не чувствовалось.

Рядом с Останкинским прудом стоит православный храм Живоначальной Троицы XVII века. Очень красивая церковь с прянишными ласковыми окошками, с зелеными куполами-луковичками и забавными курносыми кокошниками. Нарядный, торжественный и пышный — «московский» — и одновременно такой уютный тёплый теремок. Вот ведь тоже люди строили! Душу вкладывали, понимали смысл своего труда. А ведь изначально — усадебная, домашняя церковь князей Черкасских, тогда подмосковная. И строил её крепостной нижегородский мужик-зодчий Павел с телевизионной фамилией Потехин [2]. Что мог чувствовать человек, который ходил в этот приветливый храм? Радость предстоящей молитвы, покой душевного откровения перед своим Всевышним.

А это? Поворачиваю голову налево, и в глаза настырно лезет этот промышленный объект, огромный стеклянный сундук. С грязными окнами, с почерневшими за почти 45 лет металлическими рамами и бурым бетоном, ржавым пластиком. Говорят, что когда-то эту грязь всё же отмоют. Не верю я что-то. Деньги потратят, а эти помои снова проступят. Потому что идут изнутри. Эта грязь — материализовавшиеся мысли работающих в Останкино людей, их отрицательная энергия. Ведь по морщинам можно судить о душе человека, значит, внешнее состояние здания говорит о том, кто в нём находится, живёт, работает тут.

Да, Останкинская башня изящнее. Да. Но почему-то ассоциируется с иглой наркомана. Целая страна на этой игле «сидит», никак не «слезет».

Снова смотрю на противоположную сторону. Вот усадьба Шереметевых. Памятник русского классицизма 18 века. Уникальный дворец-театр графа Николая Петровича Шереметева. Он и классически строгий, и роскошный, даже вычурный. Воздушный. Серьёзный и легкомысленный. Как и вся та весёлая эпоха с её дуэлями, просвещением, изящными париками, благородными правилами войны, идеализмом просвещённой монархии, библиотеками для крестьян и мужскими чулками. А внутри? Внутри это не дворец, это сказка.

Вот тоже ведь создавался дворец для развлечения, для лицедейства, но не для лицемерия. Даже то, что выглядящее каменным здание в действительности целиком деревянное вызывает ещё большее очарование. Видимо, они думали о красоте. Видимо, то, что они делали, сами считали искусством, а не конвейером. Да, на таком рабочем месте матом не завопишь гордо, «Бульдог-шоу» тут не поставишь.

Кстати, строили усадьбу тоже крепостные души — под руководством мужика- архитектора Павла Аргунова. Видимо, души у них свободные были, светлые. Не рабы они были…

Перевожу взгляд с белых стройных, но застенчивых ионических колонн Шереметевского «храма искусств» обратно на этот советский «памятник» 20 века. А это что за безвкусица — ну, с торца, который смотрит на пруд — ну, там, где 16-й подъезд?! Приглядываюсь к этим серым грубым столбам перед входом, которые колоннами язык не поворачивается назвать… И вот тут меня осенило! Они же похожи на клыки! Весь торец напоминает разинутую пасть — как щель у рта в маске доктора Лектора!

Мне стало не по себе. А Стакан, мне показалось, тогда словно ещё сильнее оскалил столбы-клыки, подтверждая моё предположение, не скрываясь — зловеще, как хищный зверь перед прыжком.

Может, я сидел слишком далеко, и это был обман зрения…

16-й подъезд. Знаменитый подъезд. Обычно им пользуется Первый канал — тут редакторы встречают экзальтированных девушек и полу-мальчиков для разных кастингов, шоу, «фабрик». Толпятся здесь сотнями — уверенные, что только в Останкино их счастье; трясущиеся и развязные, нарядно-изуродованные, готовые на всё. Хоть продать душу, лишь бы «попасть на ТВ». На праздник!

Тут они и пропадают в ощерённой пасти Стакана. Мотыльки. Новые жертвы, свежая кровь для чудища. Ежедневная порция.

Всё же виноваты сами люди. Носители жизненной энергии. Это они сами отравили отрицательной силой Останкино, сотворили из него монстра. Сотворили из него Стакан.

Ведь сделали, превратили же безалаберные, ветреные парижане кучу нагроможденного железа в стройный и кокетливый символ города. В Эйфелеву башню. Немного положительной эмоции, любви (или влюблённости), несколько лёгких комплиментов, «милый шёлковый шарфик» — и костлявая угловатая девушка обернулась изящной, чувственной дамой. Ветреные, но практичные и весёлые парижане.

Даже уродину, можно превратить в красавицу. И у Останкино был шанс.

Люди, люди. Здесь люди считают, что чем ты хуже, тем ты лучше. Чем циничнее, тем умнее. Мечтать, радоваться жизни, быть откровенным — смешно, неприлично, стыдно. Наивно! Москва, мол, слезам не верит… Вот быть бесстыдным не стыдно.

И здание изменилось. Вновь. Оно стало хуже. Оно стало циничным. Таким же, как и люди.

Инвалиды! С производственными травмами. Душевными травмы. Их не видно глазом — и от этого их последствия ещё опаснее.

Они так долго трудятся над драматургией в своей работе, над «сюжетно-образной основой произведений», что уже даже свою жизнь превращают в постановку, игру. Не могут без драматической, сюжетной линии в обычном общении. Без ярких красок в сером существовании.

Искусственность переживаний. Искусственность взаимоотношений. Искусственные улыбки, искусственные чувства, искусственная дружба.

С шекспировскими страстями из-за свободного компьютера или пустого столика в «Максе».

А ещё мнительность и высокомерие…

Да, принято строить из себя нормального, простого человека — таких self-made man и woman. Мол, какой, старик, тут элитаризм. Мы, мол, обычные люди. Не быдло, конечно. Но и не какая-то там особая каста. Не элита нет, но и не пьянь снаружи… Ага, не надо обманываться. Вот они напьются и всё — пошла откровенная ботва, бери их тёпленькими, все тренировки насмарку.

Со временем приходит опыт — можно и без алкоголя. Немного наблюдательности — и вот они, олимпийцы, как на ладони. Это видно по тому, как они, божества, передвигаются в направлении кулера, дышат этим недостойным воздухом, покачивают бёдрами, по процессу курения, по тому с какой важностью и любовью к своему телу выдавливают прыщи, как двигают мышкой, удаляя спам. И даже во время секса не могут успокоиться и продолжают думать о собственной значимости. О судьбоносности своих движений. Никак не расслабятся.

Болеют они, болеют. Тяжёлый недуг — «Останкинский синдром» называется.

Всякий работающий в Стакане человек уверен — дескать, он объект наблюдения (выслеживания, съёмки, прослушивания). Постоянного, скрытого. Массово распространённый останкинский маразм — невозможно нормально с ними общаться: озираются по сторонам, через фразу переходят на шёпот, используют какие-то специальные шифры в телефонных разговорах, не отводят глаз от зеркала заднего вида…

Да, полстраны заражено такой модой — ведь и прослушку домашнего телефона моих пожилых соседей всё же удалось наладить «жидомасонам из префектуры САО». Только тут, в Останкино на местного обитателя дополнительно влияет эффект гиперболизации собственной значимости. Местный обитатель уверен — его слушают и ФСБ, и ФСО, и МЧС, и «парни из Аль-Каиды», и своё начальство, и служба безопасности ТТЦ, и милиция, и ЦРУ, и турецкие спецслужбы, и королевская разведка Бутана, ну, и — конечно же! конечно же! — «жидомасоны из префектуры САО».

Это не смешно. Это реальность. Все, или почти все, останкинские рабы считают себя избранными, верят в свою героическую судьбу, свою историческую миссию и в активное божественное участие в ней. Конечно, не все признаются в этом, то есть почти никто не признаётся — они же self-made man и woman! — но этот останкинский вирус в каждом. Он передаётся от одного другому — как вирус сифилиса, гриппа. Эффект толпы, массовая истерия — быть в этом и не верить в своё мессианское предназначение невозможно. Ну, хотя бы какой-то период в останкинской жизни переболеешь этим вирусом. А некоторые живут неизлечившимися всю жизнь. Даже когда уходят отсюда.

И вот ведь какая глупость! Да чтобы прослушивать несколько тысяч сотрудников Останкино необходимо такое же количество обученных людей. Но вот, сволочи, верят. Эти умные, любящие своё тело, убеждённые в своём мессианском предназначении люди верят в подобную чушь! Говорят, что даже в уборных маленькие объективы камер спрятаны в кафель — якобы, такой туалетный компромат собирают. Не знаю, может этот слух специально запускают останкинские техслужбы — чтобы заставить бегать «в парк через дорогу»… Но вот, сволочи в это тоже верят!

Бедное здание…

Меня обычно спасало — и лечило! — то, что две трети рабочего времени на НТВ и на Первом я проводил в «поле»; на съёмках. Вне стен Стакана. А ещё то, что принципиально пользуюсь общественным транспортом. Лечит, лечит.

Искусственность здесь во всём. И во всех! Мир наигранности. Взаимной. Как же они это любят. Вот как ими управляют! Их пустили поиграть мелкие, второстепенные роли в спектакле. Второстепенные, но с громкими названиями.

«Макс». О, это центральное, главное место в Стакане для состязаний в притворстве. Небольшое кафе у главного входа в АСК-1, через двадцать-тридцать метров после центрального поста охраны, слева. Раньше называлось «Cafemax», теперь «ТВ-Гурман», но многие по старинке — просто «Макс».

Дно Стакана. Настоящая ярмарка тщеславия. Центральное место в выставке искусственности. На других посмотреть и себя показать. Главное — «себя показать». И «на других посмотреть» — тоже. Чтобы потом с важным видом рассказать знакомым, друзьям, маме, смазливой девушке в клубе: «Вчера с Машей пили кофе, а за соседним столиком сидел Малахов (Новожёнов, Ханга и т. д.). Да. Так вот, кофе не понравился…» Это же надо быть таким дауном.

И вот эти люди реально верят в своё мессианское предназначение! Эти парни, прожигающие жизнь в Максе и косящие под геев, эти няшечки, реально — искренне!!! — считают, что они цвет нации.

Посмешище нации.

Нет, конечно, иногда напьются и могут позволить себе «опасные разговоры». Некоторые говорят красиво. Они говорят. Говорят, говорят. Мысли верные. Не все, но встречаются очень правильные. Очень. То есть у некоторых есть убеждения. Хорошие. Чёткие. Но на этом всё заканчивается. Всё! Убеждения — говорят — всё! Убеждения — говорят — всё! Убеждения — говорят — всё! Убеждения — говорят — всё! Убеждения — говорят — всё! Убеждения — говорят — всё! Убеждения. Озвученные. У некоторых…

Театр абсурда. Щенкам сказали, что они волки, и бросили их на драку волкодавов. А они только тявкать и умеют.

Предлагаешь действие — они сразу трезвеют. Не от алкоголя — вообще. Превращаются в белых зайчат. В заек. Да, «парни», жизнь ваша проходит. И проходит она в Максе!

Да, посмешище. Посмешище! Да, дауны. Дауны!

А какие здесь, в Максе деньги оставляют! Миниатюрное пирожное стоит больше 200 рублей. А люди здесь пьют бутылками. Дорогие напитки. Спускают зарплаты. Начинается всё с фразы: «Пойдём, кофейку попьём». А потом затягивает — наркотик. Ярмарка тщеславия.

«Макс». Самое прибыльное место в Стакане, главный источник дохода руководства ТТЦ — Хозяина, Шубина М.М. [3] Налоговики-то сюда не ходят.

Вообще, Стакан — это символ государства, нынешнего российского государства.

Вот оно! Стратегический объект. Подлежащий государственной охране.

Захотите снять Останкино снаружи на видеокамеру — будут проблемы. Набегут разные охранники, милиционеры. Даже если снимать на большую профессиональную телекамеру. Даже если вы из телекомпании, расположенной в ТТЦ. Будут проблемы. Мол, страна противостоит международному терроризму. А вдруг, мол, они — террористы — увидят по телевизору систему безопасности важнейшего здания в стране, а? Хорошая логика? А ещё говорят — рядом с подъездом Останкино включать камеру категорически запрещено! Даже если снимать какого-то человека рядом с Останкино — нельзя, мол, «в кадр может попасть кусочек стратегического объекта». Пытаются отнять пропуск в ТТЦ. Бойцы, храбрые стражи правопорядка.

Ну, так бывшие «силовики» оттягиваются — «на интеллигентишках».

Кому надо — снимут на непрофессиональную камеру. Скрытно. Я думаю, террористы не будут страдать, если качество видео «не эфирное». Да и всё здание можно подробно разглядеть в Интернете на спутниковых фото — как на ладони.

Да, страна противостоит международному терроризму…

После 21:00, когда бюро пропусков в ТТЦ закрыто, а провести гостя в здание надо, охрана, эти храбрые стражи правопорядка берут по сто рублей. Или бутылку пива. Недорогого. Но лучше «стольник». Как вахтёры в студенческой общаге. Можно и днём — если пропуск не выписывают, а провести надо.

Знакомый администратор с Первого рассказывал — провёл гостей, а у них боевое оружие, пистолеты. Когда к лифтам подходили, они к администратору — мол, а у нас даже документы не спросили на оружие…

На входе металлоискатели, в каждом коридоре куча маленьких камер висит. Столько денег вложено в эту систему безопасности ТТЦ. А из этих камер слежения работает лишь каждая десятая. В основном — в лифтах [4]. Остальные — муляжи, для вида. Нет людей, чтобы их обслуживали.

Получается — здесь пропадают не только души, но и многомиллионные затраты из бюджета, деньги налогоплательщиков — вещи очень осязаемые.

Но страна противостоит международному терроризму…

Какое скрытое видеонаблюдение в сортирах, какая массовая прослушка в кабинетах?! Если даже с официальной видео-слежкой такая беда.

Да, Стакан — это символ страны.

Деньги арендаторы платят огромные — несколько десятков миллионов долларов в год. Но зарплаты у техслужащих ТТЦ нищенские. Куда же уходят деньги? Ремонт-то дешёвейший, улицы-то вокруг грязные, асфальт-то разбитый.

Где же логика?

Логика. Логика…

Несколько лет назад — сразу, как только зданием овладел Хозяин, Шубин М.М. — огромную территорию вокруг ТТЦ огородили высоким металлическим забором. Мол, для безопасности — страна же противостоит международному терроризму, так? Но, как поставили ограждение, стали использовать эту площадь в качестве платной парковки. Ну, очень дорогой — получилась золотая парковка. Люди не платят, оставляют транспорт за километр, забивают всю проезжую часть улицы Академика Королёва; любое малюсенькое пространство у Останкино забито машинами — как жестянка рижскими шпротами. Руководство вначале боролось с этим, договорилось с ГИБДД — те насажали запрещающие стоянку и остановку знаки, забирали машины на штрафстоянки. Ещё какие-то молодые люди кололи шины, расцарапывали кузовы — ну, такой современный российский менеджмент. Креативный маркетинг…

Года два шли активные боевые действия. Потом, правда, успокоилось. Но цену на парковку так и не снизили. И огороженное пространство — эта золотая парковка — стоит пустым.

Так можно веками противостоять международному терроризму. Этим очень интересным способом…

Бедное здание. Оно живёт нами…

Вот, кто мог бы радовать глаз — это женщины Останкино. И они радуют глаз. До того, как начинаешь с ними общаться.

У каждой из них болезнь — даже у самой отзывчивой и доброй — великой деятельницы. Миссия публичной личности. Молодые, среднего возраста, немолодые. Пожилые, те, что ещё в соку, девушки, совсем девчонки. Некоторые ухоженные, некоторые задерганные. Красивые, длинноногие, толстые, усатые. Разные. Но все с проблемами в личной жизни. Нормальная женщина, которая думает о семейном очаге, о детях, о настоящем мужчине — думает, мечтает и идёт к своей мечте — в Стакане не задержится. Когда их видишь, наблюдаешь за ними, узнаёшь их, не покидает мысль… ммм… в корректном виде такая: если женщину не любят, она принимается не любить окружающий мир.

Бежать. Бежать. Бежать надо от останкинских невест. Лучше их держать на расстоянии, чтобы потом не страдать. Её душа не будет принадлежать мужчине, её мысли будут о другом — она в лапах этого останкинского злого духа.

Бедное здание. Никакая архитектура не спасёт!

На первом этаже у главного входа, там — рядом с «Максом» сейчас стоит церковь. За год построили. Вернее, соорудили. Освятили в 2010 году.

Зачем? Ну, причина, дескать, чтобы рядом было место, где можно помолиться. Хотя в двух шагах прекрасный действующий храм Живоначальной Троицы. Не знаю, не знаю…

Кстати, по словам Шубина, ещё его по этому поводу просили сами сотрудники Телецентра. «Хозяин» сказав это тележурналистам, тяжело вздохнул, и взгляд его наполнился грустью.

Именуют строение домовой церковью в честь святого Порфирия [5]. Гордятся — мол, первый в мире православный храм на телевидении. Не имеющая аналогов церковь.

Думаю, тут другие две причины: одна маленькая, другая большая. Во-первых, это из-за новой тенденции. Мода такая. «Стиль от Светланы Медведевой» — показная православная религиозность.

Да, это лавры. Лавры императрицы Александры Фёдоровны, властной и самонадеянной, мешают хорошему пищеварению [6]. И поползла по стране мода среди чиновников говорить о русском Боге в перерывах между основными мыслями о новом японском автомобиле. Дошла до Стакана. Форма вместо содержания. Корреспондент НТВ Дмитрий Штокал очень точно оценил это строительство риторическим вопросом: «Как можно строить храм в сортире?!», а потом пояснил, что имел в виду Останкино. Считаю, что ему виднее, он в программе «Максимум» работал. Активно…

Но главная причина — в гипсокартоне. В этом строительном материале. Церковь-то построена из гипсокартона.

Ну, для них это нормально! Гипсокортон — это вообще их чёткий символ. Гипсокартоновые церкви… А из чего ещё им строить?! Из мрамора, камня, кирпича?! На века?! Да у этих всё временное, мишура. Потому что душонки у этих временщиков тоже гипсокартоновые — сегодня церковь, вчера обком, склад, завтра ещё что-то. Бутик, бизнес-центр, гей-клуб, например. В зависимости от того, какая будет новая тенденция, мода.

Раньше люди, конечно, тоже грешили. Люди всегда грешили. Хотите понять их отношение к себе, к своей жизни, к своим грехам — то есть узнать силу их ужаса перед неизбежным, перед всевышней карой? Какой была их жажда замолить грехи? Вообще, степень критической оценки ими своей жизни? А посмотрите на старые храмы. Они, наши предки, отдавали последнее на их воздвижение. А сами ютились рядом — в мазанках, хижинках, землянках, избах, саклях. Потому что в их собственных глазах грехи их были грехами великими. А всё остальное, земное — ничтожным. Преходящим.

А церковь из гипсокартона — это из-за отсутствия страха за свои проступки, из-за ощущения безнаказанности, условности морали; это свидетельство просто моды на религиозность. Потому что искренне верующий понимает, что своего бога не обманешь. А тут? Тут дело даже не в боге. Тут нет веры! Тут — одурачивание начальства, обязаловка, мейнстрим, выслуживание. Интересно, в своих элитных домах они используют гипсокартон? Не уверен.

Людишки. Мелкие мышата. Даже действия нквдэшных палачей, проливших кровь моего рода (расстрелявших моего прадеда вместе со всей его семьёй, кроме моего деда — тогда ребёнка — которого спрятали соседи) можно осмыслить. Потому что они являлись характерами. Потому что они были фанатиками, обладающими надличностной мотивацией. Только сверхидея может заставить стать сверхчеловеком. А такое великое напряжение не может не вызывать уважение.

А эти… Эти заработали лишь презрение с их обожанием своих недорогих шкурок. Вот они и строят гипсокартоновую Москву, гипсокартоновое общество, гипсокартоновую страну, гипсокартоновую геополитику. А тех, кто с ними не одной крови — они больше всего боятся…

У главного входа в Мосгорсуд есть колонны. Под новодел, но такие массивные, высокие — впечатляют на расстоянии, издалека. Однажды шёл дождь, я стоял у входа и курил. Вдруг обратил внимание — как-то странно стали выглядеть эти колонны, какие-то необычно мокрые стали. Потрогал — о, мягко! Поднажал — и мой палец оставил след в стенке колонны. Тут тоже гипсокартон!

Кстати, там у входа в Мосгорсуд тоже есть часовня — наверное, намёк: мол, здесь надейся только на справедливый небесный суд, а не на земной. Так вот, её строили таджики и узбеки. Я их расспрашивал — им не доплачивали, обманывали, у многих не было регистрации и разрешений на работу. На всякий случай спросил — душу они вкладывали в строительство. Ну, в то, что делали…

Цирк! Нет, наш мир не театр. И не спектакль. Наш мир — это цирк!

В Стакан я пришёл работать в 2003 году. И на многие годы стал одним из жителей этого особого, необычного мира.


Source URL: http://ostankino2013.com/stakan.html

Прелюдия. Уникальный творческий руководитель

Но впервые я попал в Останкино раньше. Это было летом 99-го года. А, может, осенью 98-го… Никак не могу вспомнить.

Есть у меня друг С., человек удивительного характера — веселый, импозантный, дружбу ценит. Он «газетчик», хороший талантливый журналист. Или был хорошим журналистом. Не знаю…

В 90-е С. объездил все «горячие точки» на постсоветском пространстве, писал на самые разные темы — от скандалов до геополитики — общался со многими большими ньюмейкерами на равных, запросто мог набрать телефон того или иного губернатора, министра и даже двух глав государств и поговорить — по работе, конечно же — с самим политиком, а не нарваться на его пресс-секретаря.

У меня много знакомых, занимавшихся в 90-е толи журналистикой, толи пиаром, но С. — характерный типаж целого поколения в профессии, тех, которые «выстрелили», попали в журналистику в 90-е, в то весёлое время отчаянных, уверенных в своих силах людей. Как мне однажды охарактеризовал тогдашнюю работу мой коллега Тимофей Баженов (в 90-е корреспондент «новостей» на НТВ): «Я понимал, что от меня, от моей конкретной репортерской работы многое зависит. Понимал, что я тоже участник происходящих событий, не последний участник — то, что я делаю, нужно людям, влияет на их жизнь». Это чудесное чувство сопричастности к происходящему в обществе, ощущение себя внутри истории. А сейчас… Удручающая социальная и профессиональная апатия, большинство вокруг ощущают себя аутсайдерами жизни.

То поколение пришло в профессию на смену советским журналистам. Молодые, категоричные, злые и голодные нигилисты. Поколение Yupi. Смена поколений почти везде была революционной, коренной — особенно на телевидении. Как описывал мне однажды С.: «Мы их скинули». «Советские» были образованнее, к профессии относились более ответственно, трепетно, но, считалось, были идеологизированы. А «молодые», как обычно бывает, считали, что новый мир будет очень легко построить, и займет это два-три года, главное — избавиться от старого мышления, от стариков. Помню, в начале 90-х читал редакционную статью в «Комсомольской правде» — тогда это было очень серьезное издание, а не «желтый» таблоид — где, описывая электорат коммунистов на постсоветском пространстве, делался вывод: с каждым годом популярность левых идей будет падать, по мере физической смерти старшего поколения. Не только «молодые» были виноваты в своей категоричности — это закон революционной смены поколений. Имена старшего поколения журналистов ассоциировались с советским прошлым, с советской властью, которая сама исключила возможность эволюционного развития общества. Как и сейчас — нынешняя власть и работающие на неё журналисты, все те, кто в свое время «скидывали» советское поколение — почти все телевизионное начальство представлено ими — не оставляют другого пути смены поколений, кроме радикального.

А может так кажется? Может это была такая игра, в революционную смену поколений журналистов. Когда начинаешь изучать бэк-граунд многих известных тех самых «молодых» — такое выясняется в их семейных, в студенческих биографиях… Не знаю. Всё иногда кажется большой игрой, далекой от реальности, правды.

Одно бесспорно. Легкость, с которой они, новые, завоевали — вернее заняли оставленное — брошенное — профессиональное место под солнцем, вскружила им головы. Может, в конце 80-х и в 90-е была упорная идеологическая борьба? Да нет. Не называть же борьбой антизюгановскую кампанию в 96-м или же публичные акции самобичевания — постоянные напоминания, что за советские времена остаётся только стыдиться и виновато опускать глаза перед Бушом и Клинтоном.

Мой друг С. как типичный представитель своего поколения журналистов 90-х был очень циничен. Для него журналистика и пиар часто были одним и тем же. Один день писал нормальную статью на социальную тему, например. При этом увлеченно мог мне рассказывать историю героев его материала, возмущаться их проблемами, давлением на них чиновников, несправедливостью. А на другой — мог сесть за «джинсу» [1], нисколько не рефлексируя. С С. дружили многие популярные «газетчики», постоянно прося его подкинуть им подработку — написать какую-нибудь «заказную» статью. Конечно, известные коллеги писали под псевдонимами. Хотя в «газетной» среде все знали, кому конкретное вымышленное имя принадлежит.

Когда мы с ним только познакомились, я, помню, в начале его даже возненавидел за этот откровенный цинизм и характерный для журналистов 90-х профессиональный комплекс полноценности — мол, они даже войну в Чечне остановили и на любых выборах главное не избиратели и кандидаты, главное — деньги и пиар-технологии. А люди проголосуют за того, кого скажут. Деньги, деньги, деньги. Их всех испортили лихие деньги. Хапать, хапать, хапать. Сколько же можно? Зачем столько?

С. относился ко мне как к еще «зелёному», но по-отечески заботливо, и со своей стороны поставил цель убедить меня в своей правоте, как он это называл, «научить тому, чему не научат на журфаке МГУ». Некоторые его уроки пошли мне на пользу.

— Заедем сегодня днем в Останкино, — предупредил однажды меня С. при встрече.

— А что в Останкино?

— Я тебя возьму на одну встречу. Только ты должен всегда молчать. Просто молчи! Всё своими глазами увидишь.

Помню — пока ехали, я, как обычно, затянул свою любимую тему. С. накануне вернулся из поездки в одну из областей, где встречался с местным премьером и губернатором. Уезжая, он мне рассказывал, потирая руки, что ему обещали хороший куш, по его определению, «пакетную джинсу»: статьи в газетах, материалы на телевидении, обсуждения на радио. Руководство области собиралось массированно распиарить на всю страну свою деятельность в тот судьбоносный, 99-й год. Все эти заказные проекты должен был курировать С. — ему дают деньги, объясняют, какой хотят видеть акцию, а он будет платить столичным журналистам за конкретную работу. Такой посредник между крупным игроком и авторами. Работа очень прибыльная. По игривому настроению моего друга понял, что поездка была успешной. И стал над ним подтрунивать.

— Ну что — встретился с этим…? — я назвал фамилию губернатора. — Опять продал свою душу?

— Встретился, — С. самодовольно улыбнулся, закивал и погладил руль машины. — Будешь хорошим мальчиком — пару статей или какое-нибудь интервью дам тебе написать.

Был за мной такой грешок в студенческие годы. Иногда С. давал мне подработку — написать заказную рекламную статью или интервью. Да, я не оговорился — даже интервью бывают заказные. Однажды, мне надо было сделать «интервью» с президентом одной из российских республик, про успехи региона, но так, чтобы было непонятно, что это «джинса». Я вспомнил всё, что мы проходили по курсу «Экономики», про научные либеральные теории, покопался в учебниках, «задавал» критические вопросы и сам на них «отвечал», в двух местах «президент» даже ругался с «интервьюером». Промучился целый день. Материал вышел в одной из центральных газет под другим именем, естественно. И С., помню, мне заплатил 200 долларов — тогда очень хорошие деньги. А после публикации настоящий президент звонил ему и, смеясь, рассказывал, с каким интересом читал это «интервью», показывал его своим подчиненным, говорил, что некоторые вещи взял на заметку. Даже проронил фразу: «В этом интервью я такой умный». С. в качестве премии доплатил мне ещё 100 долларов.

Конечно, я считал, что эта работа — не журналистика. Более того, мне даже друзьям было стыдно признаться в таком заработке, серьезно комплексовал. Тем более, даже под псевдонимом никогда не брался за «чёрный пиар».

— На этот раз я пас. Про этого губернатора ничего писать не буду. Он мошенник, и вокруг себя таких же собрал.

— Есть захочешь — напишешь, — С. подумал и добавил. — Скоро весь твой максимализм пройдет, студент.

Я не стал продолжать наш давний с ним спор. И спросил его о двух полиэтиленовых пакетах, которые С. держал в ногах. Обычные пакеты, одноцветные, оба наполовину были чем-то набиты, по виду — бумагами.

— Это что — мусор?

— Ага, — захохотал С. — Мусор, мусор.

— Или твоя «пакетная джинса»? Дай мне. Тебе же неудобно водить.

Он еще больше развеселился.

— Не надо, — отвел мою руку. — Здесь важные материалы.

Подъехали к Останкино. Выходя из машины, С. взял какую-то папку и эти пакеты. У центрального входа нас уже ждала девушка. Мы куда-то шли по знаменитым длинным коридорам. Мне было очень интересно — никогда не был прежде в Телецентре. Потом ехали в лифте. Вышли — как потом, спустя несколько лет я понял — на восьмом этаже. Один бы я там заблудился. Даже работая потом на НТВ, долго не мог ориентироваться в этом здании.

Стоял и, как ребёнок в зоопарке, озирался вокруг.

— Только — молчи! — ещё раз предупредил меня С.

К нам подошел какой-то интеллигентного вида — из-за очков — человек, очень просто одетый. Что-то знакомое было в его лице, но сразу его не узнал. Он энергично поздоровался с С. Потом протянул и мне руку и представился:

— Олег.

Я пожал его за руку. И замер. Забыл даже представиться — я узнал его.

— Это мой друг — Эльхан. Он со мной. Вы не против, Олег?

Тот быстро оценил мой глуповатый и пришибленный вид, думаю, приняв его за моё постоянное состояние и подумав, наверное, что ничем не рискует «с этим затарможенным кавказцем». Иначе, был бы против.

— Нет, нет, — замотал он головой и улыбнулся. — Пойдемте.

Это был Олег Борисович Добродеев, генеральный директор и главный редактор информационных программ телекомпании НТВ. Для меня, «зеленого» журналиста это был человек-легенда, «гений информации», «академик телевидения», «отец-основатель НТВ». Встретиться с самим Добродеевым? Да мог бы я о таком мечтать?! Это же как начинающему, но идейному стукачку, мечтающему о чекистском будущем, встретить живого Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Мы прошли на другой этаж. Потом был какой-то коридор. Всё это я смутно помню. Зашли в комнату, видимо, для официальных встреч — большой стол, кресла. Добродеев запер дверь.

Они сели, предложили мне, но я остался стоять. С. сразу поставил пакеты на стол перед Добродеевым. В них были не материалы, в них были деньги. Новенькие североамериканские доллары. В пачках. Только сотенными.

— Сколько? — гендиректор НТВ заглянул внутрь каждого пакета и задумался.

— Как договаривались — 150 тысяч долларов.

Пауза. Добродеев о чем-то думал, а я с жадностью его изучал.

— У вас есть время подождать? — спросил вдруг он для приличия, но, даже не взглянув на кивок собеседника, выпотрошил оба пакета на стол.

Вообще — это завораживающее зрелище… Большая куча денег. Вот они «бабки» — власть, красивая жизнь, уверенность в себе. Прямо на столе. Несколько секунд мы все, молча, смотрели на эту горку — каждый думал о своём.

И тут Олег Борисович, резко откинув оба пакета в сторону, стал пересчитывать деньги. Не разрывая ленты. Иногда слюнявя свои немного пухлые пальцы. Считал про себя. Долго считал. Продолжая пребывать в образе важного начальника. Как ни в чём не бывало. Не смущаясь.

В голове затуманилось от этого зрелища. Я в тот момент испытывал смешанные чувства. Вот мой кумир, человек, создавший новое телевидение России, отец НТВ, «уникального творческого коллектива». И этот человек при мне дотошно, увлечённо пересчитывает деньги, как заправский торгаш. У меня внутри всё бурлило, а я продолжал смотреть на эту сцену, не проронив ни слова. Вид у меня был глуповатый, как потом описывал С.

Очень хорошо помню некоторые детали. Теперь я заметил, что пакеты старые — потертые такие, не раз использованные. Добродеев некоторые купюры вынимал из пачки и придирчиво, слегка нахмурившись, рассматривал на свет — проверял, сомневался. Пересчитанные пачки аккуратно откладывал в сторону от себе, за спину. Всё увлеченно считал и считал. Поправлял очки и снова считал. И с каждой подсчитанной купюрой моё разочарование росло, крепло.

Получилось столько, сколько заявил С. Деньги вернулись обратно в эти старые пакеты.

— Передайте — всё будет в порядке, — не подавая вида, сказал Добродеев, но было ясно, что он доволен…

— Теперь ты понял? — зло бросил мне С., когда мы были уже в машине.

— Что это за деньги?

— На НТВ должны показать несколько сюжетов в «новостях» об этом губернаторе — ну как всё там хорошо в его области. На неделе туда поедет их съёмочная группа. И один материал в «Итогах» [2] — Добродеев обещал поговорить с Киселёвым.

— Не понимаю — что ты злишься?

— Он мне ничего не дал, даже не предложил. А я ему говорил, что всего лишь посредник. Ничего себе не беру, что я свой процент в этом случае не закладывал. Думал — сам поделится, — С. недовольно махнул рукой. — Я ему такие деньги дал возможность заработать, а он…

Это такие как он виноваты.

Всё взаимосвязано. В конце 90-х стала появляться ностальгия по советским временам. А сейчас пробуждается тоска по 90-м. Время было хорошее, никто не спорит — время, когда каждый второй хотел быть героем, а «каждый третий им был». Но вот забывать грехи и ответственность того телевидения нельзя. Ответственность тех людей в профессии. С первых дней своего создания оно взяло на себя миссию формировать действительность, а не информировать о действительности. Помните то навязанное ощущение Апокалипсиса и собственной неполноценности в качестве избирателей и в качестве граждан страны? Или уже забыли? И это благодаря им предыдущее десятилетие прозвали «лихими 90-ми».

Новое телевидение России, к созданию которого приложил руку этот человек, в 90-е стало сливным бачком для разного рода заказных материалов. Информационные войны, в которых на одной стороне участвовало старое НТВ, нанесли сильнейший удар по репутации российского журналиста, в особенности телевизионщика, в глазах общества. Определение «демократическая журналистика» стало ассоциироваться с предательством, продажностью и с презрением к собственным гражданам. Их «бизнес» — бизнес оплаченной политической рекламы — и погубил канал НТВ. Летом 2003 года Владимир Кара-Мурза, бывший ведущий НТВ признавался мне в интервью: «Мы держались за счёт того, что были частным телевидением, не связанным с государством. В 96-м мои коллеги сделали ошибку, когда дали власти подумать, что нами можно манипулировать. Когда сам Малашенко [3] вошёл в предвыборный штаб Ельцина и превратил НТВ в один из агитационных каналов». Это было очень важное признание.

Они обманули людей — показанная ими свобода оказалась слишком горькой и тяжелой ношей. Не нужной.

Это они, опошлив красивые «либерально-демократические начинания», подготовили почву для прихода царя-батюшки, авторитарного правителя, авторитарного мышления.

Всё взаимосвязано. Они и тогда держали людей, свою аудиторию за «быдло» и сейчас так считают. И тогда они были не журналистами, а агитаторами, и сейчас ими остаются. Тогда били в свою либерально-демократическую грудь и выкладывались перед Его Величеством Западом (если кто забыл, это Добродеев возглавлял то старое НТВ, из-за которого большая часть российского общества возненавидело профессию), возможно, искренне веря в примат западных ценностей. А теперь агитируют за мессианство, за своеобразный путь России (если кто забыл, это Добродеев теперь возглавляет главный идеологический рупор власти — телеканал «Россия»), возможно, также искренне в это веря. Ни то, ни это с настоящей социально-ответственной журналистикой, журналистикой сострадательной, человечной, чуткой ничего общего не имеет! Только теперь российское телевидение стало сливным бачком одного хозяина — кремлёвского.

Интеллектуал не может быть собачкой власти, собачкой при сильном. Стыдно это. Если коллегу покупают, какой же из него авторитет в профессии?! Для меня. Если Познера можно купить, обласкать и одарить привилегиями, я ему не буду верить.

И Венедиктова можно купить. И купили. И Добродеева. И Боровика — обоих.

А они ещё и обижаются.

Упустившее шанс поколение. Потерявшее себя поколение.

С. сделал огромное состояние в 90-е на «заказных» материалах, предвыборных кампаниях, но почти всё промотал. Сейчас работает в пресс-службе одной компании, занимающейся торговлей земельными участками и строительством. Его имя, а также другие подробности того случая — за пиар какого российского субъекта, имя губернатора — я не могу говорить. Всё станет ясно. Ведь все всё помнят — кто, когда, кому, за что платил, за что получал. Люди так устроены — забывать, вернее, откладывать на время в потаённые местечки памяти ненужную в данный момент, мешающую сейчас информацию и доставать её оттуда, когда станет необходимо, когда придёт время. Просто, современные политики, «герои жизни» плохо понимают исторические уроки. Они думают, что нынешние взаимоотношения будут продолжаться всегда, что нынешний рай они никогда не потеряют. Ошибаются.

Но С. я благодарен — на многие явления открыл мне глаза.


Source URL: http://ostankino2013.com/preljudija-unikalnyj-tvorcheskij-rukovoditel.html

НТВшники. Класс обслуживающий

На НТВ много забавных людей.

Например, начальство.

Например, Кулистиков. Владимир Михайлович. Сноб, хуже Грызлова.

Однако человек очень яркий. Колоритный. Я бы даже сказал красочный. Не внутренне, нет. Не из-за особенного, ярко-выраженного характера. Просто он так одевается — в одежду насыщенных, сочных красок. Ядовито-сочных красок. Не сочетаемых красок. Даже летом — ну, когда на нём только рубашка, штаны, ботинки и аксессуары — даже в этом минимуме одежды максимум цветов — семь-восемь.

Не знаю, кто ему выбирает такую одежду — «из особого шелка и мягкого хлопка»? Не знаю. Не знаю — мне стыдно было спросить — может быть, Владимир Михайлович думает, что генеральный директор НТВ должен и внешне выглядеть как начальник плодоовощной базы? Или просто он хочет походить на цветочный ларёк? А, может, его так надували продавцы бутиков? Ну, пользовались его плохим зрением — результат тяжёлого хронического заболевания, вызванного злоупотреблением спиртными напитками. В прошлом, в прошлом…

Или же его знаменитое волосатое пальто. Ну, такое — как из обычной дублёной кожи, но с редкими, длинными-длинными волосиками; так и хочется подойти и потрогать эту шерсть. Погладить… Коллеги утверждают, вещичка от серьёзного бренда — мне говорили название, но я не запомнил. Несомненно, безумно дорогое. Правда, носящему его человеку придаёт вид облезлой собаки.

То есть Владимир Михайлович Кулистиков — большой оригинал…

А? Как начальник? Так, беспринципный самодур. Сноб — хуже Грызлова.

Прозвище у него среди коллег — Кул. Кстати, на моём родном языке «qul» («кул») означает «раб».

Да, например, Миткова.

Миткова. Ооо! Вау! Ррррррр! Заместитель генерального директора по информационному вещанию и главный редактор программы «Сегодня». «Таня» для своих, для старых, но «Татьяна Ростиславовна» ей больше нравится. И в последнее время почти все делают так, как ей нравится.

Миткову коллеги заочно называют вампиршей, воительницей, «роковой женщиной с НТВ», «звездой балета», «дамой с собачками» и т. д. И это ей тоже нравится. Бессмыслица, но ей нравится.

Вечно преисполнена драматизмом. Дышит высоким драматизмом. Она не живёт, она не может просто жить, ибо должна играть роль. С плакатной наглядностью. Актриса. В трагическом произведении, с гибелью главного героя-мужчины. Лучше с гибелью мужчин. И женщин.

Мадам Декламация. Женщина-Маяковский.

Для неё работа — это борьба. Борьба за привилегии, в первую очередь. Боролась за то, чтобы именно она ездила по пятницам в Кремль на «летучки» — «у Громова» [1]. И завоевала эту льготу. И очень гордится ею… Тяжело. Тяжело ей, бедной. Ну, просто не может справиться с этим чувством. И часто оно вырывается наружу — прорывает плотину созданного образа правильной теле-начальницы. И тогда Миткова может излить эту эмоцию на кого-нибудь первого встречного — например, наброситься в коридоре на одного из водителей телеканала, людей простых, работяг, неискушённых в российской политической системе; или зажать в угол лифта пугливого практиканта с журфака МГУ, для которого настоящее телевидение это МузТВ и ТНТ. И начнёт нести ошарашенному «везунчику» — про то, где она была, что ей там говорили, как её встречали и как она себя там вела, что «Алексей Алексеевич думает по поводу Ахмадинеджада», и почему «окончательно решено с Касьяновым, уже бесповоротно!», да и вообще — «не знаю отчего, но в Кремле воздух лучше, и дышать там легче»… Торопясь, глотая слова, перескакивая с мысли на мысль — скорей, скорей, скорей. А потом, вдруг насытившись, оборвёт монолог и бросится прочь. А встретит на следующий день этого человека, надменно, резко отвернётся от робкого приветствия — запомнит его, сделает несчастному какую-нибудь пакость, отомстит ему за свою слабость.

Да, Татьяна Ростиславовна любит государство. И любит быть там, где «Решается судьба России!», и с теми, кто, по её мнению, этим занимается. Ну не может жить без того, чтобы не поучаствовать в этом процессе. Даже на отдыхе. Зимой замгендиректора НТВ по информационному вещанию ездит в Санкт-Мориц, не потому что ей там нравится — замгендиректора НТВ по информационному вещанию и на лыжах-то кататься не умеет — просто там собирается вся «политическая элита страны». А если «политическая элита страны» выберет местом летнего лагеря село Петрово-Дальнее Красногорского района Московской области, замгендиректора НТВ по информационному вещанию с радостью ринется и туда — кормить комаров. И тоже будет в восторге от этого отдыха.

Сильнее любви к пустым тусовкам высоких чиновников, у Митковой только одна страсть — к обществу мужчин. Женщин она терпит с трудом. Красивых женщин она не переносит вообще. Красивых женщин, которых любят мужчины — тем более. Они для неё — конкуренция. Появление такой персоны на телеканале, вынуждает замгендиректора НТВ по информационному вещанию бросить все дела и начать против несчастной боевые действия — вплоть до безоговорочной капитуляции; «звезда балета» на меньшее не согласится. Потому многим сотрудницам на НТВ приходится изображать серых мышек, распространяя слухи о своей фригидности…

Однако красивые женщины в виде высоких чиновниц почему-то вызывают у Митковой противоположные чувства…

Кто ещё? Ах да, Пиво. Алексей Пивоваров. Владимирович. Один из ведущих вечернего выпуска программы «Сегодня» на НТВ. Начальник! Официально — руководитель программы «Сегодня вечером». Мдааа…

Николай Картозия. По прозвищу Картоз. Либо Картон…

Так. Ничего особенного. Неинтересно… Ну, да. Тоже начальник. Директор дирекции праймового вещания — одни директора. Но неинтересно.

Вот!

Пётр Орлов! Исполнительный продюсер Дирекции информационного вещания НТВ. Во как! Мой непосредственный начальник. Бывший — для меня бывший. Заместитель Митковой. Его-то я видел и общался с ним постоянно. Вынужденно.

Занимательнейший человек.

За глаза его называли по-всякому: Петя, Орёл Петров, Петро, «Просто Петя». Я к нему обращался на «ты» и звал «Петя», хотя многие коллеги — на «Вы» и уважительно «Пётр Алексеевич». Не знаю, для него и «Пети» было достаточно — меня постоянно так и подмывало назвать его «Петруша» или «Петрушка» и зевнуть в глаза.

Основное профессиональное качество Пети — приходится пасынком Владимиру Познеру. Главное его профессиональное качество.

Вообще, человек он ничего сам не решающий. Более того, ничего не решать самому — это его жизненная позиция. Единственная чёткая собственная позиция. А сама цель жизни у него — тихо прожить свою жизнь, но при этом — создать в этом процессе как можно больше попутного шума, особенно, в тех случаях, когда сам он ничего не решает.

Любимая его фраза-реакция на любое несанкционированное вышестоящим руководством предложение — «Надо подумать». Любимое действие после этого — попытаться это «надо подумать» изобразить — лицом или ногами — но ничего не сделать. Когда Миткова физически находилась на работе, Орлов был её человеком — со всеми потрохами. Когда она отсутствовала — была в отпуске, «отдыхала», болела или пропадала в салоне красоты — Орлов становился ничейным и ждал, когда кто-нибудь его подберёт. Да хоть враг Митковой — Пивоваров. Ну, так он понимал свои должностные обязанности. Вот, режиссёр эфира отвечает за минимизацию технических сбоев во время выпуска, монтажёр — за безупречно «склеенный» видеоряд и «подогнанный» под него звук, оператор — за качество «картинки»[2], продюсер — за грамотно проработанный и подготовленный телевизионный продукт и т. д. А вот Петя, несмотря на громкое название занимаемой им должности, всегда искал — к кому бы приткнуться и составить свиту и собственное счастье, за кем бы побежать, на ходу заглядывая в лицо и согласно кивая, от кого бы получить ценные указания, чтобы можно было куда-то примчаться и перед кем-то их озвучить. Прислуга под видом службы. Может, сейчас по-другому? Сомневаюсь. Такие не меняются и выживают при любой системе.

Петя коллекционирует головные уборы, и всем про это хобби увлечённо рассказывает — по мнению Орлова, самим фактом коллекционирования он ну, хоть как-то выделяется на фоне серо-облачной Москвы. Хотя в демонстрируемой им коллекции всего шесть-семь предметов. Уверен, в детстве Петя собирал марки — вплоть до института — но заполнил лишь две первые страницы в альбоме, и отчим Владимир Владимирович за это его постоянно «пилил».

Вот… Но! У моего бывшего начальника есть мечта. Он мне про неё не рассказывал, но я-то догадываюсь.

Петя мечтает походить на американских теле-менеджеров. На американских менеджеров вообще, и теле-менеджеров в частности. Для начала — он принял решение сидеть в своём кресле, положив ноги на стол. Наверняка, такое он видел в американских фильмах. Однажды Миткова застала Петю в этой его любимой позе. Не знаю, как ведут себя американские теле-менеджеры в таких обстоятельствах, но их российский обожатель в панике попытался сложить руки перед собой на столе, забыв о ногах — в результате с шумом снёс конечностями все предметы со стола и еле удержался в кресле, несколько секунд искусно балансируя только на «пятой точке». При этом он заискивающе улыбался главной женщине НТВ. Я сидел рядом и расхохотался — громко, некорректно, естественно — Миткова сделала вид, что ничего не произошло, а Петя на меня обиделся.

В другой раз Орлов позвонил своему подчинённому Сергею Гудкову и, не здороваясь, прокричал в трубку:

— Статус!

Гудков вначале ничего не понял, но потом испугался.

— Извините, что, Пётр Алексеевич?

— Статус!

— Ааа…я…м…

— Твой статус? Быстро!

— Я? Я продюсер НТВ. Работаю на договоре.

— Блин! Ну…

Орлов был раздосадован.

— Что-то случилось, Пётр Алексеевич?

— Я имел в виду — что ты сейчас делаешь…

Ему ответили, но как рассказывал Гудков, Петя слушал рассеянно. Видимо, смысл звонка был именно в этой фразе: «Твой статус?» Может, он подсмотрел этот эпизод также в каком-нибудь американском фильме — например, про войну во Вьетнаме?.. А его вот не поняли. Наверное, в тот момент он думал, что его сотрудники тугодумы и дураки. А как было бы красиво — он звонит, кричит в трубку — как по рации: «Статус!», и ему — бац, бац, бац: «Такой-то и такой-то. Делаю то-то и то-то. Закончу в такое время. Разрешите продолжить?»

Ещё Петя носит бороду… Ну, да — чтобы выглядеть серьёзнее, солиднее. Обычно, комплексующие взрослые мальчики для этого и отращивают растительность на лице. Ну, чтобы хоть немного, сволочи, уважали.

Но, всё равно, Петя напоминал мне мальчишку — хотя и старше на 16 лет — и временами было жалко его.

Борода у него рыжего цвета…

Это цирк? Это цирк!

Люди, видевшие НТВ и нтвшников только по «ящику» думают, что на телеканале занимаются пропагандой. Я имею в виду людей, не потерявших способность думать и выстраивать причинно-следственную связь. Мол, сидят там днями и ночами какие-то изверги и придумывают — как бы ещё изощрённее извратить реальность и оболванить население страны, «обмануть Россию».

Так вот, это не так. То есть так, но отчасти. На нынешнем НТВ сотрудники большую часть времени не занимаются пропагандой. Большую часть времени они занимаются интригами и понтами. Особенно начальство.

Вот, например, Кул. Главный эквилибрист нтвшного цирка. Большую часть рабочего времени тратит на лавирование между разными центрами силы на телеканале, не давая усилиться ни одной из них, сталкивая их — чтобы погасили, истратили свои силы во взаимной борьбе. Почти все (исключая спущенные сверху) озвучиваемые гендиректором НТВ административные и творческие решения подчинены в первую очередь не административным и творческим — или даже пропагандистским — целям, а этой возне.

Кто-то возразит — так во всей России, более того — так устроено человеческое общество, во всем мире, во все времена. Не согласен. Конкуренция — да, это хорошо. Результат конкуренции — это выстраданные изменения, положительные изменения. А интриги? Интриги — это неестественный отбор.

Например, игра Кула в третейского судью в борьбе между Пиво и Митковой. Перед носом Лёши он трясёт одной морковкой — возможность заполучить кресло главного редактора программы «Сегодня», а для Митковой существует другая — сохранение за нею её же кресла. То одного обнадёжит, дав понюхать запах кожи этого заветного символа власти, и напугав другую, то поступит наоборот. А эти двое — вроде бы образованные, ну, хотя бы что-то читавшие и видевшие, люди — и сами рады играть в такие игры. Рады, рады. И чтобы насолить друг дружке, готовы пожертвовать качеством работы…

И так далее — для остальных сотрудников Кул придумывает другие «морковки», «кнуты», «пряники». Да, для нормального менеджера — как и для нормального человека — малоприятное занятие, так как интриги, минимум, нерезультативное для рабочего процесса, а для корпоративного здоровья команды просто разрушительное явление. А вот Кулу процесс демонстрации и трясения перед носом сотрудников связкой «морковок» очень нравится. Сама атмосфера недоверия между коллегами, постоянные стычки и войны, «подставы», заговорщические взаимоотношения его очень устраивают. Не телеканал, а кулуары ПАСЕ — митковские, герасимовские, пивоваровские, парфёновские, те, кто за Дирекцию прайм-тайма и программу «Максимум» против тех, кто за «Итоговую программу», бригады дневных выпусков новостей против вечерних и т. д. и т. д.

Лучше, чтобы сотрудники боролись друг с другом. А то поднимут головы и… Хотя многие из тех, кого я видел, головы никогда не поднимут — готовы пожирать друг друга, но не поднимать головы. Да, лучше, чтобы сотрудники-рабы боролись друг с другом.

Начальники, начальники. Современные российские начальники. Помпезные, пышные, напыщенные — особая каста. Вернее, класс. И в то же время трусливые, управляемые, ручные, гибкие, жалкие, раболепные — перед своим начальством.

Начальство. Об этих забавных зверушках можно рассказывать бесконечно. Мне больше интересны были обычные сотрудники на НТВ. Коллеги.

Но обычные сотрудники от начальства мало отличались. Чем дальше, тем меньше отличаются. Чем дальше, тем больше трусят. Управляемые, ручные, гибкие, жалкие, раболепные. Принявшие правила Системы.

Силы-то творческие, молодые надо же ведь на что-то тратить. Раньше спасал лозунг «Новости наша профессия». Теперь больше подходит «Интриги наша профессия». А ещё «Сплетни наша профессия» — искать, получать, распространять сплетни.

Кто с кем воюет. Кто с кем спит (с удивительными эксклюзивными подробностями). Кто с кем пьёт. Кто с кем не пьёт. Кто, когда — и как! — сделал аборт. Какие у кого проблемы. Кто кого вечером проводил домой. Кто с кем поехал отдыхать в отпуск — «А теперь на её живот посмотрите». Кто и каким способом списал деньги в командировке. Кто кого удачно подставил, и кто кого планирует подставить. Какой счёт за услуги ЖКХ пришёл в прошлом месяце коллеге за соседним столом — и почему. Кто какую машину купил и даже — у кого сегодня носки какого цвета.

Приходишь на работу — и начинается: бесконечное пш-пш-пш-пш-пш-пш-пш-пш-пш… В каждом углу, в каждом кабинете. От этого кружилась голова. Даже если не хочешь, тебе расскажут эту «информационную картину дня». Добывать и передавать такие «новости», теперь коллегам доставляет большее удовольствие, чем те, к которым обязывает профессия.

Я был очень рад, что большая часть моего рабочего дня проходила вне Останкина. Там, снаружи, была жизнь: реальная, живая, «разумная действительность» — естественная, такая, какая есть. А здесь, в редакции — оторванность от действительности, прожигание жизни. Пустое. Силы-то надо же ведь куда-то деть! Раз реальной работы не осталось.

На НТВ много смелых и храбрых людей. Это можно наблюдать в ежедневном эфире телеканала. Бойцов, панчеров. Мстителей!

Вообще, современное телевидение — как место работы — это наркотик для людей с глубокими душевными проблемами. А таких в Останкино не то, что большинство, но сейчас они задают тон. Главные действующие лица. Такие хорошо себя тут чувствуют. И мстят.

Парни мстят за то, что их чморили ещё с детского сада; за то, что школьные красотки их динамили; за то, что подрастающие дети не слушают, а жена изменяет. Девушки мстят за плоскую грудь; за кривые ноги; за не помогающую эпиляцию; за первый аборт, периодически — за свои ежемесячные проблемы. Выбившиеся в начальники — ещё и за свой многолетний вынужденный подхалимаж и сервильность. Да, да, «за годы непризнания большого таланта». Постоянная нехватка денег — это повод для мести у всех коллег.

Мстят они друг другу, но чаще зрителю. И особенно — мстят обычным людям, которые оказались участниками событий, по какой-то причине попали в «объектив телекамер». Напористо. Отважно. Без страха.

Так они снимают, облегчают тяжесть своих комплексов неполноценности — «отрываются». Коллеги редко признаются, но мысли их прочесть несложно. Например: «Вот вы считали меня убожеством, а теперь слушаете то, что я говорю. Захочу — этого «героя»[3] опущу, а этого я вообще не переношу. Слушайте меня, сволочи!» Далее: «Этот похож на С., который оставил меня одну беременной. Тоже, небось, урод. Получай[4]». «Ах, в школе меня называли хохлушкой (жидовкой, молдаванкой-давалкой) — вот и получайте, москали (гои, весь мир)». Или ещё: «В армии меня били «чёрные» — ну, держись весь Кавказ!»

Больше закомплексованных психопатов, чем на телевидении, я видел только среди школьных учителей, которые с таким же упорством — и так же бесстрашно — ломают детские души.

Так работает Система — даёт рабу почувствовать себя отомщённым. Рабу, рабу. Нормального человека на такую сделку не купить. Обмануть на какой-то срок — можно. Через некоторое время всё становится понятным. Нормальный человек разрывает этот договор, а раб… Раб продолжает, обманывая себя — или же откровенно — прислуживать Системе.

На время обмануть можно. У всех есть комплексы. У всех.

«Магия мундира». Она в ощущении силы. Ощущении власти. Вернее, в чувстве сопричастности Силе и Власти. И становится неважно — справедлива эта Сила и Власть или цинична, жестока, алогична. Безумна? Не важно. Ты — лучший! Ты — на гребне волны! На острие атаки. И вроде бы смысл жизни появился. Ты уже не тварь дрожащая. Ты существуешь! Ты есть! Сейчас. Вот это важно. Азарт. Наркотик. Вчера ещё ты способен был краснеть, сгорать со стыда. Пугало бесчестие. А сегодня… Неожиданное превращение. Фокус-покус. Словно какой-то рубильник в голове переключился. Ты — сомнамбула. Активная сомнамбула. Вернее, всё, что в тебе есть человеческое — совесть, стыд — впадает в сомнамбулический сон. А всё первобытное выходит наружу. Мистер Хайд — Ваш выход! Начинается работа на Систему — пылко, с цинизмом, с наслаждением маньяка после первого убийства. Мысли меняются, принципы меняются. Система — бог. Её цели становятся твоими целями. Её удача — твоей удачей. Её ложь для тебя священна. Да! Ты согласен быть пушечным фаршем Системы! Готов отдать даром ей свои силы, напоить её своей кровью. И чужой кровью тоже. Надо? Будешь стрелять в демонстрантов! Прицельно. Из снайперской винтовки. Надо? Будешь лгать и оправдывать её в телеэфире. Надо? Будешь послушно нажимать на кнопки при голосовании в парламенте. Надо? Развалишь любое уголовное дело. Надо? Направишь бульдозер на необследованные до конца развалины жилых домов. Там, под ними, люди могут оставаться? Ха! Не важно! Система приказала! Система не может быть неправа! Ты — лучший! Ты — на гребне волны! Ты уже не тварь дрожащая! Ты есть!

Вот оно — очарование Системы. За дозу наркотика — кратковременное ощущение сопричастности Силе и Власти. Вот, чем она очаровывает. Нет, околдовывает. Пленит.

Пленит и обманывает.

И Система обманывается. Потому что — какой же из раба воин и боец?

На НТВ много тех, кто рефлексирует. Много. Страдают. Страдают. Страдают. И… спиваются.

Много тех, кто рефлексирует для вида. Модно!

По глазам видно — модно. Таких — больше всех.

И те, и другие — просто зайки. Заговори о деле — превращаются в заек. На других наехать — в эфире, оторваться на зрителе, на каком-нибудь обычном человеке, «герое» — так тут они мстители, «смелые и храбрые». То есть хамить, скандалить, быть циничными — это они могут. А заговори о правах — трудовых, конституционных, о праве на свободу слова: ведь за независимую, уважаемую и ответственную работу цеха тоже надо бороться — они тут же скученной толпой превращаются в пугливых заек.

Ну, а задание Системы как они выполняют… Это же псы войны. Фас! И нет Ходорковского. Фас! И нет Березовского. Лукашенко. Касьянова. Лужкова. Фас! И нет простого человека. На любого. Скажет Система — разорвут Путина. Когда придёт его время. Или Медведева и т. д. А тут… Вот сидит он перед тобой — обычный зайка. Среднероссийский русак. Маленький, бедный зайчишка. Которому очень нехорошо. Беленький от страха, пушистенький от ужаса. Ушки дрожат. По сторонам озирается. Носиком уже что-то учуял…

Любимец Системы. Иногда возмущающийся, но быстро сдающийся «маленький человечек». Слабый человечек. Который оправдывает чужим бесстыдством своё бесстыдство. Своё право на такое же бесстыдство…

Я вот думаю — зачем это всё им? Ну, зачем прожигать жизнь впустую. В стране огромное количество людей на службе сидит и продумывает даже не как решить проблемы, а как усложнить нашу жизнь. А другие работают, чтобы оправдать существование первых. «Работают».

Однажды моё рабочее место определили в «корреспондентской» рядом со столом коллеги-репортёра. Известного, талантливого — П.С. Раньше он мне импонировал.

В первый же день случилась история.

Поздняя ночь. В комнате никого. Звонит соседний «городской» телефон. Не реагирую. Снова звонит. На третий раз поднимаю трубку. Слышу плачущий детский голос и прихожу в себя.

— Что с тобой, мальчик? Ты почему плачешь?

— А Вас как зовут? — спрашивает ребёнок.

Отвечаю.

— Дядя Эльхан, а ты можешь моего папу найти?

Отцом мальчика оказывается тот известный и талантливый репортёр.

— Ну, придёт папа. Может, он на работе. Ложись спать. А то маму разбудишь.

— Мамы тоже нет дома. Мы с братом одни дома. Нам очень страшно. Помоги, дядя Эльхан.

Смотрю на часы — уже половина второго ночи. По голосу — дети мелкие.

Звоню коллеге на мобильный — отключён. Ищу П. по Останкино. Нахожу его и жену — тоже работает на НТВ — в загулявшей компании бывших «намедневских» в Максе. Напиваются. То ругают Кремль — не зло — то хохочут.

Подхожу к П. Он что-то говорит жене, та бросает на меня равнодушный взгляд, махает рукой. И вместе — продолжают «отдыхать». Мама и папа…

Поднимаюсь наверх, в «корреспондентскую». Дожидаюсь следующего звонка и час общаюсь с детьми: рассказал пару историй из жизни, смешную сказку, по ходу разговора придуманную…

На следующий день повторяется тоже самое. Только дети позвонили раньше, и их родителей я не стал искать в Максе — позвонил пару раз на «мобильный» — отключён — и бросил.

На следующий день встретил жену П. Стараюсь корректно дать знать о вчерашнем звонке — мол, не мог их найти. Обиделась на меня, зашипела: «Я знаю».

Вечером не стал уходить рано домой, хотя дел у меня не было. Нечестно получилось бы — сказку рассказываю, а потом предаю. Присутствовавший в «корреспондентской» другой коллега услышал мой разговор и стал смеяться — мол, брось это, дети эти постоянно сюда звонят.

Назавтра П. стал со мной холоден. Не здоровается. И дети перестали звонить. Хотя еженощный «семейный отдых» в Максе не прекратился.

«Магия мундира». Даже если захочешь — не можешь выйти из игры. Знаешь, что зависим и не можешь снять этот мундир.

Самая важная программа НТВ — программа «Сегодня», информационная служба, «новости». Её сотрудники сидят на восьмом этаже АСК-1. Там же, на восьмом, и всё руководство телеканала обитает. То есть все эти «автоматчики партии», «бойцы идеологического фронта» — на виду. Под контролем. Это с одной стороны.

С другой стороны — из-за такого расположения рабочего места рядом с начальством, при такой физической близости у коллег-информационщиков начинаются проблемы с оценкой собственной значимости.

И так, бедные, убеждены, что они важные птицы. А тут ещё и с Кулом в уборной приходится сталкиваться. Да, да, общая с Кулом уборная — это тоже очарование Системы.

Каста? Они думают, что они каста привилегированных. Нет, на деле они не каста, а всего лишь класс. Обслуживающий класс. Официанты. Этот выбор предопределяет их судьбу, их действия, их образ мыслей. Их смелость.

Сервис. Обслуживающий сервис. Персонал. Сервис должен прислужничать хозяевам, сервис своё мнение не имеет. Сервис должен. Они должны! Это надо! Не думай! Не размышляй! «Никто кроме нас!»

Каста — это навсегда. Это гарантировано по праву рождения. По праву крови. А из класса обслуги можно вылететь. Можно взлететь выше. Можно. Но чаще — вылететь.

Как и во многих профессиональных сообществах, на ТВ тоже есть свой особый «язык». Толи сленг. Толи теперь уже жаргон, телеяз, а в действительности — просто понты.

Например, слова «хрип», «включиться», «прямиться», «синхрон», «тарелка» и т. д. Большую часть из них можно отнести к профессионализмам («петля», «пушка», «наговорить», «хрип», «ВМЗ», «бета», «захлёст», «ухо», «картинка», «стендап», «шапка», «удочка с мохнаткой» и т. д.). Да, обычно, это упрощения, которые помогают быстро и ёмко передать профессиональную информацию, понять её. Но много слов, литературный аналог или более литературные, честные синонимы которых намеренно не употребляются. Например, слово «популярность», очевидно, со стыда заменили на «рейтинг». Нет, нет, это не из-за стыда, это плутовство. Потому что предложение «Программа «Чета Пиночетов» очень популярна в России» вызывает смех, за это даже можно получить подзатыльник в лифте от соседей по подъезду. А заявление «У программы «Чета Пиночетов» «рейтинги» очень высокие» вызывает равнодушие, классическое российское — как к парламентским и президентским выборам.

Или же непонятным для российских налогоплательщиков словом «формат» можно отбиться от определенного, конкретного российского налогоплательщика — обычного. Вот тема о строительстве Богучанской ГЭС, которое уже привело к катастрофе: экологической — вырубаются уникальные сосновые леса, погибнут дикие животные, редкие породы рыб; социальной, культурологической — население деревень — с родной земли, с природы, с «почвы» — сгоняется в депрессивные моногорода; археологической — под водой окажутся древние захоронения. Да и с экономической точки зрения всё делается через пень колоду: продукция этой ГЭС будет невостребованной. Так вот, оказывается, всё это не подходит под «тематику, стиль и цели» (так с телевизионного переводится слово «формат») ни одной из программ НТВ, в том числе программы «Сегодня».

Более того, в последнее время профессиональный теле-язык стал превращаться в жаргон, телеяз. Или, снова эвфемистическое — в сленг. Демонстративно используемый при людях, которых считают ниже себя, как минимум — не равными себе.

А как же — у касты должна быть своя коммуникативная система! Современное теле-сообщество ведь полагает себя особой социальной средой, миром — не таким, как окружающий — миром, непонятным и недоступным другим. Искания и крест, мол, которого не понять обычным гоям… Аристократия, блин…

Это — понты. Профессиональный теле-язык — это нормально. Теле-жаргон — это понты.

Чем дальше теле-журналист от зрителя, тем больше у него будет понтов. Вот приезжал Путин В.В. на НТВ — так все вдруг заговорили нормальным человеческим языком. Как с ним, так и при нём. А появится настоящий хозяин телеканала НТВ на восьмом этаже АСК-1 — обычный россиянин, обычный зритель, налогоплательщик. Вот тут начнётся… «Слушай, «проходка» по «картинке» не получилась». «Мы без кора ничего не решаем». «Синхрон» твой никуда «не влезает». «Твоя «история» нам по «формату» не подходит». «Да, и вообще, «петли» у нас для тебя нет, а «на пушку» «писать» непрофессионально!». Медведев Д.А. шевельнёт пальцем — это «формат». А посёлки «Речники» по всей стране — это уже не «формат».

Говорю же, рабство и понты.

Раба, вообще, вычисляют по понтам. Телевизионного раба — ещё и по снобизму, по сленгу-жаргону. Если кто понтится — он раб. Видишь понты — значит перед тобой раб. Понты — раб! Понты — раб! Раб в первую очередь своих комплексов. И вообще — раб.

Понтами раб пытается заглушить изжогу от маргарина, выветрить из носа запах грязных лифтов. А в купленной в кредит дорогущей иномарке раб хочет спрятаться от действительности спального района, где он живёт. Он не станет бороться за чистые лифты — да, в нашей действительности к чистым лифтам приходится идти через настойчивую борьбу. Он не станет бороться вообще. Он начинает понтиться. Чем больше его унижает начальство, хозяин, тем больше он мечтает внешне выделиться. Тем настырнее желание кричать о собственной значимости, гордиться ею — вызывающе громко, с плакатной наглядностью.

И ненавидит раб не Систему, не хозяина. Более всех будет ненавидеть он такого же, как он, раба. Он перегрызёт горло своему «коллеге» по несчастью, но не хозяину. Почему?

Во-первых, в ненависти к своему собрату проявляется его ненависть к самому себе, к своему положению. Стыд за себя. Чем больше он ненавидит самого себя, своё состояние рабское, тем больше он «ломает» своего коллегу по несчастью. Второе. Он хочет стать таким же хозяином и угнетать других. Он думает, так он освободится. Получит свободу. Он не думает, что надо сделать так, чтобы рабов не было. Он хочет угнетать! Угнетать! Потому что он раб.

И такой раб, может стать только «хозяином». Он никогда не станет хозяином. Рабовладельцем — да, но не хозяином. Никогда не получит реального освобождения. Потому что — это лишь внешнее. А внутри он всё равно остаётся рабом. Рабом-рабовладельцем. Рабовладельцем-рабом своих рабов. Сила — есть слабость!

Понты — раб!

Понты — раб!

Понты — раб!

Понты — раб!

Понты — раб!

Да, ещё на НТВ воровали.

И сейчас воруют.

Съёмочные группы подворовывали по мелочи, в командировках. На «суточных», на «транспортных», на «гостиничных». Особенно расхищались деньги на непредвиденные расходы. Согласен, не очень это хорошо. А как прожить на 300 рублей «суточных» по России? А как отчитываться за мелкие взятки и подарки в поездках? Вот и бегала съёмочная группа в последний день командировки по чужому городу в поисках чеков, поддельных печатей. Помню, однажды я решил честно рассчитаться с бухгалтерией. Так оказался должен 200 долларов из-за кассет. Не было подтверждающих покупку чеков. И где я найду их, условно, в Ираке? Или даже в Иране, где весь мелкий бизнес — например, такси — освобождён от налогов?

Все делали это в командировках. Даже ведущие, у которых зарплаты были немаленькие.

Перехитрить финотдел доставляло удовольствие. Работали креативно. С азартом. До сих пор на НТВ существует подпольная «типография» по подделке печатей…

Хотя, борьба с этим мелким воровством для вида велась. Вот если кто почувствует себя слишком независимым, задумает искать справедливости, вот тогда повытаскивает руководство все отчёты бедолаги из его поездок.

Эти деньги там же, в командировках и тратились. На цели командировки…

Да, по-настоящему воровали только по-настоящему избранные.

Вот, например, Олег Адамов первый заместитель гендиректора и, одновременно, главный кассир Кулистикова. Однажды этот пьяный начальник в загулявшей компании громко и бесстыдно хвастался, обращаясь к репортёру телеканала, тем, что он, Адамов, «всего лишь за два года работы здесь(заместителем генерального директора на НТВ) сделал (сделал, а не заработал!) несколько миллионов долларов, пока ты (репортёр НТВ) там в грязи, в горах, на войне бегаешь со своей палочкой». Под «палочкой» он имел в виду микрофон НТВ.

Да, начальство ворует серьёзные суммы.

Их, начальников, тоже держат на крючке. Серьёзном крючке.

Чем меньше у человека потребностей, тем больше свободы. Сколько человек — конкретный индивид — потребляет, настолько он и зависим.

Вот всё остальное время — оставшееся — на НТВ занимаются пропагандой. Да, если в выпусках новостей на НТВ — как и на остальном российском телевидении — и есть какая-то информация то лишь о том, что нового придумала пропагандистская машина.

Хотя её — пропаганду — именуют в профессии по-другому — созданием информационного образа реальности. Или ещё — информационно-психологическая реальность. То есть важно не то, что происходит, а то, что показывают, описывают, интерпретируют. И как это показывают, описывают, интерпретируют.

Вообще-то, правильно называть это не созданием информационного образа реальности, а организацией и поддержанием информационного образа реальности. Да и не пропаганда это. Не пропаганда в чистом виде. Обман — да. Самообман — да. Беда — да.

Как эта беда происходит.

Как поддерживается-создаётся информационный образ реальности.

Тут работает не только старая, распространённая в профессии, да и в обществе, формула: мол, то, что покажут (расскажут, напишут) в «новостях» (в СМИ) — это новость; не покажут (расскажут, напишут) в «новостях» (в СМИ) — не новость. Происходящие в жизни те или иные события — реальные новости, факты — проходят через сито информационного образа реальности, и только после этого становятся «новостями» во всех СМИ.

Это не только цензура. Это ещё и стереотипный образ действительности.

Мифы не создаются. Они поддерживаются. То есть мифы создаются, но не на пустом месте. Они настраиваются на существующем, укоренившемся в головах находящейся в том или ином информационном пространстве и в том или ином эмоциональном состоянии аудитории фундаменте. Дайте мне пограничную аудиторию и какое-нибудь средство массовой информации — и я переверну их мир. Разрушу один стереотипный образ действительности и создам новый… В теории, в теории. Смысла в том чтобы практически «перевернуть мир», я не вижу. Не собираюсь на это тратить жизнь! Да и не имею права. Ну, может быть о стереотипах побеседовать. С тем, кому это нужно (важно, интересно)…

Пример таких стереотипов? В конкретной, конечной форме? Хорошо…

В московском метро ежедневно умирает с десяток человек. По разным причинам. Бывает и больше. Почти ежедневно там кто-то кончает жизнь суицидом. Бывают дни, когда два самоубийства, три, даже пять. Но информация о каком-либо суициде в столичной подземке появляется в «новостях» раз в два-три месяца. И обычный россиянин, обычный житель Москвы уверен, что так и есть — самоубийство происходит там лишь один раз в два-три месяца. А московское метро не ассоциируются у него с ежедневной смертью, с ежедневной опасностью.

И для сравнения. Смертность на Северном Кавказе меньше, чем в целом по России. Да, да. В том числе, и по показателю «криминальная смерть». Далее. На Северном Кавказе иногда случаются теракты. Далее. От «преступлений террористического характера» в СКФО — с обеих сторон! — в год умирает столько же людей, сколько в результате убийств (!) в Москве всего за три-четыре месяца. При том, что терроризм и нестабильная обстановка на Северном Кавказе выгодны властям, провоцируются ими. При том, что на вооружённое подполье правоохранительными органами часто списываются нераскрытые преступления. Но российский Юг ассоциируется со смертельно опасным местом, с терроризмом, с войной. Не только у остальных россиян, но и у самих местных жителей на Кавказе.

А смертность от алкоголя в России в несколько сотен раз превышает количество жертв террористической войны — от 400 тысяч (по цифрам оптимистов) до 700 тысяч человек в год (у пессимистов). Даже по официальным данным в среднем каждый день в стране убивают около пяти детей — а ведь теракты с такими жертвами редкость…

Хорошо. Ещё пример информационно-культурологической дезинформации. Я не собираюсь выгораживать или рекламировать, например, такую страну, как Саудовская Аравия. Только пример. Большая часть опрошенных на улице россиян скажет, что в этой стране нарушаются права женщин. Коллеги-телевизионщики? Эти вообще будут с умным видом рассуждать, что женщина в исламской стране унижена, поругана — рабыня. А в России? Нет, мол, как можно сравнивать — в России женщина свободна, эмансипирована, вольна. Хорошо. А цифры? А то, что в год от рук мужей — в том числе и гражданских — погибает около 10 тысяч женщин? Это данные Национального центра по предотвращению насилия «Анна». 10 тысяч! Целый город — по саудовским меркам. А так — да, свободы у россиянок больше. Свободы… При разводе: «Иди, сама содержи детей, алименты не получишь. И скажи спасибо, что не убил, не увеличил статистику. Всё! Свободна!»

Ещё. В существующем в голове обычного россиянина информационном, стереотипном образе действительности — за Уралом всё плохо. Мол, жизни там нет. Лучшая жизнь — в Москве: столица, «звёзды», шик, возможности и перспективы, развлечения, «высокий стандарт жизни», «высокий уровень образования». А население российских деревень, мол, заживо гниёт — без будущего, «в стороне от цивилизации», «в ХIX веке» и т. д.

В это верят почти все. В том, числе и люди, населяющие российские деревни. Молодые комплексуют, бегут в города, в мегаполисы — от «почвы» к «цивилизации»: жить скученно, питаться продуктами из ГМО и нитратами, дышать испорченным воздухом, получать копейки; быть соучастником эпохи потребления и демографически вырождаться в поколениях; превращаться в толпы одиночек, проживающих жизнь в тихом отчаянии; главное — превращаться в массы развращённых людей, которые не хотят работать, хотят только развлекаться, наслаждаться… Вам сказали, что Москва процветает. Вас обманули! Да, зато «у нас в квартире газ». Хотя дровяная печь намного лучше, чем любая куча газовых конфорок. Хотя если трудиться на земле, можно заработать больше, чем в офисе. И кормить семью лучше. Можно есть качественное, чистое. Вообще, у человека всегда будет, что есть. Но таков уж современный стереотип. Быть винтиком — клёво, модно, современно, цивилизованно. В мегаполисе ведь человек всего лишь винтик: он зависит от зарплаты; без зарплаты он — никто. У него нет оружия. У него нет права на справедливость, на суд. У него нет сил. Он винтик. Он никто! А на земле он зависит только от себя. Его жизнь в его руках! Он свободен. У него есть пространство личной, индивидуальной свободы. Ой, не покупают продукцию. Ой, перекупщики. Глупости. Всё это стереотипный образ действительности — раз и оправдание лености — два. «Человек земли», общество сильных мужчин не зависит от покупателей и перекупщиков. Аааа, хочется лёгкой жизни? Сто-сто пятьдесят лет назад у россиян тоже был не лучший стереотипный образ действительности. Но им не мешало жить счастливо и трудиться на земле — на «почве» — отсутствие возможности раз в неделю выпить мохито в «Шоколаднице» у метро «Октябрьская» — да и неважный там делают мохито.

Кстати, житель мегаполиса, этот «глобальный человек», этот винтик — это же любимый объект, персонаж Системы. Потому что со всеми потрохами зависит от Системы. Сам готов быть зависимым. Он готов меньше думать. Он не хочет сильно думать, много думать. Даже задумываться. Он сам хочет быть «зайкой» и способным лишь шуршать на клавиатуре хомячком…

Так вот. Таких мифов, стереотипов — множество. Наша жизнь цедиться между этими стереотипами. От роддома до кладбища. Стереотипы были всегда. Раньше все верили, что Земля плоская и находится в центре Вселенной, а всё остальное вертится вокруг любимого создания Божьего. Что не подходило под информационный образ реальности — отметалось. За утверждение, что Земля круглая и всего лишь одна из бесконечного множества планет Вселенной, а не какая-то центральная жемчужина мироздания, могли сжечь, могли камнями забить, на кол посадить.

Сейчас кто-то стал умнее. Там стали умнее, там не растаптывают ростки альтернативного мнения. Там поиск нового — это ради самосохранения, это способ избежать Беды. Немного, но умнее.

Там другое отношение к «новостям» — новостям фактов.

Согласен, во многом эта убеждённость также основана на стереотипе! Ещё на каком — Град Китеж и земля обетованная! Во многом. Но не полностью.

В России говорят — мол, классические «новости» сейчас неинтересны, нерентабельны, их никто не смотрит, все хотят развлекаться. Что же вы так врёте, мужики?! Информационная журналистика прибыльнейший бизнес в философии культуры потребления. Люди, которые действуют, хотят принимать и принимают решения, думают сами, для которых время — деньги, хотят быть в курсе объективной и оперативной информации. Чтобы понять это, не нужен никакой аналитический доклад. Вот доказательство — ежегодная многомиллионная прозрачная прибыль CNN. Даже «ни на что неспособные арабы» (с таким личным мнением живёт мой бывший начальник, «великий» теле-менеджер Пётр Орлов) создали, например, телеканал «Аль-Джазира», контент которого — исключительно информация. Из-за роста интереса к арабскому миру это СМИ продолжает информационную и политическую (не путать с идеологической!) экспансию глобальной аудитории, и в будущем ещё потеснит гигантов пропаганды CNN и BBC.

И телевидение, поднимающее социально-острые темы, обсуждающее их, перестаёт быть идеологическим средством и становится просто сферой деятельности, обычным бизнесом. Обычным! Как речное судоходство. Как рынок спортивных услуг. Не является же производство обуви идеологическим инструментом, оружием. Как и Ленинградский проспект в Москве.

Именно — обсуждение, а не под видом интерактивного обсуждения проталкивание мнений «хозяина». Обсуждение, а не забалтывание.

Информация — это жизнь. Информация — это деньги, это важнейший коммуникационный ресурс. И он стоит дорого. А «новости», которые делает современное российское ТВ, это даже не эпоха потребления, за такой продукт готовы платить только сентиментальные домохозяйки. За этот скучнейший сериал, с неправдоподобным сюжетом. Неправдоподобным! Сказочным. Мифическим.

В России самое основное, простейшее средство в этом самомифотворчестве — телевидение. В первую очередь важен контроль не за газетами, а за ТВ-картинкой. Главное — это телекартинка. «Новости» для показа «картинки».

Газеты умнее — там нужен анализ. Хотя бы какой-то. А по «ящику» показали перекрываемый вентиль газопровода на западной границе, как нахмурился президент — и всё сразу понятно: «Не дадим воровать наш газ!»

Попробуй простым описанием цирка с Кремниевой долиной в Сколково поддержи стереотип о «поднимающейся с колен Родины». Ведь приходится придумывать, потеть, изловчаться. А в «новостях» по НТВ всё просто. Вот Медведев Д.А. ходит гоголем по какому-то залу. Ему что-то показывают, агрегат какой-то. Он его трогает, улыбается. Вокруг тоже все чему-то радуются. Что за агрегат? Какие мощности? Какие иностранные аналоги у него есть? В каком он хвосте у «коллег» болтается? А, может, вообще это имитационное производство, скопировавшее зарубежные технологии из прошлого века? Это не важно, в «ящике» это можно утаить. Важно — смотрите! — «картинка» «Медведев у агрегата». Голос у корреспондента «за кадром»[5] тоже чему-то радуется. И обыватель тоже начинает радоваться: мол, есть ещё порох в пороховницах! могём же ещё! вот Медведев, вот агрегат какой-то! «Президенту чушь не покажут!»

Вера в царя. Сказочная. Всё из сказок. Из прошлого.

У идеологических конструкций с течением времени изменяется лишь форма, а суть остаётся прежней. Мифотворчество в работе с целевой аудиторией опирается на ментально близкие большинству аудитории ассоциации, на т. н. архетипы, образы коллективного бессознательного. По Карлу Гюставу Юнгу «реликты архаического опыта», прописавшиеся в бессознательном современного человека. Всеобщее наследство. Не только общечеловеческое, но и социальное, этническое — господствует обычно над личным «багажом», образами индивидуального. Тем более в такой помешанной на символах и метафизике стране, как Россия.

Эти образы есть — спрятались и живут — в каждом, кто ходил в детский сад и школу, кто смотрел мультики, кому на ночь родители читали сказки. Проще говоря, СМИ создают мифы, используя старые, прежние российские, русские мифы. Например, из народных сказок. Не факт, что мифотворцы отдают себе отчёт в этом, но выходит именно так.

Предлагаю проверить.

Вот фигура царя, «наше всё». Фактологический и идеологический материал из русских народных сказок использован по полной программе — образ главного героя общественно-политической жизни страны Путина В.В., появившегося пред очи российского избирателя в 99-м как чёрт из табакерки, скопирован с сюжета про Иванушку-дурачка, который полжизни спал-спал на печи («все на печке сидел да мух ловил»), а потом, вдруг, прыг — и пошёл Русь спасать. Кто-то спросит: «А почему не Илья Муромец? Он тоже отсыпался на печи». Ну, уж нет. Ну, никак не дотягивает Путяша до богатыря. Не вышел ростом: у этого — 170, а у народного героя — 177 см (если считать прототипом былинного героя святого Илию Печёрского). Для того времени очень высокий. Да и не только в росте дело? Илья — это русский Робин Гуд, власти не искал, в хоромах не жил, страну не разворовывал, из друзей олигархов не делал, даже на княжеских пирах-тусовках редким гостем был. На пике побед и славы ушёл монахом в Киево-Печёрскую лавру — то есть не считал себя незаменимым. Да и, вообще, был человеком оппозиционных взглядов. Нового Илью Система упрямо делает из Ходорковского…

Сказал царь Борис Иванушке-дурачку — вот, мол, напасть двигается на страну — дракон международно-террористический к рубежам нашим дагестанским налетел, по ночам на жилые дома нападает и взрывает. Защитишь, мол, Русь — дам тебе полцарства, станешь преемником. Вот и пошёл Путяша махать мечом, отогнал поганых, получил правдами и неправдами власть — даже не полцарства, а всё царство. Этот сказочный образ нам рисовали привластные СМИ. А то, что с «драконом» у Путяши и компании была договоренность, почему-то современная сказочка молчок.

И вроде бы сказочке конец — Русь «влюбилась» в Путина, «сыграла» с ним «свадьбу». А, нееет, нарушение хронологии: в сказках получением власти и свадьбой — всё заканчивается, а у нас с этого всё и началось. Надо электорат держать в тонусе.

Началась борьба. Прототипы отрицательных героев такие знакомые, родные. Роль Кощея Бессмертного долго играл Шамиль Басаев. Ещё один Кощей, по мнению привластных СМИ, сидит в Лондоне, и зовут его Борис Березовский. Кстати, внешнее сходство есть, «картинка» работает.

Есть ежегодный «Змей Горыныч», «злой дракон» — зима. Воюй, мобилизуй — не хочу. Теперь и лето — «дракон», с его пожарами и смогом. Раздолье.

Ещё один враг — Запад. Тяжело…

Плохие бояре? Конечно. Зурабов, Яковлев, Фрадков, Кудрин, Греф. Да все бояре в России плохие. Всегда бояре были плохие. Образ.

А вот особый «дракон» — кризис. У которого непонятно сколько волн-голов — одну срубил, другая вырастает. До бесконечности рубить можно. Что тут поделаешь — физиология у этого «дракона» такая. Необыкновенная. Подлая. Нечеловеческая. И налетел он откуда-то оттуда — враги поганые наслали. Завидуют поднимающемуся с колен царству.

Ещё Иванушка-дурачок женат был на лягушке[6]- хитрой, двуличной дамочке… Такая очень стойкая массовая ассоциация — о второй половинке главного и других русских национальных героев. Ни одна в народе не была любима. От зависти, ревности, наверное — не хочет отечественная толпа в своём по-женски эмоциональном естестве делить с кем-то физически принадлежащий только ей, толпе общественно-политический идеал. Как с Пушкиным. Кстати жена-лягушка — наиважнейший элемент в коллективно-бессознательной ненависти к герою. Например, к царю, бывшему ещё вчера «наше всё». Такое тоже бывает: как с царем Дадоном, околдованным «Шамаханской царицей», коварной иноземкой, так и с Петром I, Николаем II, Горбачёвым, Ельциным. Да, ненависть к царю тоже коллективно-бессознательная. Сказочная. Говорю же, архетипы. Самомифотворчество.

Кстати, ненависть к «нашему всё» в России бывает крайней и иррациональной, как иррациональной и нещадной предшествующая любовь. Насколько сильно любит русская женщина — или, вообще, женщина — настолько мощи и вкладывает в последующую ненависть. А далее: вера в нового царя — как в небесного, так и в земного — снова иррациональная. Из-за лености. Лень думать. Делать что-то. Самому отвечать за свою жизнь. Лучше валить на него, царя-батюшку.

Современный человек, помимо того, что уже не Homo erectus — некоторые учёные говорят, что уже и не Homo sapiens — он человек зависимый от СМИ. Как от наркотика. Сегодняшний «опиум народа», «сердце бессердечного мира». Суррогатное сердце. Особенно, на постсоветском пространстве. Герой нашего времени — человек, сгорбившийся перед экраном или монитором; шуршащий на клавиатуре человек слов. Homo multiloquus — человек болтливый, человек многих слов.

Сейчас стало модно хвалиться тем, что не смотришь телевизор. «Вот, мол, я такой умный, не включаю ваш «зомбоящик» уже несколько месяцев (или лет)». Ничего. Никуда не денутся. Потому что, например, большинство из них используют в качестве источника информации Интернет. А что — интернет-ресурсы не работают в этой системе стереотипов?! Люди ведь пользуются определёнными новостными ресурсами? Серьёзными информационными ресурсами. Ведь так? Да, информация в большем количестве. Разнообразная. Да. Форма подачи отличается. Да. Да. Да. Но информационная реальность та же. Стереотипы те же. Там тоже изобретают «новости», которые таковыми не являются. У каждого СМИ свои цели и своя аудитория: у Интернета — молодая, максималистская, самодовольная; у РЕН-ТВ как у «Новой газеты» — обиженная, недовольная, интеллигентствующая; у «России» — довольная, согласная, покорная и тёпленькая как домашние тапочки; у «Коммерсанта» и «Ведомостей» — задумывающаяся в рабочее время и по дороге от фитнес-клуба до дома т. д. Всю эту аудиторию надо кормить той пищей, к которой они привыкли. Кормить и управлять ею…

Если современный человек решит пожить где-нибудь в глуши — без всякого «ящика» и интернета; даже радио — через месяц он завоет от тоски без родного информационного образа действительности. Он ведь отвык от реальности — ему необходима постоянная инфо-доза, инъекция. Но если продержится три месяца, а потом ещё три — то поймёт, насколько прекрасна, интересна, многогранна жизнь. Другая жизнь. Другая Россия. Поймёт, поймёт. Тот, кто продержится шесть месяцев, поймёт.

Живя в информационном пространстве, чтобы уменьшить влияние информационно-стереотипного образа действительности, надо думать постоянно. И сомневаться. Снова стать homo sapiens. Чтобы стать homo moralis.

Говорят — «Цензура, цензура». «Зомбоящик врёт!»

Ну, и пусть врёт. Не понимаю, почему люди в это верят? Почему живут в подчинении, в поклонении перед авторитетом СМИ? Почему якобы ненавидят ТВ, не доверяют газетам, но разговаривают, думают теле-информационными штампами? Как с рекламой. Вроде бы ни один не скажет, что верит рекламе, но покупает раскрученные товары. От того, что человек ругает эпоху потребления, он не перестаёт в этом извращённом потреблении участвовать. Соучаствовать в этой «экономике невинного обмана».

Вот и очарование Информационной Системы такое же — непонятное, нелогичное. Вот он — обыватель. Толи жертва, толи соучастники эпохи потребления «новостей». Думает, что он свободен. Ан, нет. Беззащитная игрушка.

Зритель. Зритель…

Строящий из себя жертву. Нет, не жертва он.

Почему слушается зритель? Российский налогоплательщик? Нет, он не молчит. Но слушается! Вот этого я вообще не понимаю. Знает, что врут, как минимум, знает, что привирают. Что же он покоряется?.. Спасение наркомана — это в первую очередь осознанный выбор самого наркомана. Его желание излечиться. Аааа. Устраивает? Ах, устраивает такая правда? Такая информационная реальность?

Раб? «Герои исчезли — остался хор???» Массы??? Толпы???

Толпы наркоманов.

Не все. Не все.

Согласен, обобщения часто сомнительны.

Но…

Большинство…

Мажоритаризм…

Exsistentia…

Демократия…

Кто сильный, тот и демократ…

Миллионы. Миллиарды призраков бесполезно топчутся на Земле. Мнут траву. Думают — живут. Иллюзия. Суррогатный мир. Нет, просто удовлетворяют свои капризы и физиологические прихоти — нужду; видят грязь и не видят явного. Богатство, которое — под ногами. Одно чавканье самодовольное. Биомассы. Миллиарды чавкающих ртов. Не приматы, а подотряд жвачных.

Траву жалко.

Землю жалко.

Атмосферу жалко.

Красоту и тепло двух светил жалко.

Людей уже не жалко.

Для чего нужна Система Системе.

Люди Системы и сами беззащитны перед нею. Система раба Системы. Тупой Системы. Глупой. Она забывает, что пропаганда и пиар на пустом месте спасают и помогают до определённого момента. «Ящик» — наркотик как для тех, кто в нём, на телевидении, работает, так и для тех, на кого он работает. А любой наркотик только вначале доставляет удовольствие. А потом — это недуг страшный. Только бы «снять ломки», только бы не «болеть».

Вот ещё один. Медведев Д.А., пытающийся играть роль доброго и современного царя — а всё равно получается дурак дураком. Настоящим Иванушкой-дурачком.

Нашёл себе «работу» — такого же многоголового «дракона» как у Путина. Будет бороться с коррупцией. Бороться за модернизацию.

А всё равно дурак дураком.

Думаете, сидит ДАМ в кремлёвском кабинете и трудится в поте лица, нуждами народа российского мучается — думу думает, как бы эту коррупцию окаянную одолеть. Так? Вот президент проснулся утром в хорошем настроении — потому что во сне привиделось ему, мол, модернизация вдруг случилась в России — улыбается, блаженно потягивается, конфузливо зевает мелкими зевками. Но, вдруг — о, Боже! — тяжёлая, хмурая морщина проступила на президентском лбу, и рука его потянулась к стопке с донесениями, услужливо подготовленными и оставленными помощниками у ночного горшка. Выбирает он нужный листок, долго рассматривает кривую ежедневного роста коррупции в стране. И тут его чело перекашивается: от ненависти к этим внутренним врагам России — коррупционерам; от чувства (ощущения, сострадания) боли народа, вопиющего рыданиями великими в сжимающихся коррупционных тисках. И, гневно возмутившись, воспламенятся президентское чистое и горячее сердце-юриста на битву с этим лихом тяжким. Срывает ДАМ кружевной бело-сине-красный колпак, сбрасывает с себя одним борцовским приёмом ночную рубашку и, зарычав на весь Кремль, бросается в кабинет — работать, бороться, работать, бороться…

Так? Конечно! Сейчас!

Нет, ДАМ сидит и смотрит телевизор. Да, он тупо сидит перед «ящиком» и тупо просматривает все новостные выпуски российских телеканалов.

Обычно делает он это в одиночестве — побывает на каких-нибудь мероприятиях в первой половине дня, а потом бежит усесться перед телевизором — и начинает щёлкать пультом.

Так должен был закончиться и исторический день 30 сентября 2009 года…

Утром президент поехал в «Курчатовский институт», который был выбран в качестве декорации к съёмкам главной «новости» в стране на тот день: «Медведев провел совместное заседание Комиссии по модернизации и технологическому развитию экономики России». Ну, того, самого судьбоносного заседания, где стране объявили — переходим принудительно на энергосберегающие лампочки. Вся страна. В течение пятилетки. С 2014 года — только они. И для Медведева тема лампочек очень важна. Во-первых, модернизация не может ждать! А после завершения всероссийской операции под лозунгами «Энергосберегающая лампочка — на смену старой!», «Пусти инновацию в свой дом вместе с новой лампочкой!» и «Купи эту лампочку — будь с инновацией!» можно переходить к следующему этапу модернизации. Во-вторых, ДАМ тайно и нескромно предвкушает, что эти забавные и дорогие осветительные приборы в народе ласково нарекут «лампочками Медведева» или ещё поэтичнее «лампочками Анатолича» — и не только на территории России. В-третьих, ДАМ хочет на второй срок. Очень! Надеется.

И вот приходит президент с такими светлыми мыслями на съёмку. А ему сразу портят настроение: ведут в плохо освещённое помещение, где Михаил Ковальчук[7] на компьютере показывает мозг мыши, которая якобы читает статью «Россия, вперёд!» При этом академик бормочет, что «благодаря соединению нано- и биотехнологий» мозг мыши «стал прозрачным», и через него можно прочесть, например, прославленную статью «Россия, вперёд!»

Медведев стоял перед камерами, смотрел то на директора Курчатовского института, на монитор — на мозг мыши и не мог поверить своим ушам.

Во-первых, он считал Курчатовский институт серьезным заведением и только потому согласился на съёмки тут. Во-вторых, он не доверял этому академику, который кроме того, что он академик, ещё и родной брат друга, кассира и старого бизнес-партнёра Владимира Путина Юрия Ковальчука. В-третьих, его обидела эта мышка, которая читала статью «Россия, вперёд!». «Даже мышка», — загорелась ожесточенная мысль в его голове. Ведь статью «Россия, вперёд!», как известно, написал сам Медведев, чем очень гордился — потому что она получилась гениальная; об этом же все говорят; это же «событие общероссийского масштаба!» А тут по тексту его программная статьи — его программной статьи! — ползает обычная серая мышь и делает вид, что читает. Тут был какой-то намёк. ДАМ не понял — на что, но понял, что намёк.

Утро было испорчено. На заседание Комиссии президент пришёл злым и капризным — съёмка едва не провалилась.

А вечер ему испортил телеканал НТВ.

Этот анекдот с мышкой стал главным информационным поводом для всех привластных СМИ — так газеты, радио и ТВ разбавляли скучный официоз. Особенно ДАМ не понравился сюжет в вечерних, 19-часовых новостях — еле-еле успел к началу выпуска — на «четвёртой кнопке». Да нет, он был взбешен.

Сразу после эфира в кабинете у гендиректора НТВ зазвонил специальный телефон. Как потом рассказывал своим подчинённым дрожащий от страха Кулистиков, ДАМ кричал в трубку приблизительно следующий текст: «Что это вы показываете у себя в эфире, а? Почему вы какую-то мышку серую показали больше, чем меня. По хронометражу видео с нею дольше, чем со мной! Я всё записал. Мышь задушить! И делайте выводы! Далее… Почему меня у компьютера показали только с одного плана, а мышку с нескольких? Неужели вы на НТВ считаете, что мерзкая мышка важнее президента России?! Мне этот ракурс не понравился. Не понравился! Делайте выводы, Владимир Михайлович! Я говорил на заседании Комиссии такие важные вещи об энергоэффективности, о модернизации страны! Вам на НТВ это не важно? Вам важна мышка? А? Переделать к следующему выпуску. Переделать! Мышь задушить! Я сказал! Немедленно! А также добавьте в сюжет ещё больше моих слов про лампочки…» И бросил трубку. А Кул побежал исполнять.

Наркотик. Представляете, главный чиновник страны, потеряв голову, приклеился к «ящику», выслеживает эфир. Измеряет, сколько про него показали и сколько про Путина — чуть ли не с секундомером. Дела забросил, женой не занимается — у него телезависимоть, синдром СМИ.

А для кого-то президент страны — это априори бог и царь. Бог, а не наёмный менеджер, труд которого конечно надо уважать, как уважают хорошую работу дворника со своего двора: чисто, убрано — хвалишь, грязно — критикуешь, ругаешь. Меняешь. Слугой же дворника никто себя гордо не станет называть. А слугой президента некоторые стать не против. Многие стать не против…

Блог собственный, видите ли, у него. Куча айфонов, видео-конференции, рассчитанные на молодёжную аудиторию — а его, президента, меньше мышки какой-то гадкой показывают.

Такой вот он ДАМ — лишь на третий год с трудом избавился от лёгкого, но разборчивого и неприятного похрюкивания носоглоткой при выступлениях на камеру. Свадебный президент.

Раб «ящика».

Дурак дураком.

Полстраны болеет интернетом, живёт там — несколько миллионов хомячков, шуршащих клавиатурой, и этот — туда же. В перерывах между «ящиком».

«Магия мундира».

Неужели стоит тратить свои силы, свою жизнь на таких «хозяев»? Оправдывать, восхвалять Систему? Жизнь — на такую мелочь!

Ах, да…

Мне же говорили…

Я же увидел и понял…

Хотя до последнего не верил.

Что всё дело в кредитах и понтах. Да, всё так просто. Да! Просто! В этих жалких вещах, которые счастье не дают, а лишь позволяют прикоснуться к ощущению кратковременного счастья. Суррогатного счастья.

В удостоверении телеканала. В счастье сопричастности Силе и Власти. В комплексе твари дрожащей. В теле-понтах? Да?

Вот как! Ну, тогда — получите!

* * *

Далее всё о том же, но с подробностями.


Source URL: http://ostankino2013.com/ntvshniki-klass-obsluzhivajushhij.html

Голубой огонек

Первое время на НТВ я комплексовал. Да, у меня был опыт работы журналистом. Я побывал в нескольких горячих точках, что считаю необходимым для всех этапом в профессии: зона боевых действий для журналиста как экзамен, как дипломная работа — исследование, переоценка, закрепление своими силами. Философия человеческих взаимоотношений такая же, как и в обычной жизни, но жестче, откровеннее, без условностей мирного времени. Еще работал некоторое время политическим обозревателем. Да и жизненный опыт — мне казалось — у меня был какой-то. Я стал так самонадеянно предполагать после своего однажды путешествия в багажнике мерседеса, закончившегося стрельбой мне под ноги в незнакомой лесной полосе.

Но это же ведь НТВ! Был уверен — здесь работают только лучшие. Лучшие в профессии. Умные, критически мыслящие. Журналистская этика. Объективность. Постоянная рефлексия и самообразование. Репортеры, закалённые в бурной общественно-политической жизни страны. Репортеры, услугами которых в написании президентских речей пользовалась команда Бориса Ельцина. Новости не только их профессия, новости — это их семья, их любовь, их честь — вся жизнь. Школа для любого журналиста!

Но ошибался я недолго. И одна из сильных подножек этому светлому образу сотрудников НТВ в моей наивной голове случилась где-то в августе 2003 года. Помню, что была пятница. Вернулся в Останкино поздно после съемки, часов в десять вечера. В одной из двух «корреспондентских» комнат отмечали какое-то событие — кажется, чей-то день рождения — и пили. По виду участников мероприятия и по запаху — пили уже давно. И пили, уже не закусывая. В комнате душил запах рвоты. Использованных одноразовых стаканов было много, но теперь остались только самые стойкие — человек шесть-семь: директор Дирекции информационного вещания и заместитель главного редактора телекомпании Игорь Сидорович, корреспонденты Илья Зимин, Алексей Веселовский, продюсер Иван Кужельков, администратор вечернего выпуска программы «Сегодня» Саша Девяткин и др.

Только зашёл в «корреспондентскую», как меня стали звать присоединиться к их компании. Я сослался на работу и сел за «расшифровку» отснятого материала — расписать по тайм-кодам видео и интервью для утреннего выпуска новостей. И вдруг ко мне подошёл мой тогда непосредственный начальник Игорь Сидорович. Из всей группы отдыхающих на рабочем месте он менее всего выглядел пьяным, внешне — человек просто навеселе.

— Ты что — нас не уважаешь? — атаковал меня заместитель Митковой и сделал попытку взять у меня кассеты. — Оставь это! «Утро» (бригада утреннего выпуска новостей на НТВ — Э.М.) сами расшифруют. И так они ни х. я не делают.

Пришлось согласиться и допивать со всеми коньяк, виски, текилу и омерзительное вино из картонного пакета со странным названием — что-то вроде «Сердце ангела». По очереди.

Игорь Сидорович был человеком Татьяны Митковой. Сидор — как мы его все называли — человек спортивного телосложения, хотя тогда ему было уже больше сорока, ширококостный, внешне милый, очень обходительный, с красивым голосом и внешностью балканских славян, которая сразу сшибает с ног российских дам постбальзаковского возраста. Кстати, к женскому полу имел сильное и публичное пристрастие.

У Сидора слабым местом были глаза — они всегда бегали. Как будто, в поисках чего-то. Очень он не любил смотреть человеку в глаза, а если собеседник искал его взгляда — Сидор становился еще более обходительным и смущался. Философия у этого человека простая — он существует, чтобы делать деньги, а потом их тратить на хорошую жизнь. Журналист он был непонятно какой, но сделал такую головокружительную карьеру, которая стала возможна в профессии только в путинские времена, перевернувшие всё с ног на голову. Много лет назад, когда Миткова была ещё ведущей вечернего выпуска программы «Сегодня», Сидор работал у неё в бригаде редактором, отслеживающим новости на лентах информационных агентств. Этот малозначительный сотрудник сидит где-то в углу ньюс-рума и вечно пялится в компьютер, в то время как остальные редакторы пишут «подводки» для ведущего, ищут ньюсмейкеров, перепроверяют информацию, поддерживают постоянную связь со съёмочными группами, принимают видеоматериалы через спутниковую связь — так называемый «перегон», отслеживают работу монтажеров и художников графики, волнуются и все громче матерятся на окружающую действительность по мере приближения времени эфира новостного выпуска. А его главная задача — первым увидеть важную новость «на лентах» и дать всем знать. Работа непыльная, справится с нею даже подросток, но оплачивается по редакторской ставке. Обычно на эту должность «пропихивают» — те, кто имеет полномочия — своих знакомых, бывших одноклассников, старых и новых любовников, а также если «просто, очень просила одна знакомая мамы с ее работы». Или пришлют с факультета журналистики очень тёмного стажера, не способного и не стремящегося к работе в поле, на съёмках — а место редактора «на лентах» пустует — то его точно посадят за этот компьютер.

Не знаю об уровне личных отношений Митковы с Сидоровичем. Но, как только она после т. н. «развала НТВ» наконец-то добилась кресла главного редактора службы информации телеканала, то сразу же протолкнула его на должность своего заместителя, создав позже под него уютную должность директора Дирекции информационного вещания. У них была общая приемная и общие секретарши. Сидорович получил полномочия ставить визы на всех документах — в первую очередь финансовых — и только после этого они одобрялись главным редактором. Но самое важное — он решал, кто какую зарплату будет получать. И тут скрытые во время редакторской работы «на лентах» таланты Сидоровича повылезали наружу. Такой карьерный рост вскружил Сидору голову. Действовал он грубовато, но со страстью, с размахом. Деньги, которые ежемесячно сотрудники получали в конвертах или в кассе, отличались от сумм, обговоренных при приёме на работу и — как лично я о себе случайно узнал от коллег из финансовых служб во время «ухода» Сидоровича — указанных по бухгалтерским документам и «подтвержденных» поддельными подписями сотрудников. С каждого оставалось в месяц по 300–500 долларов. Сколько людей недополучало точно неизвестно, но можно умножать на сто, двести… И это доход только с зарплат сотрудников. И это начало 2000-ых. Ну ладно — воровать у компании, но не у коллег же. А Сидор сопротивлялся получению всеми сотрудниками пластиковых зарплатных карт, сам решал — каким командировкам быть, каким нет и во сколько они должны обходиться каналу «по бумагам». Его решения могла отменить только Миткова, а она этого делать не любила — потому что «своих» не подставляла.

Вся эта некрасивая история закончилась в октябре 2005 года демаршем ведущих новостей Алексея Пивоварова, Антона Хрекова, Михаила Осокина и одного из редакторов-цензоров из Службы главного сменного редактора по информационному вещанию Алексея Кузьмина, которые потребовали от нового генерального директора НТВ Владимира Кулистикова снять Сидоровича. Миткова долго билась за своего протеже, но была вынуждена его сдать — Кулистикову тоже выгодно было нанести урон позициям главного редактора. Новый генеральный укреплял центральную — то есть свою — власть на НТВ, сильно ослабленную во времена предыдущего руководителя — Николая Сенкевича.

И Сидорович ушёл. Говорили, что в рай для избранных — в «Газпром-медиа». А «Газпром-медиа» — это такое место, где люди занимаются «управлением медиа-активами компании «Газпром» и другими проектами», то есть ничего не делают, ездят на дорогих служебных автомобилях и получают большие зарплаты. Но потом Сидор вдруг объявился на должности заместителя генерального директора газеты «Известия» по общим вопросам. Название должности ничего не говорит о выполняемой работе, но говорит о том, что она тоже хорошо-оплачиваемая и, опять же, непыльная. Вот так.

Усилия Митковой по защите Сидоровича вызвали слухи среди коллег — якобы, он делился с ней этими грязными доходами. Может быть. Но, все же, это была не главная причина того, что Миткова так держалась за своего распоясавшегося зама. Сидор был полностью ей предан. А таких, кроме него, больше у Митковой не было. Кстати, потом она приложила колоссальные усилия по выдавливанию Михаила Осокина с телеканала, Алексея Кузьмина изжила из информационной службы НТВ, а Пивоварову и Хрекову она ещё припомнит историю с Сидоровичем.

Но вся эта далекая от реального творчества и нормальной профессиональной деятельности развязка одной из нтвшных интриг произошла много позже. А в то время Сидорович был в фаворе. И делал, что хотел. Все — и Пивоваров, и Хреков — поддерживали с ним внешне тёплые отношения.

Сидор никого не отпускал. Все были очень пьяные, но терпели. Разговоры были почти о работе. О происходящем на работе.

— Я вам говорю. Меня слушайте, — решительным тоном делился информацией мой начальник. — Лучше всего — это бабы из аппаратной. Они прямо после работы выходят и трясутся от возбуждения.

— Это в нашей аппаратной? Энтэвэшной? — удивился Илья Зимин и засмеялся.

— Да, да. Что-то такое я замечал, — быстро вставил Ваня Кужельков, а корреспондент Алексей Веселовский захихикал.

— Да нет, — расстроился Сидорович и шлепнул Ваню ладонью по колену. — Да в нашей это… тьфу. Ну бля. Бабы из аппаратной Телецентра. Я про них говорю.

Большая аппаратная Телецентра «Останкино» на пятом этаже главного корпуса (АСК-1), в котором размещался и телеканал НТВ, обеспечивает техническую поддержку для выхода в эфир теле- и радиокомпаний. Там за пультами работает много дам. И у директора Дирекции информационного вещания телекомпании НТВ была своя теория о влиянии электромагнитных потоков на степень полового возбуждения женщин. Под эту теорию у него была даже собрана научная база.

Сидор стал демонстрировать на себе — раздвинул ноги и поднял руки, изображая сидящего за пультом режиссера.

— Вот они сидят перед этими пультами. Так?

— Ну.

— И эти… бля. Ну как их? — Сидор стал руками делать плавные движения.

— Волны. Волновые потоки, — вставил корреспондент Веселовский и еще сильнее захихикал.

— Во! Своим телом они принимают эти волновые потоки. Они же как бля «тарелка» на пути волн сидят. Правильно? А потоки входят им между ног. Потом идут, блять, по всему телу.

Сидорович говорил и показывал движение волн, энергично поглаживая колени, пах, живот и грудь. Даже покраснел.

— Волны электро… электрифици… бля! ну!

— Наэлектризовывают, — снова нашёлся корреспондент Веселовский.

— В общем, возбуждают им части тела, — Сидор тряс всем телом и показывал на область паха и груди. — И к концу работы они сходят с ума от желания.

Зимин захохотал, а Веселовский перестал хихикать и задумался.

— Я там, на пятом этаже, постоянно баб снимаю, — стал хвастаться начальник. — Караулю их после эфира. Так они на меня сразу бросаются.

— Вот это да! — поверил и загорелся продюсер Кужельков.

— Увожу их куда-нибудь и делаю свои дела, — добил Сидорович.

— Да ладно, Игорь. Неправда это, — расстроил начальника молчавший до этого Саша Девяткин. Этот всегда умел разозлить своими сомнениями, но ему ничего не могли сделать — Девяткин незаменимый супер-администратор.

— Что ты понимаешь?! Да вы знаете — сколько я так баб из аппаратной оттрахал?! — запылал Сидор. — Да вы знаете — сколько я вообще баб у себя в кабинете уложил?!

И тут он стал перечислять имена, в том числе — реальных сотрудниц НТВ. Ну, и немного про групповые оргии рассказал.

Лично я в тот момент слушал, ну как минимум, с интересом. Разве может не подкупить пример чужой безнаказанности, если к тому же ей сопутствует успех. Гордыня — это такая зараза. Гордыню может остановить лишь страх быть пойманным за руку. Раскаяние почти всегда мотивировано страхом наказания — со стороны сидящего в голове Бога (то есть потусторонних сил) или законов людей — и страхом публичности. По крайней мере, мне так кажется.

Все стали пить за тупой тост о женщинах, мужском детородном органе и — естественно — о необходимости большого количества денег.

Сидорович взял кусок ветчины и стал его посасывать.

— А хохлов я ненавижу, — вдруг поменял он тему.

— Ты что, Игорь? — поперхнулся глотком виски Илья. — Почему?

— А за что мне их любить?! — горячился Сидор. — Они Крым своим считают. Я ещё понимаю — татары возникают, но когда хохлы… Это они кровь за эту землю проливали?.. Хохлосрач, блять.

— Да нормальная страна. Там хорошие люди! — ввязался в спор с ним Илья. — Это всё пропаганда!

— Нет Украины. Там наша земля! — это был уже Веселовский.

Начался спор. С одной стороны Сидорович и Веселовский. Зимин и я были за Украину. Иван Кужельков предсказуемо был на стороне сильных. Не на нашей. Самым умным оказался Девяткин — встал и ушёл.

Сидорович даже договорился до того, что обычно великодержавники вслух не говорят: «Да все эти национальности до нас чуть ли не на деревьях лазили. Это мы русские их всему научили, в люди вывели. А то бы на первобытном уровне так и остались», — но вдруг споткнулся о мой злой взгляд и сразу поправился: «Не все, конечно. Но хохлы точно. А Севастополь мы вернём!»

Алкоголь и мат мог привести наш спор к драке.

— Но бабы у них хорошие! — осенило директора Дирекции, и всё закончилось.

Я собрался уходить. И тут Сидор, как мне показалось, о чём-то вспомнив, попросил меня с ним поговорить. Пошли во вторую «корреспондентскую» комнату. Там никого не было. Начальник начал издалека.

— Не обращай внимания. Мы тут все спорили…

Тут он посерьезнел. Внешность, всё-таки, у него обманчивая.

— Как тебе вообще у нас работается?

— Пока хорошо. Интересно…

Отвечаю, но понимаю, что собеседник меня почти не слушает.

— Есть претензии к моей работе?

— Да нет… Продолжай так же. Ребята к тебе хорошо относятся. Да…

Сидор в нерешительности покусал растительность под своим носом. Потом осторожно потрогал её, и снова стал покусывать. Я ничего не понимал.

В соседней комнате слышались громкие голоса. И тут Сидор опять стал пьяный. Решительно облизал губы, усы и убил.

— Дай я у тебя отсосу.

— Чтооо? — я почти не услышал своего голоса.

Стою как столб — замер, как мёртвое дерево. Вроде бы я почти не пил.

— Ну, дай я в рот возьму, — повторил просьбу Сидор.

И тут директор Дирекции информационного вещания НТВ начал активные действия — потянул руку к моей рубашке, другой попытался схватить ниже пояса. Только тут я пришел в себя, и резко отшагнул.

— Ты чё, Игорь? Ты что о. ел?

— Пошли ко мне в кабинет, — язык у него стал заплетаться. — Ты боишься, что нас кто-то увидит, дурачок?

Это он меня так успокоил. Пришлось сделать своему начальнику немного больно. Месяц Сидор со мной, слава небесам, не здоровался. И судя по моей зарплате, я стал работать за идею.

Нет, я не последователь Хрущёва. Я не о гомофобии. Здесь другое. Вот предложишь создать на телеканале профсоюз или послать цензуру с Кремлем и нашими начальниками-резидентами Кремля — так на человека начинали смотреть, как на ничего не понимающего дурака. «Ты ещё молод… Это пройдет… Мы вот бились во время «развала» [1] … Но ничего не вышло — люди нас не поддержали, быдло…» И т. д. А не имеющие никакого отношения к работе участие в оргиях и намеренное (!) выставление на показ своей нестандартной интимной жизни — многими остальными коллегами воспринималось не только, как допустимое, а даже как нечто оригинальное. Интересное. Даже многие девушки, слушая или пересказывая эти истории, смущенно улыбались, но по глазам их видно было — восхищались. Мол, «душа поэта в поисках», «настоящий художник». Они, якобы, неординарные личности, им важен не сам факт похоти (или ещё чего-нибудь, например, кражи), низости — а «факт осознания своей низости». Один из них на НТВ, описывая мне всю эту грязь, перешёл на пафос: «Понимаешь, грех и сладость распутства — это бегство от однообразия; преодоление стыда — это преодоление страха и т. д.» Тоже мне, Жан-Жак-Руссо, блин. А когда я его спросил: «А как же семья? Дети? Это же самое главное!», он мне искренне удивился: «А это тебе зачем? Семья тебе зачем нужна?» Приехали.

Самым известным таким персонажем на НТВ является Павел Лобков. Специальный корреспондент, ведущий. Ну, человек — так все считают — талантливый. Что, кстати, считалось, якобы, положительным доказательством такого образа жизни. Но трусоватый, скандальный, крикливый.

Всех, кто ему из коллег на НТВ нравился Лобков называл «Медвежонком» и агрессивно, публично преследовал — бегал за ним везде, пытался обнять, потискать, поцеловать. Борис Корчевников, корреспондент программ «Сегодня» и «Намедни», больше всех страдал от ухаживаний Лобкова. Услышав его голос в коридоре, трясся и прятался в «корреспондентской» за шкафы. Даже бегал жаловаться Леониду Парфенову, но ничего не помогало. Художнику можно всё. Художнику не запретишь. У него, дескать, в душе страсти, блин, бушуют.

Особенно Лобкову нравились смазливые, полненькие и робкие, зажатые. Однажды Лобков, обнаружив Никиту Анисимова, пишущим репортаж после съёмки в Кремле за своим столом, с криком «Ах ты мой медвежонок!» бросился его обнимать и тискать за грудь и плотные ягодицы. Зажатый в углу «кремлёвский» корреспондент стал отбиваться со всей мочи.

Между жертвой и злоумышленником произошёл следующий диалог:

— Нет! Я не медвежонок! Я не медвежонок! Нет! — закричал объект домогательства и вдруг отбился.

— А кто же ты? — опешил Павел и ослабил хватку.

— Я — корреспондент! — гордо заявил Никита.

— Да нет же! Корреспондент ты х. ёёёёёвый! А вот медвежонок хороооший! — протянул Лобков и с еще большим рвением стал тискать жертву…

С Павлом отказывались работать операторы, монтажеры, режиссеры. Несколько раз его били, потому что мог неожиданно броситься и поцеловать в губы — например, оператора А.Д., который после этого несколько дней не мог есть. Но остановить «настоящего художника» никто не мог.

Зашёл я однажды вечером — это было спустя недели две после той истории с Сидоровичем — в бригаду ночных новостей, которые выходили тогда в эфир ровно в полночь. Этот выпуск потому ещё называли «нулями». Тогда там ведущей работала Ольга Волкова. Команда у них была молодая. Волкову привёл на НТВ заместитель генерального директора по информационному вещанию Александр Герасимов, с которым Миткова воевала. Из-за этого большинство сотрудников телеканала не рисковали работать на «нули» — многие корреспонденты отказывались делать для них материалы, ссылаясь на лень, занятость.

Так вот. Посередине комнаты стоял шеф-редактор бригады Дима Перминов и упрашивал Лобкова поработать в тот вечер на этот выпуск новостей. Павел согласился, но с условием.

— Только за минет! — громко требовал он.

Лобкова даже не смущало присутствие девушек в комнате.

— Сюжет за минет!

Имелось в виду — Лобков делает оральный секс, а потом идёт писать сюжет для «нулей». Я не стал ждать ответа Перминова и вышел из комнаты. В том эфире «Нулей» сюжета Лобкова я не увидел.

Но больше всего этого человека не любили водители. Люди они простые, в основном бывшие таксисты. А главное, Лобков покушался на святое — пачкал им салон автомобиля. Садился на переднем пассажирском сиденье — место корреспондента во время выезда съемочной группы — и начинал ковырять в носу и разбрасывать выковырянное. На себя, на пол машины; «стрелял» скатанными шариками на «торпедо» — верхнюю часть панели приборов. Водители бесились — за такое отношение к святому для них пространству. Лобков тоже на них всегда страшно бранился — за пробки в Москве, за строительные работы вдоль улиц, за медленную езду, за их неумение, как он считал, ориентироваться на дорогах.

Однажды, опаздывая на съёмку, Павел Лобков снова обрушился на одного из них:

— Что же ты за водитель, а?! Кто, вообще, тебе права дал — ты же водить не умеешь! Ну, куда ты едешь, а?! Да я на твоем месте за руль никогда бы не сел, — ругался почти всю дорогу Лобков.

Водитель долго терпел, чертыхался про себя, но всё же взорвался.

— Зато я в жо. у не луплюсь! — заорал он в отчаянии.

Специального корреспондента после этих слов словно выключили. Даже в носу перестал ковырять. Всю дорогу думал.

Но многих — в основном так называемых «творческих сотрудников»: редакторов, продюсеров, корреспондентов, ведущих — весь этот эпатаж Лобкова просто умилял. Мол, художнику можно всё. Дескать, «Пушкину всё простительно». Ага, конечно, у Лобкова стадия третьего превращения духа по Ницше — в ребёнка свое вольного.

Так и Сидор. Его воровством все возмущались, а вот его похотливые бисексуальные приключения — выясняли и пересказывали. Как сериал. С интересом. С волнением. Не осуждая. Более того, вседозволенность и безнаказанность Сидоровича пьянила многим разум, а сердце наполняло жаждой карьерного взлета. Подобного. Веря, что на эту чушь стоит тратить жизнь.

Кстати, в «Известиях» Сидорович своей внешней милой оболочкой никого не обманул. Коллеги из этой газеты сразу его раскусили — говорили, что «этот прохиндей всё время хотел что-то стырить». Там работало много бывших НТВэшников на высоких должностях, а от «Известий» к тому времени остался только бренд, саму газету читать — тратить время и расстраиваться. Но Сидорович чувствовал себя там очень хорошо — почти вся «джинса» (то есть проплаченные, заказные статьи) в газете проходила через его руки. Но если Сидорович где-то чувствует себя хорошо, там должно быть много других, кто чувствует себя плохо. Почти «закон Сидоровича». Недовольны в основном были сотрудники газеты, писавшие эти заказные статьи по указанию начальства — Сидор и компания забирали себе две трети от суммы. Это ещё если повезет авторам. Вот они и возмущались. Однако оргии — как передавали коллеги — стали менее шумными, менее публичными. По сравнению с НТВэшными — даже безобидные.

А в 2009 году Игорь Сидорович вдруг возглавил дирекцию информационной службы МТРК «Мир». Этот телеканал рассказывает только о хорошей жизни на пространстве СНГ, но я не знаю в России людей, которые его смотрят. Кстати, если у человека есть деньги и он хочет, чтобы его хорошую жизнь показали в эфире — на «Мире» самые низкие цены. Свой бюджет там очень хороший. А раз есть бюджет — его необходимо потратить. Будут там лучше работать или не будут работать вообще — бюджет будет до тех пор, пока руководители одиннадцати постсоветских стран имитируют существование Содружества независимых государств и, чтобы нас убедить в этом, ежегодно тратят наши же деньги на этот телеканал. А там, где тратятся чужие деньги, такие как Сидорович не могут чувствовать себя плохо.


Source URL: http://ostankino2013.com/goluboj-ogonek.html

Наркотики и борьба

У Владимира Путина друзей много. Люди они разные. Общее у них одно — все они любят власть. Большинство из них — патологически. Это болезненное отклонение особенно активизировалось у них после 99-го года, когда к ногам ВВП свалилась огромная страна. Может при других обстоятельствах его друзья остались бы — или стали бы — нормальными людьми. Но тут у них поехала крыша. Ведь власть — как деньги. Не заработал потом и кровью, досталась легко — вскружит голову, опьянит, сломает.

Виктор Черкесов — это, может быть, самый характерный тип среди этих друзей. Дружба с Путиным — его единственная реальная заслуга в жизни. Все остальное — несправедливое везение. Серый, не харизматичный, бездарный в тактике, занудливый. Но весь во власти всепоглощающей любви в его душе. Любви к самому себе. При этом он осознает, что большинство окружающих это великое чувство не разделяют, что очень нервирует Черкесова. Более того, от этого он становится невменяемым. Ещё себя он считает «чекистом, что дальше, как говорится, некуда». В обществе людей без погон такие, как он, чувствуют себя неуютно, теряются. Как относиться к собеседнику, если не знать, кто он по званию, к какой касте принадлежит? Кто враг, кто свой, а кто — начальство?

В советское время Черкесов работал в 5-м отделе ленинградского Управления КГБ — боролся с инакомыслием: с диссидентами, правозащитниками, с советскими феминистками, а также за распространение политических анекдотов. Ну, и со шпионами. Многих, правда, потом реабилитировали. Популярность к нему пришла в 1988 году. В разгар перестройки, когда уже всё было понятно с официальной идеологией, он инициировал последнее в Советском союзе уголовное дело по 70-й статье УК РСФСР («Антисоветская агитация и пропаганда») — дело ленинградского отделения партии «Демократический союз». Черкесов созвал пресс-конференцию — мол, вот он раскрыл заговор антисоветчиков. И в доказательство торжественно показал шпионскую технику — чудо мысли вражеских спецслужб — с помощью которой якобы можно посылать секретные материалы за рубеж. Это был найденный дома у правозащитника Юлия Рыбакова… старенький факс. Было смешно. Первый опыт Черкесова в пиаре был неудачный.

Его постсоветская карьера — мечта любого чиновника. Стать свадебным генералом — ни за что не отвечать, но иметь статус. Благодаря поддержке друга Черкесов возглавил Управление ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, потом получил должность первого заместителя директора ФСБ. А в 2000 году стал полпредом своего друга Путина в Северо-Западном федеральном округе. Любимое времяпровождение Черкесова в рабочее время — парадные совещания, «круглые столы», выступления ради выступления. Иногда он забывает о дежурных приемах и встречах и бросается искать врагов — внешних, и внутренних. Если даже их нет, он их находит. Враги у него лично-государственные — то есть все его личные враги вдруг становятся и врагами государства. Многие из них тоже «чекисты, что дальше, как говорится, некуда».

Во внерабочее время Черкесов пытается превращать свой статус в деньги. В этом ему помогает его жена Наталья Чаплина, в прошлом — экзальтированная ультралиберальная журналистка, а теперь владелец информационного агентства «Росбалт». Кстати, с ней он познакомился тоже благодаря Путину. Через жену Черкесов получает заказы на лоббирование и оплату. А еще её ребята из «Росбалта» стали известны тем, что могут навязать свои услуги по рекламе той или иной бизнес-структуре. Правда, делают они эту рекламу грубовато, без лишнего креатива, но куда же денешься? В 90-е так действовали крепкие молодые люди — навязывали свои услуги по безопасности бизнеса. Ещё у четы процветает бизнес по торговле нефтью.

Живи и радуйся, что ещё нужно? Но Черкесов с детства мечтал стать главным чекистом в стране. До 90-х в этом он боялся признаться даже самым близким. В 2000-х — стал рассказывать об этом уже всем. Ну, очень хочет человек свою армию.

Обычно в политике удерживают свои позиции, лавируя, сталкивая других игроков, не давая им усилиться. А Путину приходится сталкивать своих друзей, чтобы выжить. Черкесов ведь не один. Чтобы хоть как-то успокоить своего друга, летом 2003 года Путин создал под него Государственный комитет России по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных веществ (Госнаркоконтроль). Это был царский подарок за налоги граждан: штат — 40 000 сотрудников, центральный аппарат — почти две тысячи. Потом, кстати, Черкесов добился и переименовал ведомство в ФСКН. Хотя это не ФСБ, не ФСК, но тоже приятно и похоже звучит. Друг на время успокоился.

В День знаний 1 сентября 2003 года у Виктора Черкесова была запланирована выездная пиар-акция. Её жертвами должны были стать дети из школы № 23 подмосковной Балашихи. Рано утром в семь утра нас, журналистов, собрали перед входом в здание Госнаркоконтроля России на Маросейке, 12. Коллег было много — телевизионщики, газетчики. Ну и, конечно же, сотрудники информагентства «Росбалт». Все зевали и ругались за такое раннее задание. Здесь же стоял и курил со знакомыми операторами Яков Бранд, доктор медицинских наук, завотделением Института им. Склифосовского, известный в народе как Доктор Бранд, ведущий программы «Без рецепта» на НТВ.

Подошла какая-то девушка, небольшого роста и стала нас активно инструктировать. Представилась как Майя Анатольевна. Выяснилось — это глава Управления общественных связей Госнаркоконтроля Майя Иванова, по-нашему «пресс-сек» [1]. Если бы она в тот момент еще и призналась, что в звании полковника (!) полиции, то я бы окончательно проснулся.

— Вот вы с НТВ? Ведь так? А можете снять проезд кортежа Виктора Васильевича? Как он будет ехать по Москве, по Подмосковью? Подъезжать к школе?

— А зачем? — поборол я красивый зевок.

— Как? Вы это покажете по телевизору, — удивился невыявленный полковник. — Людям это интересно! Оператор может высовываться из окна машины во время езды…

— Вы так думаете? — ответил я вместо «Да кому эта хрень нужна?!». — Людям интересно, как Черкесов ездит по Москве?

— Ну, смотрите! — обиделась она. — Потом я не буду просить Виктора Васильевича!

Наконец, из здания вышел и Виктор Васильевич. В принципе, что-то такое я и ожидал увидеть. У него лицо правильного мальчика. Чистенького, аккуратненького, зализанного. Черты хрупкие, нежные. И весь какой-то на взводе, дёрганный. С нами он даже не поздоровался, лишь наградил быстрым пустым и равнодушным взглядом. Вокруг него угодливо засуетились подчиненные и охрана. Черкесов задержался. Видно было — он почти не слушает, что ему говорят, а погружён в себя и наслаждается утренним теплом лести. Вдруг пуп земли высокомерно отмахнулся от свиты, нервно «в никуда» крикнул, чтобы все следовали за ним, и влез в свою машину.

Торжественное начало нового учебного года в балашихинской школе № 23 с углубленным изучением биологии и экологии затягивалось — ждали гостей из Москвы. Нас встречали восторженно. Махали букетами, какими-то флажками, топали ногами, старшеклассники свистели, мамы и преподаватели самозабвенно хлопали — словно Черкесов какая-то рок-звезда, а мы его группа поддержки. Пуп земли заулыбался, покраснел, приветственно кивал по сторонам, то застегивал, то расстегивал пиджак. Я задумался о причине его народной популярности у местных — ну не двухмесячная же работа на должности главы Госнаркоконтроля, да и за предыдущие три года полпредства он ничего не сделал: ни реального, ни публичного. А потом увидел, как несколько старшеклассниц в гольфах, решившись, завизжали и бросились за автографом к Доктору Бранду. Типажный директор школы Нина Алексеевна Кукина не дала разочароваться Черкесову, продолжавшему радоваться и не видевшему предыдущего эпизода, быстро отогнала от тела теле-врача старшеклассниц и махнула группе маленьких девочек в бантиках, которые запели что-то очень милое, но слова и музыку не помню.

Не удалось выяснить, почему именно в это учебное заведение решил приехать глава Госнаркоконтроля, но, однозначно, местным ребятам очень повезло. В школе № 23 ремонт не делали 23 года. Когда мне это сказали, я подумал, что, видимо, соседняя с этой школа № 26 ждёт ремонта уже 26 лет. Не важно, что все было сделано на скорую руку — всего за месяц — главное, что в День знаний в школе ожидаемо воняло резким запахом краски, либо очень старой, либо очень разбавленной. В тонах превалировал зеленый цвет. Большая часть ребят из младших классов тоже были в зелёных пиджачках.

После бурной встречи нас — школьников и журналистов — погнали в актовый зал, где Виктор Черкесов начал открытый урок «об опасности злоупотребления наркотиками и о борьбе с этим злом». В президиуме сидели помимо него врач из «Склифософского», директор школы и глава местной администрации.

— Дорогие ребята, — начал Черкесов. — Государственный комитет Российской Федерации по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных веществ является специально уполномоченным федеральным органом исполнительной власти.

Дальше предупредил, что «наркоситуация в России серьёзно изменилась», и треть урока это доказывал — рассказывая о создании Госнаркоконтроля и хваля перед детьми создателя его — дядю Вову.

Все самое интересное было потом. Урок был для школьников, но Черкесов говорил всей стране. Начал он, угрожая — «у страны имеется полный набор средств для борьбы, но эти средства недостаточно хорошо применяются». И, наконец, предложил — ввести в стране обязательное добровольное тестирование на употребление наркотиков для ряда профессий: водителей, медиков, авиадиспетчеров, педагогов, «тех, от которых зависит наша безопасность и жизнь».

В самом начале, когда мы только рассаживались, нас, журналистов, предупредили, чтобы мы не мешали, вопросов не задавали. Мол, всё лучшее детям. Но только что сказанное — было для наших ушей. Сегодня же коллеги разнесут эту новость — телевидение покажет, газеты напишут, журналы будут анализировать — и, наконец, россияне, обыватели узнают, что есть такая контора Госнаркоконтроль и её руководитель Виктор Черкесов. Это — начало раскрутки, первый шаг в рекламной акции. Черкесову нужно было это где-то сказать. И он использовал День знаний как информационный повод. Это уже не история с факсом, это уже ход конем. Понятно, что никто не станет принимать закон о добровольно-обязательном тестировании на наркозависимость. Понятно, в первую очередь, самому Черкесову. Но шума, шума сколько будет!

Вдруг Черкесов переменил тон с пламенного на елейный, и я забеспокоился за ребят.

— Дети, вы должны и сами принимать участие в борьбе с наркотиками. Как настоящие патриоты! — дядя генерал вытаскивал пряник. — Вот у нас работает круглосуточный «телефон доверия». Вот — 621-43-91. Сообщайте нам. Мы сразу же примем меры!

Послышался смех, а кто-то из детей из задних рядов не выдержал и крикнул:

— Стучать? Мы должны будем стучать?

Определение ребенка задело за живое бывшего чекиста. Но его опередил Доктор Бранд. Он громко, на весь зал, засопел и загремел:

— Кто сказал стучать? Кто это сказал?

Ребята сразу испуганно затихли. Директор школы схватила ручку и стала что-то записывать в блокнот. Потом стала хвалить гостям толи своих учеников, толи себя.

— Наши ребята все хорошие. Не пьют и… не курят. Мы все против наркотиков. Мы все так считаем. Правильно, дети? — сказанное прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

И тут Черкесов показал кнут.

— Надо и в школах начать проводить добровольные тесты на употребление наркотиков. Чтобы родители могли контролировать своих детей, — сказал он, обернувшись к президиуму, и запутался в понятиях. — Не хочет проверяться — есть повод насторожиться.

«Так добровольно или принудительно?»

— Вполне возможно, вполне — скоро день школьника будет начинаться с прохождения теста, — теперь он снова говорил «в зал», тряся указательным пальцем.

Самые маленькие весело зашушукались, все, кто постарше — затихли ещё больше.

«Да, ребята. Это и есть жизнь».

Все эти предложения были разумные, если бы только работали. Если бы все другие законы в стране тоже всегда работали. А в жизни получится — от результатов этих тестов тоже можно будет откупиться. Этот жизненный урок ребята пройдут позже.

К трибуне подошёл Доктор Бранд, а я решил прогуляться. Я-то знал по своему подростковому прошлому, где пульсирует настоящая школьная жизнь.

На заднем дворе, под школьными окнами, кучковались подростки — смолили и ругались как взрослые. Шёл обмен важной информацией — о старшекласснице Свете, которая «у всех берёт». Некоторых ребят я уже видел в зале. Отметил себе лидера среди них. Белобрысый худощавый, но жилистый паренек, со стрижкой «под ноль».

— Тебя как звать?

— Саша, — парень стал меня оценивать взглядом. — А ты что — журналист?

— Угу. Здесь учишься?

— Ну, да, — в голосе и во взгляде появился четкий вызов. — Хожу иногда.

— Иногда? Что — подвигов ищешь?

— Да нет, — парень не ожидал, но посмотрел с доверием. — Жизнь такая.

— Не такая уж сложная, — я вспомнил себя и друзей подростками.

— Наверное, — помедлил. — Ты бригаду смотрел?

— Какую бригаду?

— Фильм такой.

— А! ну да.

— Это про меня. Саша Белый это я — про меня сняли.

— Ну, смотри, — не хотелось учить парня. — Не ошибись.

Молча покурили.

— Что-то я тебя в актовом зале не заметил. Был там?

— Да пошли они в жопу! — «бригадир» зло кивнул в сторону школы. — Что я — про наркоту не знаю?

— Употребляешь?

— Нет. Ты что? — сразу опешил. — Раз попробовал — не моё героин. Водка лучше. По-мужски. Даже пиво!

— А что — можно здесь героин достать?

— Да легко, — фыркнул парень. — Да везде. Вот прямо на соседней улице — на Карбышева (улица Карбышева в Балашихе). Ещё тут же! Рядом со школой — на улице Пионерская. Сразу две точки.

— И почем опиум для народа? — вырвалось у меня.

— Опиум для народа — это не здесь, — едва не обиделся на проверку трудный подросток. — А героин для народа дешевый — 300 рублей за чек. Ну, за дозу.

— Что ж ментам не скажете?

— А я что — стукач? — зло и серьезно посмотрел он на меня и уронил сигарету.

— Разве об этом разговор!

— Да пойми ты — менты сами знают, — загорелся он. — Да вот на Фадеева (улица Фадеева в Балашихе [2]) — «ментовка» стоит. А прямо на их улице точка. И что — они не знают?! Они всех барыг объезжают за своей долей.

— А в вашей школе кто-то героин употребляет?

— Человек 10, это только про которых я знаю, «сидят» на игле, — поразил цифрой паренек. — Не каждый день, но «сидят».

— Точно не употребляешь?

— Я же сказал — не моё! План могу покурить. А все остальное — не для меня.

Миссия главы Госнаркоконтроля на сегодня подходила к концу. Не знаю — как мои коллеги, но я так не думал. С оператором и звукооператором заняли позицию во дворе школы. Стоим, ждём. А в голове кружится фраза того парня. Одни верят власти — их двойной игре, показухе, лжи, другие терпят: «Да пошли они в жопу».

Из дверей школы показался Черкесов. Довольный! Свои-то задачи он решил. Торопится. Преподнесли букет цветов. Взял. Быстренько мимоходом попрощался с учениками и администрацией.

Между дверями школы и своим кортежем глава Госнаркоконтроля напоролся на нашу засаду. Дополнительное общение с журналистами не входило в его планы. Черкесов был очень недоволен. Были бы мы одни, он своей охраной может и отбился бы от нас.

— Ну что? Удачная у Вас была поездка? — я старался не выдавать себя сразу и ждал, пока остальные коллеги подбегут к нам.

Получился брифинг. Последним подошел Доктор Брант, важно и торжественно двигаясь. Черкесов вздохнул и стал отвечать.

— Да, очень удачная. Мы договорились с руководством школы — о наркотиках будут рассказывать на уроках ОБЖ.

«Преподаватели детям или дети преподавателям? — едва не вырвался у меня вопрос, но я не стал сразу ёрничать.

— Вы предлагаете представителям ряда профессий проходить добровольное тестирование…

— Да, да. Я считаю обоснованным и полезным вплоть до законодательного закрепления добровольного тестирования на наркозависимость…

— Но это же нарушение прав. Начнут с ряда профессий, а закончат всеми.

— С чего Вы взяли? Тестирование на наркозависимость не нарушает прав человека, — Черкесов перешёл на государственнический пафос. — Потому что государство обязано защищать общество от наркоугрозы!

— Зачем принимать закон о тестировании, если оно добровольное? Всё-таки! — продолжал я цинично его мучить. — Тестирование — добровольное или принудительное?

У Черкесова задрожали губы, мелко-мелко. Лицо побледнело. Только что это был довольный жизнью, неплохим началом дня человек. Он уже представлял, как его слова будут обсуждать, смаковать, спорить о них. Маховик закружится. А тут… Его ход конем не продержался даже часа, дорогую сердцу пиар акцию топчут сапогами прямо в его присутствии.

— Эти тесты — не станут ли новым источником для коррупции и имитацией борьбы с наркотиками? — допрос продолжался.

— А вам какое дело? — сказал он спесиво и зловеще.

Глава Госнаркоконтроля смотрел на меня и, видимо, с тоской думал — попадись я ему, когда он был следователем 5-го отдела ленинградского Управления КГБ. Конечно, если бы не присутствие коллег, через некоторое время допрашивали бы меня.

— Я сейчас разговаривал со школьниками, говорят, здесь везде продают наркотики.

Это уже было слишком. Теперь Черкесов задрожал всем телом.

Вдруг кто-то мощным толчком с фланга оттеснил меня от жертвы. Это была Майя Иванова. Теперь я понимаю, за что ей дали звание полковника.

— Это заказ? — зашипела она, вцепившись мне в рукав и вытолкнув подальше от начальника.

— Что? Какой заказ?

— Скажите. Ну, пожалуйста, — полковник-пресс-сек попыталась меня завербовать «по-хорошему». — Ну, честно!

Я едва не перешел с ней на «ты», сказав: «Ты что — дура?». «Плохо, плохо работаете», — подумал я. И тут на мгновение в душе у меня началась борьба. Боролись деликатность и злорадство.

«А что? Почему бы не поиздеваться. Ну, например, над манией преследования Черкесова?» — уговаривало злорадство.

«Не опускайся до уровня этого маньяка в погонах», — пыталась удержать деликатность.

«Они этого не стоят. Не церемонься. Подыграй, он поверит — потому что ждёт что-то в этом роде», — напирало злорадство.

И я «раскололся».

— Майя, только Вам, — зашептал я ей с очень серьезным лицом. — Это — специальное задание от руководства. Вчера вечером получил от начальства — сделать черный пиар Черкесову. Так и сказали: «Надо его с дерьмом смешать!» Вопросы мне специально расписали…

Я помедлил. Убедился в попадании в цель и добавил.

— Но только между нами. Я на Вас рассчитываю.

— Спасибо, — она смотрела снизу вверх мне в глаза и читала в них, надеюсь, я хорошо играл, искренность и честность. — Спасибо.

Осеклась, едва не добавив что-то вроде «Родина вас не забудет».

— Не надо благодарностей, — помог я ей. — Мне самому неприятно это делать.

Майя Иванова протянула мне руку для рукопожатия, пытаясь сделать это как можно крепче. Там, рядом, за нашими спинами, но как будто где-то далеко, продолжалась жизнь — что-то говорил Черкесов, громко сопел Доктор Брандт, слушали и записывали коллеги. А мы, мы на мгновение оказались одни, вдвоем, как два человека, достигших состояния прекрасного человекодружия. Обычный пресс-секретарь и обычный журналист, смотрели друг другу в глаза и пожимали друг другу руки. Одна с благодарностью, другой — с подлыми намерениями.

— Только — ни-ко-му! Майя!

— Честно, — левую руку она положила на свою грудь в области сердца. — Честно! Даю Вам слово… коллега.

Я отвернулся и, понурив голову, медленно пошел в здание школы. Войдя, сразу бросился к окну, выходящему во двор. Осторожно выглядываю. Так и есть! Майя Иванова оттащила своего шефа от журналистов, встала на цыпочки и быстро-быстро что-то шепчет ему на ухо, все время поглядывая в сторону главных дверей школы, где я скрылся. Виктор Черкесов склонился к своему пресс-секретарю, почти присел. Лицо его выражало бурю эмоций, бушующих у него внутри. Мне даже из-за стекла было видно, как он краснел, бледнел, как у него бегали глаза и, наверняка, снова дрожали губы.

А дальше был цирк. Черкесов драпал. Бросив журналистов, свою пресс-службу во главе с полковником полиции, Доктора Бранта, школу № 23 с углубленным изучением биологии и экологии и даже дружественных сотрудников «Росбалта», глава Госнаркоконтроля России, генерал-полковник драпал. Как заяц. Бросился к машине и был таков.

А я стоял за окном и смеялся. Ну что ещё остается нашему брату журналисту? Вот такие вот маленькие радости. Едет сейчас генерал в машине и думает — кто же его заказал? Волнуется. Путается. Оглядывается. Нет ли хвоста?

Хорошо!

В Москве, в центральной части страны, «борьба» с наркоманией ещё не такая абсурдная. Не такая абсурдная, как в провинции. Чем дальше от столицы — тем хуже, тем трагичнее. Вот мне рассказывали про Туву — вотчину главы МЧС Сергея Шойгу, другого близкого друга Путина. Сбором конопли занимается почти всё сельское население республики. Особенно — дети, школьники. Иногда — целыми семьями, иногда — целыми классами. Вместе со школьными учителями, под их надзором. Во время учебных занятий, вместо них. Выходят на поля цветущей конопли — на сбор «урожая», драгоценной пыльцы. Такой «урок на природе». Выполняют школьные задания. Особый раздел педагогики — современной российской. Среднее образование.

Заготовленное сырье потом скупают перекупщики и отправляют крупными партиями дальше по России — не менее трети потребляемой в стране марихуаны «производится» в Туве. А по мнению многих экспертов — вся половина. Говорят, там это нормальный бизнес, народный, естественный — единственный общедоступный, прибыльный способ заработка сельских жителей этой бедной, искусственно [3] загнанной в положение дотационной республики. Безработица и спрос за пределами республики — в самой Туве потребление невысокое. Все об этом знают, все с этого имеют свою долю — и центр, и региональные власти, и местные. Вотчина главы МЧС Сергея Шойгу. Владения Сергея Кужугетовича — во всех отношениях. «Борьба» с наркоманией.

Я и сам понимал — шутка с Черкесовым могла мне выйти боком. Такие, как он, мстят жестоко. Ещё долго после этого постоянно обшаривал карманы в поисках наркотиков. Подброшенных наркотиков.

На НТВ всё было предсказуемо — в эфир дали только про добровольно-принудительное тестирование. Я подбивал коллег сделать и про остальное — на меня зашикали, замахали руками. Ольга Букина, шеф-редактор новостной бригады Кирилла Позднякова стала меня «учить»: «Да ты что? Зачем это нужно было делать? Вот на старом НТВ это можно было…». Хотя была бы тогда неделя Михаила Осокина, было бы по-другому. Наверное.

Может я глупый, не знаю. Но не хочу ходить в розовых очках. Может и верил бы, что наркотиками торгуют только гастарбайтеры. Что тонны этого яда попадают в страну поездом Душанбе-Москва из Таджикистана.

Неужели, необходимо доказывать, что декларируемая борьба с наркотиками — это имитация. Вам будут показывать по «ящику» пойманных мелких торговцев, а вы хотя бы кого-то знаете из реальных руководителей наркомафии? Хотя бы одно имя? А борьба идёт. Деньги из бюджета тратятся. Приедет очередной черкесов в очередную балашиху, попиарится и уедет. А наркотики останутся. Если в 2003 году доза героина в Балашихе стоила 300 рублей, то теперь — специально выяснял — продают только граммами, 1500 рублей за грамм (в грамме где-то 4–5 доз). То есть цены не сильно изменились. Ещё говорят, наркотиков в Балашихе меньше не стало, но её продажа монополизировалась.

В 2008 году главой ФСКН стал Виктор Иванов, тот самый, который на должности замруководителя администрации президента Путина курировал миграционную политику и полностью её провалил. А Виктор Черкесов пошёл на повышение — стал руководить Федеральным агентством по поставкам вооружения, военной, специальной техники и материальных средств (Рособоронпоставки). Вот так.

Понятно, что наркомании — это страшная болезнь. Понятно, что одними полицейскими мерами её не вылечить. Её истоки, главные причины — в цивилизационном развитии человечества. Потому, наркомания — это цивилизационная болезнь, болезнь развития человеческой цивилизации. Даже в странах, где борьба с преступностью ведётся, а не имитируется, наркомания существует. Здесь даже не нужно обращаться к статистике — героин можно купить и в Норвегии, и в Австралии, и в Японии, и даже в Саудовской Аравии. Многие наркоманы — это неприкаянные пассионарии (ну, по крайней мере, сидящие на кокаине, начинающие с него), ошибочно обратившиеся к наркотикам в поисках смысла в нашей цивилизации, из которой осмысленность давно выветрилась. В стремлении, попытках убежать от посредственности. Во многих странах с этой болезнью воюют — кстати, разными методами, комплексно — но искоренить её окончательно невозможно. У нас же даже минимума борьбы нет. Или вы её видите? ФСКН — это реальность или мираж? По-моему, это очередной цирк.

Да пошли они в жопу!


Source URL: http://ostankino2013.com/narkotiki-i-borba.html

Правда Михаила Трепашкина

Разве история Михаила Трепашкина — не урок всем остальным? Не важно, где ты работал, и какие у тебя заслуги — а у бывшего полковника ФСБ, более 20 лет проработавшего в органах безопасности, медали «За отвагу», «За безупречную службу» III и II степени, «За отличие в воинской службе», почетная медаль «70 лет Вооруженным силам». Но если ты посмел сделать шаг в сторону, стал подвергать сомнению действия начальства, посмел иметь собственное высказанное публично мнение — «Встать и выйти из ряда вон» [1] — ты получаешь волчий билет. Тебе будут мстить.

Согласен, Михаил Трепашкин — фигура очень противоречивая: мне рассказывали его бывшие коллеги, которым доверяю, что он, как человек Системы, участвовал во многих неоднозначных операциях ФСБ. Но для них он уже не свой. К тому же не молчит. И потому власть его очень боится. И всячески пытается сломать. Чтобы никому неповадно было. По принципу уголовного мира — вход рубль, выход — два.

С Михаилом Тепашкиным я договорился об интервью в октябре 2003 года. Его обвиняли тогда в разглашении сведений, составляющих гостайну, в злоупотреблении должностными полномочиями и в незаконном хранении боеприпасов. Сам он утверждал, что дело против него было сфабриковано после того, как он отказался собирать для спецслужб информацию об Александре Литвиненко, а также за помощь Общественной комиссии Сергея Ковалёва в расследовании взрывов в 99-ом году жилых домов в Москве.

Мой непосредственный начальник Игорь Сидорович — тогда директор Дирекции информационного вещания и первый заместитель главного редактора информационных программ НТВ Татьяны Митковой — не обрадовался моим планам:

— Да ну… Тебе это надо? Нет указаний. Да и дело тёмное, — и отказался выделить мне оператора для съемки.

Но я все же встретился с Трепашкиным. С собой позвал знакомого стрингера с его оператором.

Встретились мы с ним поздно ночью в центре Москвы. Трепашкин попросил пересесть в его машину, поездил в переулках и, наконец, привёз на какую-то квартиру. Она была в очень плохом состоянии, понятно было, что здесь не живут: в комнатах стоял застоявшийся воздух. Мебель старая, потёртая. Трепашкин сел в кресло — такое зеленое мягкое кресло, мечта советской домохозяйки — а у него прямо над плечом оказалась дырка. «Никак не спрятать, всё равно будет в кадре», — сказал оператор. Так и снимали.

— Теперь и Вы обвиняемый?

— Это всё смешно. Я изымал целые склады боеприпасов — гранатометы, огнеметы и т. д. И не один раз. А тут подкинули несколько патронов, и делают из этого такое страшное преступление. Меня обвиняют по трем составам — это злоупотребление должностными полномочиями, вызвавшее тяжкие последствия. Разглашение сведений, составляющих государственную тайну. И незаконное приобретение, хранение, перевозка боеприпасов. Это всё чистая провокация. Всё дело сфабриковано.

— Что это за государственная тайна?

— В 2002 году примерно где-то с мая месяца из многих источников у меня была информация, что в Москве, в особенности на Западе и Юго-западе — район метро «Юго-Западная», «Университет», проспект Вернадского, гостиница «Салют», улица Академика Анохина, Солнцево, Кунцево, Крылатское — на различных встречах и «стрелках» часто стали появляться чеченцы, которые, никого не боясь, открыто ходили с оружием. Очень тревожная информация. Я их знал. Люди Радуева.

— Радуевцы в Москве?

— Да, да. Я их знаю еще с 95-го году. Мы задержали тогда часть этих бандитов. Так называемая группа Абдуллы. Около двух лет мы с ними работали. Реально тогда осудить удалось лишь троих. Один из них — Новиков Висруди. Мелкая сошка. Новиков — эту фамилию он взял после фиктивного брака, чтобы в Москве легализоваться. Его, не самую крупную фигуру из всей этой группы, Салман Радуев персонально поменял в декабре 96-го года на троих пленных пензенских ОМОНовцев.

Ещё по троим из них мы установили точно, что они полевые командиры, близкие к Салману Радуеву. Это Абдулл — его еще назвали Кровавый Абдулл — Турпал и Иса. Были и конкретные фамилии, я только называю их по каким кличкам они проходили. У них одна из баз была в Вышнем Волочке — это Тверская губерния. Довольно-таки приличная база. И о них знали, они даже находились под покровительством местных правоохранительных органов. Ну, конечно, за деньги.

У членов банды Кровавого Абдулла на руках была кровь — похищения, вымогательства, убийства в Москве, истязания, физическое насилие. В том числе и против российских солдат в Чечне. Было признание конкретно о судьбе одного солдатика, которого эти садисты на куски в подвале в Чечне разрезали. Об этом давал показания свидетель по фамилии Лернер в здании РУОП на Шаболовке. Вся информация в их уголовных делах есть. Когда уже пошла раскрутка и пошла интересная информация об их делах в Москве, от Патрушева Николая Платоновича [2] — тогда он был начальником Управления собственной безопасности ФСБ — была дана команда не работать, и этих всех лиц отпустить. И все эти бандиты были отпущены. Эти боевики спаслись именно благодаря Патрушеву! Я тогда был крайне возмущён. Два года коту под хвост. Мы не успели даже все раскопать по этому делу. Только начали изымать принадлежащие этой группе склады с оружием в Москве.

Более того, в отношении меня начали служебное разбирательство. 20 декабря 95-го года я получил медаль «За отвагу» именно за изъятия нескольких складов в Москве и ликвидацию ряда группировок. И в тот же день, 20 декабря, служебное разбирательство по этому же делу. Всё это делалось, чтобы заблокировать работу по группе Кровавого Абдуллы. Тогда в 95-м году после заступничества Патрушева он рванул в Турцию, и тут, в мае 2002-го, появился в Москве.

Так вот. В мае 2002 у меня появилась эта информация, а в августе у здания Никулинского суда я встретил одного из своих старых знакомых, бывшего сотрудника КГБ СССР, Евстигнеева Александра. В 90-ые он как раз работал юристом в банковских структурах и фирмах, которые та самая группа Абдуллы крышевала. Помогал им по оформлению документов, по обналичке, по другим юридическим вопросам. Такая мелкая работа. Потом он ушел от них, работал адвокатом. Ну, мы разговаривались. И он мне говорит, что тоже видел вот этого Абдуллу. А он в 95-ом угрожал нам обоим. Ещё и Гагаеву Александру, бывшему сотруднику КГБ, который был внедрён в банду и потом дал подробную информацию о ней. Абдулл однажды сказал — мол, ничего, мы подтянем силы, и вас всех перестреляем.

В это же время ко мне довольно-таки часто приезжал, звонил, очень навязчиво искал встреч Шабалин Виктор [Виктор Шабалин — один из членов группы по ликвидации президента Ичкерии Джохара Дудаева] — это полковник ФСБ, уволенный в 95-м году. Он был на той самой знаменитой пресс-конференции в ноябре 98-го года, когда сотрудники ФСБ, в том числе и я, изобличали своё руководство в использовании неправовых методов в работе, организации убийств и т. д.

— Это тот, который сидел в маске?

— Да, да. Это Шабалин сидел в центре в маске и скомпрометировал саму идею этой пресс-конференции. Потому что пресс-конференция была направлена против произвола отдельных руководителей ФСБ, а не против всей структуры. Я сам никогда маску не надевал, даже когда работал в спецподразделениях, на спецоперациях — всегда работал только под своей фамилией, даже очки никогда не надевал. Всегда представлялся. Потому что я беспределом не занимался, действовал только правовыми методами. Это была моя работа.

Так вот. После той пресс-конференции начались преследования Александра Литвиненко, поскольку он главный организатор выступления был. Его незаконно осудили. И Шабалин испугался, что он следующий, побежал в ФСБ и предложил своё сотрудничество. Как я понял, в качестве источника информации. Он сам мне рассказывал, что его оформили как негласного сотрудника. И дали команду собирать всё, что только можно по Литвиненко. Шабалин утверждал, что рано или поздно дело доведут до конца, что ледоруб Троцкого Литивиненко не пропустит. Говорил мне, что если будет Литвиненко звонить, передай, что ледоруб Троцкого его ждёт. Еще постоянно меня просил собрать сведения о родственниках Литвиненко. Мол, есть команда, которая всех их перебьёт. Но тут же — что сам он, Шабалин, к этому, мол, непричастен. Это в его характере — сам организовывает, а мне говорит, что к этому не причастен. И в очередной раз мне звонит и спрашивает: «Вот помнишь, ты там встречался с отцом Литвиненко?» Можешь, мол, узнать, нам это очень-очень надо. И опять — потому что команда будет их всех… и матерное такое слово употребил. Я ему: «Ну, ты вообще втягиваешь меня в какие-то дела непонятные. Ты что — хочешь поубивать их всех? А я тебе адреса? Литвиненко в Лондоне — и забудь. Я на эту тему с тобой вообще не хочу контактировать. А вот интересная есть информация не из одного источника, что концентрация какая-то непонятная на юго-западе Москвы. И, главное, там Кровавый Абдулл. Сказал, что у меня в компьютере сохранилась на банду информация. Я ему еще про базу в Вышнем Волочке в Тверской области всё рассказал. Напомню, что лица, которые захватывали «Норд-Ост» в октябре 2002 года, следовали вначале из Твери. То есть они где-то в Твери готовились, потом прибыли в Москву, пробыли в районе Юго-Западной, а потом уже по третьему кольцу двинулись туда, в «Норд-Ост». Шабалин обещал передать своим шефам.

Потом 19 октября произошёл взрыв у ресторана «Макдоналдс» в Москве у метро Юго-Западная. И через четыре дня — 23 октября — «Норд-Ост». Мне звонит Шабалин, и я ему говорю, что неспроста эти люди здесь базировались. И скорее всего, они причастны. Мы встретились, и я ему передал то, что у меня осталось по этим лицам — где их искать, где они базировались. И ещё передал ему информацию о других лицах, которые могут быть причастны к «Норд-Осту», в том числе и оперативную разработку на Гольяновсую преступную группировку, на конкретных чеченцев. Я ему говорил, чтобы подняли дело в Управлении безопасности, я точно знаю, что это дело не уничтожили, оно находится у них. Я уверен, что следы там общие, потому что не могла такая группа прийти в Москву в абсолютной тайне.

В ФСБ, они действительно нашли всю информацию, о которой я говорил — сводки телефонных переговоров еще с 95-го года, адреса, контакты. Но отреагировали странно! Шабалин пришел в Главную военную прокуратуру, и заявил, что вот Трепашкин передал мне на хранение секретную информацию. И мне вменили это как разглашение сведений, составлявших гостайну, раскрытие методов и планов работы ФСБ. То есть, например, в разговоре двух бандюганов — можно понять о будущих планируемых акциях ФСБ? В данном случае методы работы — это только об использованной секретной спецтехнике. Но в обвинении о спецтехнике вообще ничего не упоминалось.

— А что это за лица, о которых Вы передавали информацию? Фамилии можете назвать?

— Я не могу это сказать. Но это были конкретные лица по «Норд-Осту». На допросах я говорил спецслужбам, вот, посмотрите, вот тот-то и тот-то. Еще в конце 90-ых задерживался с оружием, вот здесь снова возникает по такому-то делу. А здесь, видите, он вырисовывается в связи с «Норд-Остом». А мне эксперты из ФСБ говорят, что они считают это разглашением государственной тайны. В частности капитан Петров из Управления безопасности, который и закон о гостайне никогда не читал. И они как эксперты вынесли решение, что тут, оказывается, гостайна Российской Федерации, разглашение которой может причинить ущерб безопасности страны.

— У Вас еще 21 патрон нашли…

— Это, вообще, анекдот. Следствие утверждало, что якобы эти патроны я возил в Брянск, потом обратно. И в Брянске хранил их. Указывают конкретный адрес: улица Рылеева, дом 4, квартира 4. Я настоял на проверке этого адреса. Они резко меняют тактику. Толи я просто в Брянске на проспекте Ленина их хранил, толи их приобрел в период работы в Налоговой полиции. Потом снова — якобы, я их приобрел в Брянске у какого-то паренька-малолетки. А по номерам на патронах стало ясно, что они числятся за ФСБ и Налоговой полицией. Но если они числятся за этими ведомствами, тем более в центральном аппарате, как в Брянске я их мог приобрести у какого-то паренька? Они подсунули мне патроны в письменный стол. Там, где канцелярские принадлежности у меня лежат. Скорее всего, либо незадолго перед обыском, либо в момент обыска. Перед обыском ко мне приходили сантехники, вели себя странно — мол, снизу затекает. А у меня в ванной сухо. Через два дня опять — нет, у вас снова протекает. Раздолбили стенку, чтобы работать, я в это время уехал, оставил их с соседкой. Потом спрашивал внизу — не протекало ничего. В домоуправлении заявили, что никто из сантехников по указанному адресу не выезжал.

Ещё во время обыска у меня дома, якобы, обнаружили книжку со списком агентуры ГРУ Генштаба РФ. Это я оспаривал в суде. Просил суд первой инстанции, второй. Нет, все писали, что да, у меня обнаружен такой материал. После того, как уже вступило в силу судебное решение, мне пришла официальная бумага — извините, мы проверили, у вас действительно, никакой книжки со списком агентуры ГРУ Генштаба РФ не было. И таких моментов, где видно, как грубо фабриковалось это уголовное дело, наберётся с десяток.

Вообще, первое дело против меня возбудили после того, как я покритиковал Николая Платоновича Патрушева за плохую организацию расследования взрывов жилых домов в Москве. Это было в декабре 2001 года. Я выступал по РенТВ в программе «Черный квадрат», которую после этого закрыли. У меня стаж работы как-никак более 20-ти лет, от младшего следователя до старшего следователя по особо важным делам, руководил следственными бригадами по разработке крупных международных ОПГ. И тогда я сказал в эфире, что, имея такой мощный аппарат и таких хорошо подготовленных специалистов, следствие нормально не ведётся. Если дело до сих пор не раскрыто, значит — либо плохая организация, либо незаинтересованность в реальном расследовании. А я склоняюсь ко второму выводу. Я тогда предположил, что вот этих перевозчиков, мелких сошек, их найдут и дадут сроки немалые. А те, на которых укажут как на исполнителей, их убьют. И всё! Дело как бы раскрыто, кто-то понёс наказание. А кто в действительности заказывал, кто приводил в действие — это, скорее всего, окажется неизвестным. Почему? Потому что вырисовывалась заинтересованность в этих взрывах определенных лиц, находящихся ныне у власти. Об этом я сказал по телевидению в декабре 2001 года, а в январе начались ко мне визиты. Первый обыск провели у меня 22 января 2002 года. Основание было смехотворное. Все знали, что Литвиненко находится в Лондоне. Он давал там интервью. Спецслужбы за ним следили там, пытались прослушивать. И вдруг у меня дома приезжают искать Литвиненко. Такой надуманный и грубый способ. Ну и патроны подкинули, чтобы возбудить дело. Это стандартный способ для обыска у всех бывших офицеров запаса.

— Вы были адвокатом Литвиненко?

— Не совсем. Я знаком с его делом. Я смотрел его материалы, в частности, по Костроме. У меня были видеокассеты по делу Вячеслава Бабкина, которого он якобы избивал при допросе. На кассете видно, что Бабкин сидит в наручниках, целый, невредимый, курит и с таким бахвальством рассказывает, как он изготовлял мины дистанционного взрыва, где у него находятся гранаты. Потом утверждали, что гранаты якобы Литвиненко подбросил. Тоже фабрикация. И я, как юрист, как бывший следователь — хотя у Литвиненко был очень опытный адвокат — тем не менее, своё видение тоже ему иногда подсказывал. Консультировал, какие ходатайства лучше подавать и т. д.

— Давно Вы с ним знакомы?

— С Литвиненко, Гусаком, Понькиным, Шабалиным, Щегловым до октября 98-го года вообще не был знаком. О Гусаке мельком слышал. Когда я работал в Управлении перспективных программ ФСК РФ — которое потом стало Управлением по разработке преступных организаций — и к нам на должность начальника 7 отдела обещали прислать Гусака. Хотя у нас была своя кандидатура — Пащенко, которого мы знали, такой опытный, умелый руководитель. Сказали, что «нет, вот, придёт какой-то супер-боевик Гусак».

Мы все познакомились, когда расследовалось вот это дело по покушению на Березовского. Незадолго до пресс-конференции от знакомых из ФСБ узнал, что на меня готовилось покушение. Я говорю: «За что?» А мне: «Ты же судился с ФСБ, говорят, и они посчитали, что у тебя какие-то компрометирующие материалы на них». Я никогда компромата не собирал, тем более на руководство. Да, действительно, Патрушев прикрывал, так это все знают. Мне еще сообщили, что меня вызовут в Главную военную прокуратуру. Действительно, меня вызвали в Главную военную прокуратуру, это было 2 или 3 октября, я прибыл туда, и там стоят вот эта вся команда — Литвиненко, Гусак, Понькин, Шабалин, Щеглов. И начали мне представляться: «Литвиненко — киллер», «Понькин — киллер», «Шабалин — киллер»… Шутя. Так я с ними познакомился.

— Как Вы познакомились с Борисом Березовским?

— Когда ещё работал в Управлении перспективных программ, которое создано было по указанию Председателя Государственного совета России Александра Лебедя. Кстати, в основу нового подразделения Федеральной службы контрразведки лег Отдел физической охраны сотрудников и членов семей и лиц, приближенных к ним. Это бывший «Вымпел», «Альфа» с их спецоружием. Мы начали собирать информацию по разным лицам. Основное направление — Чечня, ну, и всё, что связано с чеченскими ОПГ. Как они финансируются и прочее. И тогда мы стали работать и по Березовскому. Якобы, ещё работая в «Логовазе», он находился под крышей чеченцев, которые с 91-го года заявили о себе на уголовном поле Москвы с подачи Хасбулатова. И команда была собрать информацию на Березовского, чтобы его привлечь к уголовной ответственности. И было довольно-таки солидное досье на него.

Потом я уволился. Потом была вот эта пресс-конференция.

Когда уволили Литвиненко, Шабалина, Гусака, Понькина, их Борис Абрамович взял работать к себе в секретариат СНГ. Я тоже подался туда. Когда Березовского избрали депутатом Госдумы, он предложил работать у него помощником. И я занимался подготовкой проектов нормативных актов. Например, по созданию единого следственного комитета. С середины 80-х эта идея висит. Кстати, имеет очень хорошую перспективу. Путин вначале, в принципе, на этот проект тоже обратил внимание, но там против был, как мне известно, Патрушев и Устинов, генеральный прокурор. Поэтому проект этого закона так и остался под сукном. Эта работа в Госдуме длилась недолго, потому что Березовский сложил с себя полномочия и уехал.

— Сейчас какие у вас отношения с Березовским?

— Абсолютно никакие. Я даже не знаю, где он живет. У меня есть его мобильный, но никогда ему не звонил. У меня отношения с ним фактически нулевые. Я не участвовал с ним ни в каких мощных проектах, не говоря уже о коммерческой деятельности, о политических делах. Занимался своей юридической работой конкретно. Но, тем не менее, меня причислили к близким к Березовскому людям.

— Вы говорите, что уголовное дело против Вас сфабриковано. Кому это нужно?

— Много факторов. Я имел своё мнение. Кроме того, руководство ФСБ было очень недовольно моим отказом собирать информацию об Александре Литвиненко. Ещё за то, что я поддержал его во время этого беспредела, который против него учинили. Далее. За моё сотрудничество с Общественной комиссией по расследованию взрывов домов в Москве. За Березовского. Мне неоднократно говорили из ФСБ бывшие коллеги — «Ты человек Березовского, а нам дана команда мочить всех березовцев». И, вообще, Патрушев мне давно мстит.

Искали повод. Мой разговор с Шабалиным — это единственный случай, когда я что-то рассказал кому-то. И они за это зацепились, чтобы мне выдвинуть обвинение. Да и Шабалин мой бывший коллега, и всю информацию я хотел донести через него его шефам в ФСБ. Это очень меня возмутило. Я искренне желал помочь со своей стороны. И не только я один. Думаю, помимо меня и другими бывшими коллегами тоже делались попытки донести информацию о «Норд-Осте».

— Почему же это никому не нужно было?

— По тому, как идёт расследование теракта на Дубровке, по тому, как срочно убрали этих террористов в зале, видно, что это больше напоминает имитацию. Конкретную информацию о том, что за терактом на Дубровке стоят люди у власти, я не имею. Но отдельные моменты, логический вывод ясно указывает на то, что эта связь была. Такое количество террористов, центр города, подготовка. Они ведь не сразу приехали в Москву откуда-то. Была разработка маршрута. Были задействованы лица, которые здесь жили, которые знали хорошо Москву, которые их сопровождали. При тех возможностях ФСБ — кадровых и агентурных…

В Москве ведь везде есть и глаза, и уши ФСБ, ещё с давних времен, со времён КГБ. Операция была мощная, тем более, снова вернулись к политическому сыску, который покруче, чем раньше «Пятое управление». Не знать такую информацию — невозможно. Если даже мне поступала такая интересная информация оперативного плана… Значит, была заинтересованность. Похоже, это был политический пиар. К сожалению, на крови. Принёс лицам, стоящим у власти, большие политические дивиденды за «удачно проведенную операцию». 130 жизней мирных граждан и 700 потенциальных инвалидов. И количество погибших переводить в процент от общего количества, кто мог погибнуть и прочее, ну, это кощунственно. Я считаю, что люди были просто-напросто убиты ради определенного пиара, ради получения новых звёзд, наград.

— Кто должен отвечать за «Норд-Ост»?

— Прежде всего, лица, которые не обеспечили безопасность своих граждан. Но мне уже сейчас ясно, что никто не будет привлечён, а дело будет прекращено в связи со смертью террористов.

Кто допустил такое в Москве? Да в любом другом государстве руководителей службы безопасности за это привлекли бы к уголовной ответственности за халатность, как минимум. Потом — сами спасательные работы. Людей выносили, укладывали штабелями, развозили на любых подручных средствах, без медицинского сопровождения. Возможность сразу оказывать медицинскую помощь была. Даже на практике в расследовании уголовных дел, когда даже есть опасность потерять следы на месте преступления, тем не менее, к раненным сразу допускают медиков. На Дубровке почему-то долго не пускали. Ведь большинство погибло от того, что у них запали языки. Если бы сидел рядом медик, люди бы остались живы. Тридцать минут после поступления газа людям не оказывалась помощь. Долго не признавали, какой газ был применён. Тем более, этот газ был с примесью наркотика. Не говорили, какие антидоты колоть, чтобы люди выжили. Это прямая халатность спасательных служб и организаторов этой акции. Одна 13-летняя девочка погибла от асфиксии. Ее перевозили на УАЗике, и она оказалась под грудой тел 30 заложников. Раздавили грудную клетку ей.

Нужно будет обязательно поднимать вопрос, почему ликвидировали всех находящихся там террористов? Ведь некоторые из них находились в беспомощном состоянии, и по Конституции их должны были судить. А перед этим хорошенько допросить. А им нужно было обрубить цепочку. Потому что начнётся расследование, начнётся раскрутка и выяснится: не было ли это, как я сказал, пиаровской акцией. Чтобы не выяснилось во имя чего организовали этот теракт и чтобы не установить реальных организаторов! Но есть у меня информация, что в момент освобождения заложников выводили и несколько арестованных террористов. Вот куда они потом делись, кто это были такие, мы так и не знаем.

Много вопросов. Две убитые шахидки соединили концы проводов, сработал взрыватель — у обеих была разорвана брюшина. То есть сработали взрыватели, но не взорвалась взрывчатка. Значит, она была, скорее всего, муляжом. Когда в зал пустили газ, террористы бегали, как в муравейнике, и кричали заложникам — «Мы же вас не убиваем, почему и вас, и нас здесь травят?» Да они могли сто раз подорвать взрывчатку!

— Фраза из Путина: «Газ не был вредным, он был безвредным».

— Не знаю, на основании чего был сделан такой вывод. Этот газ, мне говорили, применялся впервые. Получается, что впервые испытали на людях? Врачи в приватных разговорах признают, что основная причина смерти — это воздействие газа, а не официальная версия — якобы, из-за стресса, хронических болезней заложников, отсутствия воды, пищи и «длительного неудобного положения».

Я сам участвовал в освобождении заложников. Одного, двух человек. И мы знаем, что при освобождении заложников в небольших помещениях применение газа бывает эффективно. Он вырубает мгновенно всех. После чего заложникам и террористам быстро оказывают медпомощь. Использование газа на Дубровке — это был величайший риск. Многие террористы не отключились. Оставалась стопроцентная вероятность взрыва всего здания — если учитывать, что взрывчатка там всё же была!

— А как же правительственные награды за операцию? В том числе и депутатам Мосгордумы?

— Это сложный вопрос. Сотрудники спецподразделений смело шли под пули. Это их личное мужество и героизм. Вне всяких сомнений они достойны наград. Депутаты, которые вели переговоры? Они же вели переговоры с террористами. Для этого тоже нужно иметь мужество, ведь могли отказаться. Не думаю, что все они знали, что этот захват — имитация. Они шли на смерть!

Но с другой стороны, Героев России получили Патрушев, Рушайло, разработчик вот этого газа за то, что эффективно подействовал. Вот это меня очень коробит!

— Мы узнаем правду?

— Вряд ли в ближайшее время узнаем. Если только общественность не поднимется и не потребует подробного расследования. Власть нагло врёт! Нагло! Надеясь на безответственность. Что по взрывам домов, что по «Норд-Осту». Когда знаешь, что ответственности никакой, что хочешь — говори, что хочешь — делай, с тебя ответственности никакой. Главное — всё сделать так, чтобы удержать власть, после четырёх лет ещё один срок просидеть у власти одним и тем же лицам. А там — хоть трава не расти. Там уже забудется и сотрётся всё за эти четыре года. Я думаю, что Путин со своей командой сделают всё, чтобы за два срока стереть все эти следы, в том числе и следы «Норд-Оста», чтобы потом с них не спросили: «А почему это произошло? Кто виноват? Почему в других государствах за теракты снимают министра безопасности, а у нас он, наоборот, получает Героя России?» Только у нас такое возможно!

— Почему же народ безмолвствует?

— Ну, это наш российский менталитет. Кроме того, у нас люди потеряли надежду на правовые методы. Многие в душе и хотели бы. Даже с расследованием «Норд-Оста». Многие пишут жалобы, обращения. Людей просто футболят, ущемляя их законные права на проверку каких-то сведений, на исполнение процессуальных норм. И никто на это не реагирует.

Я могу сказать про спецслужбы. В системе ФСБ сейчас расставляют контролируемых людей. Своих людей. Не всегда высокой квалификации, специалистов. Может, конкретный сотрудник человек хороший, но как специалист — не очень. Главная цель — взять под свой контроль суд, прокуратуру. То есть органы, которые должны наблюдать за законностью и за правами граждан. Через ротации кадров, через специально созданное подразделение ФСБ, якобы предназначенное для борьбы с коррупцией в судах и прокуратуре, а фактически — для выполнения политического давления. Чтобы диктовать, какое решение суду принимать по важным политическим, экономическим, судебным делам.

Поэтому, люди просто не видят реальных путей, как они могут повлиять на власти. Идти каким-то силовым путём, путём вооруженных восстаний — это бред, это невозможно. Все понимают, что это противоправно. А правовыми методами — не дают! Поэтому терпят, пьют, наркоманят.

— Ваш Отдел занимался ликвидацией людей? Неправовые методы в работе использовал? Мне ваши коллеги рассказывали.

— Я — нет. А Отдел… Это секретная информация…

Когда я работал еще в КГБ СССР, меня почему-то относили к демократам. Потом в 90-ые — к коммунистам. Но я всегда стремился в работе к соблюдению прав человека, чтобы не было подавления личности. Когда приходят очень много силовиков к власти… В этой среде не все порядочные. И они надеются на свою безнаказанность. А это приведёт к халатности и коррупции.

Вот пример. Частный, но в нём отражение общего. Я недавно представлял интересы родственников погибшего в ДТП в центре города на Комсомольском проспекте. Ехал он на «зелёный», а в это время несётся БМВ, набитое людьми, со скоростью за 200 км в час. БМВ таранит его машину. Взрыв, пожар, все участники ДТП погибли. Выясняется — в этой машине были сотрудники ФСБ. Я понимаю, когда выезжают на спецзадания, тогда используют спецсигналы. Почему же они ездили вот так? Да потому что они из ФСБ. «У нас ксива, а сила у нас. И никто не имеет права нам препятствовать, иначе всех поразгоняем». Не раз сам слышал такое. Хотя сам я, конечно, силовик и всегда за силовую структуру. Особенно в вопросах государственной безопасности. Я за неё руками и ногами!

— Александр Литвиненко связал смерть Щекочихина и Юшенкова [3] с тем, что они были членами Общественной комиссии по расследованию взрывов жилых домов в Москве и Волгодонске и «учений» — так называемых — в Рязани в сентябре 1999 года?

— Юрий Щекочихин был уважаем многими лицами. Не терпел внешнего давления, имел собственное мнение, всегда его высказывал. Человек был независимый, неподконтрольный. И я думаю, поскольку идёт новая предвыборная кампания [предвыборная в Думу и президентская — Э.М.], Щекочихин мог обнародовать имеющуюся у него информацию и о взрывах, и о коррупции и т. д. И тем более по «Норд-Осту». Его ничего бы не остановило. Он был нежелательной фигурой. Очень нежелательной! Больше я ничего сказать не могу.

Что касается Сергея Юшенкова… Общественная комиссия работала благодаря большой организующей роли именно Юшенкова. Он добыл очень много информации через своих знакомых и источников. Я сам в Комиссию попал через Юшенкова. Это человек абсолютно неподкупный и принципиальный. Его нужно было как-то убрать. Ещё важный момент. «Либеральная Россия» при Юшенкове имела все шансы преодолеть пятипроцентный барьер в Думу. Я знаю, чем закончится расследование. Найдут какого-нибудь больного, который его пристрелил якобы из-за каких-то коммерческих, либо криминальных или ещё каких-то дел. Хотя это дело — политическое. Всё! Больше этого на этот вопрос сказать не могу.

— У Вас есть доказательства причастности спецслужб к организации взрывов жилых домов в Москве в сентябре 1999 года?

— В конце месяца на заседании суда по этому делу я приведу свои факты. Если доживу. Если попаду на заседание.

— Вы сказали, что Патрушев Вам давно мстит. За что?

— Это давняя ещё история. Связана с международной террористической группой, куда входили сотрудники спецслужб. В 1994 году в марте месяце я перешёл работать в Управление собственной безопасности тогда еще ФСК (сейчас ФСБ) Российской Федерации в Отдел физзащиты сотрудников и членов их семей и лиц, приближенных к ним. Приблизительно в конце апреля меня вызвал к себе бывший начальник Управления собственной безопасности ФСК генерал-майор Варламов Валерий Иванович. Он предложил мне заняться делом, связанным с взрывами в Азербайджане и на юге России — в Минеральных водах, Кисловодске и т. д. Варламов сказал буквально следующее: «Михаил, материалы самые серьезные, их необходимо реализовать как можно скорее. Террористы убивают людей. Там будут продолжаться взрывы. Так что на тебе, Михаил, огромная ответственность! Я санкционирую все мероприятия по этому делу. Вперед!». И я начал заниматься этим делом.

В 93-м году поступили первые оперативные материалы из Азербайджана, из Министерства национальной безопасности, о том, что там задержан некий Хотковский, готовивший взрывы.

До меня этим делом занимались другие сотрудники ФСК. Наработано было уже немало. В частности, по Калининграду, по югу России, по Москве уже вырисовался определенный круг лиц, причастный к этим взрывам. Я собрал эти разработки, изучил, составил план. Варламову сказал, что мне нужны специалисты в области проведения допросов, умеющие тактично допросить, нужно готовить срочно документы на проведение обысков и т. д. Он дал мне большие полномочия, сказал, чтобы я набирал команду из ребят, которых знаю из других управлений, утвердил список, нам их откомандировали на время реализации. В основном я выбрал бывших следователей, которые работали в Управлении экономической контрразведки. Например, Анатолий Яковенко, это Управление собственной безопасности, Евгений Лжевский и др.

Команда была большая, объяснил им ситуацию — что, как, подготовил документы. Десять дней понадобилось, чтобы проанализировать эту информацию, доказательства какие есть и какие нужно закрепить, составить конкретную картину. И после этого мы приступили к реализации. В Москве был задержан Джан Оганесян. Это бывший сотрудник КГБ СССР, потом он оказался в Главном управлении национальной безопасности (ГУНБ) Армении — руководил Отделом по проведению спецопераций на территории противника. У нас он проходил как руководитель группы, можно смело называть её террористической группой. У Оганесяна было соответственно несколько паспортов — как потом установили, изготовленных спецслужбами Армении, их оперативно-техническим отделом. У него в Москве была то ли вторая, то ли третья жена, был ребенок, которые жили на Дмитровском шоссе. Когда задерживали Оганесяна, у него дома в детской кроватке нашли пластид, как сказали специалисты, достаточный, чтобы разнести целый квартал в Москве. Потом мы изымали ещё склад оружия и боеприпасов этой группы в Калининградской области, в городе Славске, в некоторых других точках. Потом наша спецгруппа обнаружила динамит и замедлители для мин в Минеральных Водах.

Второй, кто там вырисовался, это подполковник Борис Симонян, сотрудник Управления по борьбе с терроризмом (УБТ) ФСК РФ. Я сейчас не помню точно его должность — кажется, старший оперработник по особо важным делам. Ещё ряд лиц, это жители города Москвы со званиями, бывшие сотрудники КГБ и т. д.

— Какие цели были у группы?

— Перед Оганесяном была поставлена задача втянуть Россию в конфликт с Азербайджаном на стороне Армении. Каким путем это планировалось? Планировалось подкладывать взрывчатку в поезда, следующие из Москвы в Баку, либо, например, с Северного Кавказа в сторону Баку. Притом минные замедлители должны были устанавливаться так, чтобы взрыв произошёл уже на территории Азербайджана. Потом разбрасывают листовки, что к этим взрывам причастно лезгинское движение «Садвал», возглавляемое в то время генералом в отставке Мугудином Кахримановым. В Азербайджане начнут задерживать, лезгины поднимутся, прежде всего, члены этого движения. А лезгины проживают как на территории Азербайджана, так и на территории Дагестана — уже Российская Федерация. И вот это пламя возгорится, со стороны России начнётся давление на Баку, боевые действия против Азербайджана. Вот такова была задумка. Но помимо этого, были и конкретные цели диверсионных акций.

— Как удалось раскрыть эту группу?

— В августе 93 года в Баку местная спецслужба задержала Игоря Хатковского. И значительную часть информации мы получали из его допросов. Для этого я несколько раз ездил в Азербайджан. Главным его куратором в Москве был Симонян, который хранил у себя на работе, на Лубянке, в сейфе взрывчатку, минные замедлители и т. д. Иногда он же передавал Хатковскому, когда тот прибывал в Москву, подробное задание на очередную его акцию — что, как делать.

Игорь Хатковский — бывший морской разведчик. После развала СССР остался не у дел. Жил в Калининграде, где было много беженцев-армян — они там даже целую колонию создали. Хатковский общался с ними. Армяне на разных собраниях, встречах обрабатывали людей — описывали жуткие картины, что азербайджанцы творили с армянами. У Хатковского, кстати, очень специфическое мышление, он искренне поверил, что это так и есть. Он согласился «разобраться с этими нехорошими лицами». После этого его переправляют в Армению, где обучали в Центре по подготовке диверсантов. Хатковский говорил, что там были и другие такие же завербованные — всех их курировал Джан Оганесян. Их обучали, как изготовлять бомбы для терактов, устанавливать взрывчатку, как устанавливать муфты и т. д. Им обещали ещё и платить. Кстати, он встречал в этом Центре и некоторых армян, которые проживали и до сих пор проживают в Калининграде под видом беженцев.

Кстати, есть ещё одна причина, по которой он начал сотрудничать с армянскими спецслужбами. Он работал в это время в городе Советске (Тильзит, до 1946 г.), там издавалась газета «Демократический Тильзит». Ну, какой он корреспондент? Он сам писать не мог, он сотрудничал с ними, кое-какую информацию туда давал. В этом городе он держал довольно-таки приличное фермерское хозяйство. И он не мог тянуть хозяйство по финансам. Нужны были деньги, чтобы это фермерское хозяйство поднять. А армяне обещали ему платить очень прилично. То есть, была идеологическая обработка, но, главное, и он потом говорил, что главное — финансы!

После подготовки в Армении, прибыл в Москву. Здесь должны были ему задание дать. Перед этим проверяли, как он может выполнять акции. Он поучаствовал на территории России в нескольких криминальных разборках. Какие-то мелкие разборки по поручению местных армянских авторитетов в Минеральных Водах и, если не ошибаюсь, в Кисловодске.

— С жертвами или без жертв?

— Не могу сказать, потому что эти дела мы не поднимали. Я думал, что поднимет Главная военная прокуратура, но они, по-моему, тоже не стали поднимать.

После этого перешли к основным заданиям. Одно из заданий было такое — берёшь толстую книгу, вырезаешь, закладываешь туда динамит и муфту вкручиваешь. Садишься в поезд Москва — Баку и книгу оставляешь на полке. Он говорит, но тут же погибнут и русские. Ему говорят: «Ну, и что? Поезд Москва — Баку, ты посмотри, какие хрюшки едут. Ну, что ж там русских несколько попадётся, ничего страшного» — примерно так. Он от этой акции отказался. Из всех таких акций по взрывам поездов, он только в одном случае поставил взрывное устройство, которое рвануло на территории Азербайджана. Разнесло вагон в той части, где туалет. И из людей никто не пострадал. Хатковский рассказывал — был очень доволен, что вроде и взорвал, отчитался, а с другой стороны, там люди не погибли.

О каждой такой акции он писал отчет. Ещё в одном случае он заложил взрывчатку, а поезд переадресовали, и он ушёл в Поволжье. Хатковский также рассказал про взрыв в Гудермесе [4]. Но он утверждал, что это не его рук дело, этот теракт организовала другая группа, которой также руководил Джан Оганесян. Этот теракт мы не смогли изучить — военная прокуратура сказала, что там — в Чечне — творится бардак, мы туда не сможем проникнуть и кого-нибудь допросить.

— Какие диверсионные акты успел совершить Хатковский в Азербайджане?

— Перед Хатковским стояли задачи не только по проведению диверсий — ему также был поручен сбор политической информации. Поэтому он завербовал одну женщину, работающую в аппарате бывшего президента Азербайджана Абульфаза Эльчибея. Фамилию ее не помню, но звали ее Софочка. Еврейка по национальности, бакинская еврейка. Контактировал и с другими лицами из окружения Эльчибея, собрал большое количество документов. Хатковский должен был организовать ликвидацию конкретных лиц. Но главное — это взрывы в метро, на газопроводах, электрических подстанциях. Например, он нашёл место, где совершив теракт, можно было оставить половину Баку без электричества.

Он проделал огромнейшую работу по подготовке терактов, периодически приезжал в Москву с отчётами. Чтобы к нему было меньше внимания, Хатковский часто ходил с какой-нибудь русской девушкой, уроженкой Баку. Он говорил, что если идёшь с русской девушкой в обнимку, то останавливают очень-очень редко, даже в комендантский час. На все встречи, особенно, когда взрывчатку с собой приносил, старался встречаться с девушкой. Хатковский очень видный парень, очень много девушек завербовал в Баку. С некоторыми из них он приезжал сюда в Москву.

В Москве он получал задания, взрывчатку. Жил в гостинице «Измайлово» через возможности Федеральной службы контрразведки. Симонян либо кто-нибудь другой бронировали там ему номер. Среди людей, которые участвовали, помогали бронировать номера в гостиницах, Хатковский называл Гроппа — это начальник Симоняна, сейчас служит в Молдавии. Еще упоминалось имя Овчинникова, начальника отдела кадров Управления по борьбе с терроризмом ФСК РФ (друг и будущий заместитель генерал-майора Евгения Хохолькова, руководителя группы по ликвидации Джохара Дудаева). Кстати, он в последующем получил звание генерала. Его отношение к этой террористической группе до конца не было установлено. Кстати, с Симоняном в одном кабинете сидел его бывший однокурсник Виктор Шабалин — тот, который потом оговорил меня, якобы я выдавал ему гостайны. На его показаниях строится моё обвинение. Вот так вот получается.

Деньги и взрывчатку Хатковский получал из рук Джана Оганесяна, иногда из рук Симоняна. Правда, Симонян не играл главенствующую роль в группе, на мой взгляд, это было мелкое звено. Хотя сам по себе факт поразительный — сотрудник Управления по борьбе с терроризмом ФСК хранит в своём кабинете на Лубянке взрывчатку, которую потом выдает человеку для совершения диверсионных акций.

Было много комичного в работе этой группы. В первый свой приезд в Москву Хатковский должен был встретиться со своими кураторами на армянском кладбище. У Хатковского была 25-рублевая купюра, разорванная пополам. Говорит: «Стою, вижу — идёт Джан» — а они раньше уже встречались — «он ко мне сразу не подошёл, устроил целое представление. Потребовал купюру, приложил — подошла». Только после этого стал общаться с Хатковским. Якобы так его готовили внутренне к конспирации. Хотя, он говорит, смешно даже было на это смотреть.

Взрывы в Баку Хатковский не совершил. У него были психологические проблемы. Паспорт у него был на свою фамилию. Боялся, что если его поймают или убьют, по паспорту выйдут на его семью. А у него в Калининграде жили жена, дети. Просил дать ему поддельный какой-нибудь паспорт на другую фамилию. Ему обещали, но не дали. Как не давали и денег, помимо необходимых на его деятельность. Ни разу не получил оплаты, а обещали много. После последнего отчета в Москве, он сообщил, что готов, наконец, совершить теракт. Получил взрывчатку и поехал в Баку. Готовился уже заложить взрывчатку на газопроводе. Потом его дёрнуло — что-то не то. Разобрал детонатор — оказалось, что взрыв произошел бы через 50 минут, а не через два часа, как должно быть. А ему ведь нужно вначале подготовиться — он же не на месте там это всё устанавливает: нужно время, чтобы донести и установить. Он понял, что его решили убрать. Говорит, я бы от этого взрыва, учитывая, какой там радиус поражения, должен был погибнуть. Видимо, они не хотели деньги платить ему или другие какие-то причины были.

— Почему же он не пришёл в спецслужбы?

— Куда? В ФСК? Хатковский боялся. Видел, что Федеральная служба контрразведки замешана. И ему никуда не скрыться, всё равно найдут. Он видел, с кем встречается Джан Оганесян. Очень солидные связи. И он решил сдаться азербайджанским властям. Подошёл к постовым милиционерам. Показывает взрывчатку. Спрашивают: «Как взрывчатка?» Говорит: «Вот так, взрывчатка». «Где нашёл?» «Да не нашёл, говорит, я вообще-то диверсант». Ему: «Да ну, кончай шутить. Рассказывай, где нашёл». Отвели в отделение милиции. В отделении: «Как диверсант?» А Он: «Ну, не верите, поехали в посёлок Ахмедлы [5], покажу — у меня там целый склад со взрывчаткой». Поехали, точно — обнаружили там склад. После этого завертелось вот это дело. То есть присутствовал психологический аспект — попытка его убрать привела к тому, что Хатковский сам раскололся. Это было потом учтено — насколько мне известно, он получил не высшую меру наказания.

— Дело Хатковского свидетельствует о неэффективности азербайджанских спецслужб? Хатковский провозил в страну взрывчатку, вербовал людей…

— Ну, не знаю. Он очень контактный, он очень контактный. Хатковский мог с любым познакомиться. Ребята из азербайджанских спецслужб, с которыми я сталкивался и которые работали с Хатковским, произвели на меня очень хорошее впечатление. Я не знаю, где они сейчас, на каких должностях работают. Но в то время они неплохо поработали, они довольно-таки прилично раскрутили это дело. Единственное, чего они не добились, это выдачи Азербайджану Джана Оганесяна и Бориса Симоняна. Но у нас в России тогда вообще странные изменения пошли.

— У Вас забрали это дело?

— Я недолго работал с этим делом, где-то месяца два-три — не больше. Потому что в дальнейшем это дело взяла под свой контроль Главная военная прокуратура, и меня потом вызывали в суд, который проходил в Тамбове. Почему Тамбовский суд рассматривал это дело, мне до сих пор не ясно. Главная военная прокуратура вела это дело, я бы сказал, безобразно. Было сделано всё, чтобы его развалить.

Члены этой террористической группы после задержания дали признательные показания в первые же дни — и Оганесян, и Симонян, и Голоян. В том числе, и по вербовке других лиц, помимо Хатковского, для совершения диверсий, и по взрывам в Азербайджане, на юге России, и по ликвидации отдельных лиц. Но Главная военная прокуратура не пошла на детальное расследование — то, что им передали, они быстро там обработали, есть такое выражение — «обсосали» вот эти эпизодики и отправили в суд.

Когда дело готовили к суду, были внесены изменения в Уголовный кодекс. Статья о диверсии была убрана из УК. В результате этой группе инкриминировали повреждение путей сообщения, незаконное хранение оружия — вот и всё! Джан Оганесян получил 6 лет, Борис Симонян — 4 года. Другие члены группы, например, Ашот Голоян два года. По этому делу проходил некто Петросян — его деятельность была связана с обеспечением Хатковского финансами. Его Главная военная прокуратура РФ вообще отпустила. Петросян пообещал предоставить компрометирующую информацию на Лучка [6], лидера подольской преступной группировки. Почему Главную военную прокуратуру больше интересовала деятельность подольской ОПГ, а не государственного преступления, не знаю. Петросян якобы знал о некоторых делах Лучка, это якобы могло послужить основанием для привлечения того к уголовной ответственности. Пошли на сделку. Петросян написал, что знал, но бумаги не подписал. Его отпустили. Когда в последующем Лучка задержали, показания Петросяна не смогли применить против него. И потому лидера подольских пришлось вскоре отпустить.

— Почему разваливали дело?

— Не могу сказать. Не могу сказать. Может из-за того, что вырисовалась связь этой группы со многими высокопоставленными чинами из ФСК. Вот, например, Овчинников, начальник Отдела кадров Управления по борьбе с терроризмом ФСК и приятель Николая Ковалева, тогда ещё замдиректора, а потом и директора ФСК. Джан Оганесян признался, что планировал завербоваться в Управление по борьбе с терроризмом ФСК России. Это позволило бы прикрывать свои акции. И документы на него готовил лично Овчинников. Не бесплатно. За это были заплачены большие деньги. Таких моментов вырисовывалось много.

Насколько мне известно, в связи с этим преступлением, тогдашний президент Армении Левон Тер-Петросян встречался с Ельциным и ходатайствовал о том, чтобы это дело не получило огласку. Потому что получалось — армянские спецслужбы организовывали на территории другого государства совершение диверсионных актов. Практически Армению могли отнести к странам, причастным к международному терроризму. Оганесян, сидя в камере, очень переживал — ведь он признался, что он сотрудник спецслужб Армении и выполнял спецзадание. А те от него отказались, мол, мы ему заданий никаких не давали. Для него это был такой удар… Хотя, повторяю, у него было найдено несколько паспортов, изготовленных в оперативно-техническом управлении ГУНБ Армении — это показала экспертиза. Кстати, после возвращения в Армению, я слышал, он, Голоян получили повышение в чинах. И свои сроки они полностью не отсидели.

— Почему молчала азербайджанская сторона?

— Азербайджанская сторона не молчала. Они активно просили выдать Оганесяна и других. В то время после долгого перерыва пошёл процесс установления более тесных отношений между Россией и Азербайджаном. Но террористов не выдали. Даже для временной доставки туда на допросы — и то не выдали. Боялись, что их обратно не вернут.

— Вас похвалили за работу?

— Наоборот. Наша деятельность многим не понравилась. Кроме того, что дело передали Главной военной прокуратуре, взялись и за нас. Начальника УСБ ФСК Валерия Варламова сняли и на эту должность пришёл Николай Патрушев из Контрольно-ревизионного управления Администрации Президента РФ. Ну, он сразу начал наводить порядок. Во-первых, на большинство сотрудников, в том числе и на меня, почему-то стали собирать все компрометирующие материалы, притом сфабрикованные.

На меня сфабриковали дело. Поводом было заявление одного бакинского армянина, Бориса Георгиевича Рахманова. Он взял фамилию жены (его жена азербайджанка) ещё когда жил в Баку, потому что опасался там жить под армянской фамилией. Он написал заявление, что я совместно с моим коллегой Соповым якобы прибыл к нему домой чуть ли не с оружием и вымогали у него две тысячи долларов. Не думаю, что Патрушев лично придумал это дело. Наверняка, кто-то из его подчиненных.

Такие же дела сфабриковали и на других сотрудников. Во всяком случае, 7-й отдел Управления собственной безопасности, который занимался вот этим делом — я служил в другом отделе, но был откомандирован на время реализации в тот отдел — вскоре разогнали. Молчанова — начальник 7-го отдела Управления — перевели на Камчатку. Ряд сотрудников были вообще уволены из органов, не знаю, по каким причинам. Специально это было, не специально — сейчас однозначно об этом сказать не могу, были подозрения, что кто-то сверху заинтересован в этом деле. Но доказательств конкретных я не имею.

Потом после дела Кровавого Абдуллы в декабре 95-го в отношении меня начали служебное разбирательство. Мне открыто сказали коллеги — по прямому указанию Николая Патрушева, начальника УСБ.

— После того, как было вынесено решение суда, признавшего Вашу правоту, Вы были восстановлены в должности?

— Я не ставил так вопрос, потому что понимал — Патрушев не даст мне спокойно работать. Я ставил вопрос отмены приказа. Ведь Патрушев на всю Россию разослал приказ, которым я был наказан — мне было объявлено служебное несоответствие. Приказ зачитывали всему личному составу ФСК, чтобы другим неповадно было. То есть если кто-то ещё без указания сверху где-то тормознёт чеченских боевиков либо еще какую-то вооруженную банду, то он будет точно так же наказан. Но приказ суд не потребовал отменить, хотя признал, что я необоснованно был наказан, что я действительно был прав, там действительно провалилась операция. Когда Путин был главой ФСБ, я и к нему обращался с просьбой отменить приказ. Я и Березовского просил — тогда они с Путиным были в хороших отношениях, ежедневно по несколько раз встречались. Но не помогло — Путин шёл тогда в большую политику, и не хотел портить себе имидж. Ему нужно было быть хорошим для всех.

— Почему Путин назначил Патрушева директором ФСБ?

— У них давние совместные дела по Питеру. Патрушев работал по линии экономической контрразведки в администрации Собчака, а Путин был помощником последнего и незаконно подписывал документы, разрешающие вывоз нефтепродуктов за пределы России. И, говорят, у Патрушева есть компромат по этому поводу на Путина. Но насколько это действительно так, я утверждать не могу.

Это лишь часть нашего с ним интервью, которое закончилось за полночь.

— Ты всё-таки с ним встречался? — не здороваясь, сразу спросил Игорь Сидорович, увидев меня в Останкино на следующий день.

«Ничего себе. Откуда же он узнал?»

— Да, сделаю это интервью для газеты одной.

— Дашь кассеты — я посмотреть хочу? Пожалуйста. Я верну. Честно…

22 октября, через четыре дня после того интервью, Михаила Трепашкина арестовали — в автомобиле адвоката нашли пистолет — и поместили в СИЗО. Трепашкин утверждал, что пистолет не его. На суд, где он обещал обнародовать доказательства причастности спецслужб к взрывам жилых домов в Москве в 1999 году бывший офицер ФСБ не попал.

Михаил Осокин, ведущий программы «Сегодня в 19:00», узнав, что у меня есть последнее интервью Трепашкина перед арестом, обрадовался эксклюзиву. Тоже попросил у меня кассеты.

Игорь Сидорович курил у себя в кабинете. Похохатывая и поглаживая свою секретаршу по колену, что-то весёлое говорил ей на ушко. Секретарша извивалась, краснела и тихо хихикала. Я им помешал.

— Кассеты? Ааа… Я пока не знаю где они… — ошарашил меня Игорь Сидорович. — А что, Глебыч (Михаил Осокин) хочет это дать в эфир?

— Игорь, что это значит!? — закипел я. — Что значит — пока не знаешь?

— Кассеты у руководства. Кажется. Да не парься этим делом! Этот твой Трепашкин больной человек. Юродивый. Ничего не понимает.

«Это ты меня так успокоил? Лучше бы ты сосал, чем говорил».


Source URL: http://ostankino2013.com/pravda-mihaila-trepashkina.html

«Да на.рать мне на ваш поезд». Лицо власти

Это был один из самых запутанных терактов в Москве. 6 февраля 2004 года в половине девятого утра во втором вагоне электропоезда на перегоне между станциями «Автозаводская» и «Павелецкая» Замоскворецкой линии столичного метро произошёл взрыв мощностью около пяти килограммов в тротиловом эквиваленте. В туннеле сразу возник пожар. Это было утро пятницы, последний рабочий день недели. В метро в это время всегда много людей — «час пик». Поезд вёз из Подмосковья и спальных районов Москвы людей в центр столицы.

Странная интрига с жертвами взрыва началась сразу же. Очевидцы, спасатели, медики уже в первые часы утверждали — погибших больше сотни. А специалисты — что точное число погибших при взрыве не будет установлено никогда. Взрыв был в замкнутом пространстве, и многих пассажиров разорвало на мелкие фрагменты, а некоторые, находившиеся в эпицентре, «просто испарились».

От второго вагона состава осталось одно огромное кровавое месиво. В «час пик» на этой ветке в одном вагоне обычно помещается примерно 200–250 человек. Если так — то этот теракт становился самым крупным в Москве, даже в сравнении с взрывами жилых домов в сентябре 1999 года. Это не нужно было власти — почти через месяц, 14 марта 2004 года, в стране запланированы были президентские выборы.

Недоверие к проводимому властями расследованию усиливалось нежеланием тщательного и публичного расследования. Место теракта было расчищено подозрительно быстро. Уже к пяти часам вечера следственные действия на месте взрыва были завершены, движение поездов на Замоскворецкой ветке было восстановлено. Пострадавших держали в больницах под усиленной охраной, журналистов к ним не подпускали, якобы они категорически не хотели беседовать ни с кем, кроме родных и следователей ФСБ. Однако, многие коллеги из независимых СМИ, пользуясь неразберихой, пробирались к раненым. Никакого протеста с их стороны в сборе информации не встречали.

И вместо уважительного общения с обществом, подробного отчета о каждом шаге расследования, власть начала политическую возню. Главный кандидат Владимир Путин уже через несколько часов узнал и рассказал о том, кто организовал этот теракт: «Мы наверняка знаем, что за этим стоят Масхадов и его бандиты». Потом он сравнил теракты с призывами из-за рубежа вести переговоры с сепаратистами и все это назвал способом давления на него «в ходе внутриполитических дебатов в рамках выборов президента России». Одни политики предложили ввести в стране чрезвычайное положение и отложить президентские выборы, другие — снять всё руководство московской милиции и ФСБ, представители последних — для еще лучшей борьбы с терроризмом отменить мораторий на смертную казнь и дать дополнительные права спецслужбам.

Уже во второй половине дня появился фоторобот предполагаемого террориста. Естественно, это был мужчина с внешностью уроженца Кавказа. Его и предполагаемую смертницу зафиксировали камеры на перроне одной из станций метро. В руках у них было два чемодана. Власти утверждали, что незадолго до взрыва он подошёл к сотруднице метрополитена на станции «Автозаводская», обругал ее нецензурными словами и добавил «Будет вам праздник». Видеозапись предоставить следователи отказывались.

В этой истории не хватало только оставленной этим субъектом визитной карточки с подробными сведениями — «руководитель террористического акта» и контактные номера лондонских и чеченских телефонов. Зато дискуссии после этого направились в нужное и удобное русло. Мэр Москвы Юрий Лужков, срочно вернувшийся из поездки в США, объявил 9 февраля в столице днём траура и обрушился на незаконных мигрантов, предупредив — режим регистрации в Москве будет ужесточен. Милиция на улице начала охоту на брюнетов, как и в 99-ом после взрывов жилых домов. Взятки и поборы для мигрантов сразу выросли, но ни одного террориста, недовольного ужесточением миграционного режима, не нашлось. Столичные власти реально думают, что у террористов, особенно у смертников, болит голова о том, как в Москве прописаться, получить ИНН, страховку?

Вот этим вербальным пинг-понгом власти «убили» выходные и понедельник. Лишь во вторник появились официальные данные. Заместитель прокурора Москвы Владимир Юдин объявил о 39 погибших. Понятно было, что так сразу никто не сможет назвать точные данные, но такая цифра была ну очень уж сомнительна. Этому никто не верил. Лично мне знакомый следователь из прокуратуры говорил, что минимум столько было только относительно целых тел. Из московской мэрии поползли слухи о «Секретном списке». Якобы у Юрия Лужкова и его первого зама Валерия Шанцева есть полный засекреченный перечень с фамилиями погибших, который запретила оглашать ФСБ — перечень был очень длинный.

Одновременно своим нежеланием объявлять траур по всей стране федеральный центр как бы обозначил уровень этого теракта московским, региональным, и, тем самым, переложил функцию главного ньюсмейкера на столичного мэра. Вот журналисты и охотились за Юрием Лужковым. Главный вопрос был о «Секретном списке». А ещё и о размерах компенсаций пострадавшим и сроках их выплат; о том, как градоначальник будет выдворять незаконных мигрантов из Москвы и т. д.

В среду 11 февраля днём мы были перед Лефортовским моргом (морг № 4). Снимаем людей, родственников. Здесь были те, кто в списках раненых не нашёл своих фамилий. Не люблю лезть с камерой и микрофоном в душу людям, которые потеряли близких. Если это произошло по вине государства — особенно не люблю. Меня, мою профессию начинают ассоциировать с действиями государства. Да и сам я чувствую себя в такие моменты очень подло. Но что ж поделаешь? Проглатываешь реплики, взгляды…

И вдруг звонит руководство — меня срочно аккредитуют на церемонию награждения конкурса «Серебряная камера». Там должен был появиться Лужков. Предупредили, что дадут мне двух операторов, а также две (!) «тарелки» [1] — для страховки: «Лишь бы ты взял этот синхрон» [2]. Моё телевизионное начальство долго было уверено — если есть хоть один шанс из ста, то я им воспользуюсь и пробьюсь к ньюсмейкеру, даже называли меня «тяжелой артиллерией». Не знаю, почему. К тому же не так-то это легко — иметь такой имидж, от тебя всегда ждут стопроцентный результат.

Но это задание мне было по душе. Раньше это была нормальная практика на многих телеканалах — если политик не идёт на контакт, отправляли на мероприятие, где он должен был появиться, съёмочную группу. Там это лицо вылавливали, под предлогом поговорить о происходящем, а потом начинали «пытать» по основным интересуемым темам. Перед включённой камерой политик был вынужден отвечать на эти вопросы. Комично, но что ж поделаешь: когда наши общественно-политическим деятели хотят попиариться или показать свою радость по поводу победы российской сочинской заявки на Олимпиаду-2014 года — «лезут в камеру» [3], но когда надо держать ответ за свои полномочия и должности — играют в кошки-мышки. Сейчас так телевизионщики «охотятся» лишь за представителями шоу-бизнеса. Современное телевидение полностью контролируется властью — если тот или иной политик что-то случайно скажет или сделает, не вписывающееся в идеологию «управляемой имитационной демократии», это всё равно не покажут.

В шесть часов вечера мы уже были на Остоженке в Центре оперного пения Галины Вишневской, где и проходила церемония награждения. «Серебряная камера» — это конкурс, который ежегодно проводит Московский дом фотографии под патронажем мэра Москвы. Такой госзаказ на фиксирование жизни современной столицы. Естественно, вкусы мэра и московских чиновников сказываются на уровне этого конкурса. Бывает там много сильных работ, но большая часть — предсказуемые, примитивные, однообразные. Очень ценятся имперские мотивы в фото из цикла «Москва — третий Рим». Но главный тренд — прославление политики Лужкова-благодетеля. То есть того самого бурного строительного и оформительского китча, который насаждает столичный мэр, упрямо, как маньяк, разрушая старый теплый город. Из цикла «Москва — второй Шанхай»: новые небоскребы, лужковские новоделы, какие-то котлованы, рестораны и кабаки, витрины, неоновая реклама, счастливые лица детей, довольные лица спортсменов, признательные лица ветеранов и т. д. Москва барская, зажиточная, с брюшком, но и, якобы, духовная, благодатная.

Здесь был настоящий праздник — мы сразу оказались в сверкающем мире гламура и тщеславия. Дорогие машины перед входом. Женщины в шикарных вечерних платьях. Расслабляющая жизнерадостная музыка, дребезжащий звук бокалов, какофония богатых запахов. Сверкающие бриллианты, другие не сверкающие камни, которые выставляли как бриллианты. Толстые сигары, шампанское. Громкий смех. Что еще? Да. Натянутые улыбки, позирование перед телеоператорами, вспышки фотокамер для глянцевых журналов. Неестественные, показные и шумные объятия, поцелуйчики в обе щёчки. Богема, столичный бомонд, элита общества. Тусня, блин.

И разговоры соответствующие. Лёгкие, несерьёзные, праздничные. Про конкурс, про фотографии ни одного диалога не услышал. Были и серьёзные беседы — о деньгах. Здесь было очень много политиков, в том числе из исполнительной ветви власти. Ну и конечно шоу-бизнес и просто бизнес. Думают, что новые дворяне, в реальности — обычная дворня.

Операторов я предупредил — наша цель Лужок. Но они всё равно пошли «набирать картинку» — красок-то много. А я стоял один и думал: «А в чьих-то домах сегодня траур». То, что случилось 6 февраля для них — это не в Москве, не в их Москве. Параллельный мир. Они думают, что в метро ездят только лузеры. А лузеры у них вызывают брезгливость, как у тех, кто ездит в метро — бомжи. Медленно стал раздражаться. Стою и с ненавистью — чего скрывать — смотрю, жду появления московского мэра.

И вот мимо меня проплывает пара — Сергей Ястржембский, помощник президента страны, и Ольга Свиблова, директор Московского дома фотографии. Она о чём-то увлеченно объясняла ему, показывая в воздухе какие-то фигуры, и жеманно крутила широко раскрытыми глазами. Помощник президента поддакивал и похохатывал. Оба не забывали отхлебывать шампанского из бокалов…

Наверное, я был очень злой, потому что, увидев Ястржембского, неожиданно вспомнил, что он любитель пострелять животных. Убил, минимум, около сотни редких зверей: слона, льва, леопарда, носорога, буйволов, медведей, пум, антилоп, газелей. Не для пропитания — для развлечения. Оружием с оптическим прицелом. Они называют убитых невинных животных трофеями. Эвфемизм придумали, подонки — «добыть трофей». Не убить, а добыть. Ненавижу таких людей. Это не охотники, это изверги. Будет им приятно, если их самих, их близких, дорогих им людей будут отстреливать, да ещё и с оптикой, из автоматического оружия? Ну, так, для забавы. Получая удовольствие. Под гогот, свист, улюлюканье и алкоголь. Настигать на джипах. Добивать раненных. Глумиться над телами. Трупами. Их самих. Их близких. Дорогих им людей. Родителей. Над мамой и папой. Над их детьми…

Вдруг глаза Свибловой в процессе вращения наткнулись на микрофон в моей опущенной руке с лейблом телеканала.

— О! Вы же с НТВ? Не так ли, молодой человек? — встала она около меня. — А давайте Вы у Сергея Владимировича возьмёте интервью по поводу этого конкурса?

Тут они дали мне бесплатный урок непринужденного светского общения. Ястржембский стал, галантно — на его взгляд — перед ней дёргаясь, отговариваться. Она — картинно и громко его подбадривать.

— Оставьте, Оленька!

— Не бойтесь. Что же Вы?! Это будет очень интересно и необыкновенно. Ну же, Серёжа!

«Ещё Сержем его назвала бы…» — зло подумал я.

Не думаю, что Ястржембский боялся. Но ей подыгрывал. Дипломат. А я не стал врать.

— Ольга Львовна, — вспомнил её отчество. — Мы вообще-то приехали из-за Лужкова. Спросить его о взрыве на «Павелецкой». Уже пять дней прошло…

— Ах, — вскрикнула Свиблова. — Ах, вот как!

Директор МДФ раскрыла рот, склонила голову на бок и скосила глаза к переносице. И после этого у нее случилась драматическая истерика.

— Да что Вы себе позволяете?! Я вас, НТВ, больше никуда не пущу! — начала она с каким-то странным отчаянием, обидой в голосе. — Вы меня больше не обманете. Звонят, понимаете ли, аккредитуются у нас, снимают то, что им надо, а о самом мероприятии ничего не показывают. Что за бестактность журналистская!

Слова Свибловой у меня не вызывали никаких эмоций. Это создание — из другого мира. Она человек не злой, но настоящую кровь, наверное, видела только на фотографиях, выставляемых в её МДФ. Я спокойно смотрел на Ястржембского. А он каким-то равнодушным взглядом оценил меня с ног до головы и отхлебнул шампанского. Мы стояли почти вплотную друг к другу. У него было очень плохо выбритое лицо. Не щетина, нет — так бывает, когда бреешься холодной водой наскоро — где-то чисто, где-то торчат волоски. Меня передёрнуло. Лицо представителя власти. В голове промелькнула мысль, что он использует некачественные одноразовые бритвы.

— Как Вас зовут, молодой человек? — надвинулась на меня Свиблова и разбудила. — Вы меня слышите? Вы, журналист, — позвала она.

Я назвался. И тут осенило. Это же тоже представитель власти! Я непроизвольно коснулся микрофоном локтя Ястржембского, думая в этот момент, что камера не такая совершенная, как человеческий глаз, и скроет недостатки этого плохо выбритого лица.

— Извините, Сергей Владимирович? Я даже не подумал. Сейчас оператора позову и запишем. Какая у Вас информация есть про этот теракт? — и стал искать глазами в толпе моего оператора Колю Якушева, продолжая спрашивать. — Говорят, поезд…

— Да на.рать мне на ваш поезд! — очень спокойно, но твердо отрезал помощник президента и отхлебнул из бокала.

— Что?! — цепенею от услышанного.

И вдруг сразу же, почти бросив бокал с недопитым напитком на поднос проносившегося мимо официанта, Ястржембский теряет контроль.

— Да я что вам всем — не могу спокойно отдохнуть?! Я разве не человек?! Я просто пришёл на выставку, посмотреть фотографии, пообщаться с людьми, друзей повидать. А тут Вы со своими вопросами. Да идут ваши теракты и ваши поезда… Знаете куда?!

— Вы, молодой человек, к Сергею Владимировичу не лезьте, — набросилась с фланга Свиблова. — Сергей Владимирович занятой человек. Вы мне мероприятие портите.

Я был ошарашен. И закипел.

— Да что Вы говорите? А? — сжал кулаки и надвинулся на него. — Там люди погибли, а вы бегаете все как крысы! Да отдыхайте сколько хотите. Но вы политик. И во время таких ситуаций обязаны отвечать. Обязаны! Потому что люди ждут. Прошло уже пять дней. Вас назначали для того, чтобы вы делами занимались, а не прятались, когда вам захотелось. И про это Вы, Сергей Владимирович, не должны забывать никогда! Даже на толчке должны помнить об этом!

Ястржембский стоял, как вкопанный, и молча меня слушал. Я закончил, а он всё ещё беззвучно смотрел мне в глаза. Не знаю, о чём он думал. Может, представлял, как целится в меня из карабина с оптическим прицелом.

А все могло закончиться взаимными побоями, будь помощник президента немного безумнее. Спасла положение Свиблова. Она вцепилась в локоть Ястржембскому и поволокла его за собой. Видимо подумала, что перед ними псих. Все время оглядывалась, бросая на меня безумные взгляды, и что-то объясняла своему спутнику.

Я остыл и огляделся. Говорил я очень громко, и окружающие на меня смотрели с удивлением, с интересом, с опаской.

Подошёл Коля Якушев.

— Ты чё здесь стоишь? Чё это у тебя руки дрожат? — оператор критично меня оглядел.

— Устал я… Блин, когда этот урод, наконец, приедет?!

Скоро уже семь вечера, а Лужка всё нет.

Звонит «Секретариат» [4].

— Задание отменяется, — это Галя Шишкина.

— Что? Почему?

— Поругался опять? — игриво заговорила она. — Эх, Эльхан, Эльхан.

Откуда-то «Секретариат» почти всегда узнавал про мои приключения. Или же им отводилась роль вестника плохих новостей?

— Какое это имеет отношение?

— Да так. Просто… Тебе же с руководством говорить, — и вздохнула тяжело. — Уезжай.

— А Лужок?

Пауза. Вздох.

— Да не надо. Еще и с ним поссоримся.

Я шёл домой и спорил сам с собой.

«Да имеет политик право на личную жизнь! Имеет! Я же не спорю! На личную — имеет».

В тот же вечер, попозже, Юрий Лужков в программе «Лицом к городу» на ТВЦ сказал: «Нет смысла скрывать, что число жертв взрыва в метро может составить 50 человек». Но он тоже играл в какую-то свою игру и что-то себе выторговал. Потому что на этом всё и закончилось.

Даже сейчас окончательно неизвестно точное количество жертв — материалы уголовного дела засекречены. Полуофициально — то ли 41, то ли 42, то ли 43 погибших и более 250 получивших ранения. По обвинению в этом теракте — и во многочисленных других терактах и преступлениях — осудили в 2007 году членов «карачаевского джамаата». Их руководителем объявили небезызвестного виртуального Ачимеза Гочияева, на которого сваливали все крупные акции террора в стране после прихода Путина к власти в 99-ом до Беслана. Власти утверждают, что этот полулитературный персонаж прячется в Грузии.

Была ещё скандальная история весной того же года, когда московские власти вдруг отказались признавать этот взрыв в метро терактом, чтобы не платить компенсацию родственникам одной из погибших. Вот так.

А нам что? Нас терроризируют — а мы крепчаем. Среди жителей Москвы и других крупных городов страны укоренился психоз — многие до сих пор панически боятся ездить в метро из-за взрывов, особенно в первом вагоне поезда. А 14 марта 2004 года Владимира Путина избрали на второй президентский срок.

Нет, так правильнее — нас взрывают, а мы даже не крепчаем. Это теперь главное социально-политическое кредо россиян.

Начальство у меня по поводу этого инцидента с Ястржембским ничего не спрашивало, но я им повторил бы то же самое. Не сомневаюсь.


Source URL: http://ostankino2013.com/da-narat-mne-na-vash-poezd-lico-vlasti.html

Корпоративная этика без корпоративной солидарности, или Останкинские импотенты

1 июня 2004 года с НТВ выгнали Леонида Парфёнова, ведущего программы «Намедни».


Это был формальный конфликт. Из-за репортажа Елены Самойловой «Выйти замуж за Зелимхана», в котором ключевое место занимало эксклюзивное интервью с вдовой Зелимхана Яндарбиева[8] Маликой. Материал для сюжета был снят ещё в начале мая, но руководство НТВ попросило Парфёнова его не показывать, на что тот согласился. Однако 30 мая показал материал в воскресном эфире «Намедней» на азиатскую часть России[9]. После этого, днём у Парфенова был «тяжёлый разговор» с заместителем генерального директора НТВ по информационному вещанию Александром Герасимовым, который в письменном виде запретил давать материал в эфир на европейскую часть страны. Причина, как потом объяснял Парфенов, «распоряжение представителей российских спецслужб». Ведущий снова согласился, но на следующий день поделился документальным подтверждением цензуры на НТВ с газетой «Коммерсант», а ещё и прокомментировал — мол, всё же не согласен с мнением руководства телеканала. Получился скандал.

Нтвшное начальство назвало разглашение этой истории «нарушением корпоративной этики» и — наконец, найдя повод — избавилось от программы «Намедни» и его ведущего. Кстати, увольняли Парфёнова — процедурно — с соблюдением трудового законодательства: официально он оставался ещё два месяца сотрудником компании, то есть — как и требует законодательство — получалось, что его предупредили об увольнении за два месяца; выплатили компенсацию за неиспользованный отпуск, а также выходное пособие за два последующих после прекращения работы на НТВ месяца. Всё-таки звезда, а не паршивый редактор.

Конечно, Парфёнов и «Намедни» — это как курица, приносившая телеканалу золотые яйца. Это признавали и Герасимов, и гендиректор НТВ Николай Сенкевич — главные исполнители. Наверняка, понимали и заказчики — кремлёвские. Программа была имиджевой, высокорейтинговой. А рейтинг — это деньги. Около двадцати миллионов долларов в год от рекламы. Закрывать такую программу, терять такие доходы — это, конечно же, абсурд для нормального владельца, для нормального Совета директоров. Ну, не станете же вы громить и выкидывать с балкона ваш единственный банкомат, если перед тем как выдать деньги он немного «ломается».

Но я здесь не об этом. Я о ещё более грустном.

Лично я узнал об этом далеко неэкономическом решении руководства телеканала и страны от Ани Шнайдер, ведущей утреннего выпуска программы «Сегодня» и будущей супруги Алексея Пивоварова, ведущего вечернего выпуска программы «Сегодня». Вернувшись со съёмки поздно ночью 1 июня, столкнулся с ней у входа в главный ньюс-рум. Вернее, я столкнулся с её глазами.

Никогда такого не видел: огромные глаза-трагедия, глаза, видевшие Армагеддон. Ужас! Аж застыл перед нею, раскрыв рот. На голове волосы пришли в движение.

— Ты знаешь — Лёню уволили.

— Что?

— Не знаю, что делать? Не знаю, как вести выпуск? — она нервно царапала и ломала руки. — Что же теперь делать-то, а? Что же теперь будет, а?

И потекли слёзы. Крупные, тяжёлые капли. Она не замечала этого.

— У тебя же скоро эфир, Ань… — попытался её успокоить.

— Да какой теперь эфир?! Мне не до эфира сейчас. Руки опускаются.

И поплелась дальше. Опустив голову, сгорбившись, еле волоча ноги. Убитое горем приведение.

И здесь нет ничего смешного. Вообще, похожее состояние было у большинства. У многих, с кем в те дни разговаривал, было ощущение смерти близкого человека. Такая тоска, пустота внутри, в душе, от которой тяжело дышать. И дело было абсолютно не в Парфёнове, ведь. Это не «Лёню уволили». Не «Намедни» закрыли. Это всех журналистов «уволили» и «закрыли». Этой историей сломали всех на НТВ. Если уж ему рёбра переломали, то, что же могут сделать с остальными…

Вот ограбили вас. Или нанесли оскорбления, увечья. Что делаете? Идёте в милицию. Если милиции нет — ну, нет её и всё! — собираете друзей (или родственников) и начинаете мстить. Правильно?

Ну, ладно — другой пример. Не дай Всевышний, тяжело заболел близкий человек. Вы же не просто ходите рядом и причитаете, а действуете — «Скорая», больница, лекарства. Если врачи плохо работают, подгоняете их пинками. Если врачи сделали свою работу плохо… Собираете друзей (или родственников) и начинаете мстить. Правильно?

Или у меня не лады с оценкой окружающей действительности? Ну, пусть так…

Потом многие назвали увольнение Парфёнова главным телевизионным событием года, «самым ярким примером удушения свободы слова в нашей стране». Все возмущались. Шуму было много. Вот чего-чего, а шум был большой. И что? Возмущались-то возмущались. А делать что-то никто не собирался.

Конечно, репортаж о Малике Яндарбиевой — это был повод, чтобы уволить Парфенова. Но это был и повод, чтобы поставить Кремль на место. Вот так! Ни много, ни мало.

Известно, что сам Леонид всегда был противником каких-то массовых акций, протестов… Но это был не тот случай. Говорят, что даже жена Парфенова, Елена Чекалова — во многом благодаря её способностям он и состоялся как журналист, раскрылся как теле-талант — недоумевала: «Где же эти хвалёные «парфёныши»? Куда они попрятались?»

Так рассказывали. А вот, что я слышал и видел сам.

Пару дней вся редакция — от водительского отдела до «корреспондентской» — гудела. В совместных «перекурах» выкурено было в разы больше сигарет, чем обычно, и с глазу на глаз выпито было больше кофе и «покрепче». В основном, разговоры — полушёпотом. Все утренние газеты были разобраны, целлофановые упаковки, в которых в каждый отдел поступает пресса, валялись выпотрошенные на полу по комнатам. А обычно большую часть газет никто не читает, под утро уборщицы эти невскрытые пакеты уносят пачками.

Как-то незаметно распространялись слухи, один краше другого. От пессимистичных — скоро уволят и Миткову, закроют «Страну и мир»[10], возможно и остальные «новости», а телеканал превратят в аналог СТС. До новогодне-сказочных: Сенкевич и Герасимов перегнули палку, в Кремле об этом не знали и Парфёнова скоро восстановят — возможно, об этом объявит лично Путин В.В. — Сенкевича с Герасимовым уволят, «Лёня станет во главе телеканала и наконец-то избавит нас от Митковой». Этот последний фрейдистский слух-настроение сублимировался к концу следующего рабочего дня, что можно объяснить количеством выпитого и предметом выкуренного некоторыми сотрудниками НТВ.

Мы с Олегом Пташкиным, моим коллегой и другом, сидели днём в «корреспондентской». Пить нам было не на что, курить тогда можно было и на рабочем месте. Олег с боем отобрал у кого-то целую кипу газет, и теперь, расположившись рядом со мной, слушал, как я вслух читаю заголовки. В комнате был только Дима Сошин — готовился за своим столом к съёмке и что-то искал в Интернете.

— «Ведомости»: «Лишний кадр. Телезрителей НТВ избавили от Леонида Парфёнова». «Время новостей»: «Закадровая политика». Хм, похожие заголовки. Таак. «Ведущий «Намедни» ни о чём не жалеет!», это «Комсомолка». Ну, они хвалят Парфёнова, но главное — корпоративная этика: «Если ему разонравилась политика телеканала, он мог бы просто уйти. Не ушёл — изволь соблюдать правила игры». Ну, понятно — официозный таблоид… О, ты смотри — Познер в комментариях «Известиям» запрет Герасимова оправдывает: «…это так называемые редакторские ножницы… это никогда не называлось цензурой», так ещё: ну, в общем, что Герасимов не хотел лишнего вреда тем парням в Катаре. Закрутил здесь Владимир Владимирович: если так — то цензура, если не так — то не цензура. Мол, о тех ребятах в Катаре надо тоже не забывать. А то им головы могут там отрубить. Не понял — причём тут репортаж в «Намеднях»? Для российской аудитории?

— Всё с Познером понятно! Он-то хорошо знает, когда надо между струйками.

— Вот — Коммерс[11]. Арине Бородиной (обозреватель газеты — Э.М.) удалось вчера взять интервью у Сенкевича… Так. Он не отрицает, что указание запретить сюжет с Яндарбиевой от Громова[12] исходило… Так. Этих катарских взрывателей называет «два наших парня». Наших? Хм. Жалуется на Парфёнова — мол, достал уже. А вот ещё. Намекает на закрытие «Страны и мир»: «новый и противоречивый формат», «программа в первую очередь ориентирована на крупный мегаполис, Москву», «…всей России… у нее есть проблемы как у новостной программы». И т. д. Молодец!

— Кто?

— Бородина. Кто же ещё? Да и Сенкевич прав! С зайками так и надо!.. Димка, мы тебе не мешаем?

— Нет, нет, я тоже слушаю, — отозвался Сошин.

— Послушай, Олег. Что Бородина в статье пишет: «На девятом этаже «Останкина» сразу бросилось в глаза, что таблички на дверях трёх комнат, в которых располагается «Намедни», перевернуты вверх ногами — видимо, в знак протеста». Протеста, понимаешь?!

Тут мы с Олегом вместе громко посмеялись. Сошин не смеялся и сосредоточенно рассматривал свои ноги.

— «Ведомости»… «Теперь иллюзий не осталось». Тэээк… Остальные газеты — что у них? «Независимый журналист», «увольнение профессионала высокого класса», «пощечина российской журналистике», «свобода слова». Дааа. Одним словом погас светоч свободы слова.

— Даа, погас, погас. При коллективном молчании, — продолжал веселиться коллега.

— Почему же. Венедиктов[13] вчера «Интерфаксу» сообщил, что наверняка часть журналистов покинет НТВ в знак протеста. Мол, борьба за свободу слова… Правда, я что-то тут такого не заметил.

— Ооо, да! — расхохотался Олег. — Они встанут и уйдут! Как же!

— Слушай, говорят приказ об увольнении Осокина и всей его бригады уже подписан… — я оторвался от чтения и поддался коллективной панике.

— Ага. «Скажите, а поггомы[14] будут?» — передразнил кого-то Олег. — Сейчас чего хочешь можно ожидать. Смотри — все бунтуют только шёпотом. Одна Савина[15] ничего не испугалась…

Коллега напомнил старый анекдот про двух евреев, которых ведут на расстрел — один из них предлагает напасть на конвой, захватить оружие и бежать, но другой одёргивает собрата: «Да ты что? Не надо. Ещё хуже будет».

Вдруг Сошин встал — даже вскочил — взял свой рюкзак и направился к выходу. Но почти у дверей развернулся и подошёл к нам.

— Хорошо Парфёнову…

— То есть? В каком смысле? — не поняли мы с Олегом одновременно.

— А мне семью кормить надо, — продолжил Дима свой диалог с самим собой. — Это Парфёнов может быть независимым и свободным. И — как там было? — «критерием состояния свободы слова в России», — на память процитировал он отрывок из газет. — А обо мне он подумал?! Подумал о нас?!

И, закинув рюкзак за спину, зашагал прочь.

Дима Сошин — очень хороший парень и один из самых профессиональных тележурналистов. Он обладает редким качеством в работе с текстом — из обычного репортажа может незаметно сделать очерк. У него образность без пафоса, без «той самой духовности», но с душой. И это интересно читать и смотреть.

О том, что он один из поклонников Парфёнова-журналиста, Дима мог даже не говорить. Это было видно по тому, как он того слушал…

В коридоре на восьмом этаже у эфирной студии столкнулся с Сергеем Евдокимовым, одним из экс-продюсеров программы «Намедни». Не помню, почему у нас началась беседа, потому что обычно мы с ним этого не делали.

Евдокимов считался не только «человеком Лёни» — что естественно, потому что другие у того в команде не задерживались — но и одним из «мыслителей творческого процесса программы «Намедни» и парфёновского стиля». Вроде серого кардинала, что ли.

Как всегда, у этого «гиганта мысли» был вид человека, утомлённого капризными думами: о судьбе Родины, о роли современного телевидения в судьбе Родины, и о собственной роли — месте-должности — и в том, и в другом явлении, но, конечно же, не в ущерб замыслам о качественном питании в обеденное время. Не хочу его обижать, но почему-то у меня была следующая ассоциация по его душу — гайдаевский Шурик, нашедший очень доходное и сытное место в «Стабильные 2000-ые». Устраивающее его сытное место.

— Не вышло у тебя поработать на Лёню…, - сказал Евдокимов и поправил очки.

Именно в такой формулировке. И ещё — я не смог определить, намеренно сказал он это со злорадством, или у него так получилось.

Помимо своей основной работы для «новостей», я сотрудничал и с программой «Намедни» в качестве полевого продюсера. А в начале мая Парфёнов предложил поработать в рубрике «Журналист меняет профессию» в качестве одного из авторов. Не получилось.

— Я на себя работаю, — высказал я ошибочную мысль.

— Мы тоже так думали о своей программе, — Евдокимов изобразил раненного, но не сломленного солдата. — Вот видишь — как они всё провернули…

И коллега стал возмущаться «главным телевизионным событием года». Я немного послушал.

— И что дальше? Что вы собираетесь делать?

— Надо думать, куда бы пристроиться, — озабоченно сказал Евдокимов и стал почему-то нервно озираться по сторонам.

— Пристроиться?

— Ну, да. Куда податься на канале.

— Я не об этом. Вы, вообще, что-то готовите? — подмигнул я бойцу. — Протесты будут? «Погромы будут?»

Боец фыркнул, обнаружив перед собой сумасшедшего, иронично и высокомерно улыбнулся и, скривив рот, затряс головой нервной дрожью. Как это делает Татьяна Толстая.

— Ничего не будет!

— Почему? — не отставал сумасшедший.

— Один раз уже протестовали. И что?!

Он имел в виду историю с развалом НТВ — протестными акциями части редакционного коллектива в апреле 2001-м года из-за силовой смены собственника и руководства телеканала.

— И что?! — не понял я.

— У меня же кредиты, — в рассеянности Сергей обнаружил одну из своих главных мыслей.

«Тоже мне добровольная жертва эпохи потребления. Хотя… Откровенно. Мог же сказать, мол, семью кормить нечем, понимаешь?»

— И вообще, — вдруг пришёл в себя «мыслитель». — Это политика. А журналист не должен в неё вмешиваться.

«Так всё же — политика или кредиты?»

— К тому же… он же сам виноват. Парфенов знал — на что идет? Сам виноват!

«О! Крысы побежали».

— А ты за Парфёнова будешь протестовать или за себя? — прервал я евдокимовский монолог вслух.

— Я протестовать вообще не буду! — повторил Евдокимов для тупых. — Сказал уже!

Потом резко отвернулся и ушёл.

«— Да, умираю! — ответил Сокол, вздохнув глубоко. — Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо… Ты не увидишь его так близко!.. Эх ты, бедняга!»

Какие слова, а! Мурашки по телу от таких слов.

Ну, один раз не получилось — и что? Они как хотят — пошевелил вяло пальчиком — и тут тебе всё и сразу? Если вы пошли за хлебом в булочную, а там его не оказалось, вы возвращаетесь с этой печальной новостью к супруге и деткам или идёте искать дальше, в следующий магазин? «Свободу не дают, её берут», — написал на своём самодельном плакате правозащитник из Новороссийска Вадим Карастелёв во время одиночного пикета — против комендантского часа для детей. «Добрым словом и пистолетом можно добиться большего, чем только добрым словом», — чуть раньше предупреждал американский пассионарий и гангстер Аль Капоне. Человек своё дело знал.

Спустя недели две Парфёнов устроил прощальный банкет в ресторане «Китайский квартал» на Проспекте Мира. Пришло человек 60–70 — те, кого позвал Лёня. Проводы получились дорогими — минимум на то самое его выходное пособие от НТВ. И весёлыми.

Вначале все сидели за общим столом, а потом разбились на маленькие кучки по интересам. Расстроенных лиц здесь не было. Наоборот, народ смеялся, шутил, некоторые даже целовались взасос при всех — под конец пьянки — в том числе, однополыми поцелуями. Была и критика. Больше всего досталось «придуркам из Кремля», «лапотной стране с тупым быдлом вместо граждан», «подонкам Герасимову и Сенкевичу», а захмелевший Николай Картозия, бывший шеф-редактор «Намедней», ходил от одной группки к другой и предлагал переименовать «вшивую программу» «Личный вклад»[16] в «Личный склад». Несколько раз даже вспоминали покойного Сенкевича-старшего[17]. Жёстко и некорректно. Даже нецензурно.

Сам Парфёнов выглядел даже довольным — да нет! очень довольным! — расставанием с НТВ — вот с этими присутствующими там конкретными людьми — он был не очень опечален. А особенно, тем, как это (расставание с НТВ) произошло. Роль стильного бойца с режимом ему явно понравилась. Даа, по нему видно — от переживаний, от «мук душевных» человек спит в носках. Умышленно. Сознательно. Для самоистязания.

Человек получил удовлетворение — удовлетворился…

Это была просто тусовка. Которая обычно начинается после повода-презентации нового глянцевого журнала. Или в доме приёмов иностранных посольств по случаю Дня независимости. Выпили, поболтали, разошлись — проводили.

Ближе к полуночи самые стойкие — человек десять-пятнадцать — направились во главе с Лёней в ближайший караоке-клуб. Спели несколько песен, выпили шампанского, случайно разбив одну бутылку, и стали расходиться по домам. Вот тут экс-корреспондент «Намедней» Вадим Такменёв всем помешал.

— А эту песню я посвящаю Лёне, — крикнул он и схватил микрофон.

Все снова расселись за столики. Объект посвящения остался стоять — и внимательно слушал слова, двигая в такт бедром.

Я далёкий от такого способа развлечения — когда под текст на экране приходится открывать-закрывать рот и издавать голосом звуки — да и в музыке совершенно не разбираюсь, но содержание исполняемого произведения запомнил: значит, о чувстве, о влечении, о страсти, о нежности… Как я понял, в первоисточнике (оригинале) парень обращается к девушке. Там был припев, начинающийся со слов «Я люблю тебя за всё» — или что-то подобное — и коллега, отступив от стандарта, спел его четыре раза. Опять же, у меня нет слуха, и о качестве исполнения Вадимом словесно-музыкального признания судить не могу, но то, что он старался — было видно.

— Очень многозначительное заявление. Я бы даже сказал — песня с подтекстом, — прокомментировал Парфёнов припев.

Что он имел в виду, я не понял, но оставшиеся девушки дружно прыснули со смеха. По Лёне было видно, что ему понравилось. И песня, и подтекст…

Через час сидим с ещё одним экс-намедневским кором Ильёй Зиминым у Вадима дома на кухне — решили продолжить на троих.

— Ну что — теперь и Парфёнов стал диссидентом?! — вдруг засмеялся Илья.

— Надеюсь, при Эльхане мы можем говорить откровенно? — Вадим благоразумно засомневался.

Зря он это спросил. Ой, зря. Я был несколько нетрезв — в тот вечер пил много и разное — но после этого вопроса резко отрезвел. Не стоит при мне такое говорить.

— Уверен, что да, — ошибался Зимин.

И тут пошло и поехало. Сокращаю и перевожу.

— Лёня сам виноват! — нецензурно ругался Такменёв. — Намеренно шёл на конфликт, провоцировал. Что он — ребёнок?! Не понимал, к чему приведут его личные амбиции?! Какой из него борец за свободу слова?!

— Когда ему было выгодно — против решений Кремля он не сильно выпендривался, — махнул рукой Илья. — Что же он во время «развала» с руководством страны согласился? Принял их правила игры — наобещали, зацеловали, купили. А теперь он — не согласен!

Коллега имел в виду действия Парфёнова во время т. н. «развала НТВ»[18].

— Надо было бороться, а не возмущаться! — закончил Зимин в переводе на русский.

— А вы это ему в лицо говорили, мужики? — поддел я их.

Переглянулись. Сникли.

— А что ему говорить?! Всё! Забыли про это. Давайте пить. Разливай, Вадим.

— Это одни разговоры. Вы понимаете…

— Мы всё понимаем! Свободы слова нет. Да! Но мы-то что можем поделать, Эльхан?

— Мы можем выпить, — пригласил Илья. — Давайте пить.

Всё лето и осень бывшая команда Парфёнова находилась в подвешенном состоянии на НТВ. Почти через месяц после его увольнения — 5 июля — Николая Сенкевича поменяли на нового гендиректора Владимира Кулистикова, чтобы он сделал «совершенно новый канал, который востребован». Кул активно взялся за работу и многого добился: НТВ стало востребовано, но совершенно у другой аудитории — малограмотной, у жителей промзон и депрессивных спальных районов больших городов, главных «поставщиков» бытовых преступлений в криминальные сводки и ещё у особого подвида россиян — водителей автомобиля «Волга». В эфире телеканала появилось самое грязное, что можно найти в человеческой жизни — трэш, мусор. То, из-за чего телеканал в народе прозвали «Франкенштейн-ТВ».

Перед моим подъездом раньше часто собирались ребята из «неблагополучных семей». Увидев меня, каждый раз говорили, что НТВ их любимый телеканал.

— У вас такие интересные программы — «Максимум», «Сук@любовь!», «Русские сенсации», а по выходным «Чистосердечное признание», — перечисляли они, передавая друг другу бутылку водку и «закусывая» её дешёвым пивом.

Вот они и смотрят все эти криминальные сериалы на НТВ. Вот эта аудитория и спасла большую часть бывших «парфёнышей», которые сменили девиз «Новости — наша профессия» на «Скандалы, интриги, расследования».

Даже беспринципный Кулистиков не сразу поверил в готовность этих ребят работать для аудитории шариковых также активно — вопросов нет, и профессионально — как раньше они работали для аудитории Преображенских и Борменталей. А как же? Разрешение на предательство тоже надо заслужить.

— Кул сегодня меня снова не принял, — сказал расстроенный Николай Картозия. — Вот урод!

Картоз, как мы его называли, раньше был шеф-редактором программы «Намедни», где он — по его словам — «строил всех, как Иосиф Виссарионович», а теперь стал своеобразным дуайеном оставшейся бесхозно-бесхозяйной «команды Парфёнова». Раньше по его виду можно было сказать, что он человек успешный, жизнерадостный, уверенный в будущем человек — свысока разглядывал останкинский планктон, иногда демонстративно не здоровался с Герасимовым и Митковой. А теперь ходил по нтвшным этажам Стакана потерянный, сломавшийся, вдруг стал помятый какой-то, ссутулившийся. Вот это и есть драма. Потому что Коля Картозия — парень даровитый. Хотя и с заметным комплексом неполноценности «правильного мальчика из хорошей, интеллигентной семьи».

Многие коллеги на НТВ боялись теперь даже находиться рядом с Картозом. Особенно сотрудники программы «Сегодня». Мы с ним часто беседовали тем летом и осенью в курилке, и я не раз видел, как митковские, здороваясь со мной, игнорировали Колю.

— Мы вот придумали новую программу итоговую — про скандалы, про шоу-бизнес, трэш всякий. А он меня динамит, — шмыгал носом бывший Иосиф Виссарионович программы «Намедни», прижимая подмышкой небольшую папку, в которой лежал концепт программы «Максимум» и другой подобный желтый, бульварный мусор.

— Слушай, Николо, зачем тебе это нужно?

— Я просто хочу работать. Для телевидения. Вот раньше я чувствовал, что кому-то нужен на телеканале. Что наши способности нужны НТВ. А сейчас… сейчас я этого не чувствую. Понимаешь, мне раньше деньги предлагали сумасшедшие в одной компании — лишь бы я туда ушёл работать.

— Телекомпании?

— Да нет. Финансовой. А теперь я нигде не востребован. Вот — Кул динамит, ноги о нас вытирает. А ведь такой проект! Неужели наши мозги никому здесь не нужны?

— И что? Ты станешь делать вот такой трэш и грязь, которую хочет Кул?

— А что? Сейчас времена такие. Люди этого хотят. Кровь, секс и деньги — вот что им нужно. И я должен делать такой продукт.

— Николо — ты умный парень, талантливый. А значит — свободный человек. Ты же можешь жить для самого себя. Если надо — даже уехать куда-нибудь далеко от всех. Создать семью себе. А останешься сейчас здесь — загубишь свой талант на пустые вещи. Оставайся самим собой. Сейчас ведь не 37-й год. Никто никого не заставляет. Тебя же никто не заставляет?

— Ты что, Эльхан? А мне это нравится!

— А нельзя делать нормальное телевидение — честное, ответственное? Доброе что ли?

— «Культуру» что ли? Такое телевидение уже никому не нужно. О нём могут мечтать какие-нибудь московские телекритикессы — вроде Анны Качкаевой или Ирины Петровской. Да что они понимают в телевидении?! Это неправильное телевидение! Кто его будет смотреть?..

В конце концов, дали Коле делать то, что ему нравится. Даже стал в июле 2006 года руководителем Дирекции праймового вещания НТВ, в которой нашли приют большинство «парфёнышей» и которая в дуэте с Дирекцией общественно-правового вещания производит всю грязь энтэвэшного эфира. Сколько раз ребята Картоза меня к себе переманивали, но, слава Богу, я их не послушал.

Если раньше называть НТВ (как и у других коллег называть свою телекомпанию) просто «каналом» считалось дурным тоном — всё-таки телеканал — то теперь слово «канал» — это самое точное определение! От слова «канализация».

Кстати, получив свою Дирекцию, Картозия снова стал недоступный, высокомерный. Довольный самим собой. Говорят, теперь сам не всегда здоровается с нижестоящими коллегами. А ещё — мол, ему вдруг стало нравиться, чтобы его называли не Картоз, даже не Коля, а Николай Борисович. Так говорят.

Конечно, они ребята талантливые, начитанные. Умные — в день по пять-шесть глянцевых журнала проглатывают. Но горьковский уж тоже был умный, а пискарь у Салтыкова был вообще премудрый.

Они всё понимают, но трусят. Страшно? Да? Мужики, всем страшно. Всем. Всегда страшно. «Ничтожна та нация, у которой нет людей, готовых за неё погибнуть!» — говорил турецкий революционер Кемал Гюней в XIX веке. Это утверждение распространяется и на идеи.

Трусость и страх в профессии. Где же бойцы? Ау! Путинская эпоха — это век серости, мелких мещан. Героев, характеров убили вещи, вещизм заменил героизм. Художники стали филистерами. У них, видите ли, кредиты. Где современный Борис Шамаев? Где новый Радищев? Где настоящие характеры? Ни великих грехов, ни великой добродетели. Ни горячими, ни холодными стать не смогли. Все тёплые, нет, даже лишь слегка тёпленькие. Их души — бракованные пуговицы — переплавят, перельют в новую форму, ничего от них не останется. Поверьте.

К чему внутренний потенциал, если ты его пропиваешь и трусишь выйти вперед. Если тратишь на жизнь, не наполненную смыслом.

И дело не в том, что я такой уж смелый. Но мы же все пели Виктора Цоя — о том, что «каждой собаке палку и кость», а «каждому волку зубы и злость». Волка будут уважать за его зубы, за его характер, а собаку… Ну, как к собаке и будут относиться. Лично я такого статуса не хочу.

Когда 18 марта 2009 года мы с Олегом Пташкиным устроили свою акцию протеста, некоторые коллеги нас поддержали. В основном, пассивно. Но было много тех, кто злорадствовал. Тот самый экс-продюсер программы «Намедни» Сергей Евдокимов, сидя у компьютера, выложил в своём блоге такой результат мыслительного процесса: «Я бы все происходящее снимал на камеру. А потом, если не посадят, сделал бы из снятого материала фильм, послал бы его на международный фестиваль и получил бы кучу престижных премий». Уточнив потом, что в виде премии «согласен дать дарвиновскую»[19].

Да, смешно. Честно — смешно. Честно! Правда, в лицо такое эти изнеженные мужчины не скажут. Вы, парни, тайфун креатива и смелой журналистики. Только ваш тайфун дует не там, где надо. Вот никак не могу найти видео акции протеста команды программы «Намедни». Может, я что-то пропустил? Да и смелые вы лишь с априори слабыми — ну, с рядовым россиянином, априори для вас лузером. С теми, кто вам завтра по башке не даст. А не с властью и не с приближённой к власти «богемой». Говорить они мастера, а делают что? Делают «Чету Пиночетов». Им оставили лишь драку за крошки у барского стола, им Кремль в лицо плюёт, а они с радостными криками соревнуются друг с дружкой в придумывании красивых заголовков и речевых оборотов по поводу этого плевка. Главное — весело покувыркаться словами. Потом расхаживают по Стакану гоголем, а по ночам, в откровении одиночества, с головой укрывшись одеялом, выковыривают грязь между пальцами ног и рыдают от осознания собственной гениальности. И строят планы мести окружающему миру.

Сейчас эти субтильные парни, нежные только друг к другу, напившись дорогого виски — «водка для быдла!» — в «Максе», гордо вспоминают то время, когда они, по словам Николая Картозия, «делали «Намедни» и нагинали власть». Иногда подобное, увлекшись количеством напитка, говорят слишком громко, но сразу же в страхе друг дружку одёргивают, пугливо озираются, с опаской заглядывают в глаза собутыльникам. Я видел и слышал сам. А иногда, разоткровенничавшись, пишут в блогах похожую крамолу, а потом, в панике быстро её удаляют. Даже этого они боятся.

Эти «парфёныши» — дети инфотеймента[20], бросившиеся в шоктейнмент, они результат инфотейментизации профессии и аудитории. Ведь что такое инфотеймент? Это простые решения, усталость от ума, от умственного труда. Конечно, чтобы делать хороший инфотеймент нужен и умственный, и физический журналистский труд автора. Но объект инфотеймента — это усталый, аморфный зритель, который хочет лёгкости и развлечения и не собирается поднимать пятую точку с дивана. Трусливый и безынициативный. Обыватель — именно! Бракованная пуговица — пуговка. Пластмассовая бижутерия! Через некоторое время для него тоже становится важно «как показывают», а не «что показывают» ему по «ящику». Когда обёртка становится существеннее начинки, когда забавный репортаж о забеге поросят становится и интереснее, и важнее, чем предвыборная кампания политиков, а ведь последним решать важные задачи, в отличие от поросят.

Век инфотеймента — попутчик гражданского, цивилизационного застоя и предшествует общественно-экономическим катаклизмам, кризисам, войнам, репрессивной настоящей диктатуре. Если о самых серьезных вещах рассказывать несерьезно, ну тогда и собственное увольнение, и убийство в подъезде как нечто несерьёзное воспримут.

Вот Парфёнов и стал жертвой той системы ценностей, которую сам активно пропагандировал, восхвалял — красивую жизнь, систему вещизма, потребления и другие очарования «буржуазно-капиталистического рая». Пропагандировал и красиво в неё вписывался. Хотя и сейчас ему грех жаловаться. Нашёл себе, наконец, уютное местечко — сидит в жюри программы «Минута славы». Этом аналоге «Школы злословия» на Первом канале. Кормит страну пищей из теле-Макдональдса; участвует в её приготовлении — не церемонится, не брезгует. Не знаю, может у них такой формат, но от поведения этого богато разодетого в бутиках жюри в нос бьёт запах советской мастики, сытных сосисок из номенклатурных буфетов и вонь коллективной шкурно-аппаратной травли на худсоветах. Зато там «тепло и сыро». «СЧАСТЬЕ ЕСТЬ!» Если знать — когда, с кем и что… И за что…

Но я так и не понял — художник может быть придворным шутом?


Source URL: http://ostankino2013.com/korporativnaja-jetika-bez-korporativnoj-solidarnosti-ili-ostankinskie-impotenty.html

Блатные. Теракт на «Рижской»

Единственный теракт, который я видел своими глазами — произошёл в Москве, у станции метро «Рижская». В зоне боевых действий главное — привычка. Со временем человек привыкает — всегда готов к крови, смерти, даже когда расслабляешься, отдыхаешь… А тут — в большом городе. Когда этого даже не ждёшь. Да к тому же у «подземки». Не понимаю! И так люди страдают в московском метро, в этих сотнях километрах тоннелей бардака, безответственности и идеологии советского бюрократизма, а тут ещё их взрывают! Разве можно воевать с мирным населением, не важно — в Москве, Томске, Аргуне или Беслане? Или в Будённовске?

У меня в памяти есть видеоряд, как называют у нас в профессии «картинка» — эпизоды, которыми мне эта трагедия запомнилась.

Всё лето 2004 года на НТВ ждали терактов в Москве. Информацией с руководством «поделились» спецслужбы. По ночам на телеканале дежурили полноценные съёмочные группы от информационной программы «Сегодня», а не как обычно — оператор без корреспондента. Днём в центре города в гостинице «Россия», где находилась наша студия для прямых включений, сидели наготове две операторские мобильные группы.

И вот 24 августа на автобусной остановке на Каширском шоссе произошёл взрыв, в котором четыре человека были ранены. А через несколько часов в результате теракта разбились два пассажирских авиалайнера, вылетевшие из Москвы: Ту-134 в Тульской области (44 погибших) и ТУ-154 в Ростовской области (46 погибших). Спецслужбы утверждали, что несколько дней назад в столицу приехали четыре смертницы. Взрыв на Каширке совершила Марьям Табурова, в Ту-134 — Амнат (Амант по паспорту) Нагаева, а в ТУ-154 — Сацита Джебирханова. Оставалась четвертая — родная сестра Амнат Нагаевой, смертница с красивым, очаровательным именем Роза.

Почему-то я всегда думал, что этот теракт произошёл в пятницу, хотя 31 августа 2004 года — это вторник. Наверное, потому, что в тот день мы были не совсем трезвые. А пить «на работе» было принято лишь по пятницам. В половине пятого вечера наша группа — я, оператор Руслан Нагоев, звукооператор Серёжа Конаков — снимали в Думе интервью с Геннадием Зюгановым о «реформе» избирательной системы в стране, которую затеял ЦИК[21]. Кремль был занят «укреплением вертикали власти» — превращал парламент страны в абсолютно управляемый серый бюрократический орган. Многие эксперты и политики утверждали, что Путину сложно будет продавить это т. н. «совершенствование избирательной системы». Зюганов тогда в интервью, помимо прочего, нам сказал, что левые готовы протестовать самым активным способом и объединятся в своих действиях со всеми несогласными с кремлёвским сюрпризом — хоть с жириновцами, хоть с правыми, хоть с либералами и даже с недумскими партиями и организациями. Лидер КПРФ утверждал, что дело даже не в самой идее «реформы» механизма формирования нижней палаты парламента, а в том, что «в стране беззакония никакая система не будет работать на благо». И это было точное замечание.

Кстати, против новой избирательной реформы (особенно отмены одномандатных округов) выступали даже члены пропутинской «Единой России» — те из них, которые прошли в Думу как одномандатники, даже делали это открыто и публично. Да, всего лишь выступали. В любом случае, эти кремлёвские инициативы ждало нешуточное сопротивление. Если бы не эти теракты конца августа и начала сентября…

Так вот. Съёмка с лидером КПРФ была не «под эфир» — интервью планировалось показать на следующий день и в воскресной итоговой программе «Сегодня», в серии материалов о сулившей иметь громкий политический «аккомпанемент» новой инициативе главы ЦИК и его кремлёвских хозяев. Потому в Останкино мы не торопились — заехали в чебуречную на Моросейке, где ещё и выпили по бокалу пива каждый. Уже там оператор Нагоев стал «убивать» аккумулятор, держа камеру во включенном состоянии. Это такая операторская хитрость — если вдруг из Останкино перенаправят на другую съёмку, найти причину не ехать — мол, сел аккумулятор. Не все операторы так относятся к работе. Ну, а с остальными — что ж поделаешь? Не доносить же на них руководству. Зато ясно, на какого оператора в сложной ситуации можно положиться, а на кого — нельзя.

Из-за задержки в чебуречной попали в серьезную пробку на проспекте Мира по пути в Останкино. Я и так несколько дней не досыпал, и глаза у меня слипались. Было тепло, вся наша съемочная группа задремала. Исключая, конечно же, нашего водителя Сережу Мельгунова, очень хорошего парня и профессионала своего дела. Он на НТВ только недавно устроился, но во время того теракта повёл себя так, словно давно работал в профессии — ведь от водителя тоже зависит результат труда съёмочной группы, а значит — и телекомпании.

Очнулся я от небольшого хлопка. С трудом приоткрыл глаза и увидел, что наша машина всё ещё стоит в пробке прямо под Рижской эстакадой. Было 20:00 с хвостиком.

— Что это было, Сергей? — я полусонным взглядом посмотрел на нашего водителя. — Мне показалось или это наяву?

— Там хлопнуло, — он озабоченно вглядывался в сторону между входом на станцию «Рижская» и универмагом «Крестовский».

— Да покрышка, наверное, — послышался сзади вялый голос Серёжи Конакова. — Продолжаем спать.

Людей было много, как ни в чем не бывало, они стояли вдоль дороги или шли по тротуару. Только я хотел снова прикрыть глаза, и тут раздался ещё один хлопок. И повалил дым. Впереди, справа — у универмага. Выскочил из машины, и увидел бегущую прямо через проспект Мира, между машинами, в сторону Рижского вокзала девушку. Лицо у нее было залито кровью.

— Давай туда, это теракт, наверное, — крикнул водителю, оказавшись снова на пассажирском сидении, и стал набирать телефон редакции.

Вот водитель — ни растерянности, ни суеты, ни лишних вопросов. Два колеса — на обочине, два — на тротуаре. Подрезая других, лавируя между автомобилями и людьми, не жалея машины. Сто метров до угла «Крестовского» мы пролетели за секунды.

— Это перед рынком, — кричал сзади Конаков с отчаянием, и я вздрогнул от его голоса.

Он вопил, с надрывом. А в таких ситуациях терять контроль над собой нельзя.

— Там рынок. Это опять они! Как же они достали! Как же они достали! — не мог остановиться Серёжа.

Как стали сразу же утверждать силовики, этот теракт совершила та самая смертница с красивым именем Роза Нагаева. Она направлялась в метро, но, увидев милиционера перед входом в вестибюль, испугалась и развернулась. Потому взрыв произошёл снаружи. Этого правоохранителя, старшего сержанта 7-го отдела по охране столичного метрополитена зовут Алексей Егоров, прозвище — «Джин-тоник». Я его не видел, но говорят, у него лицо довольно пугающее, многоопытно-натренированное, и прозвище он получил из-за пристрастия к алкоголю. Некоторые его коллеги утверждают, что сержант направлялся в универсам «Крестовский» за очередной вечерней порцией. В любом случае, парень предотвратил теракт в самом метро, что задумывалось террористами — это привело бы к большим жертвам. Значит, герой. Егорова потом ещё наградили медалью «За отличие в охране общественного порядка», а на доске почёта в 7 отделе милиции УВД на Московском метрополитене под его фотографией так и было написано: «Своим видом отпугнул террористку-смертницу» — и эта двусмысленная формулировка обычно веселила проходивших мимо коллег «Джин-тоника»…

Взрыв был мощный — около двух килограммов тротила. Ещё болты, гвозди. От смертницы остались только фрагменты тела, раскиданные взрывом на десятки метров. Голову Розы нашли на козырьке вестибюля станции «Рижская».

Но в тот момент, когда мы выскочили из машины — Руслан с камерой, Конаков со штативом, а я с микрофоном и блокнотом — я видел только две горящие машины и разбросанные тела — мёртвые, раненые, фрагменты тел, размётанный мусор, осколки стекла, куски железа. На пространстве между входом в вестибюль, универмагом «Крестовским» и проезжей частью проспекта Мира я насчитал восемь тел.

На газоне рядом с метро ногами в сторону входа на станцию неподвижно лежала девушка. Над ней на коленях стоял похожий на Дмитрия Гаева[22] грузный мужчина в голубой рубашке сотрудника метрополитена — такие носят машинисты — и делал ей массаж сердца. Вернее уже заканчивал делать ей массаж. У девушки была разорвана блузка, и у меня в памяти отпечаталась эта картина — эти ее груди, красивые, белые, пышные, колыхались равномерно, словно живые.

Нагоев снимал другой план в этот момент, а я не мог отвести взгляд от тела этой девушки. Человек в голубой рубашке встал с колен, ещё раз посмотрел на неё и в сердцах махнул рукой. Тут он увидел нас — мы стояли метрах в пяти, наверное.

— Аааа, журналюги, понабежали сюда, трупоеды! — крикнул он.

Наши взгляды пересеклись, посмотрели в глаза друг другу какое-то мгновение. У меня вообще никаких эмоций не было по поводу его слов. Вдруг он отвёл взгляд и кинулся дальше.

Снова посмотрел вниз на эту девушку. Она лежала, неестественно раскинув руки в стороны. На теле не заметил ранений — близко к ней не стал подходить. Я видел и раньше трупы и смерть наблюдал. Два раза это было очень неожиданно, неестественно, глупо, что ли. Вот и эта смерть была абсурдной, нелепой и несправедливой. Несколько минут назад девушка была живая, молодая, красивая — лица её не видел, не стал заглядывать, но, наверняка, красивая. Была желанна и кем-то любима. А теперь…

Вот смотришь на скульптуру, где воспето человеческое тело — это же искусство, это не есть живое, оно не может вызывать желание. Но, в тоже время, эта красота женского или мужского тела восхищает, именно потому, что создана руками человека, не Творца, но создана так похоже на живое, привлекательнее, чем живое. И эта нагая девушка, воплощавшая в себе молодость, красоту, любовь. Еще какие-то минуты тому назад. И вдруг — взмах рукой, приговор. И не будет у тебя ни цветов, ни ухаживаний, ни семьи, ни любви, ни детей, ни знойного пляжа, ни взглядов мужчин. Ничего не будет. The end!

Всё это пролетело у меня в голове за мгновение, естественно, мысли были не так оформлены, но было именно такое ощущение. Эта картина для меня осталась одним из самых сильных и тяжелых впечатлений от того теракта. Возможно, ошибаюсь, но это то, что я увидел.

Рядом с парковкой универмага «Крестовский» бегал растерянный милиционер, очень молодой. Видимо, напарник «Джин-Тоника», а, может, не из метрополитена. Пытался помочь раненым, но у него всё валилось из рук. Где-то потерял фуражку. Я заметил его глаза, взгляд — пустой, он был в шоковом состоянии. Что-то хотел попросить у нас, но не смог произнести.

Там же, у парковки, на земле полулежал парень среднего возраста — судорожно обхватил одну ногу, раскачивался и выл от боли. Нога была залита кровью, но была цела. Кажется, он работал контролером на этой автостоянке, сейчас не помню. У меня в блокноте записано его имя, но боюсь ошибиться.

— Можем тебе помочь?

— Не трогайте ногу, — замахал рукой парень. — Не подходи, не подходи близко.

Рассказал нам, что взрыв произошёл под одним из горевших автомобилей. Якобы, под почти уже сгоревшими «Жигулями» находилось взрывное устройство. Потом это не подтвердилось. Просто эпицентр взрыва был рядом с машинами, и взрыв бензобака одной из них это и был тот второй хлопок.

Мы носились на пространстве, на котором были разбросаны тела погибших, лежали раненые. Буквально бегали по фрагментам тел, перепрыгивая, иногда обходя их. Я обратил внимание на наблюдавших за местом теракта людей. Это было поразительно. Люди стояли на тротуаре плотной стеной. В молчании и оцепенении. Торжественно как-то. В глазах у людей не было злобы, ужаса. Они просто стояли и смотрели. У них тоже был шок. Тот молодой милиционер бегал и просил их уходить, потому что кто-то кричал о втором взрывном устройстве. А они не расходились, народ всё прибывал. Вот и со страной так. В тот момент там, словно, стояла вся Россия. Стоит молча и смотрит. Не знает, что делать. Злиться, ненавидеть — кого? своих? их? Она не просто молчит, безмолвствует. Она в состоянии шока, в трансе.

В какой-то момент я отвлёкся от происходящего, и обратил внимание на какой-то непрекращающийся, беспокоящий звук над ухом. Это стонал Сережа Конаков, не преставая стонал.

— Что с тобой, Сережа?

У бедного парня была истерика.

— Я на глаз наступил, — закричал он.

— Какой глаз? — сразу не понял и стал разглядывать лицо звукооператора.

— На глаз. На человеческий глаз, — ещё громче закричал Сережа с отчаянием. — Понимаешь? Здесь вот валялся, а я наступил.

Мне стало не по себе не от того, что он сказал, а от того, как он это сказал. Я знал, что у него проблемы со здоровьем, о которых он боялся говорить даже родным. Надо было ему помочь — хотя бы словами, иначе ему могло стать ещё хуже — по себе знаю. Даже штатив за Конакова носил наш водитель Серёжа Мельгунов.

— А тебе, что — все равно?

— Не всё равно, Серёжа, — стараюсь его успокоить. — Соберись. Потом и выпьем, и раскиснем. А сейчас — соберись. Мне тоже нехорошо.

— А по тебе и не скажешь…

У меня в таких критических ситуациях — когда надо выполнять свою работу журналиста — наступала внутренняя психологическая концентрация. Эмоции внутри бушевали, но словно находились в неком запечатанном чугунном котле. Потом прорывалось.

Стали подтягиваться коллеги. Из-за лужковских пробок машины, в том числе и спасатели, не могли быстро доехать до места теракта. Наша «тарелка» ехала из Останкино и застряла на Крестовском мосту. Мне пришлось с кассетами бежать к ней прямо по проезжей части. «Тарелка» ехала не быстро, и я запрыгнул в неё на ходу. Станцию инженеры разворачивали почти во время движения. Стали «гнать» (передавать) первую «картинку». Хорошо, что «тарелочники» привезли партию запасных аккумуляторов — наши уже окончательно сели.

Приехало много силовиков. Постоянно прибывали какие-то сёрьезные люди в форме или в дорогих костюмах, которые прятали лица от камер, морщились в сторону нас и коллег. Место взрыва оцепили, а нашего брата журналиста выдавили за ограждение.

Звонят из вечернего выпуска. Шеф-редактор Саша Сапожников (по прозвищу Сапог — от фамилии; безОбразное прозвище), на которого — как мне объяснили — в тот вечер повесили обязанности одного из цензоров телеканала, ответственного за эфир.

— Сколько в реальности там погибших ты видел? — грустно спросил Саша.

— Ну, восемь только я насчитал. С ранениями очень много. Я видел трёх тяжелораненых, а остальных — больше тридцати. Не считал. Есть раненые дети…

— Так… — вслух размышлял Сапог. — У нас официально только шестеро погибших… Надо подумать.

— Понятно, — я вообще-то не завидовал ему.

В нашей «тарелке» мы видели эфир информационных экстренных выпусков НТВ. Информация, конечно, была причёсанная, без подробностей. «Картинка» шла одна и та же, хотя на месте работало уже три съёмочные группы НТВ — и мы всё это «перегоняли» в Останкино, ничего не обрезая. «Синхроны» людей, пострадавших и очевидцев, в эфир не давали.

— Саша, мы же всё «гоним» в Стакан. А «картинка» в эфире одна и та же. Почему?

— Думаем пока. Думаем, — вздохнул Сапог. — Все очень сложно. Сложно. Ждём указаний.

Да, это не освещение Норд-Оста. Судьбу Бориса Йордана никто не хотел повторять[23]. Теперь главное — не новость с места, а ее интерпретация. Пропаганда. Пока цепочка принимающих решения «ответственных сотрудников», страхуясь и уточняя мнение начальства, что-то решат и разрешат — новость уже устареет для аудитории. Как и с авиалайнерами Ту-154 и Ту-134 — пока лично президент Путин не дал отмашку, эти катастрофы по «ящику» терактами не называли — а люди вот не догадывались, да? Что тут думать — давать надо всю «живую» информацию и всё. Всё нормальное телевидение так работает. Словно мы живём еще в начале XX века. Да тем, кому нужна информация, уже получили её на тот момент из Интернета, а телевизор смотрели только ради «картинки».

На месте теракта стало поспокойнее. Вдруг звонят из «Секретариата». В трубку визжит сразу несколько женских голосов, кажется, один из которых принадлежит главному редактору. Видимо, включена «громкая связь».

— Столкновения видел? Он что-нибудь говорил? Ты почему нам не говоришь? Жирик там был? Убитые есть? Тебя не трогали? Записал его? Погромы…

— Спокойно, — пытаюсь говорить с ними, как питон Каа в эпизоде с гипнотизируемыми бандерлогами в обезьяньем городе (из рассказа «Охота Каа»), одновременно озирая окрестности. — Спокойно. По-порядку можно?

Оказалось, что у них такая информация — на месте теракта обычные люди, обыватели, выкрикивая националистические лозунги, нападают на кавказцев, мол, в подземном переходе у Рижского вокзала кого-то, толи уже убили, толи просто сильно поколотили. А ещё — мол, избиваемые южане тут же сплачиваются и тоже нападают на обывателей. Триллер какой-то — логика Патрушева. Мечта Патрушева… Кто им это сообщил, наши дамы не признались.

Я там всё обегал, расспросил людей, но ничего такого не было, и на меня тоже никто не кидался. Даже в здании Рижского вокзала. Кому-то нужно было направить события в этом течении, кто-то пытался снова разыграть и эту карту — стравить разные этнические и конфессиональные общины.

Сообщил о результатах в «Секретариат» — мол, погромов не будет. Дамы заметно расстроились.

А на следующий день был Беслан.

Кто же это совершил? Этот теракт у «Рижской». Большая часть россиян про эту трагедию знают, а в Москве почти все её помнят. Ведь так? А кто его совершил и кому он был нужен?

Знакомые из спецслужб говорили, что все те четыре теракта в Москве — на автобусной остановке на Каширском шоссе, на Ту-134, на ТУ-154 и у «Рижской» — совершили не Марьям Табурова, Амнат Нагаева, Сацита Джебирханова и Роза Нагаева. А кто-то, кто использовал их паспорта. Сами девушки, до августа 2004 года занимавшиеся мелкой торговлей на грозненском рынке, пропали без вести[24] — так и не появилась точная информация о судьбе этих четырёх несчастных. Теракты на двух авиалайнерах произошли одновременно, а значит это дело рук не смертниц, были использованы часовые механизмы. Очень легко пронести часовой механизм на борт самолета? Невозможно. Это сложная операция, без поддержки людей из службы безопасности аэропорта не обошлось. Где настоящее расследование? Нет, настоящего расследования. Осуждены стрелочники.

За участие в организации взрыва у «Рижской» — и в многочисленных других терактах и преступлениях — осудили в 2007 году членов т. н. «карачаевского джамаата»: Максима-Муслима Панарьина и Тамбия Хубиева, а также бывшего сотрудника Министерства юстиции России, старшего советника юстиции Мурада Шаваева. Они получили пожизненные сроки. Следователи утверждают, что член «карачаевского джамаата» Николай Кипкеев случайно погиб во время взрыва на «Рижской». Процесс над обвиняемыми был закрытый — а что мелочиться?! отчитываться перед населением?! ещё чего?!

А кто заказчик теракта? В конце концов, лично я, как обычный налогоплательщик, так и не узнал точно, кто это заказал и кто совершил. Я перестал верить официальной информации. К сожалению. Столько возни, нестыковок, попыток что-то утаить, открытого вранья… И эти пропавшие девушки, которых объявили террористками. И этот закрытый процесс… Но, главное, время — время, когда эти теракты произошли: очень они помогли руководству Кремля в «укреплении вертикали власти»… Разве я не имею право знать правду? Получается, что не имею! А вот не хочу быть козлом отпущения. Не хочу «на воле» жить по законам зоны. Понимаю, что кому-то такое положение нравится.

Все эти теракты — это жертвоприношения на алтарь честолюбия и цинизма Путина, а огонь в этом алтаре поддерживается только благодаря коллективному молчанию и страху. Людей поделили на блатных и на быдло. Мы быдло, а они блатные. Они — это Путин, российская «элита», заказчики терактов, хозяева террористов (кто они? карачаевский джамаат? где сидят? в Москве? в Кремле? в Вашингтоне? в Грозном?), а мы для них — козлики на заклание. Им всем по барабану, они решают свои актуальные проблемы. За счёт обычных людей.

Что ещё ярче проявилось во время Беслана. Лично я всё хорошо помню. Помню, какую информацию по телефону коллеги-корреспонденты рассказывали нам и какая — выдавалась в эфир. Помню, как Кулистиков в коридоре наставлял Кирилла Позднякова, которого поставили вести экстренные выпуски новостей на НТВ — я проходил мимо, задержался и подслушал.

— Старик, ты отвечаешь мне головой за всё, что пройдёт в эфир. За каждое слово. 354 человек, не больше! Понятно! Никакой паники мне не надо! Хорошо, Кирилл?

Кул сказал эти последние слова мягким, вкрадчивым голосом. Переспрашивает своего подчинённого — словно этому что-то надо говорить два раза… Кирилл подобострастно закивал, заглядывая начальнику в глаза. Думал, наверное, что так заработает свой билет в свои, блатные. И два дня упорно в эфире давал официальную цифру числа заложников (354 человек), столько было написано в присланной на НТВ инструкции из Кремля — а ведь захватившие школу готовы уже были выпустить часть заложников, и из-за этой цифры в «354» всё отменилось. Если во время прямых включений корреспонденты забывались, обрывал их на полуслове. Все, кому нужно, уже знали о массовой смерти заложников — все мировые СМИ сообщили уже, в Интернете на форумах уже обсуждения два дня идут после штурма — а Кирилл прославился фразой: «Мы не знаем никакого точного количества погибших».

По тому, что делает в сложных для общества ситуациях наше управляемое телевидение, можно понять отношение власти к своим гражданам, к своему, по их мнению, быдлу. То есть посредством этого телевидения власти «говорят» с нами. Экстренные выпуски на НТВ в дни Беслана перемежались с сериалом «Секс в большом городе». То есть между сексом в большом городе посмотрите — что происходит в маленьком провинциальном городке.

Путин и вся эта элита-дворня готова говорить со всеми, но только не с собственными гражданами. Свои-то задачи он решил. Спустя десять дней после штурма школы — когда в жертвенный огонь хозяева России цинично бросили беззащитных заложников христианско-мусульманского Беслана, начав штурм (конкретно сами террористы женщин и детей до штурма не расстреливали, подавляющее большинство погибших после начала штурма — от действий атакующих; как и в Норд-Осте) — 13 сентября 2004 года, в годовщину теракта на Каширском шоссе в Москве[25], президент Путин, как поводом воспользовавшись последними терактами, родил «суверенную демократию»[26]. Люди гибнут, а он вертикаль власти выстраивает: отмена выборности губернаторов, отмена выборов в Госдуму по мажоритарным округам. Какая связь между прямыми выборами губернаторов и «более эффективным противодействием террористической угрозе»? Почему мы промолчали?

Те две неизвестные девушки, т. н. «чёрные вдовы», оказавшиеся (многие боевики заранее не знали о сути и месте теракта) в захваченной бесланской школе, отказались участвовать в преступлении против детей, рисковать их невинными жизнями — и за это поплатились своими. Как и ещё один — Цечоев Мусса (из ингушского села Сагопши Малгобекского района) — которого главарь группы Руслан Хучбаров (позывной «Полковник») демонстративно расстрелял в назидание остальным несогласным (даже по официальной версии, озвученной Нурпашой Кулаевым, больше половины бесланских боевиков были против захвата школы). Они же не промолчали! Получается, эти трое были более человечными, чем распорядившиеся судьбой заложников по своей прихоти и в угоду своим планам руководители России. Люди, пережившие ужасы двух Чеченских войн — с циничным уничтожением мирного населения, с такими же детскими смертями, как в Беслане — оказались честнее. И мужественнее. Чем остальные сотни чиновников, должностных лиц, «силовиков», тогда отдававшие или исполнявшие приказы, а теперь боящиеся признаваться — из-за страха за свои влажные кресла. А много современных мегаполисных рабов поступило бы так мужественно и честно? А много, например, останкинских небожителей способны рискнуть своими шкурками в такой ситуации…

Человеческие трагедии. Жизни. Два полковника — один внутри школы, Руслан Хучбаров, а другой в потайной тиши охраняемой подмосковной резиденции — решали судьбу стольких людей. У одного из этих полковников в подчинении нашлись люди, которые отказались выполнять приказ о преступлении, а другого… Я их имена не слышал.

Никто не спорит, массовый захват заложников — это тяжелейшее испытание для общества и руководства любого государства, любой власти. Приходится забывать о самолюбии. Нельзя было вести переговоры? — да, это тяжело, но вести, через «не могу», ради жизни людей — с террористами, а мочить их потом?

Пошли же чеченцы на переговоры с федералами, захватившими в заложники 9-ю грозненскую горбольницу в августе 96-го (та драма тоже три дня продолжалась — с 9 по 12 число) и дали последним уйти — российские военнослужащие отходили, прикрываясь мирным населением (медперсоналом, больными), как живым щитом.

Ещё один пример — трагическая история гражданского населения чеченского Шатоя, которое удерживали в заложниках ульяновские десантники в мае 1995-го. Превосходящий в численности противник, окружил село, но не пошёл, не решился, на штурм федералов из-за угроз последних «вырезать тут всё живое», а конкретнее — перерезать всех женщин и детей. Наоборот, полтора месяца (!) чеченцы вели переговоры и ждали, а потом дали спокойно уйти всему батальону смелых десантников. Да, неприятно признавать, но эта банальная уголовная история с захватом заложников в Шатое произошла до июньского террористического акта в Будённовске…

Вопрос — отдал бы Путин приказ о штурме бесланской школы, если бы там, среди заложников, были бы и его дети? Были бы взрывы в метро, если бы московская элита тоже ездила бы в подземке? Конечно же — нет!

Сейчас всё население в стране, как те заложники в бесланском спортзале — разменная монета. Для блатных.

Всем съёмочным группам, работавшим на «Рижской» в сентябре дали премии. Кому сто процентов от зарплаты, кому пятьдесят, кому двести. Мы знали про это заранее — в тот же вечер сообщили. Людмила Анисина, Директор дирекции по обеспечению эфира, меня предупредила, что нашему транспортному отделу, который в том числе подчинялся этой Дирекции, премии не полагаются. Я специально писал служебную записку — и Петру Орлову, и Татьяне Митковой — о профессиональной работе нашего водителя Серёжи Мельгунова. Оба со мной согласились. Но премию ему не дали — выяснилось в день зарплаты.

Снова пришёл к Митковой. Говорю, если нам дали, то и ему положено. Все снова рассказал.

— Ой, я тебе обещаю — дадим. Всё будет в порядке, — замахала она руками. — В этом месяце забыли провести через бухгалтерию.

Я был уверен, что она слово сдержит. А зря. И только приблизительно через год, когда мы снова вспоминали про тот теракт, Серёжа признался, что премию так и не дали. Наверное, из-за этой блатной идеологии с ее иерархией — одни блатнее других: одним можно все, другим что-то можно иногда, третьим — очень-очень редко, а уже четвёртым — ни в коем случае. Иерархия. У каждого своё место в Системе. Тотальная суверенная демократия — везде по стране, для всех.

Естественно, на следующий день интервью с Геннадием Зюгановым в эфире не показали. Да и в целом — российского зрителя «отвлекли» от проблемы выборов в Думу: СМИ, и НТВ в том числе, «обсасывали» (или освещали — кому как нравится) тему теракта на Рижской, а потом и бесланской трагедии. «Отвлекли» очень профессионально. Потому что все эти кремлёвские законодательные сюрпризы — крайне антиконституционные и нарушающие права граждан инициативы — очень трудно было бы реализовать в неошеломлённом этими трагедиями обществе. Однозначно, сопротивление ожидалось серьёзное. Однако, «неожиданно» властям «пришла на помощь» серия беспрецедентных терактов конца августа и начала сентября в российских городах.

Серёжа Конаков после той съёмки сильно сдал. Как пересечёмся — сразу вспоминал тот теракт на «Рижской». Переживал, жаловался на здоровье. Говорил, что боится признаться родным. И всё равно снова упорно вспоминал ту историю. В 2007-м у него был инсульт. Долго лечился, изменил образ жизни. И даже, вроде, поправил здоровье. Но летом 2008 года умер после второго инсульта. Сказали, врождённое. Ну, и переживания. Ему было всего 32 года. Это к тому, какими бывают журналюги-трупоеды.

Вот этими основными эпизодами мне тот теракт в первую очередь и запомнился — предшествовавшее ему интервью с Зюгановым, та умирающая девушка, забытая премия Мельгунова и отложенная смерть Конакова, ещё одной жертвы трагедии на «Рижской».


Source URL: http://ostankino2013.com/blatnye-terakt-na-rizhskoj.html

Метаморфозы

Однажды осенью 2004 года. На мобильном телефоне входящий звонок — «Миткова Т.Р.»

— Здравствуйте, Татьяна Рстславна.

— Здравствуйте, Эльхан. Можете сегодня ко мне зайти?

— Я сейчас на съёмке. Если только успею — часа через два…

— Эльхан, хочу с тобой поговорить тет-а-тет… — заинтриговала меня мой начальник.

От неё пахло дорогим табаком. Миткова везде утверждает, что курить вредно, что она «за правильный образ жизни». Но мне рассказывали девушки из ее приёмной. Она делает это в туалете. Заходит в кабинку и скрытно там курит. Вроде бы никто не видел, но запах-то после неё остается.

Вот зачем это нужно делать? Татьяна, Вы что — икона? Вы — девочка-подросток? Или Иосиф Давыдович Кобзон в юбке?

— Я считаю тебя лучшим полевым продюсером. То есть у тебя лучше всех получается. Пробиться, достать, уговорить. Мне до сих пор Кириенко жалуется на тебя за тот «синхрон»…

Это было в связи с отменой губернаторских выборов. Пару недель до нашего разговора с Митковой 28 октября 2004 года у меня была съёмка на международной конференции «Инвестиции в будущее России: новые рынки и возможности», проходившей в гостинице «Балчуг Кемпински». Задача была — взять комментарии у политиков, которые из выбираемых, а значит более-менее независимых, превращались в назначаемых, контролируемых. В начале своего первого президентского срока Владимир Путин однажды назвал выборы губернаторов огромным завоевание российской демократии, от которого страна не откажется никогда. А во время второго своего срока — воспользовавшись удачно проведёнными крупными терактами[27] — вдруг забыл об этом завоевании и стал наводить свой новый порядок[28]. Губернаторы же ещё несколько лет назад были такими региональными царьками. Но тут вчерашние бойцы попрятались как мыши, не рискуя выразить мнения, высказать голос избирателей, не рискуя своими креслами. Многие региональные лидеры намеренно не приехали на это очень важное для них мероприятие, а присутствовавшие наотрез отказывались говорить об этом, разбегались кто куда. Таков был их выбор.

И в этот момент я увидел убегающего в сторону выхода Сергея Кириенко, когда-то либерала, губернатора, премьер-министра, а тогда полномочного представителя президента России в Приволжском федеральном округе. Я просто встал у него на пути у выхода из гостиницы. И вот экс-либерал, демократ-практикант и великий реформатор в душе — глубоко в душе — Кириенко, обнаружив перед своим носом микрофон НТВ, не знает, что ему надо говорить на эту тему. Так и сказал: «Я ещё не готов». Зато был готов я — не отступаю.

— По этому вопросу комментариев не даю, — отрезает «демократ» и делает вторую попытку слинять.

— Почему же? — не пропускаю демократа-практиканта с правого фланга.

— А Вы не понимаете?!

— Нет. Не понимаю, — отвечаю я и пресекаю третью попытку Кириенко проскочить мимо меня.

Полпред, несмотря на снимающую камеру, мне и угрожал, и представлялся — видимо, подумал, что я его не узнал, раз не боюсь — и ругался, и даже едва не заплакал от отчаяния, но я его заставил все-таки ответить на мой вопрос. Хотя бы что-то, хотя бы какое-то мнение — определиться. «Моя точка зрения заключается в том, что руководители регионов, которые сегодня успешно справляются с руководством регионов, имеют достаточный уровень доверия и профессионально хорошо подготовлены и опытны в этом вопросе, имеют очень высокий уровень гарантий того, что они будут представлены по новой схеме и будут наделены этими полномочиями по новой схеме», — таков был ответ либерала и демократа, бывшего члена и сопредседателя СПС. Не стал портить себе карьеру — выходить из строя. Более того, полномочный представитель Путина в Приволжском федеральном округе предложил свои услуги послушного мальчика: «Пока только Минтимер Шарипович (Минтимер Шаймиев — тогда президент Республики Татарстан — Э.М.) всерьёз говорит о том, что он не хочет оставаться на новый срок… Поэтому я и говорю о том, что я готов попробовать его поуговаривать. Что из этого получится — не знаю…»

Потом он и его помощники по очереди звонили главному редактору НТВ и жаловались на меня — просили уволить или ещё как-нибудь наказать. Миткова с ними соглашалась, грозилась в мой адрес, потом перезванивала мне, и радостно, смакуя подробности этих разговоров, все пересказывала. Однако, предшествовавшее вышеприведённым словам поведение Сергея Кириенко — все его угрозы, капризы, плач, ужимки, жалобы, попытки малодушно слинять — в эфир НТВ не пошло. Хотя эти сочная «картинка» и «синхроны» многое сказали бы о характере и лице как отдельного политика, так и Системы, которую он представляет.

— С этими выборами губернаторов, с их отменой, такой ужас! — вдруг взгрустнула Миткова. — Такой удар по демократии…

Она сделал небольшую паузу. Отшлифованною.

— Да, но я не об этом… Еще я тебя очень уважаю, потому что ты не лезешь ни в какие интриги.

После разгрома Парфенова и его «команды», после «ухода» Александра Герасимова у Митковой появился новый соперник. Алексей Пивоваров талантливый журналист, собирал свою команду и мечтал — и мечтает — стать главным редактором НТВ. Пиво, так его называют коллеги, создавал дублирующие внутренние структуры новостной службы НТВ конструкции и штаты. Штат вечернего выпуска был очень раздут. Пиво торпедировал действительно часто абсурдные предложения и решения Митковой. Тонко иронизировал над ней на «летучках». А новый генеральный директор НТВ Владимир Кулистиков пользовался этой ситуацией — искусственно и искусно разделял и реально властвовал. То Митковой уступит, а Пиво прижмёт, то наоборот. Помимо таланта силу Пивоварова составляла благосклонность новой Семьи. Говорили, что его лицо в эфире обожали дочки Путина. Правда это слухи — я у дочек Путина не спрашивал, нравится ли им Пивоваров или нет, а если и нравится, то что же им в нём такое нравится, не знаю — но я знаю, что самому Пиво эти слухи очень нравились.

Все это, естественно, негативно сказывается на эфире. Здоровая конкуренция, конечно, очень полезна. А это разве здоровая? Это разве конкуренция? Сотрудники из разных групп саботируют работу друг друга, неприсоединившиеся из «болота» лавируют между этими двумя основными центрами силы на канале, часто думая не о работе, а о том, как воспримут те или иные их действия Миткова и Пивоваров. Не работа, а игра «Угадай мелодию». До-ре-ми-до. В управляемом телевидение все силы тратятся на борьбу за кресла и интриги. Борьбу не за зрителя, а за благосклонный взгляд, за щедрую руку хозяина. В развитых демократиях хозяином является зритель — вернее, зритель-потребитель, человек потребляющий, Homo consumens — с внешне разными партийными, идеологическими, геополитическими, этно-культурными, наконец, сексуальными взглядами. А в суверенно управляемых демократиях хозяин один — монарх, царь, президент-диктатор, любимый руководитель. Именно один. Не Путин и Медведев, а либо Путин, либо Медведев.

Российское телевидение в 90-ые было самым прогрессивным на постсоветском пространстве, ему подрожали, его копировали, на нём учились. А нынешняя ситуация приведёт к его превращению в телевидение Туркменистана, где выпуски новостей мало того, что идут в записи, они потом по несколько дней ещё и повторяются. Журналисты там крайне безынициативны, нелюбознательны и неинформированы. Работа в официозном СМИ лёгкая, но приводит не к профессиональному развитию журналиста, а к развитию таких качеств как лесть, карьеризм, двуличие и бесчестие. О влиянии на общественно-политическую жизнь страны — я вообще молчу. Это не живой организм. И это будущее телевидения России. Нет, уже настоящее…

Миткова помимо своих, которым она чем-то была обязана во время разных предыдущих войн за власть, могла положиться на «правильных» и стукачей-лизунов, а мне ни те, ни другие с дворового детства не нравились. А Пиво ко мне очень хорошо относился. В профессиональном смысле. С ним было интересно работать. Это он первым меня «вывел» в эфир — просто настоял, чтобы я сделал первый свой репортаж для прайм-тайма. Пиво может выслушать идею — нет, он ждёт новые идеи от тебя — не строит из себя сноба, а, главное, не боится сильных людей. Да, у него переменчивый характер, но у меня с этим не было проблем — я ему всегда говорил всё, что думаю. В этом моя пожизненная проблема — карьеру мне не сделать.

Ещё пример. На современном НТВ эталоном карьеры «репортёра» стала тактическая метода корреспондента Алексея Веселовского. Он считал себя хорошим журналистом и очень гордился своим местом в профессии. Любил утверждать — особенно перед новыми сотрудниками НТВ — что сочинял речи для Бориса Ельцина, в частности, знаменитые pадиообpащения первого президента России. Возможно. Не знаю, как писались те тексты, но «репортажи» для новостей Веселовским создавались странным образом. Придя на работу, Алексей садился отсматривать снятый другими коллегами материал на ту или иную тему — «картинку» и интервью с ньюсмейкерами. Всегда жаловался, если интервью «очень длинные» — ну, больше четырёх-пяти минут; идеально, чтобы «синхроны» были короткие — минуту-полторы. Потом Алексей приступал читать в интернете газеты и агентства, копируя из них целые предложения, абзацы. Но из разных СМИ — так он страховался. Любимыми источниками для своих текстов у него были — gazeta.ru, newsru.com, газета «Коммерсантъ». Потом слегка переделывал получившийся текст, причёсывал его; монтажёр накладывал на этот «закадровый текст» снятую другими коллегами «картинку» и вставлял в трёх-четырёх местах «синхроны» ньюсмейкеров — если помните, также добытые другими коллегами. Или же другой вариант — тем же гениальным способом написав «закадровый текст», оставлял в нём места для «синхронов», потом обращался в «Секретариат», чтобы ему эти нужные «синхроны» где-нибудь достали. А те умные дамочки начинали выискивать свободных стажёров, полевых продюсеров или съёмочные группы, которые территориально находились вблизи от местопребывания тех или иных специально подобранных экспертов, ньюсмейкеров — при этом Веселовский предупреждал, что ему нужны конкретные слова, конкретная фраза и ничего более. То есть снимали человека не для того, чтобы узнать его мнение, а для того, чтобы получить из его уст нужные слова. Иногда, некоторые коллеги так и просили у интервьюируемых — озвучить определённые слова, фразу. Зачем тратить своё и чужое время…

Получившееся блюдо-халтуру Веселовский выдавал за свой творческий труд — обычно в эфире главных, «вечерних» новостей. Терпеть не мог разговаривать с ньюсмейкерами, искать какие-то истории и людей для репортажей. Но больше всего Алексей ненавидел уточнять какие-то детали, неточности: ведь столько ошибок — субъективных, объективных — в любом журналистском материале! Однако обожал ездить в командировки в далёкие страны и привозить оттуда сырые, недоработанные темы — и обижался, когда их откладывали в долгий ящик. Ещё очень любил свой грязно-серого цвета свитер в катышках, очень старый, с растянутыми на локтях рукавами — и постоянно его носил.

Прозвище у Веселовского между сотрудниками НТВ было «Весел». Которое я придумал дополнять приложением, учитывающим выбранный коллегой способ творчества. Получалось Весел-копипейст[29] (с вариациями: Весел-копипаст, Лёша-копипаст, Лёша-копипейст), и многие коллеги, особенно редакторы, заочно его так стали величать. Ещё я называл Алексея «Великий компилятор», на что он сильно обижался.

Работая с 2006 года в США — заменил там отличного журналиста, настоящего репортёра, собкора НТВ Антона Вольского — Веселовский запомнился «прекрасным ничегонеделанием»: никаких репортажей, никаких далёких поездок по стране. Почти все его материалы из Америки состояли из двух главных частей: стендап[30] на улице Нью-Йорка крупным планом (чтобы не возникал вопрос, какое отношение имеет происходящее за спиной собкора к тексту его материала) и закадровый текст, наложенный на купленную у теле-агентств «картинку». Текст сюжетов также представлял из себя перевод из сообщений местных информагентств и газет. По крайней мере, я не увидел ни одного репортажа Лёши-копипейста из этой интереснейшей страны с 2006 по 2010 год, когда ещё следил за эфиром телеканала ради обогащения эмпирического опыта.

Да, весёлый он человек. Кстати, его творческая метода была очень заразительна для коллег с НТВ.

— Мне нравится твоя независимость и прямота…

Пауза.

— Но будь помягче, — Миткова сделала вид, что ей грустно. — Дипломатичнее, не конфликтуй. У нас здесь должно быть как в армии…

— Что???

«То есть? Носить пагоны для звездочек, возить солдат на левые работы, коллективно напиваться через день и уводить жён друг у друга? Или воспитывать в себе защитника, отдавать честь при встрече, ставить долг выше личного и стреляться после бесчестного поступка?

Это что такое? Снова, как в СССР? Как тогда говорили, «журналисты — автоматчики партии»? Так что ли?»

— Нет, нет — у Митковой не получалось с образами. — Я имела в виду дисциплину. Дисциплина на первом месте. Ты вот девочкам из секретариата нагрубил?

— Нагрубил? Татьяна, они считают что нагрубил? В таком случае, они правы.

— А что там произошло?

«Ты же всё знаешь? К чему это жалкая пародия на вербовку/искренность?»

— Татьяна, я не хочу обсуждать мои личностно-профессиональные отношения с коллегами сейчас — в их отсутствие.

Отдел оперативного информационного планирования эфира был когда-то очень важной структурной единицей в информационной системе НТВ. В теории, он должен был, как и видно из его названия, оперативно реагировать на возникающие информационные поводы в течении дня, поддерживая постоянную связь с новостными бригадами, координировать работу съёмочных групп, а также планировать съёмочный процесс на последующие дни. То есть если Дирекцию информационного вещания телеканала сравнить с организмом, то Отдел должен быть «сердцем» этого организма, через которое ежедневно «прокачивается» весь объём принятых и исполненных решений. И раньше он такую функцию выполнял. Это была нервная и сумасшедшая работа. Там могли работать люди реально инициативные, умеющие брать на себя ответственность, принимать решения и их выполнять, ну и, конечно, с нестандартным мышлением. Процесс поиска, получения, передачи, производства и распространения информации — каторжный труд, а координация такой работы — труд ещё более тяжёлый.

В новых идеологических условиях Отдел перестал выполнять такие функции. Во-первых, по объективным причинам. Теперь информацию не надо искать, получать, передавать, производить и распространять. К чему волноваться и делать нечеловеческие усилия над собой — что есть новость, а что ею не является, как её донести до аудитории, как предугадать развитие событий — если официальную ЦУ и «картинку» спустят сверху, если идеологический тренд укажет Кремль и Партия. Это произошло не сразу, но постепенно, положение менялось с каждым днём. Во-вторых, Митковой не нужны были люди смелые и инициативные из Отдела. Его сотрудники ежеминутно были у всех на виду и обладали определенным аппаратным влиянием на новостные бригады. А Миткова, как опытный аппаратчик, чувствовала любые предпосылки будущей конкуренции, симптомы возможной в будущем головной боли. Она должна была одна с обаятельной улыбкой возвышаться на бранном поле, как Салот Сар[31] над поверженными телами непонятливых жителей Пномпеня. Даже Аркадия Меликсетянца, парня активного и очень неглупого, пришедшего на НТВ не из журналистики, но быстро вникшего в работу новостей и оживившего мёртвое царство Отдела оперативного планирования, Миткова изжила с канала. Никаких перспективных ростков!

Ей Отдел нужен был как контролирующий инструмент, ресурс, от которого структурно зависела работа новостных бригад и съёмочных групп: все заявки на съёмки должны быть оформлены в Отделе, обсуждены на «летучке» с участием главного редактора или её правой руки Петра Орлова, и лишь потом спущены в операторский и транспортный Координационный отдел. Пивоваров же ещё со времён программы «Страна и мир», которая тогда не подчинялась Митковой, и в последующем стал дублировать творческие и организационные функции Отдела, расширяя штат продюсеров вечернего выпуска новостей. И постепенно «сердце» информационной службы НТВ, Отдел оперативного информационного планирования эфира превратился из исполнительной структуры телеканала в административный аппарат главного редактора. Между коллегами — презрительно просто в «Секретариат». Да и сотрудниками Миткова там оставила только дам с трудной судьбой, но с большой преданностью к главному редактору. И теперь, заходя в «Секретариат», слышно было обсуждение не новостной картины дня, а текущих слухов и интриг, превратностей погоды на египетских и турецких курортах, семейных проблем и возрастных болячек. В последнее время съёмки, рожденные креативом сидящих в этой комнате, шли потом в «Корзин ТВ», то есть просто «в корзину».

Моё разногласие, назову это так, с группой сотрудников женского пола из «Секретариата» произошло приблизительно за месяц до нашего разговора с главным редактором НТВ. Тогда одна из экзальтированных местных дам, видимо ещё находясь под воздействием грамотно проведённой пропагандистской постбесланской обработки в масштабах всего населения страны, вдруг публично заявила мне: «Что же вы, мусульмане, такие все террористы?!» Думаю, всё-таки это был риторический вопрос. Понимаю, что в нормально работающей политической системе организации общества за такое заявление можно, минимум, покинуть место работы с огромным судебным штрафом, а в существующем по инерции государстве за такое можно даже сорвать аплодисменты. Понимаю. И стараюсь терпимо относиться к умственным меньшинствам и критически принимать объектов массовой манипуляции. Но тогда не выдержал — эти люди не владели даже половиной информации о том, что произошло в Беслане. Более того, они не хотели искать и анализировать эту информацию, боялись её, но, не стыдясь своих страхов, делали выводы. Делали выводы. Что от такого стада и требовалось. Делать выводы. Особенно теми, кто делает новости.

А Миткова тут делала вид, что не знала о сути истории. Давно всё разнюхала. И играет в третейского судью…

— Но я не об этом… Понимаешь, мы тебя ценим как хорошего полевого продюсера. А ты, как я понимаю, хочешь ещё делать репортажи и сюжеты.

«Так вот ты о чем? Так вот ты какой, северный олень!»

— Мне это нравится. Моей основной работе это мешает?

— Нет, ты очень много работаешь. Дело в другом. Тебе это нужно?

— Мне нравится самому довести до конца первоначальную задумку о теме. Иногда корреспондент может не понимать тему, делать её спустя рукава — ему принесли «исходники»[32], а он, не чувствуя темы, делает как придётся, лишь бы поскорее закончить. И у меня, как у продюсера остаётся лишь сожаление об испорченной теме.

— Видите — я занята, — Миткова резко бросила робко просунувшейся в дверь голове. И снова мне. — Ну что — корреспондент? У него другая задача. Скомпелировать материал, добытый продюсерами. Для него главное — уметь писать хороший текст…

Это всё — хрестоматийная теория информационного телевидения. Продюсеры — не путать с продюсерами в шоу-бизнесе и кино — это мозговой центр такого телевидения. Каждый продюсер ведёт конкретную тему — экономику, политику внутреннюю, внешнюю, космос, медицину и т. д. Он более всех информирован в теме, мониторит развитие событий, предугадывает это развитие, организует весь съёмочный процесс — естественно, сам участвуя в нём — ведёт корреспондента, объясняет ему тезисы и идеи будущего текста материала. Иногда, продюсеров, специализирующихся, исключительно на одной теме и на мониторинге называют «стратегическими» продюсерами, а выполняющего тактические задачи, работающего в «полевых условиях» — «полевым». А корреспондент должен хорошо выглядеть и правильно говорить, быстро написать текст и отработать своим чистым лицом и соответствующим теме внешним видом перед камерой. Важна сама новость, а не ее интерпретация. Российское телевидение 90-ых постепенно шло к такой структуре телевизионной информационной службы. Так работают наши западные коллеги. Более того, современный тренд на Западе — это универсальная репортёрская единица — продюсер-корреспондент: в одном репортаже он может выступать продюсером, в другом — корреспондентом.

«А что такое полевой продюсер?» — однажды, задала мне абсурдный для телевизионщика, но естественный для нынешнего теленачальства вопрос и.о. главного редактора вроде бы специализированного информационного телеканала «Вести 24» Ирина Филина. Теперь в России корреспондент постепенно превратился в идеологического работника — важна не точная передача действительности, а точная передача точки зрения хозяина на действительность. Как и в советской журналистике. Коры [33] стали такими священными коровами. На НТВ главный редактор проводила с ними по понедельникам «летучки» с обязательными ценными указаниями на неделю. А какую роль должны выполнять продюсеры, не понятно. У кого-то был тесный и постоянный контакт с руководством. У кого-то нет. Но все это было индивидуально. А не системой. Рад, что Миткова хотя бы про теорию ещё не забыла.

— А я хочу быть универсалом. Работа продюсера — такая, какая она должна быть — мне больше нравится. Продюсер должен быть самым информированным, такой «серый кардинал» репортажа. Но хочу и текст отшлифовать.

— Вот кто тебе предлагает делать материалы?

«Конечно, дневные и утренние бригады новостей тебе подчиняются. Они без разрешения и с гримёром не здороваются».

— Вечерний выпуск. Пивоваров.

Миткова импульсивно скомкала какую-то бумажку у себя на столе.

— Он к девушкам лезет…

— Что? — не понял я.

— Пивоваров к девушкам пристаёт. Он им проходу не даёт, — сказала главный редактор с раздражением, а потом обиженно — я не поверил своим глазам — надула губки. — Я всё знаю. Мне всё рассказывают.

На НТВ главной угрозой женского пола всё-таки является Миткова, которая видит в каждой юбке потенциальную конкуренцию, а не Пиво, лихо и открыто проявляющий свою неизрасходованную любвеобильность к этим самым юбкам. Наш Пушкин…

И, в конце концов, лучше к юбкам, чем к брюкам. Хотя бы при всех.

Вот о чём приходится думать главному редактору! Хотя, может быть, многие проблемы на НТВ решились бы сами собой, распространи Пивоваров хотя бы раз свою любвеобильность на Миткову. Пренебрежение женщиной рождает в ней злобу и ненависть.

— Ну я не девушка… И все-таки о работе… Пиво мне предлагает делать материалы. И с ним интересно работать.

Видимо, я испортил ей настроение на сутки. И она пошла дамками. Не разбирая.

— Тебе не надо работать в кадре. У тебя национальность не подходит. Ты же понимаешь… Ты нам для другого нужен…

Не только у неё настроение на сутки испортится. Миткова зря это сказала. Ой, как зря. Терпеть не могу эту тему. Меня это выводит из себя. И она это поняла.

«А легендарному геологу, «отцу тюменской нефти» Фарману Салманову его национальность не помешала искать — доказать и найти! — богатства, ставшие сейчас главным источником дохода в бюджет России, комплекса полноценности Путина и придворной команды, да и всего населения? А командующему всеми элитными кавалерийскими частями Империи генерал-адъютанту Гусейн-хану Нахичеванскому не мешала просить от Николай II — из всего высшего командования армии лишь двое, он да ещё один человек с русской фамилией граф Фёдор Артурович (Теодор Августович) Келлер сделали это — отменить отречение от престола в феврале 17-го? А Рустаму Ибрагимбекову быть соавтором сценария «самого русского фильма» «Белое солнце пустыни»? А моему деду — что свой родной дом, свою улицу защищал? — в России в Великую Отечественную воевать не мешала?»

Для чего я ей-им нужен? Не хочу быть этнографическим материалом. Я же не Александр Самедов. Не хочу ассимилироваться. Хочу сам ассимилировать.

— Татьяна Ростиславовна! — я говорил это и старался держать себя в руках. — Национальность человека смущает только отсталых людей, не способных к критическому восприятию действительности! А свою национальность я люблю.

— Нет, нет. Я ничего не имею против. Я очень хорошо отношусь ко всем национальностям. Но ты же понимаешь — в какой стране мы живем?! — Миткова изобразила грустно-страдальческую мину всё понимающего, но смирившегося с враждебным окружающим миром шестидесятника времён андроповской реакции. — Я сама… я сама очень хорошо это знаю.

Миткова взглянула в окно.

— Внешность и имя. Как я тебя понимаю, — на меня снова посмотрело лицо обладающего какой-то тайной, ничего не забывшего шестидесятника.

Дисциплина как в армии? Как же безобразно это рабское «Есть! нелогичному — шовинистическому, способному разодрать любое, даже самое развитое, общество — новому курсу кремлёвского хозяина, пахана. А для себя это пошлейшее оправдание «Ты же понимаешь — в какой стране мы живем?!»

Дурак я. Надо было убираться из такой телекомпании уже после такого заявления.

Интересно, кто она — физик или лирик? А, может, и физик, и лирик? И физикам, и лирикам?

— Эльхан, Вы делайте потихоньку. Главное, чтобы твоей основной работе не препятствовало. В свободное время. А дальше, посмотрим.

Главный редактор не знала, как ещё оправдаться. Мне было интересно. Если Миткова переходит на «Вы», то она хочет упрекнуть. Потом Миткова, не выходя из образа, посмотрела на свой звонивший мобильник и… тут я что-то пропустил. Была волшебная палочка?

Передо мной сидела активная школьница-староста, на которую обратил внимание любимый преподаватель: спина прямая, лицо сияет, руки сложены как за партой. Да, не хватает двух больших бантиков. И в глазах радость. Нет! Счастье!

«Куда делся шестидесятник? Верните рефлексирующего шестидесятника!»

— Потом. Потом. Потом поговорим, — затараторила Миткова в экстазе. — Мне Алексей Алексеевич звонит…

Это произошло за какие-то секунды. Так как я ничего не понял — видимо, это написано было на моём лице — Миткова успела добавить, толи, чтобы поправиться, толи, чтобы меня ошеломить.

— …Алексей Алексеевич Громов!!![34]

Я встал и ушёл.

В приёмной к стене жалось несколько коллег, ожидающих встречи с Митковой.

— Она ещё занята, — тихо сказал я им и подмигнул.


Source URL: http://ostankino2013.com/metamorfozy.html

Беленькая блузочка для президента

В среду 17 ноября 2004 года случай позволил мне стать свидетелем очень интересной сцены в редакции НТВ.

Было часов восемь вечера. Коллеги расходились по домам после вечерней «летучки». А я шёл мимо «Секретариата» и решил зайти узнать о своих съёмках на следующий день. Обычно им звоню, а тут — так получилось…

Небольшая комната шумела женскими криками, возгласами, смехом. Эмоции бурлили как в примерочной магазина женской обуви, куда нагрянули сотрудницы швейной фабрики «Айвенго» города Иванова в день выдачи аванса. Помню, подумал, что кто-то рассказывает смешной анекдот. И лишь войдя в Отдел, увидел, что там собственной персоной присутствует главный редактор Дирекции информационного вещания НТВ Татьяна Миткова.

Такой — весёлой, раскованной, с блестящими глазами — я её никогда не видел. Главред сидела спиной к входу, а напротив и сбоку от неё расположились сотрудницы Отдела в дозволенно-радостной, но, одновременно, в заискивающе-напряженной позе и ловили из уст начальницы каждое слово.

Миткова весело со мной поздоровалась, откровенно рекламируя работу дорогого заморского стоматолога.

— Ты по поводу завтрашних съёмок, Эльхан? — спросила она и сразу, не дождавшись ответа, продолжила свой рассказ, прерванный моим появлением. — Заранее подготовилась к этому дню. Именно для такого случая её хранила. Ведь такое событие!

Все закивали и заулыбались, продемонстрировав на лице выражение счастья по случаю предусмотрительности главного редактора. А она посмотрела на меня толи с каким-то загадочным вызовом, толи оценивающе.

Всей силой своей мужской интуиции я почувствовал, что сейчас пойдёт разговор о тряпках, развернулся и направился к выходу. В «Секретариат», который представляет из себя небольшую комнатку на дюжине квадратных метров, ведёт небольшой коридорчик в виде кишки. Вот у самого входа в эту кишку я и задержался. Не знаю, почему. Ну, журналюга. Жюрналюге что нужно — чужие разговоры подслушать. Вдруг, что-то интересное узнаешь, полезное.

Разговор, правда, был не очень информативный. Как я понял, главный редактор готовилась к важной встрече. К какой — это я и хотел выяснить.

— Ну, я же вам говорю: эта такая беленькая блузочка. У неё крой как у обычной рубашки, — видимо, в очередной раз, объяснял голос Митковой. — Вот такая полосочка по воротничку, по окантовке. Её надо носить навыпуск, не заправляя. И рукава такие вот — с небольшим фонариком. Вот тут вот — на плечах.

Видимо, в этот момент главред стала трогать себя за плечи. Далее последовала дюжина междометий — это такой неизвестный мужчинам особый язык, при помощи которого женский пол не только выражает эмоции по поводу новой одежды, босоножек или сумочки, но и передаёт объёмную, полноценную информацию. Так они могут общаться часами. Я подумал, что это надолго и хотел уже уйти.

— Ой, ах, ох. Это должно быть очень красиво, Татьяна Ростиславовна! — наконец, послышалась чья-то нормальная речь.

— Вначале думала, что это слишком прямолинейно — белый верх, тёмный низ. Ну, как школьница, — кокетливо захихикал голосок Митковой.

Из комнаты раздались звуки какой-то возни, скрип, а потом стук каблуков. В голове промелькнула мысль, что меня сейчас застукают. Оказалось, главред устроил маленькое дефиле. Не понял — для чего. Может, у женщин так принято.

— Ой, я уже себе представила, как на Вас будет всё это смотреться. Безукоризненно. И классически, и женственно. Это фантастически! Фантастически! — вскрикнул голос одной из сотрудниц мысль, которую надо было переводить так: «Какая Вы счастливая, Татьяна Ростиславовна! Как же я завидую! Как же я тебя ненавижу!»

Кому этот голос принадлежал мне идентифицировать не удалось [1] — возможно, из-за моего волнения. Да и вообще — женщину во время обсуждения обновки невозможно узнать.

— Ой, там одни мужчины будут, — размечталась и стала заранее терять голову Татьяна Ростиславовна. — Буду там настоящей королевой. Да?

— Да, да, да. Как королева! Как королева! — раздались со всех сторон эхом голоса подчиненных.

Все, кто хоть раз общался с Митковой, согласятся, что она — человек-плакат. Человек-лозунг. Лозунг насыщенный торжественными словами, непонятный, хотя и красивый, как алые паруса. Ей надо было родиться китаянкой и стать членом КПК.

Есть такой типаж людей, которые всегда хотят выглядеть правильными: в детском саду приобретают первый опыт доносительства, в школе и в университете мечтают и борются за место старосты, девственность теряют в 29 лет, редким сексом занимаются только в миссионерской позе, а в местах лишения свободы сами лезут к администрации с предложением о сотрудничестве. Если бы у Митковой была страничка на сайте знакомств или, например, на «Одноклассниках», то в демонстрируемой услуге статус или девиз была бы какая-нибудь банальная и пошлая декламация, вроде: «Никогда не думай о плохом!» или «Я прекрасна всегда!», или «Я говорю жизни — да!» Или ещё более непонятная бессмыслица — «Всегда говори всегда», как название тупейшего сериала. Вот, что хотели сказать парни, придумавшие такую абракадабру? В принципе, для такого контингента людей и снимают большую часть подобного мыльного телепродукта.

Но при всём при этом, любимым занятием главного редактора Дирекции информационного вещания НТВ были обычные понты. Да. Человек слаб. Даже иконы покрываются плесенью. Кто-то любит рыбалку, кто-то — портить останкинских девушек, бить по ночам фонари в дачном посёлке, кто-то крепко выпить, кто-то обожает поковыряться в носу, сидя дождливым вечером у задушевного камина. А Миткову хлебом не корми, лиши всего остального вышеперечисленного — но дай лишь попонтоваться всласть. Обычно она это делала перед теми, кто вынужден слушать, не осмеливаясь прямо ей в лицо смачно зевнуть — перед подчиненными.

Помню, однажды зимой, после дневного эфира редакторы, режиссёры, выйдя из аппаратной, столпились в коридоре небольшой группой и обсуждали последнюю новость, которой ведущая заканчивала выпуск — обильный снегопад будет идти до конца недели, проблемы на дорогах и т. д. Вдруг подошла Миткова и сразу же стала рассказывать о приключившемся с нею в то утро:

— Ой, что я сейчас расскажу. Слушайте меня! Еду сегодня утром по Ярославке [2] из области — страшная пробка, длиннющая. Оказалось, гаишники перекрыли всё движение и никого не пускают. Говорят — авария. Ха! А я же на работу опаздываю. Ну, вы понимаете, кого они всё-таки пропустили по встречке проехать! Ну вы понимаете…

Тут главред сделала долгую театральную смысловую паузу: ухмыльнулась, раскинула руки в сторону ладонями вверх с растопыренными пальцами — как мим, изображающий большой цветок — а потом с игриво-загадочным выражением лица стала всех оглядывать — чтобы установить невербальный контакт.

После этой сцены она продолжила:

— Так вот. Авария потрясающая: около двенадцати машин насчитала. Вот, что надо было снимать для эфира… Но я-то доехала нормально, — прищурилась от удовольствия Миткова и снова всех осмотрела, мельком, из под ресниц.

Честно, если бы не эти нелепые её телодвижения, я даже сразу не понял — эту историю Миткова рассказала только, чтобы похвастаться своим блатным статусом. И это уровень руководителя? Этим людям успешная карьера нужна, чтобы заполучить «мигалку» и крутые номера, чтобы парковать машину там, где только им можно. Потому и прорываются к магическому креслу — по головам — ломая жизнь и конкурентам, и близким, и себе. Неужели оно того стоит…

— Я не понял, а кого гаишники пропустили? — громко спросил я, оглядев коллег, и подтвердил свою репутацию, толи очень глупого, толи очень смелого. Что почти одно и то же.

— Точно — это не будет выглядеть как у школьницы? — продолжала сомневаться Миткова.

«Ага. Ещё гольфы с начёсом надень», — подумал я и едва не расплакался нарисовавшейся картине.

Школьница, королева, медсестра. Я уже больше не мог слушать эти бабские разговоры. Пошёл по своим делам, даже успел выпить две кружки чая. Приблизительно через полчаса снова направился в «Секретариат», предполагая, что Митковой уже ушла…

Нет, наверное, они же должны были ещё о чём-то говорить, пока я отсутствовал, и, видимо, опять вернулись к теме блузки. Ну, нельзя же столько времени обсуждать какую-то тряпку.

— …сказала ей, чтобы погладила, а потом решила сама это сделать. Такое важное событие, — продолжил я слушать в том же укромном месте.

— Надо быть осторожной, чтобы разводы не остались, Татьяна Ростиславовна. Белое любит деликатную глажку. А вещь-то новая.

— Ну, у меня есть ещё одна кофточка тёмного цвета… — начал голос Митковой и вдруг оборвался. — Нет, нет. Всё же я надену эту беленькую блузочку! В ней у меня грудь красиво смотрится. Очень сексуально!

Я начал приходить в себя от услышанного, а в комнате что-то громко зашуршало. Предполагаю, главный редактор Дирекции информационного вещания НТВ стала трогать себя и показывать подчинённым то, что она имела в виду.

— Надеюсь, Владимиру Владимировичу понравится. Он, кстати, очень доволен, что я там буду! — похвасталась она. — Так мне передал Алексей Алексеевич [3]. Вот!

И громко рассмеялась. Наверное, как всегда — задирая подбородок вверх, дёргая головой — таким движением она даёт понять, что счастлива.

Подготовка к съёмке — важнейший этап в работе журналиста вообще, а для телерепортёра — это самое главное в съёмочном процессе. В отличие от коллег-газетчиков, которые продолжительное время ведут ту или иную конкретную тему — то есть специализируются на ней — перелопатив и изучив горы информации, знают буквально всё про событие, телевизионщики работают с огромным количеством информации, которой специально не занимались — с темами, о которых не имели ни малейшего представления за мгновение до того, как они понадобились для эфира. Часто съёмка — как экзамен, к которому нерадивый студент сел готовиться накануне, потому что весь семестр провёл в важных пьянках. Потому успех предстоящей съёмки зависит от того, как тележурналист подготовился за оставшееся до неё время. Как выразил однажды Филипп Киркоров почти научную педагогическую мысль: на съёмки вообще, а в частности — «на пресс-конференции к «звёздам» надо приходить подготовленными, бл. ть». Вот и приходится изучать, вникать в предмет — и не просто собирать факты, а ещё и проникнуться духом события, контекстом — чтобы потом рассказывать зрителю мнение о нём, авторитетно рассказывать. Коллеги даже шутят, что после работы телерепортёром, можно освоить любую профессию, занять любой пост — хоть городом управлять, хоть ЖЭКом: за пару дней освоишься. Повторяю, это шутка.

Так вот. Я о том, как готовился главный редактор Дирекции информационного вещания НТВ к предстоящей на следующий день 18 ноября съёмке — интервью президента страны Владимира Путина трём центральным российским телеканалам: Первому, «России» и НТВ. О том, что её больше волновало перед съёмкой.

Что касается самого интервью… Видел этот ужас по телевизору. Наиболее развитый жанр сейчас в профессии. Постановка. Срежиссированные действия: кто, когда и что спросит, в какой момент кто улыбнётся, на какой минуте ньюсмейкер для вида удивится «неожиданному», заранее обговорённому, удобному вопросу, «задумается» и ответит. И т. д. Пустой разговор. Информационное сопровождение уже решённого вопроса — прямые выборы губернаторов и выборы депутатов Госдумы по одномандатным округам отменены. Всё! Точка! Мол, скажите спасибо, что ещё согласился встретиться и найти красивые слова, объясняющие мою волю: «Потому что у нас нет развитого гражданского общества, к сожалению, — грустно вздохнул, потупив взгляд, как девственница в первую брачную ночь, президент и добавил, — до сих пор нет реально функционирующей многопартийной системы».

Как же. Напугали терактами страну. Отдали право принимать решение человеку, маниакально цепляющемуся за власть. Добился своего — заставил проглотить население своё решение, свои маниакальные планы [4]. То, что крупные теракты прекратились — это не заслуга «централизации власти», «укрепления вертикали власти». По-другому. Теракты прекратились, потому что, наконец, Путин добился от страны согласия укрепить вертикаль своей власти. Всё равно бы добился. Полстраны бы утопил в крови, но добился. Когда люди ведут себя как бараны, они уже не избиратели, не граждане, не общество: можно — шерсть подстричь, можно — под нож, на мясо, будут паиньками — будет и стойло, и сено.

Меня не этот маньяк больше волнует. Мало ли маньяков по Земле ходит. Меня бараны волнуют. Я сам в стаде. Может, за эти годы стало лучше с укреплённой вертикалью власти одного человека? Стало? Права человека — это не манна небесная. Это не снег, который априори выпадет. Чтобы научиться плавать — надо плавать, чтобы гражданское общество начало функционировать, оно должно функционировать. Родившийся ребёнок тоже не станет сразу ходить, это же не значит, чтобы ему запретили даже пытаться переставлять ноги.

А эти… Пришли на интервью. Одна строила глазки Путину, кокетничала, и так, и так ёрзает в кресле, едва не выскакивает из своей беленькой блузочки. А те двое… Самый острый вопрос осмелился задать Путину Николай Сванидзе, политический обозреватель телеканала «Россия»: «Владимир Владимирович, у Вас нет ощущения, не видите ли Вы угрозы, что принимаемые решения могут негативно повлиять на становление демократии в нашей стране?» Это что за чушь? И что он должен был ответить? Мол, да, повлияют негативно на становление демократии в нашей стране, демократии каюк, собираюсь строить авторитарную власть, чтобы никто мне с дружками не мешал воровать? Так что ли? Представляю себе, как одна из жертв Чикатило спрашивает у душегуба: «Дядя Андрей[5], не получится ли так, что в результате Ваших изуверских истязаний и полового акта со мной в крайне противоестественной форме я просто-напросто подохну, при этом процесс моего ухода из жизни будет сопряжён с мучительнейшими физическими болями?». Да этого Владимира Владимировича надо было брать за яйца и трясти, пока дурь об укреплении вертикали власти из головы не вышла.

Хотя, зачем им это надо. Они о своих «мигалках» думают, а не о выборах губернаторов и становлении демократии в нашей стране. А то все мастера, например, Сталина ругать — он один, дескать в репрессиях виноват. Конечно, один человек против всей страны. А люди вокруг него были простодушными апостолами? А граждане, которые терпели, поддерживали, молчали, стучали?.. Ещё будет время, когда все грехи одному Путину припишут. И больше всего в этом деле будут усердствовать те, кто сейчас терпит, поддерживает, молчит, «стучит».

19 апреля 2009 года теперь уже президент Дмитрий Медведев дал плановое интервью НТВ. Опять слова, слова, слова. Красивые, ничего незначащие слова.

Не это важно. На встречу поехала — кто? Правильно. Снова грудью на амбразуру бросилась главный редактор Дирекции информационного вещания НТВ. Правда, на этот раз Миткова была в строгом закрытом классическом костюме непонятного цвета — что-то коричнево-зелёно-серое. Под пиджаком, рукава которого были слишком ей велики, такой же окраски хлопчатобумажная футболка поминального фасона. Никакого кокетства, никаких изобличающих ёрзаний за всю беседу главный редактор НТВ не совершила.

Может, ей Путин больше нравился? Или же объяснили — какой внешний вид должен быть у неё? Нет, всё-таки первое предположение мне кажется правдоподобнее.


Source URL: http://ostankino2013.com/belenkaja-bluzochka-dlja-prezidenta.html

Господа и холопы, беки и нукеры. Беседы с К***

C ним я был знаком давно, ещё до работы на НТВ. К. тогда только начинал свою карьеру и ещё не работал в Кремле. Тогда К. был нормальным человеком. Ведь, был, сволочь, нормальным человеком. Мужчиной.

Потом К. стал работать в Кремле и стал меняться. Должность у него так себе — начальник средней руки. Но близок там со всеми «башнями». Покровитель у него — с его же слов — один из старых ближайших друзей «Самого». Ну, и сам питерский. По матери, только наполовину, но ему больше нравилось считать себя именно питерским. Человек очень шустрый — умеет, если надо, построить отношения с любым — даже на плевок ответить улыбкой. По комплекции — чиновник. С характерным неспортивным, розовым жирком. Жизнерадостным салом. Да, почти собирательный образ. Ну, уж, извините.

Да, К. говорил, что мы друзья. Так и называл меня — друг. Если не ошибаюсь, я тоже так считал. Он мне часто предлагал помощь. И не один раз я ею воспользовался.

Хотя какая между нами может быть дружба?! У него другой круг общения, у меня другой. Часто непонимание между нами было настолько сильным, что про себя удивлялся: «Что я здесь с ним делаю?! О чем я с ним говорю, спорю, в чём пытаюсь убедить?!» Хотя человек он в принципе умный, лет 15 назад — студентом — говорят, был активным либералом в своём вузе, говорил о справедливости. К тому же, очень хороший юрист. А сейчас, видимо, просто рефлексировал.

Не знаю, что он от меня хотел, и чем я мог быть ему интересен. Возможно, в нашем общении К. искал какую-то отдушину, возможность поплакаться в жилетку…

Однажды наш разговор зашёл о коллеге с телеканала «Россия». Известном своими сенсационными разоблачениями. И К. ёмко так сказал, поморщившись: «Да у него на роже написано, что он продажная шкура и взяточник. Но наш человек!»

«Так они даже к «своим» относятся», — меня передёрнуло от гадливости. Хотя когда К. употребил слово «рожа», перед глазами появилось лицо коллеги — стабильное, тяжёлое, откормленное, почему-то снимаемое операторами во время стендапов максимально крупным планом, на весь экран — и я почти согласился с первой частью мысли собеседника.

Я попросил:

— А ещё?

К. назвал ещё фамилии. Рассказал много интересных подробностей об их карманных, прикормленных ими журналистах. Большая часть услышанного мне была не очень интересна, потому что касалась крайне ненормальной интимной жизни и других необъяснимых слабостей этих людей. Я снова подумал: «Так они даже к «своим» относятся». Для меня такое отношение было вне логики.

— А ваши хвалённые теленачальники, Эльхан… Может, в Останкино они строят из себя крутых ребят. Возможно. Но в Кремле они становятся шёлковые — с каждой дверью раскланиваются, даже обслуживающему персоналу предупредительно улыбаются.

Но про это я и сам знал. Это было логично.

Не знаю, почему я захотел рассказать про этого человека. И почему не называю его настоящего имени.

Обычно К. инициировал наши встречи. Одна из них произошла осенью 2004 года. Я очень хорошо помню. Сам с нетерпением её ждал — ведь К. имел отношение к одному из главных сюрпризов второго путинского срока — пакету законов об отмене льгот для десятков миллионов граждан. Я спрашивал у К., как это отношение называется официально, но он не захотел рассказывать. Или не смог сформулировать. Предполагаю, как один из юристов, разрабатывавших и курировавших этот сюрприз в Кремле.

А эта так называемая реформа мне была очень интересна.

Для приличия её наименовали лукавым эвфемизмом «монетизацией льгот», а не «отменой льгот» и хитро спрятали между строк законов о реформе разграничения полномочий разных уровней власти[35], и предполагала она стопроцентную отмену льгот для почти всех граждан, у которых эти льготы были. Когда летом 2004 года подконтрольный Кремлю парламент тихо, воспользовавшись летним равнодушием населения, принимал этот пакет законов, в Думе возмущались лишь коммунисты, основной электорат которых, пенсионеры, были бы обязательно ущемлены в правах. Единороссы и центральные СМИ закон активно пиарили — мол, людям вместо льгот выплатят «денежный эквивалент» и бывшие льготники сами решат, на что их тратить. Звучало красиво. На ТВ показали несколько хвалебных материалов в пользу «реформы». Особенно запомнились притянутые «репортажи» всех официальных телеканалов из сёл — дескать, деревенские многими льготами не пользуются, особенно льготным проездном на транспорте. Из этого корреспонденты делали вывод — отмена льгот очень хороший и нужный шаг, людям нужны реальные деньги, а воду мутят популисты. Слава случаю, я в производстве этих «репортажей» не участвовал.

Активно — на улице — протестовали чернобыльцы — 29 июля. Самую яркую акцию — она меня потрясла, очень повлияла на мои взгляды — за три дня до принятия Госдумой закона № 122 провели ребята из НБП[36], но население эту самоотверженную инициативу не подхватило. Как обычно, россияне отреагировали на путинский законодательный сюрприз, только тогда, когда он вступил в силу — в январе 2005 года. После новогодних праздников страну начало серьёзно трясти. Особенно яркие протесты — в Санкт-Петербурге. Дошло до антиправительственных лозунгов и мата. Дошло. Вот тут-то говорящие головы власти стали признавать, что закон был «сырой и недоработанный». Пипл не схавал…

Вернее, пипл это всё равно сделал, но не сразу.

Однако, в октябре 2004 года лично для меня индикатором отношения чиновников к пиплу было лицо К. — самодовольное и тяжёлое. С крепкими упругими щёками. С мускулистым носом, натренированно чующим любой запах коррупционной сделки. С глазами, уверенно рассматривающими светлое настоящее под ногами.

Мы с ним встречались в «Пирамиде» у метро Тверская. У меня всё кипело и жгло внутри по поводу этой монетизации. Но К. об этой теме как-то рассеянно говорил, как о чём-то несущественном и заурядном. Я ещё тогда поразился — они, видимо, думают, что всё пройдёт гладко. Поразился их самоуверенности. И даже засомневался в своих выводах.

Всё же вынудил К. перейти к этой теме, и между нами произошёл следующий диалог:

— Чья эта идея?

— Самого.

— ???

— Путина. Он об этом давно мечтал. Эти ё…тые льготы на деньги поменять.

— Плохо подготовлена и реализована эта его мечта.

— Всё будет в порядке!

— Путин представляет, что такое это ваша, то есть его, денежная компенсация? Представляет, что такое 500 рублей? И даже 3500 рублей? Которые получат даже не все льготники, но которые сожрут тарифы? Тысяча рублей — средняя компенсация? Понимает Путин, что это такое?

Собеседник задумался. Думаю, даже он поразился сумме. Но не ответил, и я продолжил:

— А если люди выйдут на улицу?

— Бл…, Эльхан. Вот ты всё ещё веришь в эту свою революцию? Всё нормально будет! Это же Путин! Путин!

— Да причем тут революция? — почти вскрикнул я, а про себя зло подумал: «Им как только говоришь о социальном протесте, сразу в тебе видят Гарибальди».

— Вы! Вы же реально закон недоработали. Вы сами толкаете людей на улицу.

— Кто выйдет? Вот эти выйдут? — К. кивнул через большое окно на дефилирующий по Тверской расслабленный московский люд.

Это была ошибка. Бунтуют не такие. По-настоящему бунтуют не такие. Опасно видеть страну через окна «Пирамиды».

Спор недолго продолжился в том же стиле. А потом К. сделал для меня открытие — на всю жизнь запомнил:

— Вот ты ничего не понимаешь! И, вообще, почему тебя эта тема волнует? Главное — другое. Как вы не понимаете очевидных вещей?! Пойми, скоро в стране будут две фактические категории людей: как их называют-то, ну, эти — бояре и их крепостные, господа и холопы. Как это по-вашему, ты мне рассказывал, Эльхан — «беки и нукеры» — вот именно. Те, кто правит, и те, кем управляют. Первые — это избранные, хозяева, и все остальные будут работать на них. Одним можно всё, они — свои, а другим разрешено лишь выживать. Жить по закону, ха-ха.

Мой собеседник-юрист стал заливаться смехом.

— А если будут дёргаться, то… — он сжал кулак и выразительно посмотрел на него. — Так что сам думай — кем ты хочешь быть. Этот процесс уже идёт. Умные должны определиться. Этот процесс во всём мире идёт — господа и холопы. Даже в ваших любимых западных странах, глупцы…

— Наших?..

Передо мной в этот момент и в правду сидел барин, «герой нашего времени» — успешный чиновник, ещё молодой, но уже с кремлевской «ксивой», питерский, живёт на Рублевке, уже привык отдыхать в Санкт-Морице и обедать в «Золотом», брата пристроил в госнефтекомпанию почти топ-менеджером и т. д. Жизнь удалась, считает он.

— И мы тоже — нукеры? То есть холопы?

— Вы журналисты? Да! Конечно! Нас обслуживаете.

Мне было очень неприятно. Но внимательно слушал. И запоминал.

Во время одной из предыдущих наших встреч К. предложил мне работу на госслужбе. Не знаю, кем и где. Я тогда только рассмеялся. Мне это было неинтересно. И вот теперь он напомнил.

— Так что иди к нам. В наши ряды. Какая журналистика?! Ну, вот кем ты будешь? Тебе что? Хочется быть шутом? Шутом тебе больше нравится быть?

— Шутом? У умного царя и шут смелый, — почему-то, оправдываясь, глупо отшутился я. — Умному человеку шут тоже нужен.

Вообще, я не понимал — что он так ко мне прицепился с этим предложением идти работать на госслужбе. Может, он так надо мной издевался? Возможно. Ну, и над собой, кстати. А, возможно, это было образное, небуквальное приглашение.

— А как же репутация? Репутация власти? Люди же чувствуют такое отношение.

— Б.яяя, Эльхан. Поражаюсь. Ты тоже хочешь быть интеллигентишкой в стоптанных ботинках, идеалистом с голодным желудком? Кто потом вспомнит? Эти? — кивнул он на сидящих за соседними столиками. — Эти пришли сюда потратить деньги, и они уже счастливы. Быдло и гопота — вот оно опасно. Да и им управлять можно. Гопота и босяки будут верить в то, что мы им скажем, а скажем мы им то, что они хотят услышать.

«Нет, в стоптанных ботинках не хочу», — подумал я.

Дальше с К. случилась почти истерика — лицо багровое, во взгляде ярость благородная, сам весь трясётся. Половина использованных слов относилась к обсценной лексике. Перевожу:

— Только этих больных пассионариев — активистов я не понимаю, — собеседник смотрел на меня, как самый обычный взбешённый обыватель. — Что им нужно? Эти НБП, АКМ, анархисты хреновы. Почему им не сидится спокойно?! Что с ними делать? Ни чем их не купишь! Фанатики! Давить их надо! Без жалости! Всех можно купить. А этих — давить! Растоптать! Это настоящие наши враги! И государства! Ведь могут попасть в разряд господ. Делать карьеру, бабки. Дела делать… А ходят в стоптанных ботинках.

«Однако, сильно вашего брата пугают идеалисты-бессеребренники в стоптанных ботинках», — очень удивился про себя я.

— И вот такую Россию вы и хотите построить? Одних держать в грязи оболваненными при помощи разных массовых инструментов, других ликвидировать, а третьим — себя-то Вы к ним причисляете — самим править? Вы сами меня убеждали, дескать, «эти (ельцинские демократы) страну разбазарили, унизили народ, а мы спасём Россию от развала». Помните — в 2001-ом? И чем вы лучше их?

Такое сравнение всегда их выводит из себя. Убеждался не раз. И К. это тоже не понравилось:

— Да плевать мне на них всех! Народ? Где ты видишь народ?! Это — быдло, холопы. Если им нравится, то пусть и гнут спины. Я не взяточник, не вымогатель. Люди сами приходят и отдают мне свои деньги. Просят, унижаются. А мне… мне жрать хочется хорошо, пить хороший коньяк, а не водку дешёвую, элитный дом, детей обеспечить. И всё это я имею. Да, мне нравится, что в ноги кланяются. А ты будешь ходить умный и голодный. И ждать чего-то. Свою революцию. Но запомни — русский мужик больше никогда вилы в руки не возьмёт. Мы — настоящие патриоты! Россия — это мы! Её господа!

И под конец своего урока К. ещё раз напомнил:

— Посмотри на них! — показал он рукой на сидящих в этом гламурном заведении посетителей. — Это они люди? Да это такое же быдло! Все они — и эти, что сидят тут, и те, кто гниют в своих шахтёрских городках — у нас вот тут.

К. посмотрел на свой сжатый кулак — мне показалось, с любовью. А потом заказал себе двойную «американку» и апельсиновый сок.

Самодовольство всегда было. И часто… нет, обычно самодовольство заканчивается трёпкой.

Такое уже было. В истории страны самый яркий пример — в середине XIX века. «Россия! Что это за чудное явление на позорище мира!.. Сравним теперь силы Европы с силами России… и спросим, что есть невозможного для Русского Государя. Одно слово — целая империя не существует; одно слово — стёрта с лица земли другая; слово — и вместо них возникает третья от Восточного океана до моря Адриатического». Знакомо. А о Европе? «…они отжили свой век… они не произведут уже ничего выше представленного ими в чем бы то ни было: в религии, в законе, в науке, в искусстве… Златой телец — деньги, которому поклоняется вся Европа без исключения, неужели есть высший градус нового европейского просвещения?..» Всё это — Михаил Погодин, главный редактор журнала «Москвитянин», один из центральных идеологов и рупоров властей, такой Владислав Сурков и Михаил Леонтьев того времени в одном лице. А потом была Крымская война, поражение, причиной которой стала отсталость политическая и экономическая, ужасающая коррупция, говоря нынешним языком, неэффективная властная вертикаль, неработающее гражданское общество. И тот самый Погодин, Сурково-Леонтьев у сапога Николая I, начинает причитать: «Народы возненавидели Россию…»; «Но ведь мы ваши братья, белокожие, русоволосые, христиане»; «Напрасно мы начали останавливать у себя образование, стеснять мысль, преследовать ум, унижать дух, убивать слово, уничтожать гласность, гасить свет, распространять тьму, покровительствовать невежеству». И нытьё из-за недавно ещё воспеваемой им самим внутренней политической стабильности в России «Невежды славят её тишину, но эта тишина — кладбища, гниющего и смердящего, физически и нравственно… Рабы славят её порядок. Нет! Такой порядок поведёт её не к счастью, не к славе, а в пропасть!»

Вот так. Всё уже было. Пройдено.

Конечно, выступления зимы 2005 года с холодным душем поражения в Крыму не сравнишь, однако даже эти жидкие протесты против отмены льгот сильно напугали власть. И озабоченное лицо моего кремлёвского «друга» во время нашей очередной встречи было дополнительным свидетельством этого.

К. приехал уже на другой дорогой иномарке — за какой-то год это была третья (это из тех, которые я видел). А зарплата-то — официальная — меньше, чем у меня. Я пошутил о его авто: «Вам теперь тоже льготы на проезд не нужны?» Обиделся. Нахмурился. Ещё я со злорадством заметил, что, отходя от машины, К. внимательно и с опаской огляделся по сторонам — на дефилирующий по Тверской расслабленный московский люд.

Сели. Ещё ничего не заказали, а он:

— Ты видишь что происходит?

Я молчу. Смотрю ему в глаза.

— А что я мог поделать?! — отвечает К. сам себе.

Не понял — у них комплекс полноценности или рефлексия? Интересно, там все такие? Вот мой знакомый депутат из «ЕдРа» тоже с такими перепадами в настроении. Мужики, определитесь! Ведь, не уверены в себе. Потому что власть вам сама в руки упала. Без борьбы. Значит, боитесь её так же легко потерять. Иногда очень сильно боитесь.

— В принципе, об этом уже полгода говорят — протесты неизбежны. В принципе, я Вам тоже об этом говорил.

А зачем скрывать злорадство?

— Это они, враги. Суки против нас. Спонсируют на гранты эти протесты…

— Да ну, — рассмеялся я — даже не скрывал своего хорошего настроения. — Сами в это верите? Просто — тупая монетизация. Ничего не продумали. И те, кто её задумал, и те, кто её проводил — все они поступили тупо.

— Да, это наши недоработали…

К. назвал несколько фамилий, я, к сожалению, их не запомнил — они не были на слуху. А сейчас спросить, уточнить у него не могу.

Но, однозначно, тогда К. было страшно. Как быстро самоуверенность у них сменяется страхом за свои душонки! Мне было противно.

Почти всё, что К. на той встрече говорил, показывало его крайний страх и неуверенность.

— Всё это твои любимые русские, Эльхан! — вдруг заявил мне К. — Бердяева мне пересказывал. Ильина. Русская идея, блять. Х.й их поймёшь…

От этого заявления я опешил:

— А Вы что, не русский?

— Я не русский, я — питерский, — сказал мой собеседник и истерично, нервно засмеялся, видимо, вмиг почувствовав себя ужасно остроумным.

«Неужели, это смешно?» Смотрел на него и не мог даже улыбнуться для приличия. Да, тяжело себя ассоциировать с теми, кого ты считаешь за быдло.

— Бараны, — вдруг сказал К., успокоившись и минуту подумав. — Он же должен был всё предвидеть. Дурак все-таки он…

— Кто?

— Он! — К. зашевелил бровями.

Мне стало крайне интересно — перешёл на шёпот:

— Кто? Путин? — спросил я и для формата, демонстративно отложив подальше телефон, огляделся по сторонам.

Собеседник резко кивнул.

Опа! Это что-то новое. Бунт на корабле? Переворот? Проблема 2008?

— А ему говорили про возможные протесты?

— А он что — сам не понимал?! — собеседник предсказуемо быстро предал своего хозяина.

К. задумчиво, лениво ковырял во рту зубочисткой. Некоторое время молча наблюдал за ним. Не знаю, почему я это спросил. Может, чтобы себя позабавить…

— А к выборам вы готовы?

К. вдруг резко собрался: спина прямая, голос твёрдый. Прочеканил, заученно:

— К выборам мы всегда готовы!

— Владимир Владимирович?

— Конечно! Однозначно!

Всё-таки К. — чинуша. Чинуша и есть. Эти люди называют себя патриотами, и что они сделали для страны. России врагов внешних не нужно — свои чиновники-«государственники» загубят. «Главный враг — в сердце империи!»

Единственной структурной реформой во время второго путинского срока была эта идея с отменой-монетизацией льгот. Идея хорошая. Была возможность уничтожить коррупционную среду, паразитирующую внутри раздувшейся и неэффективной системы социальных гарантий. И создать цивилизованную, гибкую, прозрачную, честную систему выплат пенсий, пособий — долгов, обязательств и помощи общества, государства. И надо же было её так провести бездарно! Загубить — ведь подачки 500-2000 (ах, да! героям Великой Отечественной войны — целых 3500 рублей) в виде компенсации за существовавшие (и спасавшие!) льготы нельзя назвать цивилизованной социальной политикой государства. Потом испугаться этих протестов. И за три года ни одной настоящей системной реформы! Ну и легкие нефтяные деньги, иллюзия благополучия, рост ВВП (банальный потребительский бум за счет иностранных лёгких кредитов) — кто будет проводить глубокие реформы в таком состоянии? Эти? Тем более, эти! Нет, эти и сами поверили, что в стране всё хорошо только благодаря им. Благодаря Ему. Его мудрой политике — «Владимир Владимирович, Вам везёт!»

Везёт. За целый срок одна неудавшаяся реформа — осталась всего лишь идеей красивой. В результате — всё равно рост тарифов, обнищание населения. А ему всё сошло с рук. Везёт. Повезло человеку со страной.

Бояре и холопы. Это было главное, что я извлёк из бесед с К***.

Да, наверное из-за этого и хотел рассказать про него — из-за этой его концепции «Господа и холопы».

Гопода и холопы. И в чём тут смысл? Где смысл? В том, что живёшь лучше — лучше других? Жрёшь икру, когда вокруг нищета? Ну, в этом был бы смысл, если бы икра и собственное местопребывание были на другой планете. Не тебя затронет, так твоих детей, дорогой мой К***.

Господа такие же рабы, как и их холопы. Рабы своих холопов. Даже большие рабы, чем их рабы.

И всё же. Беседы с К. пошли мне на пользу. Благодарю. За откровенность. Больше никто мне так ясно не говорил о себе и своём окружении. Своими поступками, своей жизнью — да. Но не словами.


Source URL: http://ostankino2013.com/gospoda-i-holopy-beki-i-nukery-besedy-s-k.html

Министры, пресс-конференции и толстая кишка депутатов Госдумы

Морозным утром 2 февраля 2005 года у министра чрезвычайных ситуаций Сергея Шойгу была внеплановая пресс-конференция в редакции «Московского комсомольца». Коллег-журналистов пришло много, но так как крупных аварий, катастроф в стране тогда не произошло, то эта беспричинная «пресуха»[37] обещала быть скучной — отчет об успехах министерства.

Генерал Шойгу вообще не любит, когда ему задают неприятные и острые вопросы. Особенно о его ведомстве. В таких ситуациях министр начинает злиться, терять самообладание — смотрит быком, растягивает слова, сжимает кулаки — и может перейти на личности. В эти сладкие минуты Шойгу чувствует себя большим и сильным. Бэтээром. Храбрым батяней-комбатом. Это он так считает. Но со стороны это выглядит по-другому. Легко быть БТРом, давящим загорающих на пляже. И комбатом Будановым в группе продленного дня пятиклассников тоже легко быть.

Но он не один такой. Болезненная раздражительность даже на мягкую попытку критики от тех, кто, по их мнению, не имеет на это право — отличительная черта всех российских чиновников. Особенно, высшего руководства. Критический вопрос по мнению этих недалеких людей может быть, максимум, такой: «Извините, господин министр. Позвольте. У меня вопрос. Хи-хи. Можно? Спасибо большое. Ваше министерство очень чётко работает. Особенно в последний год достигнуты впечатляющие результаты. Но в Вашем ведомстве ещё остались — конечно, их мало, хи-хи, извините — люди, которые, так сказать, позорят честь мундира и бросают тень… Да-да, вопрос. Что Вы можете им сказать? Какая работа вёдется по их выявлению, возможно искоренению?»

Вы думаете — они знают, что такое пресс-конференция? Они думают, что пресс-конференция это один из способов засветить себя, ну и свое ведомство в средствах массовой информации. Вот чувствует чиновник такого высокого ранга, что интерес к его персоне ослаб — быстро проводит пресс-конференцию. Сразу после «общения» с журналистами он, отменив все встречи, вообще забыв о работе, запирается у себя в кабинете и с нетерпением щелкает пультом — с одного телеканала на другой, ревниво фильтруя выпуски новостей в поисках своего лица. Наутро нервно перелистывает те газеты, сотрудники которых были на пресс-конференции, и, найдя требуемую статью или заметку, по несколько раз медленно ее перечитывает. Всегда у него есть повод для недовольства: то нос у него блестел, то оператор «не с той точки снимал», то не те его слова цитировали, которые он хотел, то материал слишком маленький. «А эти, вообще, ничего не дали. Тааак! Ничего! Ничего, я вашей газетёнке министерскую месть устрою… Всё-таки журналисты такая дрянь!» Это очень комично, но это так.

А вот когда реально что-то произойдёт — до них не достучишься. Когда реальная драка — их не видно. Тогда они прячутся за своими пресс-секретарями, которые не отвечают на звонки, а если повёзет то: «Да, министр на месте. Нет, интервью пока не будет! Даже брифинга. Совещается. Думает. Не получил ещё всю информацию с места события. Ну и что, что прошла уже неделя. Мы эти дни работали над этой проблемой. Вы не одни такие. Вас много, а министр один. Мы распространим специальный пресс-релиз. Ждите».

Потому что удар держать не могут. Не могут сменить важную маску на лице, а с такой харей показываться перед налогоплательщиками во время трагедий стали лишь в последнее время. На их лицах озабоченное выражение появляется лишь перед ещё более высоким начальством, от которого они реально зависят.

Помню, в ноябре 2003 года нынешний генеральный прокурор страны, а тогда ещё министр юстиции, Юрий Чайка пришёл на пресс-конференцию в Центральный дом журналистов на Никитском бульваре. Сейчас такое трудно себе представить, «сейчас в ЦДЖ одни оппозиция и маргиналы» дают пресухи, а тогда власти ещё почти не закончили играть в демократию. Юрий Чайка только вернулся с 79-й сессии Комитета ООН по правам человека, где российскую делегацию во главе с министром… как бы это мягче сказать? Вот, образно — поставили в угол. В Женеве говорили о преследовании учёных и журналистов (например, Пасько, Сутягина[38]), о несоответствии выборов в Чечне международным обязательствам России, упорно продолжая считать антитеррористическую операцию гражданской войной и не замечая привезённого туда ново-«избранного» «президента» Чечни Ахмада Кадырова. Еще ругали руководство страны, нагло смотря Юрию Чайке в глаза, за отказы во въезде в Россию экспертов Комитета ООН по правам человека, и даже за гендерное неравноправие в стране. Вот министр юстиции и пришёл в ЦДЖ «лично объяснить некоторым СМИ» не писать «тенденциозные и несоответствующие действительности публикации» о той поездке. «Наивно было бы полагать, что за 10 лет можно преодолеть те завалы и барьеры, которые достались нам от тоталитарного режима», — вот так он признал, что нарушения прав человека в стране ещё есть, но «работа по их искоренению» идёт бурная. Мои невоспитанные коллеги, в виде реплик, уточняли — искоренять будут нарушения прав или сами права, и тем, кстати, уже начали портить настроение министру.

Чайка попытался разбудить в нас гордость за страну, заявив, что «в мире хотят перенять наш опыт в области реформирования пенитенциарной системы». Ну, это про наши тюрьмы и колонии. Я понял, что есть повод задать вопрос про конкретный результат такого реформирования. За неделю до этой возможности в СИЗО «Матросская Тишина» «при проведении плановых режимных работ» обыскали (!) адвоката (!) Ольгу Артюхову после её встречи со своим подзащитным — а это сам Михаил Ходорковский. И отобрали у неё лист бумаги. Минюст, сотрудники которого всё это и делали, заявил, что эту бумагу передал ей её клиент — а это запрещено законом — и стал давить на адвокатскую палату Москвы, чтобы она лишила Ольгу Артюхову статуса адвоката. Но получился скандал под названием «Записка Ходорковского» — лист бумаги был исписан, как потом выяснилось, почерком Артюховой разными её соображениями по защите бывшего главы «ЮКОСа». К тому же папку, в которой находился злополучный лист, во время встречи с Ходорковским она даже не открывала.

Вот такие были сомнения, а Юрий Чайка как будто ждал вопроса по этой истории.

— Эту записку Ольге Артюховой передал Михаил Ходорковский. В ней (в записке — Э.М.) были данные, которые могли повлиять на ход следствия. Помешать ходу следствия. Путём воздействия на участников уголовного процесса, находящихся на свободе. Записка была сразу передана следователям Генпрокуратуры. И следователи выразили нам благодарность за неё.

Министр юстиции улыбнулся результативному творчеству двух ведомств и, видимо, ждал такой же реакции и от нас. Но кто-то из коллег опять пристал.

— А где уверенность, что записку передал Ходорковский?

— Да поймите вы! Это записка Ходорковского! Процесс (передачи записки — Э.М.) заснят на плёнку. Все камеры обеспечены видеонаблюдением, в том числе и в данном случае была отфиксирована передача соответствующих записок…

Вдруг министр понял, что проболтался про камеры наблюдения в комнатах для свиданий в СИЗО «Матросская Тишина» и поправился:

— Звук-то мы, конечно, не фиксируем…

Про звук — это хорошо, если так. Но я продолжал сомневаться и наступал:

— А Вы сами видели эту записку?

— Нет.

Министр не видел, но так точно знал о её содержании. И не только знал, а еще и рассказывал. Не читал, но утверждал.

— То есть и не читали ее?

Тут Чайка от непочтительности почти заревел, как раненный буйвол:

— Слушайте! Я — министр! Министр юстиции Российской Федерации! Я не обязан читать разную писанину! Что Вы цепляетесь?

История с этой «писаниной» осталась запутанной. То есть получалось, что Ходорковский, сидя в СИЗО, научился писать не просто женским почерком, но и рукой своего адвоката, а ещё и освоил искусные трюки невидимые глазом, но видимые камерами наблюдения, однако заснятую ими видеопленку тоже никто не видел и не увидит. А ведь пресс-конференции нужны для того, чтобы снять вопросы, а не ещё больше запутаться.

Кстати, в новостном выпуске на НТВ не рискнули дать в эфир яркое откровение Юрия Чайки о себе и о «записке». Решили смягчить закадровым голосом ведущего: «Однако, он (Юрий Чайка — Э.М.) признал, что не знает полного содержания этого письма, поскольку оно сразу же было передано органам следствия и приобщено к материалам уголовного дела». По «картинке» на этих словах ведущего было — побагровевшее лицо министра, который бил себя в грудь кулаком.

Все-таки интересно, какие страны мира хотели бы перенять российский «опыт в области реформирования пенитенциарной системы»?

Но вернусь к Сергею Кужугетовичу, чей романтический образ «настоящего мужика» занимает почётное первое место в мечтах и нереализованных сексуальных фантазиях миллионов работниц ЖЭКов, административных управ, текстильных фабрик, преподавательниц физики и химии и продавщиц из винно-водочных ларьков по всей стране. По утрам Сергей Кужугетович, с достоинством выдавив из тюбика пасту на зубную щетку и мужественно шаря ею во рту с еще большим почтением перед совокупностью высоких моральных качеств в самом себе, смотрит в зеркало и… И что там видит? Загорелый лик секс-символа. Мужа-государственника. Спасителя.

Ну как такому человеку можно перечить и нарушать эту внутреннюю гармонию? Пресс-конференция продолжалась около полутора часов. Поверьте, даже на «пресухе» министра чрезвычайных ситуаций мухи от скуки засыпают на лету. И некоторые коллеги откровенно зевали. Операторы, выставив камеры на министра, сами сидели в зале и дремали под монотонное перечисление Шойгу важной информации о недавних закупках пожарных машин, о новом фасоне фуражек для его сотрудников, количестве награжденных и других многочисленных успехах ведомства Сергея Шойгу.

Вот что можно было использовать из этой пресухи для новостей федерального канала? Появление нового фасона фуражек — очень нужное и важное дело, и очень радует, что этот многотрудный процесс под контролем самого министра. Однако, федеральный канал — это всё-таки не квартальный министерский бюллетень.

Уже ближе к концу пресс-конференции я — нисколько не рассчитывая на удачу, но чтобы поменять немного тему — задал министру вопрос о планируемом на той же неделе обсуждении в Госдуме вотума недоверия правительству. Закон о монетизации льгот заработал 1 января 2005 года — то есть за месяц до этой пресухи — и, если кто забыл, оставил миллионы россиян без льгот. В стране была настоящая социальная катастрофа. И тут все представители власти стали валить друг на дружку вину на неудачный закон, словно робкие подростки, попавшие в милицию после первого неудачного опыта заработать деньги своими кулаками. Все делали вид, что ищут виновных в разработке, принятии и исполнении этого Закона. Спрашивается, чего искать? Президент сказал, депутаты приняли, правительство стало исполнять. Но все продолжали ломать комедию. В парламенте ряд депутатов (коммунисты, «родинцы», независимые депутаты и даже несколько членов «Единой России») стали грозить кабинету министров Михаила Фрадкова отставкой. Хотя, конечно, все понимали, что подконтрольный Кремлю, хозяин которого и был главным автором Закона о монетизации, парламент никакого вотума недоверия правительству не вынесет — у «Единой России» было большинство.

Сергея Шойгу эта история непосредственно касалась — во-первых, он министр, во-вторых, сопредседатель Высшего совета партии «Единая Россия». Он задумчиво посмотрел в начале на своего пресс-секретаря, помедлил, но ответил жёстко, соответствуя своему образу, и откровенно — что думал, то и сказал.

— Знаете что. Да, были ошибки в исполнении, но этот закон нужный. Он требует повышения точности исполнения.

Этими словами Шойгу, я думал, разбил сердца многих своих поклонниц, которых тоже было много среди протестующих против «монетизации льгот» по всей России.

— А депутаты пусть успокоятся! Их избирали, чтобы они своей головой, своим талантом, своей энергией вносили поправки в законы, писали новые законы, добивались выполнения требований своих избирателей. Именно головой, а не толстой кишкой!

После последних слов все оживились. Вот это уже другое дело! Это позиция! Приехали на пресуху не зря. Ответ министра депутатам мы показали в дневных новостях в час дня. Сразу после выпуска я зашёл к Петру Орлову по поводу одной планируемой командировки в Иран. И застал замглавреда в очень приподнятом настроении.

— Ты «мучил» Шойгу? — сразу спросил он.

— Сегодня? Да.

— Очень хорошо. Очень хорошо. Это же фраза дня. «Толстая кишка», — Орлов захохотал, откинулся на спинку кресла и положил ноги на стол.

Но радовался ой начальник недолго. Вдруг в кабинет ворвалась Наталья Малосолова из «Секретариата».

— Петя, Петя. У нас ЧП.

«ЧП? Человек-паук?», — подумал я. А Орлов сразу сел по-человечески в кресле.

Оказалось, Шойгу увидел свой синхрон в эфире, рассвирепел и поднял на ноги всю пресс-службу МЧС.

— Шойгу требует снять этот синхрон с эфира.

— Блять, — сник Орлов.

— Петя, сейчас он будет звонить Митковой. Мне в приемной Шойгу сказали, что он на всех там рычит. Шойгу сказал, что больше нас на борт не возьмет. «Ни один борт к себе НТВ не возьмёт!» Мне из его приемной передали, — не могла успокоиться Наташа.

Авиация МЧС иногда помогала журналистам добираться до мест съёмок. Обычно их услугами пользовались во время разных чрезвычайных ситуаций. Или во время сложных погодных условий.

— Да ну… — сказал я. — Мало ли что он говорит. Министерство в его собственности что ли?!

— Эльхан, Эльхан. Не вмешивайся, пожалуйста. Тебе всё равно. А нам нет. Нам потом разгребать. А еще Шойгу сказал, что тебя больше не пустит на его ПКФ[39].

«А земляным червяком ещё он меня не назвал? А может он меня еще и гражданства лишит?», — мелькнуло у меня в голове веселая мысль, но вслух я попытался их успокоить:

— Вот именно, что мне не все равно. Мы его что — пытали на пресухе, чтобы он эту фразу сказал? Чем он сам думал, когда это говорил? Петя, не снимай с эфира.

— Но это ведь фраза дня, — потерянно захныкал Орлов, озираясь на нас и понимая, что он сделает так «как надо». И, внезапно напоровшись на мой злой взгляд, мне:

— Ну что я ещё могу сделать?!

— Еще? Да больше ничего, Петя.

Вот такую «жёсткую и упорную борьбу» вёл канал НТВ для того, чтобы дать в эфир даже самую безобидную информацию. Как себя поставишь, так и будут к тебе относиться.

Причину страха, которую Шойгу вселяет во всё федеральное телевизионное начальство, я точно не знаю, но догадываюсь. Дело не только в препятствиях в работе, которые с удовольствием станет чинить министр, забросив остальные свои дела. Раньше, в 90-е, ведь не боялись. Да и сейчас иногда проходят в эфир критические материалы про армию, МВД. А МЧС такое же многочисленное учреждение. Даже «Единую Россию» иногда можно пожурить, когда начальство скажет. А вот про МЧС, как о покойнике — либо хорошо, либо ничего. Ни про коррупцию, ни про перевозку бортами МЧС наркотиков, ни про бизнес-структуры под крышей этого ведомства, ни про охотничьи и конопляные угодья Шойгу в Хакасии и Тыве, ни про состояние в десятки миллиарда и стомиллионный — в долларах, в долларах — дом министра на Рублевке.

Наверное, здесь главная причина — в невернопонятом магическом образе Сергея Шойгу. Российские теленачальники — они ведь не из низов поднялись. Все папенькины и маменькины детки, с запланированной установкой на карьерный рост. Тот же Пётр Орлов, пасынок Владимира Познера. В лихих драках «двор на двор» или «один на один», мальчишеских испытаниях — перелезть с одного балкона на другой на девятом этаже — они однозначно не участвовали. В школе с таких «мелочь трясут», провожая подзатыльниками, потому что видно — не ответят. Да и в профессию они пришли «прямо после пятого курса» вузов, а не из жизни. За всю телевизионную карьеру «горячие точки» избегали, а если вдруг туда попадали, то дальше лайф-позиции в уютной, охраняемой «зелёной зоне» ни за что не выходили, монтируя репортажи из отснятого местными стрингерами материала. А такие, как Шойгу или Путин бессознательно напоминают им тех, которые с них и «трясли мелочь» за углом школы, тех, на которых они так хотели в детстве быть похожими, когда мечтали перед сном в кроватках, лёжа в тёплых пижамах в цветочек и аккуратно вытянув руки поверх одеяла. Потом грустно вздыхали, поворачивались спиной к стене, клали ладошку под щёку и засыпали.

Больше года спустя после этой истории у меня на руках оказался чудовищный материал с места обрушения Басманного рынка в Москве. Знакомый стрингер за линией милицейского оцепления снял очень качественной скрытой камерой, как сотрудники МЧС взламывали найденные под завалами сейфы и запихивали по карманам деньги, растаскивали любое добро, попадавшее им на глаза — фрукты, вещи, весы (!). Но это ничего. Ещё там было, как эмчээсовцы вместе с сотрудниками милиции вымогают у людей деньги, чтобы быстрее найти оставшихся под завалами их родственников, мертвых или живых. На видео были следующие диалоги:

— Дай 5 тысяч. Тогда я здесь стану разбирать.

— Дам, дам. Клянусь. Начинай. Брат, брат у меня здесь, — кричит в отчаянии хорошо одетый молодой парень.

— А 10 тыщ зелёных дашь?

— А, е. твою мать. Дам. Я тебе 20 тысяч дам, — человек реально выл. — Сколько хочешь дам. Вытаскивай брата.

— А точно здесь надо искать? Ты уверен? — «боец» был невозмутим.

Дальше был мат по-азербайджански. Если бы не его знакомые и сотрудник милиции, стоящие рядом и схватившие парня, падонок в министерстве Сергея Шойгу больше не работал бы.

— Ладно, ладно. Сейчас, — и, обращаясь к своим коллегам. — Мужики, сюда. Здесь будем искать.

В другом месте два эмчээсовца недоверчиво расспрашивали пожилого мужчину. Тот стоял на февральской холодной земле босиком, в одной незастёгнутой рубашке и в «трениках». Видимо, жил рядом с рынком — в чём был, в том и выскочил из дома и прибежал сюда.

— Покажи деньги. Покажи деньги.

Мужчина ничего не понимал из-за эмоций и путал русские слова с грузинскими, как я понял.

— У тебя деньги есть? — «спасатели» оценивали внешний вид убитого горем человека, боясь ошибиться и потерять другого клиента.

Настоящий аукцион. Кто больше заплатит — того родственника или друга и будем искать в первую очередь.

Это видео я предлагал многим коллегам на НТВ дать в эфир, в том числе «бравой» программе «Максимум». В эфир никто давать не рисковал: «Что скажет Шойгу?!» Но себе, в архив, материал все хотели взять — на будущее, вдруг всё изменится. Например, Сергей Шойгу попадёт в немилость, снимут его с должности — вот и расскажут и покажут о происходившем при нём в МЧС. Если разрешат. А может быть разрешат показать лишь после того как бывший министр, просидев годик без работы, уйдёт в оппозицию. А пока можно, грустно вздохнув, повернуться спиной к стене, положить ладошку под щёку и заснуть. С чистой совестью.


Source URL: http://ostankino2013.com/ministry-press-konferencii-i-tolstaja-kishka-deputatov-gosdumy.html

Забастовка рабочих ДОН-Строя, или Как я подставил компанию

Российская ушибленность метафизикой происходит от нелогичности и отсутствия соблюдаемых правил игры в реальной жизни. В американских и европейских компаниях в среднем половина от себестоимости продукта это затраты на зарплату работникам. Экономисты стран СНГ утверждают, что для бизнеса стран Содружества, в том числе и России, этот показатель не превышает семи процентов. Это наглядный факт. А бездуховность и близкий конец Запада — это лирика, в которую мы с удовольствием хотим верить. Оправдывая свою… метафизичность.

От того, что, например, Елена Батурина ходит в церковь и любит лошадей, мне не жарко и не холодно. Хотя, опять же, например, состояние Йорма Оллилы [1] неприлично далеко-далеко от миллиарда долларов, а средняя зарплата в Финляндии — в этой бывшей провинции-колонии Российской империи — почти три тысячи Евро. И всё равно я не осуждаю увлечение московской мэрской жены. Я же не против. Возможно, и кони её любят. Только почему рабочие из близких к её мужу строительных компаний не могут себе позволить хотя бы те же калории, что и её обожаемые жеребцы.

Хотя, я согласен. Относительно справедливые зарплаты у них — это не заслуги местных батуриных, прохоровых, дерипасок, а результат усилий — постоянных — живущих там прагматичных работников с чувством собственного достоинства.

28 февраля 2005 года в Москве началась очень знаковая история. В тот день утром забастовали рабочие ДОН-Строя. Перед своими общежитиями «Аспект» и «Строгино» на 2-ой Лыковской улице собралось около двух сотен сотрудников управления механизации компании, в основном водителей. У них были простые требования — выплатить им зарплату за последние шесть месяцев, оформить с ними трудовые договоры, медицинскую страховку, обеспечить технику безопасности. Некоторым из рабочих не платили уже восьмой месяц. Общая задолженность компании работникам — около 36 миллионов рублей. Не такие большие деньги. Стоимость нескольких квартир от ДОН-Строя.

Было много телекамер. Коллег-газетчиков ещё больше. И на февральском морозе закипели страсти. Бастующие перекрыли Лыковский проезд и собирались двинуться маршем в головной офис компании на Октябрьском поле. В это момент произошёл инцидент. Сотрудник службы безопасности ДОН-Строя, собираясь проехать на территорию базы, не стал тормозить свою затонированную красную «Ауди» перед толпой, сбил одного из бастующих и переехал ему ногу. Раненного увезла «Скорая», а отморозка-охранника от быстрой расправы спасли его коллеги.

Работа строительного гиганта была парализована: управление механизации это и грузовики, перевозившие стройматериалы на многочисленные стройки компании, и автобусы для рабочих, и строительная техника. Руководство ДОН-Строя было очень напугано неожиданным для них активным протестом водителей и обратилось к силовикам. Приехавшие омоновцы стали грубо оттеснять водителей. Бастующие проезжую часть дороги освободили, но забастовку продолжали. Видимо, от более жёстких действий спецназ удержало присутствие журналистов.

Руководство столичного ГУВД провело непродолжительный, но глубокий мыслительный процесс и распространило ожидаемую дэзу, пытаясь сыграть на гражданском равнодушии и на заботливо скультивированной нелюбви к приезжим. Якобы бастующих было всего 40 человек, в основном водители — выходцы из Средней Азии, и, увидев бойцов ОМОНа, все они разбежались. «Судя по всему, у рабочих не было с собой ни регистраций, ни разрешений на работу», — говорилось в заявлении Управления информации московского ГУВД. Это было неправдой. Именно в управлении механизации в основном работали россияне из регионов — Рязани, Калуги, Воронежа, Дагестана. Да, не москвичи — и что?

Наконец, после визита «плохих полицейских» приехали «хорошие». К половине четвертого вечера появились сотрудники Московской прокуратуры и столичного ОБЭП. Они согласились тут же принять у бастующих заявления по фактам невыплаты зарплаты, нарушений трудового законодательства и миграционного режима и техники безопасности строительных работ со стороны работодателя и обещали возбудить уголовное дело против компании, лишь бы недовольные разошлись.

Следователи начали обыск и выемку документов в кабинете начальника Управления механизации Михаила Лумпова. Руководство компании устно обещало решить проблемы рабочих. Бастующие успокоились и разошлись. Уехали и мы журналисты.

Название ДОН-Строй расшифровывается как дома особого назначения. Имеется в виду — дома для элиты. Это строительный гигант и один из крупнейших девелоперов Москвы. Нарушений архитектурно-строительных норм, техники безопасности рабочих, трудового законодательства, ЧП — масса. Но странное дело — серьёзного уголовного преследования компания всегда избегала. Обыкновенное чудо. Даже после трагедии в мае 2003 года, когда во время пожара на строительстве жилого комплекса «Алые паруса» погибли рабочие. Компания признала гибель 10 россиян. Строители утверждали, что в пожаре погибло ещё 55 рабочих-нелегалов.

Вообще, кадровая политика ДОН-Строя — как и других строительных компаний — нанимать на работу именно иногородних россиян и трудовых мигрантов, людей, поражённых в правах на территории Москвы. С ними можно не церемониться. Общая численность рабочих на всех объектах компании — около 25 тысяч человек.

Гендиректор компании — Максим Блажко. Кто в действительности владеет компанией — официально не разглашается. Наверняка, без мэра Юрия Лужкова и его зама Владимира Ресина не обошлось.

Прошло два дня.

В половине третьего ночи меня разбудил звонок мобильного телефона. Звонил Николай Петухов, председатель стачкома рабочих ДОН-Строя.

— Приезжайте сегодня к шести утра. Мы возобновляем забастовку. Руководство на нас сильно давит — или мы сегодня выходим на работу, или всех выгонят вообще без денег.

Теперь уже я будил Алексея Кузьмина, тогда заместителя главного редактора информационной службы НТВ. Он сказал, что если считаю нужным — тогда стоит ехать…

На Лыковском проезде перед общежитиями рабочих снова толпились бастующие водители. Их было ещё больше, чем два дня назад. И настрой у них был ещё более решительный. Рабочие снова перекрыли Лыковский проезд — ни одна грузовая машина не могла выехать с автобазы компании.

Здесь уже были одни из организаторов акции — члены исполкома РРП (Революционная рабочая партия — Рабочая демократия) Сергей Биец и бой-девушка Галина Дмитриева; депутаты Госдумы — коммунист Виктор Тюлькин и член Комитета по труду и соцполитике, известный профсоюзный активист Олег Шеин. Поддержать рабочих приехали и ребята из леворадикальных молодёжных движений, входящих в МЛФ (Молодёжный левый фронт) — АКМ (Авангард красной молодёжи) во главе с Серёжей Удальцовым, СКМ (Союз коммунистической молодежи). А также один из лидеров Левого фронта Илья Пономарёв, анархисты из «Автономного действия», активисты «Революционной альтернативы».

Холод страшнейший. 25 градусов мороза, а, может, и 30. Подошвы ботинок прилипают к земле, поговоришь по телефону — и пальцы костенеют. Подслушал слова одного из ребят из АКМ: «Нееет, революцию в России надо делать летом!» — и согласился.

Видимо, в прошлый раз руководство щедро раздавало рабочим обещания, чтобы выиграть время. И прошедшие два дня начальники из ДОН-Строя не сидели, сложа руки. С коллегами из других телеканалов очень хорошо поработали — кроме нашей, других съёмочных групп не было. Лишь несколько коллег-газетчиков подъехало попозже, и, быстро отработав, уехали. Всё-таки, ДОН-Строй очень крупный рекламодатель.

Охрана возле базы была усилена многократно. Помимо чоповцев на территории базы и вне её группами ходили очень крепкие ребята с лицами, которые смутили бы даже Николая Валуева. Два дня назад эти лица я здесь не видел.

Компания могла просто заплатить долги рабочим и решить конфликт. Но накануне ночью бастующим выдвинули ультиматум. Никаких требований. Все выходят утром на работу. Тех, кто не выходит, увольняют без разговора. Это ещё больше разозлило рабочих. Как мне рассказывали члены стачкома, к забастовке присоединились две с половиной тысячи рабочих Управления механизации. Стояли без работы больше тысячи единиц техники…

Атмосфера на улице постепенно накалялась, обе стороны готовы были в любой момент пустить в ход кулаки. Вдруг к воротам из-за спин бастующих вальяжно подъехала та самая красная «Ауди», таранившая толпу в прошлый раз. Рабочие с криками «Бей его!», «Переворачивай!» бросились к иномарке. Испуганный водитель резко дал по газам и скрылся из виду.

Начальство пошло в атаку. Менеджеры сами сели за руль грузовиков со стройматериалами и попытались выехать с территории автобазы. Навстречу им двинулись рабочие и леворадикалы, держа друг друга за руки. Все матерились и кричали.

За рулём первого грузовика был Олег Фиттерштейн. Он стал наступать на толпу. Бампер уперся в грудь тем, кто стоял в переднем ряду. На мгновение все замерли. А потом грузовик стал давить. Но никто не отступал. Эта была картина почти с парижских баррикад. И вдруг один из молодых ребят бросился под колеса. Кто-то дико закричал. Парня стали вытаскивать, а грузовик дал задний ход и спрятался на автобазе.

Потом я узнал — того отчаянного парня зовут Артём Алексеенко. Ему тогда было всего 19 лет, он работал рабочим-отделочником в компании, а также являлся активистом РРП и «Революционной Альтернативы».

У работодателя снова сдали нервы. Суровые ребята из группы поддержки попытались завязать драку с рабочими. Впереди них, размахивая руками, выступал очень эмоциональный мужчина странного внешнего вида — толстая цепь на шее, несколько колец, рубашка навыпуск — при таком-то морозе в одной рубашке! — резкие движения торсом, пальцы рук у лица собеседника.

Один из рабочих шепнул мне на ухо:

— Он блатной.

— Кто? — не понял я.

— Это наш начальник автобазы Мюрат Кедиа, — поправился рабочий.

У начальника автобазы компании ДОН-Строй были свои аргументы для бастующих. Он кричал:

— Я 20 лет сидел. Мне ничего не страшно. Я вас всех порву. Суки!

Депутаты Олег Шеин и Виктор Тюлькин в ответ привели юридические аргументы в поддержку требований рабочих. Представители работодателя такого ответа не ожидали и снова отступили.

Целый час ничего не происходило. Рабочие, строящие «дома для элиты», окружили нашу съёмочную группу и засыпали своими проблемами:

— По 12–14 часов мы работаем. За талон на еду.

— Нам зарплату полгода не платят.

— А мне с июня.

— По списку в Управлении механизации работает всего 300 человек. Они государство обманывают…

— Мужики, я сюда устраивался и думал, что буду работать в такой крутой компании. Братан, братан, это лохотрон. Меня в моем Липецке так не кинули бы.

— Обещали, заключить с нами со всеми трудовые договоры. А на деле — мы здесь на птичьих правах.

— Мне ещё обещали регистрацию в Москве и медицинскую страховку.

— Даже, когда деньги платили, часть удерживали. Мне обещали 15 тысяч, а на руки я получал девять.

— Нас здесь держат за скот. Даже общежитие работает по своему графику: если возвращаешься ночью со смены — уже не пускают. Мороз на улице, а они ни в какую. И приходится спать в машине.

— У меня вот постоянно стресс из-за усталости, из-за питания на бегу, из-за этого 12-часового графика, из-за мыслей, чем кормит семью. И какое элитное жилье мы так построим?

— Вместо нас вот узбеков возьмут, а эти за копейку всё что угодно сделают. Они у нас хлеб будут отнимать.

— Их гнать надо!

— Да что ты говоришь? А москвичи также о нас думают.

— Но мне же тоже семью надо кормить!

— А кто виноват? Узбеки эти? Эти конфликты специально начальство само разжигает, чтобы нас разобщить, — говорил пожилой водитель. — Мы же это вчера вечером на собрании обсуждали.

— Что же делать-то, мужики?

— Они реально нас за дураков держат. У них квартиры как золотые продаются, а они говорят — у ДОН-Строя нет денег.

— Он думает, если он зять Лужкова — ему всё можно?

Эту утку — про то, что гендиректор и официальный совладелец ДОН-Строя Максим Блажко зять мэра Москвы — я уже несколько раз до этого слышал. Говорят, что начальство в компании и не думает опровергать этот нелепый слух, чтобы рабочие ещё больше боялись протестовать.

Бастующие на нас очень надеялись. Просили не уезжать.

— Вот если бы Путин про нас увидел. Он хороший. Он не знает, что в стране такое творится.

Представители ДОН-Строя наотрез отказывались комментировать ситуацию. Пресс-секретарь компании Екатерина Вертячих через своего секретаря (!) передала, что очень занята: «Она на конференции, потом у неё будет важная встреча». У меня был номер мобильного гендиректора компании. Звоню ему:

— Добрый день. Извините, это Максима Блажко?

— Да-да, — весело ответил телефон.

— Меня зовут Эльхан Мирзоев. Я с НТВ. Можем с Вами записать интервью по поводу…

— Извините, извините. Очень плохо слышно. Кого Вы спрашиваете?

— Вас, Максим.

— Нет, нет. Вы ошиблись номером, — на другом конце провода генеральный директор строительного гиганта Москвы малодушно стал менять голос.

— Максим, Вы же сами этот номер мне давали…

— Телефон абонента выключен или находится вне зоны доступа сети, — ответил мобильный.

Неожиданно нагрянул ОМОН. Рабочих стали бить дубинками, прикладами, а упавших — ногами.

Перед нами выросла фигура офицера. Движения быстрые. Взгляд наглый, пренебрежительный.

— Так! Камеру убрать. Кто такие?

— Мы с НТВ, — опешил наш оператор.

— Убирайтесь отсюда вон! Быстро! Кассету мне дай.

«Он думает — он из службы безопасности президента!» — мелькнула у меня мысль.

— Так, руки уберите от камеры. Мы здесь стоим, снимаем и будем снимать.

— Я сейчас обоих заберу.

— Поехали.

— Это частная собственность.

— Это улица. Это не частная собственность. Сейчас Вы будете это объяснять своему руководству и прокуратуре, — я стал набирать номер на мобильном.

— Ой-ой-ой. Не надо! Не надо, пожалуйста. Не звоните! — офицер неожиданно весь съёжился.

Я даже не ожидал такого превращения. Кто же со мной только что разговаривал? Нагло и пренебрежительно, а?

— Не звоните! Очень Вас прошу! Меня потом замучают проверками.

— Вы понимаете, что превышаете свои полномочия и препятствуете нам осуществлять профессиональную деятельность.

— Ну, мне приказали — я делаю. У меня семья. Не надо никуда звонить, пожалуйста.

«Что же ты сейчас вспомнил? А у этих людей семей нет?»

— Ну, я больше не буду! Честно! — ещё недавно мужественный и дерзкий офицер привел мощный детсадовский аргумент.

— Ваши имя и должность.

— Сергей Шарпар. Командир роты ППСМ ОВД «Строгино». Не звоните, пожалуйста. Мне приказали. Затаскают, ведь.

Слева у автобуса с омоновцами увидел какую-то свалку-потасовку, кто-то надрывно матерился на всю улицу. Мы с оператором побежали туда. Людей забрасывали в автобус. Я протиснулся к двери автобуса и вижу — в проходе в ногах у бойцов лежит на спине Виктор Тюлькин. Но продолжает сопротивляться. Руками и ногами.

— Парни, вы что делаете. Это же депутат Государственной Думы! — крикнул я омоновцам.

Бойцы опешили. Депутата отпустили и быстро ретировались. Их добычей стали только шестеро рабочих. Забастовка продолжалась.

Посреди улицы стоял подавленный Олег Шеин с очень красным лицом:

— Что случилось, Олег Васильевич?

— Мне по морде дали, — растерянно признался Шеин.

Уменьшившийся в росте командир роты ППСМ ОВД «Строгино» всё еще неуклюже бегает за нами по пятам. Теперь он очень вежливый и заискивающе отвечает на мои вопросы. От кого из высокого начальства исходило указание, он не признался — боялся; а, возможно, и не знал. Но активисты левых организаций выяснили, что омоновцы приезжали по устному указанию заместителя начальника ГУВД Москвы генерал-майора Валерия Карнаухова. Так милицейское начальство решило помочь своим друзьям из ДОН-Строя. Без шума… Не получилось.

Видимо, наша съёмочная группа была, как кость в горле у руководства компании, и мешала им поступить с недовольными так, как они привыкли это делать раньше. К нам вразвалочку подошел необычный начальник автобазы Мюрат Кедиа. И мне:

— Пошли, отойдем, земляк. У меня дело к тебе.

— О! Как раз Вы мне на камеру и скажите точку зрения работодателя.

— Пошли, поговорим. Потом сделаешь свой фильм.

Отошли в сторону.

— Слушай, тебе это надо?

— Не понял. Что это?

— Послушай! — он повысил голос. — Они тебе кто — родственники, друзья? Что ты здесь торчишь? Тебе это надо?

— Вы послушайте! Это моя работа. Да и вы здесь рабочих заставляете трудиться без зарплаты. Они же не требуют чего-то нереального! Только нормальных трудовых отношений. В рамках российского законодательства. Интервью будет?

— Да они — бараны. Им так и надо! Потом они ещё ответят за все это. Пидоры.

— Ваша позиция понятна. От меня — что Вы хотите?

— Братан, мы же земляки с тобой. Это их свои проблемы. Давай решим всё с тобой по-братски.

Потом пристально посмотрел мне в глаза. И о чем-то подумал. Я заметил, что зрачки у него расширены.

— Сколько?

— Что — сколько?

— Десять штук хватит?

— Что? Десять штук?

— Десять тысяч долларов хватит? И ты уезжаешь…

— Вы серьезно мне деньги предлагаете?

— Да, сейчас прямо дам. Пошли в машину, я тебе сейчас отсчитаю.

— Нет, нет. Я не могу уехать. Это неправильно.

— Ладно, сколько ты хочешь? Бабки не проблема.

— Вы не поняли. Я не беру деньги.

Начальник автобазы был удивлен.

— Ты чё? Такой честный что ли?

— Нет, я не честный. Но это моя работа.

Собеседник меня не понял. И пошёл в атаку:

— Тебе не стыдно таким делом заниматься? Бегаешь здесь с этим… с палочкой, — сказал представитель строительного гиганта и попытался перехватить у меня микрофон НТВ.

— Послушайте. Не Вам решать — кем мне работать.

— Я тебе говорю! Иди — займись настоящим делом. Как мужчина.

Разговор становился всё более неинтеллигентным.

— А тебе сказать, чем пойти заниматься? — мне уже надоел этот тип.

— Мы с тобой встретимся потом. Я с тобой ещё разберусь. Я бля 20 лет сидел. Меня все воры уважают.

— Хорошо. Тебе мою визитку оставить? Или сам найдёшь?

— Я тебе твою визитку в жопу засуну! — уже за воротами автобазы крикнул начальник автобазы компании ДОН-Строй и добавил пожелание: — Чтоб ты сдохн!

Конечно же, уверен, финансовое предложение этого человека — бред. Думаю, уже понимая, что я откажусь, стал жонглировать цифрами. Но сам факт!.. Да, кстати, знаю много коллег с федеральных каналов, которые убрались бы оттуда за сумму в 100 долларов. Это не предположение. Когда я рассказывал им про эту историю, часто слышал такой комментарий.

Только во второй половине дня ДОН-строй как будто бы сдался. Благодаря посредничеству депутатов Шеина, Тюлькина и активистов левых движений стачком и работодатель договорились, что до 8 марта компания полностью выплатит всю задолженность, а до 5 марта оформит с рабочими трудовые договоры, выдаст полисы медстрахования. Все предыдущие три дня руководство обещало не считать прогулами и не преследовать за забастовку.

Все это гарантировал лично гендиректор компании Максим Блажко — так утверждали переговорщики со стороны работодателя. Председатель стачкома Николай Петухов на улице объявил о прекращении забастовки. Рабочие улыбались, поздравляли друг друга. Думали, что победили.

Руководство НТВ не хотело давать материал о стачке в эфир. Прошла лишь маленькая «бэзэшка» [2] в 17:00 на орбитный выпуск новостей, который транслируется на неевропейскую территорию страны. Пока я ехал в Останкино, начальство решило отказаться от репортажа о стачке. Но вечерний выпуск программы «Сегодня», который тогда ещё мог спорить с мнением генерального директора Владимира Кулистикова, решил, всё-таки, дать в эфир материал в виде развернутого «бэзэ».

Кассеты я положил на рабочем столе. Но перед вечерним эфиром они неожиданно пропали. Долго их искали, но найти не смогли. А на «летучке» после вечернего выпуска руководство настояло на том, что «стороны уже договорились — новости уже нет». Ещё там прозвучал странный аргумент — «это спор хозяйствующих субъектов». Я тоже не понимаю, что имелось в виду.

Кассеты неожиданно появились у меня на столе сразу после «летучки». Один из редакторов вечернего выпуска выяснил, что кто-то относил их в кабинет Кулистикову. Потом уже я узнал, что наш генеральный директор владеет большой долей в нескольких строительных компаниях Москвы. Вот и договорился со своими.

Ещё мне передали пожелание Татьяны Митковой — чтобы я в будущем ни в коем случае не ездил на съёмки по собственной инициативе, «и не подставлял компанию». Имели в виду — телекомпанию НТВ.

Поздно вечером снова звонил председатель стачкома Николай Петухов.

— Здесь ребята возмущаются — почему вы не показали?

Я всё честно объяснил.

Бастовавших рабочих обманули. Рабочие выиграли один бой, но битву проиграли. Через несколько дней ДОН-Строй открестился от скандала. В официальном заявлении компании говорилось, что «конфликтная ситуация, связанная с невыплатой заработной платы рабочим и повлекшая за собой заведение уголовного дела на данное предприятие, не имеет прямого отношения к группе компаний ДОН-Строй». Якобы претензии не к строительной компании, а к подрядной организации ООО «Механизация сервис», которая просто выполняет заказы для ДОН-Строя. То есть все свалили на свою «карманную» организацию, которая к тому же ООО, а ДОН-Строй — белый и пушистый.

Уголовное дело спустили на тормозах. Трудовые договоры ДОН-Строй заключил лишь с некоторыми из бастовавших. Среди них — члены стачкома. Долги рабочим не выплатили ни в марте, ни в апреле, ни в мае — лишь небольшую сумму за пару месяцев предыдущего года. Рабочие собирались ещё раз бастовать в июне. Но у них не получилось. Да и работодатель уже понял, что они не бойцы. Понял, что их надолго не хватит. Им можно дать обещания, и они поверят. Может и прав был Мюрат Кедиа — «Им так и надо!»

Нет, это вам не рабочие с Путиловского завода в январе 1905 года. Тогда путиловцы начали бессрочную забастовку в защиту своих прав после увольнения четверых (!) коллег. Стачку поддержали рабочие и служащие почти всего Петербурга, потом протесты перекинулись на всю страну. Это были другие люди, они умели защищать свои права. Это был революционный 1905 год.

Мы не в Финляндии. Суды, профсоюзы, прокуратура — это всё глупости. Хоть одно завершённое уголовное дело в отношении руководства ДОН-Строя из-за нарушения элементарных трудовых прав вы видели? У владельцев ДОН-Строя свои заботы — яхты, виллы, новые иномарки, новые любовницы, новые жеребцы. А тут какие-то рабочие со своими просьбами о зарплате. Они лучше суд, прокуратуру, моих коллег купят, чем допустят прецедент. Только в активной борьбе можно защитить свои права. Только борьба поможет. Вот был такой поэт в России Кондратий Фёдорович Рылеев. Декабрист. Он знал — как надо. И говорил — как надо: «Но где, скажи, когда была / Без жертв искуплена свобода?» [3] — это его риторический вопрос. Может, я слишком наивен? Может быть. Но я в это верю!


Source URL: http://ostankino2013.com/zabastovka-rabochih-don-stroja-ili-kak-ja-podstavil-kompaniju.html

Бедные киргизы

В понедельник 21 марта 2005 года у спикера Совета Федерации Сергея Миронова должен был сложиться обычный безоблачный день. Без всяких героических поступков. Всего-навсего четыре мероприятия. А именно:

а) собрание Временной комиссии Совета Федерации, на котором сенаторы уже полгода обсуждают «подготовку законодательных предложений по противодействию терроризму»; б) там же заседание Совета старейшин, который заседает просто потому, что его и создавали для этого процесса; в) короткое и зажигательное выступление на открытии Всероссийского энергетического форума «ТЭК России в XXI веке». И ещё — г) участие в строительстве многопартийной политической системы в России.

Этим последним Сергей Михалыч просто вынужден заниматься. Ну, такой факультатив из цикла «Имитация Большого Секса». За ним закреплено левоцентристское электоральное поле, на котором спикер Совфеда ведёт малоэффективную, но эффектную и бурную деятельность.

Партия Миронова тогда ещё называлась Российская партия «Жизнь» (в обиходе РПЖ или ПЖ), в которой периодически растворялись мелкие, незначительные политические организации, оставшиеся ещё с 90-х. В РПЖ это называли «объединением демократических сил российского общества». В тот день эта участь ожидала партию «СЛОН» (Союз людей за образование и науку) бывшего депутата Госдумы Вячеслава Игрунова и Партию самоуправления трудящихся Левона Чахмахчяна. Последний был действующим сенатором от Калмыкии и другом Сергея Миронова[40]. Политики должны были подписать Соглашение о сотрудничестве и провести короткую пресс-конференцию о новом альянсе.

Вообще, такие съёмки никому на телеканале не нужны, но мы на них ездим — для страховки. Ну, если вдруг кто-то из ньюсмейкеров что-то скажет незапланированное.

Рано утром Центральный дом ученых РАН на Пречистенке был оцеплен по периметру. Милиция, ФСБ, ФСО. Всё-таки председатель Совета Федерации третий по значимости — после президента и премьер-министра — чиновник в стране. Я опоздал минут на десять. Прошёл по спискам в здание, но в зал, где вот-вот должно было начаться мероприятие попасть не смог. У распахнутых дверей два фэсэошника попросили меня показать паспорт и редакционное удостоверение — уже в третий раз в этом здании.

— А мы Вас не пустим? — мягко начал стоявший слева, предполагая, что он один из героев творчества Франца Кафки.

— Это почему же?

— У Вас удостоверение НТВ просрочено. Вот, написано: «Действительно до 31 декабря 2004 года».

— Да это у нас каждый год повторяется. Не раздали ещё новые…

— Вооот! — с удовольствием протянул фэсэошник. — Мы не можем Вас пропустить.

— Послушайте! Вот мой паспорт, так? Вот я в списках, так? Чего же Вы ещё хотите?

— А здесь написано, что Вы с НТВ. А доказать это не можете, — тихо сказал он и зажмурился.

— Могу! Я могу это сделать. Вот мои операторы.

Зал, где собирались объединяться демократические силы российского общества, был маленький, да и журналистов пришло немного — максимум дюжина. Оператор Борис Фильчиков и звукооператор Антон Субботин стояли в четырёх метрах от меня. Ребята подошли к нам. Я мог до них дотронуться, говорить с ними шёпотом — между нами было полметра и два препятствия.

— Это наш корреспондент. Пустите его, — попросил Боря.

— Для нас это не доказательство.

— Ну как же. Вот мой паспорт, вот моя фотография…

— Да, паспорт Ваш. В списках Вы есть. Но удостоверение просрочено.

— А у нас тоже они просрочены, — заулыбался Антон.

Я, кажется, уже говорил, что на НТВ страшный бардак. Уже конец первого квартала года, а многие сотрудники с недействительными редакционными документами. Это ещё ничего — компания могла приобретать автомобили представительского класса для начальства, а для съёмок не хватало кассет — не покупали: приходилось их размагничивать и использовать для записи десятки раз, пока те не развалятся. Иногда невозможно было отобрать для эфира те или иные отснятые эпизоды видео или интервью, из-за технических браков на старых кассетах.

Конечно, кремлёвские съёмки — исключение. Для этих целей в видеотеке НТВ был специальный стеллаж с новенькими кассетами «для Путина». Цирк!

Охранники с интересом стали изучать удостоверения ребят. Мне показалось, что всё время молчавший второй фэсэошник даже покраснел.

— Давай пропустим, — сказал он коллеге, назвав его, кажется, Миша.

— Нет, раз они там, — показал Миша в зал. — Значит они… ммм… с НТВ.

— То есть главное — туда попасть, пройти эти двери. А потом у Вас претензий не будет, так? — начала ехать у меня «крыша» и дрожать руки.

— Да. Но до следующей проверки документов, — улыбнулся моей сообразительности человек, которого я уже ненавидел.

Нашему брату с Сергеем Мироновым было интересно работать. Человек он импульсивный, общительный, корректный, в интервью никогда не отказывает. А всё это, к сожалению, исключение среди госчиновников. Да, в попытке произвести впечатление он может потерять контроль и сказать вздор, яркий, эмоционально-окрашенный, популистский вздор. Говоря просто — его заносит. Но что же тут поделаешь? Современная российская политика сейчас стала не борьбой действий, дел, не конкуренцией деятельности, а соревнованием слов, фраз. Журналист передаёт информацию не о том, кто что сделал, а о том, кто что сказал. Так Миронов хотя бы говорит что-то.

Но самое главное, за что его ценят коллеги — он не сноб. Ни «на камеру», ни «вне камеры». Спикер Совета Федерации выигрывает в невольно напрашивающемся сравнении с другим отечественным спикером — Государственной Думы — Борисом Грызловым, который, наверняка, в прошлой жизни был надменный индюк, или ему предстоит реинкарнироваться в него в будущей.

И подчиненные у Миронова самые корректные, если сравнивать с командой других руководителей. С его службой безопасности можно не только разговаривать, а даже высказывать ей свои мысли.

Я тогда действительно разозлился. Тем более обстоятельства позволяли. А ничто так не красит злость, как понимание осуществимости мести. Уверенный, что эти фэсэошники мне ничего не сделают, я погрозил им дрожащим пальцем, прохрипел: «Я вам покажу!» и, стоя недалеко от них, стал слушать и наблюдать происходящее в зале через открытые двери.

Перед тем, как подписать Соглашение о сотрудничестве Сергей Миронов сказал фразу интересно звучащую, но не связанную с действительностью:

— Сегодня перед вами произойдёт реальное объединение демократических сил. Все три политические партии, председатели которых присутствуют за этим столом, созданы снизу. У нас много общего в наших подходах, в наших программах. Главное — это гуманизм! Такие союзы — залог становления настоящей многопартийной системы в нашей стране.

Аплодисменты. Улыбки. Можно ставить подписи.

Кто-то из счастливых коллег в зале во время пресухи спросил — какая идеология у этой «коалиции», и Миронова снова понесло:

— Пройдёт ещё несколько лет, и не будет ни левых, ни правых — это всё остатки Маркса и замшелого XX века. А мы стремимся вертикально вверх — к звёздам, к солнцу!

Смех. Искренние аплодисменты. Всё же человек думал над красивой фразой, потел.

Мне звонит Михаил Осокин, ведущий вечернего, семичасового выпуска новостей. Вот школа у Деда (так его на НТВ называли). Только пришёл на работу и уже все съёмочные группы обзванивает. Сам.

— Ну что там, Эльхан? Скука? — спросил как всегда грустно-скрипучий голос.

— Не совсем. Миронов зажигает.

— Нет, про это объединение-слияние не будем давать, — сказал голос Деда и стал ещё грустнее. — Это же не «Яблоко» с СПС…

— А я собираюсь после пресухи отдельно записать Миронова. По поводу Киргизии.

— О! Слушай, точно. А ты уже договорился с ним?

— Пока нет, Михал Глебыч — посмотрел я на своих обидчиков, чтобы набраться сил. — Но настроен решительно!

— Аааа. Давай! Сразу мне сообщи, что он там скажет.

В то время, пока Россия зарастала нравами и обычаями, характерными для политического и общественного застоя, в Киргизии кипела жизнь. События, которые скоро назовут Тюльпановой революцией. Очень важные, показательные для России.

Всё началось из-за парламентских выборов. С 2005 года республика должна была перейти от президентской формы правления к президентско-парламентской. Выбираемый по одномандатным мажоритарным округам законодательный орган получал более широкие полномочия — результат конституционной реформы 2003 года. Предполагалось, что Аскар Акаев, у которого заканчивался третий президентский срок, выберет один из двух вариантов сохранения власти за собой: либо займёт пост премьер-министра, либо продавит новые, дополнительные конституционные реформы, по которым президент будет избираться не на всенародных выборах, а парламентом. Так что, за места в парламенте шла яростная борьба.

По результатам двух туров на выборах — 27 февраля и 13 марта — оппозиционные политики получили всего 6 мест, а абсолютное большинство мандатов достались пропрезидентским силам, в том числе — Партии единства и развития «Алга, Кыргызстан» («Вперед, Киргизия!»), возглавляемой дочкой президента Акаева 32-летней Бермет Акаевой, и партии «Адилет» («Справедливость»).

Оппозиция, возглавляемая бывшими госчиновниками (бывший премьер-министр Курманбек Бакиев, бывший министр иностранных дел Роза Отунбаева, бывший вице-президент и глава МВД и МНБ Киргизии Феликс Кулов) была не согласна с результатами. Наблюдатели ОБСЕ и ПАСЕ не признали выборы соответствующими международным нормам — из-за нарушений как со стороны власти, так и со стороны оппозиции. А вот наблюдатели от СНГ, как всегда, признали выборы «вполне демократическими, легитимными, свободными и открытыми». Очень интересный персонаж и член миссии международных наблюдателей от СНГ Владимир Чуров (тот самый, который сейчас заправляет ЦИК России, а тогда ещё зампред Комитета Госдумы по делам Содружества и связям с соотечественниками), видимо, отправленный в Киргизию на стажировку, сказал по этому поводу, сам того не подозревая, многозначительную фразу: «Мы и наблюдатели от ОБСЕ видели одно и то же, но опять пришли к неодинаковым выводам».

Не согласились с мнением Чурова в Киргизии подозрительно много близоруких киргизов. Начались массовые волнения против результатов выборов. Особенно на юге республики: большинство членов оппозиции были родом из южной, отсталой по сравнению с севером, части страны. Там, на юге, власть захватывали недовольные массы людей — в Оше, Джалал-Абаде, Нарыне и Таласе. На некоторых участках избирком под давлением пересчитывал голоса и менял результаты. Но было уже поздно. На понедельник 21 марта Киргизия была расколота на две части: север со столицей контролировали власти, а юг — взбунтовавшиеся.

Потом многие — в том числе и в России — ругали официальный Бишкек за нерешительность и мягкость. Мол, надо было в самом начале жёстко подавить выступления. Николай Бордюжа[41], например, потом признавался — предлагал президенту Аскару Акаеву использовать механизмы ОДКБ. Но это не совсем так. Власти применили почти весь репрессивный арсенал, кроме втягивания армии. И слезоточивый газ, и спецназ, и стрельба по протестующим, и подкуп оппозиции. И даже использовали любимейший трюк постсоветских режимов — национальный вопрос: первые выступления в южных городах Оше и Джалал-Абаде официальный Бишкек преподносил как узбекские беспорядки, организованные наркобаронами и религиозными экстремистами. А потом ещё и опустились до самого примитивного регионализма — мол, это нищие и отсталые киргизы-южане, «вчерашние кочевники»[42], озлоблены против образованного, продвинутого русскоязычного севера Киргизии. Но все эти варианты могли дать результат раньше, не теперь — власть потеряла уважение, доверие. Любая жёсткость с её стороны лишь усиливала волнения, выводила на улицу ещё больше людей.

Официальная Москва в те дни была крайне немногословна. Если сразу после выборов происходящее в Киргизии в Москве виделось и комментировалось как хулиганские беспорядки — опасная, но вполне решаемая сапогом и дубинкой проблема — то молчание последних дней говорило о растерянности в Кремле. Да нет, Кремль был в состоянии шока. А ведь говорить что-то надо было.

Третий человек в стране со свитой шёл прямо на меня. Как всегда при журналистах он выглядел подозрительно возбужденно-жизнерадостным. Словно он вот прямо сейчас начнёт движение вертикально вверх — к звездам и к солнцу, а не горизонтально прямо — на открытие банально-планового Всероссийского энергетического форума.

На интервью про события в Киргизии Миронов согласился сразу. Вернее, он вначале согласился, а только потом узнал тему беседы. Вообще, спикеру Совета Федерации не важно — о чём его спрашивают, главное — что его спрашивают. Помню, когда Боря и Антон устанавливали теле-оборудование — это заняло несколько минут — наш ньюсмейкер как-то странно стоял и улыбался, почти блаженно.

Пока мы все шли в отдельный зал, подло отомстил фэсэошникам — рассказал пресс-секретарю Миронова Дмитрию Карманову об истории с удостоверением. Всё слышавшие охранники задумались, потом загрустили и стали вдруг подвижными и вежливыми.

Главу Совета Федерации стало заносить после первого же вопроса.

— Сергей Михалыч, что сейчас происходит в Киргизии? Как Вы оцениваете?

— Это попытка вооруженного переворота. Мы знаем, кто стоит за этими событиями. Это происки наших врагов. Я скажу откровенно — авторы беспорядков сидят на Западе. Но Киргизия им не по зубам! Киргизия — это им не Грузия и не Украина! В Киргизии у них ничего не получиться! — рубил наотмашь Миронов.

— Как должна реагировать официальная Москва?

— Мы киргизов не оставим. Киргизия — наш важный партнёр. И там могут полностью рассчитывать на нас. Надо понимать: события в Киргизии — это удар по нам. По имиджу и авторитету России.

— Это почему же?

— Потому что пространство бывшего СССР — это зона национальных интересов России.

— В какой, конкретно, помощи официальный Бишкек может рассчитывать на Москву?

— Киргизия может рассчитывать на нас во всём! На обращения, на просьбы друзей принято, вообще-то, отвечать. Любыми ресурсами, политическими и неполитическими… — Миронов сделал предупредительную паузу и перевел взгляд с меня прямо в объектив камеры. — …мы должны помочь нашим киргизским коллегам и друзьям.

— То есть военной помощью тоже?

— Да! И силовыми методами тоже можем помочь Акаеву подавить эти беспорядки.

Я уже тогда понял, что Миронов говорил то, что пришло на ум, а не официальную позицию.

Осокин долго не мог поверить в слова Миронова, пока сам не увидел запись. Ведь на НТВ должны были следовать установке из Кремля — мол, мы ещё не знаем, кого поддерживать. С одной стороны, Аскар Акаев друг Путина, а «на просьбы друзей принято вообще-то отвечать». С другой стороны — опыт украинской оранжевой революции, когда Москва своей открытой, напористой поддержкой Виктора Януковича испортила имидж и себе, и ему.

Руководство НТВ подстраховалось — в эфир самую жёсткую часть «синхрона» Миронова — о военной помощи — не дали. Но даже то, что пошло в эфир вечернего выпуска, вызвало скандал.

Бедные киргизы. Сразу после эфира НТВ на местных интернет-форумах вспыхнуло активное обсуждение «позиции Москвы»: вот, мол, Кремль устами Миронова даёт знать, что поддерживает Акаева; мол, надо будет оппозиции задобрить Москву; а вдруг российские войска с военной базы в Канте вмешаются? а вот знакомый, живущий недалеко от базы, говорит, что там какая-то подозрительная активность происходит? что делать? всё пропало? и т. д.

Когда много позднее я общался с окружением многих действующих лиц тех событий (и Кулова, и Бакиева, и Акаева), они подтверждали — то самое заявление Миронова вызвало тогда большой переполох. Акаевские утверждали — лидеры оппозиции, и так не отличавшиеся большой отвагой, «серьёзно труханули». 22 марта председатель созданного оппозицией Координационного совета народного единства Киргизии (КСНЕК) Курманбек Бакиев в спешке отправил письмо президенту России и в Государственную Думу со следующим текстом: «КСНЕК надеется, что вы дадите объективную оценку охватившим сегодня многие районы Киргизии волнениям граждан, недовольных политикой Акаева, и просит приложить усилия по скорейшей стабилизации сложившейся непредсказуемой ситуации».

Бедные киргизы. Они же думали, что в Москве всё по-взрослому. Да, Сергей Миронов, по Конституции России, спикер верхней палаты парламента, а не официальный представитель власти. Но это же только по Конституции. А так — он один из фактических представителей власти, ближайших людей к Путину. А мы же с советских времён привыкли читать между строк, искать тайный смысл в словах человека власти.

Знали бы тогда в Киргизии — в каких обстоятельствах родились в голове у этого политика те гениальные мысли о внешней политике России. Ну, сказал человек и поехал дальше. И что? Для него что какие-то там киргизы, что «объединение демократических сил российского общества», что вырубка амазонских лесов — до звезды, до солнца.

Однако, сразу после эфира на НТВ звонили из пресс-службы Миронова и просили больше не показывать тот «синхрон» их шефа. Видимо, ему уже сделали внушение из Кремля. Официальная Москва, напуганная размахом, силой народного протеста киргизов, стала призывать (устами министра иностранных дел России Сергея Лаврова) оппозицию и власть «вернуться в правовое поле и на основе конституции Киргизии урегулировать ситуацию».

Хорошо, что обычные киргизы телевизор в те дни почти не смотрели. Ведь Акаева сбросила взбунтовавшиеся низы, обыватели, улица, а не многотрудная работа лидеров оппозиции — они просто присоединились к протестующим людям — до конца не веривших в рыхлость и импотенцию бишкекского режима и свалившейся им в руки власти.

Днём 24 марта 2005 года собравшаяся перед Белым домом[43] в Бишкеке толпа в ответ на попытку милиции и сочувствующих властям её прессовать ворвалась в главное здание страны. Потом пошла штурмовать и остальные госучреждения в столице. Вечером президент Аскар Акаев, не решившийся пролить большую кровь, убежал в Казахстан, а потом в Россию. Народный бунт, к которому никто не был готов — ни самоуверенная власть в Киргизии, ни робкие лидеры киргизской оппозиции, ни власти окружающих стран, в том числе и руководство России — закончился победой.

История с Мироновым очень показательна. Люди часто преувеличивают важность тех или иных действий — ну в нынешнее время, заявлений — политиков. Многие важные государственные, международные решения наши чиновники принимают, исходя из своих личных интересов, ну или потому что «просто так захотелось». В этом доказательство мелочности их жалких душонок, их внутреннего мира. Они не способны мыслить хотя бы государственническими императивами. Даже не нравственными. Назначить человека с душою торгаша, который помогал достать стенку и спальный гарнитур в 80-е, а в 90-е был партнёром «тамбовского» ОПГ министром обороны[44]? Легко. Переспала журналистка с кем надо, сделаю её руководителем нового телеканала, аналога Иновещания. Подарили первой суке страны ошейник, сделали дорогому животному приятное, угрохаю на ГЛОНАСС, этого неповоротливого бегемота, где чиновников больше специалистов, миллиарды государственных денег на многие годы вперёд.

Вот за что, например, ингушей, целую нацию, сделали всероссийскими изгоями? А ведь когда-то они были одним из самых преданных России народов. Теперь же их планомерно выдавливают в маргиналы, в леса, в горы, стравливают и уничтожают. А это Путин мстит ингушам за незабываемый опыт болевого физического контакта — в виде тяжёлой генеральской затрещины — с президентом Ингушетии Русланом Аушевым в 99-м году, отыгрывается на всём народе. Бедные ингуши.

Бедные осетины. Бедные балкарцы, бедные адыги. Они ещё верят в федеральную власть. Что-то у неё просят. Пытаются объяснить. Донести верную информацию. Найти логику. Понять. Бедные…

Вообще, события в Киргизии это хороший урок. Ведь вот в чём дело. Да, «революцию тюльпанов» нельзя оценивать однозначно. Там были и мафиозные интересы и интриги, и погромы с мародерством и банальным вандализмом, и жёсткость по отношению к старой элите. В первую очередь к Семье, к ближайшим родственникам и близким Аскара Акаева, этой потешной новой киргизской династии. Но такова судьба всех революций, кровавых или мирных. Не надо было доводить до этого! Бесов Достоевского рождают тупость, жадность и трусость верховной власти, молчание и снова трусость добропорядочных граждан, серьёзных и двуличных отцов семейств, услужливость и беспринципность интеллигентов-государственников-верноподданных. Насколько жесток и абсурден авторитарный или тоталитарный режим в закручивании гаек, в административно-бюрократической безнаказанности настолько будет и абсурден, и жесток стихийный протест против него. И в России так. Русский бунт бессмысленный и беспощадный потому, что бессмысленен и беспощаден русский царь. Который доводит ситуацию до бунта под аплодисменты и кивки верноподданного болота. Нечего потом поражаться проснувшемуся русскому мазохизму, как было в 90-е.

Беспрекословное подчинение, своеобразный подвиг повиновения, как проявление туранского (тюркского) этнопсихологического в русском менталитете и в русской государственности, предполагает справедливую верховную власть, справедливого царя. Общество, низы, как это ни странно слышать некоторым, хотят справедливости в правах. Для начала — в праве на хлеб. Ну а потом и в праве на свой путь к звёздам и солнцу. А получается, государство — лишь для избранных, для элиты, для опричников, для сытной жизни бюрократии. Большинство в России будет долго терпеть, испытывать суеверный страх перед властью, ее атрибутами и порядками, а потом пойдёт в безумии громить все те ценности, перед которыми ещё накануне падали на колени. Есть очень хороший пример этому. Вот как в истории с обиженным на верховную власть мифологизированным (былина появилась в средние века) Ильёй Муромцем[45]. Самый любимый и почитаемый народный, «мужицкий богатырь», защитник государства и церкви, после оскорбления от князя Владимира (по былине, Илью не позвали на княжеский пир, но здесь намёк: в лице богатыря Владимир обидел всё крестьянство) «начал он стрелять по Божьим церквам да по чудесным крестам, по тыим маковкам золочёным». Это и есть бессмысленный русский бунт против власти, против тех ценностей, перед которыми ещё накануне падали на колени.

Революционная ситуация наступает, когда обещанная эволюция превращается в многолетнюю деградацию, когда нет справедливости. Никакие стенания потом — ой, давайте решать проблемы в правовом поле, за столом переговоров не помогут. Будет поздно. Раньше надо решать проблемы в правовом поле. Всё по справедливости. Всем достанется. Всех коснётся.


Source URL: http://ostankino2013.com/bednye-kirgizy.html

Главное здание в стране, или Show must go on!

Вечером 11 апреля 2005 года президент России Владимир Владимирович Путин был очень напуган. Откровенно говоря, он был в панике. Первое, что он подумал — это диверсия: «Точно! Вот оно и началось!»

Ещё в самолёте из Ганновера, сразу после того, как ему сообщили эту страшную новость, вдруг предательски заболел живот. Но сказать об этом теперь, при них?.. Такая неприятная боль. Тупая, холодящая пустота в кишках, постыдная боль. Нет, это не из-за вчерашнего обильного ужина с Герхардом[46]. С тем ужином уже справился… Позвать врача? «Нет, надо терпеть. Терпеть!» Он холодным взглядом обвёл свою свиту и нахмурился. Ничего им нельзя доверить. «Только и думают, что о своих задницах. Не верю вам, тупые бараны. Делают вид, что поглощены своими обязанностями. А сами только и следят за мной. Как же они меня достали!» — начал он злиться и ругать их про себя.

Гарант Конституции России внешне сохранял спокойствие. С трудом. Сейчас ему очень тяжело давалось бесстрастное выражение лица — его любимое. Все думают — у него железные нервы. И это хорошо, что так думают. Для такого мнения ему пришлось много поработать. Но только он знает, какие ураганы эмоций бушуют в нём. Всё в себе. И ни с кем не поделишься. Ни про своё уныние — да, да, уныние — ни про рефлексии, сомнения, ни про тайные, любимые мысли о Вечности. И мечты… Даже с женой. А друзья? Друзья в последние годы сильно изменились, стали жадными, циничными, мелочными. Да и нет и не было у него настоящего друга, чтобы излить ему всю душу. Все только и знают: дай, дай, дай. Вот Серёжке дал, и Юрке дал, и а у Кольки — за что вот столько? — а мне что? Ты же помнишь, как мы с тобой тогда, мы же то, мы же это, да я же ради тебя, ради России… Ребята, ну, когда мы начнём жить дружно, а?… Уроды! Только и знают, что эксплуатируют меня, пользуются мной как проституткой. Вот и приходится изображать сфинкса. Образ, блин, однако. Один он, отшельник и затворник. Никто не понимает. Но сейчас не об этом…

Тайком стал потирать живот, и мрачно посмотрел вокруг. «Аппарат президента, называется… Какие же они тупые! Самодовольные рожи!»

И вдруг прорвало. Набросился на этих надменных с остальным миром и юрких под его холодным взглядом солидных людей — стал орать на них со злостью из-за какой-то мелочи, кажется, из-за слишком тёплого чая. А ещё прокричал какую-то чушь, обобщил — мол, я за вас всех всё должен делать?! И сразу поймал себя на мысли, что не только выявил свою раздражённость, но ещё и противопоставил себя им: «Словно жалуюсь». Жаловаться нельзя, жаловаться — это слабость. «А это плохо, слабость — это плохо. Очень плохо! Слабость — это конец!» И ещё больше разозлился на себя за такую простейшую ошибку. «Меня же учили в КИ[47]. При подчиненных держать себя в руках. Я бы сам себе «кол» поставил. Я же люблю риск. Где же хвалёное моё пониженное чувство опасности, а?.. И эти суки всё видят». Забегали, забегали. Но провал шефа отметили. «По глазам вижу. Всё видят. Психологи, блин. Нельзя так, Вовка! Нельзя! Нельзя им верить. Никому нельзя верить! Сдадут! Продадут! Почему мне постоянно не везёт?!»

«Отчего же так живот болит. У меня же такого не бывает». Президенту стало страшно.

Встал и надел пиджак. Чтобы не видно было следов запотевших подмышек на рубашке — несмотря на работающий кондишн.

«А ведь я планировал посмотреть сегодня вечером по РЕН-ТВ последнее слово Ходора[48], под винцо и с шашлычком, — заблестели глазки у ВВП и он непроизвольно хохотнул. Но сразу вернулись недобрые мысли о соратниках. Лень и тупость вокруг. «Жирными задницами своими подвигайте, а? Никто не понимает — я хочу в России новый мир построить, справедливый, гармоничный, чтобы законы работали, чтобы реформы, чтобы права и свободы… То есть, чтобы для нас! Чтобы мы хорошо жили! А у них на уме деньги, интриги, деньги. Никакие идеи их не волнуют, никаким порывом их не возьмёшь. Разве деньги — главное??? Сколь времени потерял из-за этих их мелочей. На пустую суету… Хотя деньги мне нужны — что я без них?!.. Никому нельзя верить!.. Вот она — власть у меня, и что она мне дала? Пока не наденешь её, не поймешь — как тяжела шапка Мономаха, неудобна, смешна. Я же людям перестал верить из-за власти!» Какая же тоска, когда тебя не понимают. Когда ни на кого положиться нельзя.

«Сердце-то у меня не каменное, я же не железный! — закричал он про себя. — Я тоже хочу ласки, любви, романтики».

«Ууууу. Меня любят только из-за денег!» — хотел захныкать президент РФ. Но не мог себе этого позволить.

Простой жизни, с любимой в кино сходить, в парке посидеть, мороженое ей купить, поваляться в постели до двенадцати. Чтобы бурно выяснять отношения, чтобы кровь кипела, ревновать, чтобы эмоции через край, чтобы она была как дикая кошка, и в сексе, и вообще… Ну, это… ну, активное женское доминирование: фэйсфак и всё такое… «Она — Домина, а я — Саб[49], - сжимая бёдра, сладко заёрзал в президентском кресле Владимир Владимирович, — ой, как я эту тему люблю!» Но разве кому расскажешь? Какой-нибудь предложишь? Не поймут. Президент Путин тяжело вздохнул. Скажут, комплексы, мол. Засмеют, а вот этого — когда над ним смеются — он очень не любил, приходил в бешенство… Брошу их всех и уйду куда-нибудь. Как Александр I — я читал где-то. Пусть перегрызут друг друга… Найти бы такую женщину, чтобы и рай, и ад с нею устроить в шалаше. Почему мне постоянно не везёт?!

«Так! Да что же это такое! Что же я так разнервничался? Взять себя в руки! Вот так! Это же не война, в конце концов!» Хотя если бы война, это же понятно: значит, против всей страны. Против всех. Но тут — против меня. Кто же это мог сделать? Это америкосы! Без них не обошлось. Замочу, добью этих вашингтонских крыс. А лондонских потравлю, сожгу! Умолять меня будут, в ногах ползать, прощение вымаливать…

«Голыми руками они меня не возьмут. Вовка не сдаётся!» — стал взбадривать себя Путин и искать глазами своих охранников, этих мощных ребят, силе и фактурной мощи которых он в душе завидовал… и презирал за это. «Сила есть, ума не надо… Кто же это сделал? Кто же её поджёг, а?» Никому нельзя верить!

В тот момент в самолёте Владимир Владимирович ещё не знал, что пожар возник сам по себе. Вернее, помощники ему говорили, что вроде «как обычно», «независимые обстоятельства привели к возгоранию». Но он не верил. Он уже давно никому не верил и не доверял. Пожар — это же такое дело…

Как потом напишут журналисты и историки — в тот вечер загорелось «Останкино». В действительности же, всё произошло в одном из корпусов Телецентра — в аппаратно-студийном комплексе АСК-3, где располагаются часть основных редакций «Первого канала», а также телекомпании 7 ТВ, «Муз-ТВ», «Московия», «Столица» и еще несколько FM-радиостанций. В 18:42 в кабельном коллекторе в районе 12-й студии, в помещениях телеканала МУЗ-ТВ загорелась проводка.

Открытого огня не было — лишь задымление на втором и третьем этажах — в результате тления в одной из студий телеканала повредились техническое оборудование, внутренняя отделка и мебель. На площади менее 80 кв.м. — видел своими глазами, когда ходил на следующий день туда на съёмку. Как потом решили эксперты МЧС, причиной ЧП стал «контактный коммутационный прибор» — перегрелся «аппарат защиты АП-50-ЗМТ» (вид электрического предохранителя стоимостью в несколько сотен рублей) из-за «недостатка конструкции данного электротехнического устройства». Проще говоря — в АСК-3 перегорели пробки. Уголовное дело решили не возбуждать «поскольку человеческий фактор в случившемся не усмотрен». Ну, ошиблись пожарные или электрики, установившие это оборудование — что же здесь такого, не сажать же их?! Но, кстати, после этой истории отношения между руководствами Телецентра и местного эмчэсовского управления сильно испортились.

Но главное же не в этом, главное — шоу удалось. Небольшое происшествие, сделалось важнейшим информационным событием дня, федерального значения. Вот этот перегрев оборудования мог отразиться на работе центральных телеканалов? НТВ находится в другом корпусе — в АСК-1, а телеканал «Россия» ещё несколько лет назад благоразумно съехал из телецентра «Останкино» и располагается в офисе на 5-й улице Ямского поля. Да и у сотрудников Первого канала, как и у коллег с остальных телекомпаний и радиостанций, тлеющая проводка могла вызвать только аллергию дыхательных путей. Максимум.

Никто не спорит о реальной опасности. Настоящий пожар для Останкино — это катастрофа. Как будут эвакуировать людей из этого спичечного коробка — непонятно. Огонь за считанные минуты охватит весь комплекс по вентиляционным и кабельным трассам, как кровеносная система пронизывающих весь Телецентр. Устаревшая техника конца 60-х, внутренняя отделка помещений из легковоспламеняющихся материалов того же возраста. За лёгкой косметикой спрятан трухлявый советский союз. От XXI века лишь любимый, спасительный гипсокартон.

И пожарные тогда сработали оперативно. Очень оперативно. Так, как и должны всегда работать. А то как же? Не какой-то клуб в Перми. «Останкино» горит! Приехало больше 30 пожарных расчетов, поисково-спасательные отряды, подразделение «Центроспаса» МЧС. Множество экипажей «Скорой помощи», милиция, зеваки.

Коллеги из АСК-1 собрались у огромных — на всю стену — окон, выходящих на улицу Академика Королёва и АСК-3, и наблюдали реальное, не придуманное кино, жизненное. Лично для меня — интереснее «Титаника». Только попкорна не хватало. Я выбил себе место на восьмом энтэвэшном этаже, между лифтами и комнатой охраны НТВ.

Минут через десять после прибытия пожарных расчетов, стало ясно — это не тот случай.

— Эмчээсовцы говорят, что ничего опасного: короткое замыкание, сейчас быстро зальют пеной, — поделился со мной стоявший рядом один из руководителей службы безопасности НТВ, поддерживающий связь с начальством пожарных.

Очень уважаю их профессию. Но как же они любят работать на публику! Даже больше нас, журналистов. Профессия у них ведь тоже романтическая, вот и эпитет себе придумали — огнеборцы. Видимо, работать туда идут начитавшиеся в детстве книжек про приключения пятнадцатилетнего капитана суровые и ранимые ребята — людей спасать, славу завоёвывать, девушек рассказами о подвигах заманивать.

Или же это модная современная болезнь? Устроить шоу, показуху. Всякий хочет видеть свою фотографию в глянцевых журналах, минимум — в газете «Комсомольская правда».

Да, задымление было. «Над телецентром стоял густой чёрный дым», — напишут в газетах те, кто этого не видели. Ну, да, дым. Вернее, дымок. Словно коллеги решили отопить одну из студий сырыми дровами.

Большинство сотрудников выходили из соседнего здания через главную проходную — спокойно, вразвалочку, беседуя и смеясь. Пожарные действовали без суеты, но решительно. Уверен, каждый второй из них мечтал спасти в тот вечер, какую-нибудь Екатерину Андрееву или, в крайнем случае, Дану Борисову — вынести на руках, покрепче прижимая к груди и шепча ей на ушко номер мобильного телефона. Тех коллег, кто не понял тайный смысл происходящего и замешкался, брандмейстеры, хорошенько их припугнув, заставили — для эффектности — лезть в окна и спускаться по спецподъёмникам и выдвижным лестницам. В основном — девушек. Так весна уже: короткие юбочки, беленькие ножки. Дамы неинтересного возраста и коллеги мужского пола продолжали идти также неспешно через главный подъезд АСК-3.

Всё это снимало несколько камер. И пожарные от этого заводились на ещё более радикальные поступки. Стали думать — как бы задействовать пожарный вертолет. Но так и не придумали. Не станет же он просто летать над Телецентром и лить воду на крышу, если она не горит… Жаль, а была бы такая красивая «картинка» — мечтали они.

А вы не знали? Вы серьёзно? Да ведь, каждый эмчээсовский начальник — какого-нибудь УГПС ГУ ГО и ЧС г. Саранска — считает себя таким же талантливым, как Стивен Спилберг. Ну, как минимум, Феллини. Это он-то не знает, что такое безукоризненная техногенная катастрофа, живые спецэффекты, море крови, слёзы, счастье, как будет выглядеть приличный Армагеддон и как это лучше снимать? А хэппи-энд? Да это Спилберг теоретик и мальчишка.

А? Ну, конечно же, жертв не было. К 20:00 официальные представители МЧС вынуждены были уже признать, что пожар потушен. А ещё, мол, эвакуированы — 428, а «спасены — 27 человек». Последние — это, наверное, те самые юбочки и ножки.

По драматургическим законам — кульминация события уже прошла. И тут появился Он. Почти Deus ex machina. В толпе коллег, прилипших к окнам, раздались радостные громкие крики. Кто-то принялся возбуждённо аплодировать. Show must go on!

Ему говорили, что это мелочь. А он всё не мог успокоиться. «Сам, пока сам не проверю, не увижу — не поверю». И вот только приземлились во Внукова-2, сразу помчался через всю Москву туда. «Всё сам, всё сам! Никому нельзя верить! Это же лично против меня!»

Президент пожары не любил. Он их панически боялся. Эти символы бунта. Анархии. Конца стабильности, порядка и равновесия! Этих адских огоньков, от которых одно разрушение, уничтожение. Вот вертишься, бьёшься, воруешь-воруешь, строишь своё счастье — на целом гектаре, в несколько этажей, набираешь добра — всякие там галереи, автопарки, яхты, меха. Обрастаешь, обвисаешь материальным жирочком, думаешь — всё! смирились, сдались! сами друг дружку перегрызут в спальных районах, промзонах и аулах, сопьются в этих моногородках! пусть только попробует это быдло вякнуть! — расслабишься! И тут — на тебе. И выражение издевательское, бесящее придумали — пустить красного петуха. Диким потным самогонным хохотом от него несёт, безумием дьявольским. Сволочи. Завистники!.. Чернь грязная! Послушные лузеры! Голодранцы бутовские! Бездельники чертановские!

«Ненавиииижу!» — завыл про себя глава государства и с силой сжал зубы. Ой, как он их боялся… Примета, блин. Или предзнаменование. «Дура, нагадала — мол, бойся красных петухов! Тоже мне — цыганка. Тварь! Накаркала!» А никому не признаешься, что веришь в такие глупости… Или символы?

«А ведь я надеялся, что главной новостью на ближайшую неделю станет мой ужин в Германии[50]. Такие заявления я там сделал! Целый месяц готовился», — президент чуть не расплакался. Да какой Ганновер?! Какой к чёртовой матери Герхард?! Главное, чтобы пронесло! Чтобы не дотла!.. А ведь она горела. Тогда, в августе 2000-го. В год начала моего президентства-царствования. С человеческими жертвами. Трое или четверо… Не важно. Едва не рухнула тогда башня Останкинская. Тяжёлый тогда год был. Первый год. И в 2004-м Манеж сгорел. Прямо в день моих выборов — 14 марта. Из Кремля всё видел. Этот ад. Подозреваю, кто это сделал. И тогда жертвы были… Жертвы. Кто такое слово стал использовать в таких случаях, а? Словно в дар кому-то, жертвоприношение. Точно как Ходынка для Николая II[51]… «Нееет! Нет! Не хочу об этом думать. Меня так просто не возьмёшь! Вовка не сдаётся!»

И дача сгорела. В 96-м. Всё тогда сгорело! Едва и семью не потерял. Пронесло. Предупреждение? Да, тяжело быть суеверным президентом.

Я не мог поверить своим глазам — я видел Путина, правда, он — меня вряд ли.

После бурной встречи, толпа прилипших к окнам в АСК-1 коллег затихла. Замерла. Все, как зачарованные, смотрели туда — вдаль, на эту магическую фигурку. Следили за каждым её движением. Мне показалось, что многие зрители боялись даже дышать, чтобы не спугнуть это видение, этот мираж собственного производства.

Вот он этот маленький закомплексованный человечек, превращенный трусостью и усилиями останкинских теле-ремесленников и страхами, надеждами и ленью остальных россиян в политическую глыбу, скалу нашей жизни. Кита большой политики. Главного раба страны.

О чём он думал в тот момент? Какие мысли бушевали в этой маленькой головке. Убедился, что никуда его Останкино не делось. «Стоит. Стоит Останкино! Ненаглядный ты мой, инструмент манипуляции и лицемерия. Самого любимого моего занятия. Ах, как хорошо, ах как хорошо!» — наверное, радовался он.

Любили ли его родители в детстве? Не пинал ли папа ногами в углу детской комнаты у холодной батареи, не бил ли тяжёлым армейским ремнём по мальчишечьей попе? Или мать недоласкала? «Доцент, у тебя папа, мама был?» Как такому человеку можно доверить ядерный чемоданчик?.. А, может, его девушки не любили? Точно, девочки-подростки бывают такими жестокими. Барышни, будьте терпимее к пацанам, давайте каждому из них шанс, а то потом вся страна — а у кого подчиненные в офисе или просто жители от начальника ЖЭКа — будет расплачиваться.

Однако, президента России на месте происшествия не ждали. Только успокоившиеся бюджетники, вдруг стали опять демонстрировать бурную деятельность. Пожарные — тащить куда-то брандспойты, часть поисковиков побежала в здание, другая — в противоположную сторону, а к пустующим окнам снова потянулись выдвижные лестницы. Медики — бросились выносить из карет «Скорой помощи» пустые носилки, а потом обратно их — пустыми — заносить. Милиционеры тоже нашли себе работу — принялись теснить и разгонять зевак. А последние — сопротивляться. Такое Броуновское движение. Жизнь продолжается. «Всё-таки, нужно было поднимать вертолёт в воздух», — почесал затылок раздосадованный эмчээсовский босс.

Владимир Путин недолго переговорил с подбежавшим пожарным начальством, а потом, бросив взгляд в сторону работающих телекамер, совершил героический поступок — решительно направился в зачищенное от журналистов здание АСК-3. Полез в пекло. Служба безопасности не решилась ему препятствовать.

Мои коллеги, прилипшие, как и я, к окнам, как говорится, испытывали смешанные чувства — от восхищения и ужаса на грани экстаза до резкого осуждения. Особо экзальтированные едва этих чувств не лишились. Мы знали, что злополучная проволока уже давно залита пеной и успела охладеть, но за судьбу гаранта Конституции всё равно было страшно.

Путин отсутствовал всего пару минут. Естественно, за несколько сот метров это разглядеть было сложно, но предполагаю, президент даже не запачкался. Видимо постоял в холле, понюхал запах истлевшей проводки и мебели Муз-ТВ. Задумался на минутку, а потом махнул рукой: «Ээээ, Муз-ТВ — это ничего. Я его не смотрю», — и вышел на свежий воздух. Пальтишко даже не пропахло.

После этого, ни с кем не прощаясь, президент сел в машину и со спокойным сердцем уехал. «Ух, пронесло», — вырвалось у него уже на заднем сидении. А потом некорректно подумал о своей свите: «Аааа, раскудахтались, поганцы. В штаны наложили. Вовка так легко не сдаётся. Всё у меня под контролем. Вот где они все у меня», — злой и довольный президент посмотрел на свой сжатый кулачок. Ни на кого нельзя положиться! Никому нельзя верить!

Тут и живот перестал болеть. Хорошо!

На фоне этого ЧП отличились не только пожарные и президент. Выпуски программы «Время» Первого канала в тот вечер в 21:00, а также на следующий день выходили из резервной студии. Это несколько раз подчеркивали в эфире ведущие. А пресс-служба Первого комментировала всем подряд — почему именно «Чукча — не дурак!»

Мол, на случай «подобных форс-мажорных обстоятельств» в «Останкино» созданы резервные студии — мол, научены пожаром в августе 2000 года, когда около недели вещание многих телеканалов не велось. И, дескать, эти студии-дублеры, «оборудованные такой же высококлассной аппаратурой» как и основные, находятся на приличном расстоянии от них. То есть чукча думает о зрителе и яйца в одну корзину не складывает.

Однако, откровенные коллеги рассказывали, что для выпуска новостей использовали эфирную студию программы «Телеканал «Доброе утро»», которая не так давно переехала из АСК-3 в АСК-1. Часть материала и оборудования для выпуска выпросили у НТВ, остальной «высококлассной аппаратуры» вообще не было: суфлёров, необходимых режиссёрских пультов, титровальных машин, достаточного осветительного оборудования… Хорошо, а куда делись деньги в процессе создания резервных студий с «такой же высококлассной аппаратурой» как и в основных? А кто сейчас спросит? Форс-мажор был? Был. В эфир вышли? Вышли. А как — неважно.

Вообще, коллеги с Первого подавали информацию в тревожно-трагической тональности. Словно, парни только что с передовой, где «пули свистели над головой». Ну, как минимум — живыми выбрались из 4-го энергоблока Чернобыльской АЭС. Наверное, руководство и «звёзды» себе и премии выписали, «боевые»? За проявленное мужество во время спуска по лестнице с шестого этажа, за героизм в проветривании воздуха в ньюс-руме. А что? Чем они хуже пожарных и президента? Они же золотой фонд страны, надежда нации. Целый год заливали алкоголем «пожарный» синдром. Да некоторые из них до сих пор хранят пропахшее в тот день дымом нижнее бельё в вакуумной упаковке — для внуков.

Вот что интересно будет, когда по-настоящему гром грянет?

Есть такое понятие в профессии — информационный образ реальности. Или ещё — информационно-психологическая реальность. Этот красиво звучащий набор слов объясняется так — мол, важно не то, что происходит, а то, как это показывают, описывают, интерпретируют. То есть это любимое сейчас коллегами понятие есть ни что иное как эвфемизм уродливых явлений — обмана и стереотипного мышления. Когда важно не происходящее, а виртуальная реальность, созданная карманными историками, привластными СМИ и Глебом Павловским с Сурковым. Цель — не передать информацию, а создать — поддержать, укрепить — определенный стереотип. Не быть, а казаться. Телевизионный фантом. Имитация Большого Секса. Смоделировать «новую реальность, которая подлиннее реальной» под интересы заказчика (боса компании, партийного руководства, хозяина из Кремля) и… зрителя.

О зрителе позже, а вот хозяин и его подручные… Если бы это мощное оружие, как пропаганда, было бы использовано на пользу, на настоящий результат им можно было бы всё простить. Но десять с лишним лет были потрачены впустую.

Есть такой гениальный советский анекдот про застойные времена — о поезде в коммунистическое будущее: когда обнаруживается, что впереди отсутствует железнодорожное полотно, Леонид Ильич предлагает: «Задёрнем шторки и начнем вагон раскачивать, а товарищ Суслов[52] будет гудеть». Вот и сейчас так. Раскачиваем паровоз и гудим. Создаём впечатление, что караван идёт. Время с конца 90-ых сначала один питерский юрист, а потом второй потратили на то, что только гудели в останкинскую «трубу». Здесь и кроется причина примитивно-комичной тяги к пиару кремлёвских обитателей. Не будет карманного «ящика» и с десяток многотиражек — сразу станет видно всем, что наши короли голые, что вся новая политическая элита-дворня это сборище крошек цахесов. Икра и мёд в рекламе не нуждаются, а Путин и Медведев нуждаются.

Нет, я не меньше Путина хочу стабильности. Хочу определённости, чёткой позиции. Хочу понять — с кем дружим, а с кем воюем. Просто я не успеваю угнаться за полётом их внешне- и внутриполитической мысли и вовремя сгруппироваться. Всё как в антиутопии Оруэлла «1984» — Океания в союзе с Остазией воюет с Евразией, олицетворявшей собой абсолютное зло, а значит, ни в прошлом, ни в будущем соглашение с ней невозможно даже представить. Помните, вдруг во время одной из демонстраций на плановой Неделе ненависти становится известно, что враг и союзник поменялись местами. Оратор, только что в своей речи с яростью клеймил Евразию, но тут ему передают записку, и он, даже не запнувшись, не переставая говорить, сменил предмет ненависти прямо на полуфразе. «Без всяких слов по толпе прокатилась волна понимания. Воюем с Остазией! В следующий миг возникла гигантская суматоха».

Они — что? — считают меня настолько глупым? Не могу понять — то Белоруссия друг, союзник и форпост, то воришка, нехороший сосед, «выклянчивающий денег» за транзит российской нефти.

Сколько лет говорили, что Турция противник, враг — то она чеченских террористов поддерживает и прячет на своей территории, то как член НАТО югу России угрожает, то «наши кровные деньги туда везут несознательные туристы», которые ещё и мрут как мухи на турецких дорогах. Даже фильм идеологический сняли — «Баязет». Ладно Валентин Пикуль насочинял небылиц про оборону этой крепости («Баязетское сидение») во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов, поиздевавшись над памятью реальным героям той осады, но эти-то, авторы фильма, вообще, историю с ног на голову перевернули — человека, благодаря которому крепость была защищена — Исмаил Хан Нахичеванский — представили предателем. По сравнению с этим фильмом-ляпом, на который ушло немало денег из пропагандистского бюджета страны, голливудская лента «80 дней вокруг света» с Джеки Чаном — пример педантичного соответствия авторскому тексту. А теперь Россия и Турция дружат: «Голубой поток», «Кавказская платформа», Путин-Эрдоган-Медведев, торговые центры приближённых в Москве и Стамбуле и один в Анкаре. Спрятали «Баязет», достали сентиментальный сериал «Королёк — птичка певчая».

А, помните, президентские выборы в Абхазии в октябре 2004-м? Всё постсоветское время из этой республики лепили образ современной Кубы, Острова Свободы, ещё одного «нашего форпоста». И тут абхазы посмели не выбрать «пророссийского кандидата Рауля Хаджимбу». Видите ли, у него тоскливое выражение лица. Говорят, и Владимиру Путину, незадолго до выборов демонстративно принявшему Хаджимбу в своей летней резиденции в Сочи, тот не понравился — тихий, скучный. Да куда же денешься — свой, бывший офицер КГБ. Здесь же вопрос принципа. Что мелочиться с пиплом. Обрушили на головы жителей маленькой республики всю мощь административного ресурса и предвыборных технологий, угрохав впустую миллионы долларов, а отсталые абхазы, не разобравшись в философии «управляемой демократии», возьми и проголосуй за оппозиционного кандидата Сергея Багапша. И тут вместо романтических героев, «противостоящих враждебной Грузии» — которую, вообще, отечественный агитпроп именует империей и тюрьмой народов — по «ящику» стали показывать неблагодарных абхазов, «плюющих в кормящую руку». Сами же в Кремле топорными методами довели ситуацию до конфликта, и сами же на Абхазию за это обиделись. Вначале ввели ограничения пропускного режима на границе, отменили электрички и поезда из Сухуми. А потом на экране появился Главный санитарный врач России Геннадий Онищенко с новостью о том, что в абхазских мандаринах — главная экспортная статья этой республики — именно сейчас вдруг обнаружились опасные личинки, потому ввозить их в Россию теперь запрещено…

Вот, всю жизнь страна ела мандарины из этой республики, никаких личинок в них не встречая, более того последние 20 лет давилась ими с трудом скрываемым антигрузинским наслаждением…

Как только Сергей Багапш уладил трения с Москвой, абхазские мандарины снова покатились в Россию. И эти странные люди из Кремля сделали вид, что ничего странного не происходило. Снова дружба против Грузии. Снова Океания в союзе с Остазией воюет с Евразией… Но лично я помню про них! Куда делись таинственные жучки? Мне они покоя не дают. До сих пор с подозрением обхожу эти абхазские цитрусы.

Хорош Онищенко! С ним один анекдот. Не понимаю, он врач или дипломат? Или политик? Он что — Патрушев? Если в телевизоре появляется Онищенко и говорит о нехороших продуктах из какой-то страны, значит — с этим государством у нас испортились политические отношения.

И это дипломатия? Да это психология мстительного обитателя коммуналки, а не государственника: сегодня выпили вместе, уточняя кто кого уважает, а завтра один у другого из алюминиевой кастрюльки котлетку стыбрит, набьют друг другу морду, а послезавтра, может, снова выпьют.

Почему они думают, что лично у меня такая короткая память? Бесстыдство и ложь пропагандируют как норму. Сегодня друг про друга последнюю гадость скажут, а завтра лезут целоваться. Либо они все больные, либо им, видимо, придумывает сценарии для общения мужественный Константин Эрнст, который, то воюет с Игорем Крутым, поливает его грязью, то целуется и обнимается с ним на тусовках. То сотрудничает с Иосифом Пригожиным, то гонит его пинком под зад. Целая «Формула Эрнста». Сами такие и остальных хотят убедить — чем человек бесстыднее, тем успешнее. Стыд и совесть — выбор лузеров. А виннеры? Победителей не судят. Они так считают.

И многие коллеги работают на них. Ведь победители всегда выглядят привлекательнее проигравших, даже если это временно. Искренне начинают верить в правильность своего выбора. Без рефлексий.

22 января 2006 года в программе «Специальный корреспондент» телеканала «Россия» показали смешной фильм Аркадия Мамонтова «Шпионы». Ну, о суперкамне, с помощью которого английские разведчики, работавшие под прикрытием в посольстве Великобритании, якобы, обменивались секретной информацией с завербованными российскими агентами. Ну, помните — какой-то московский сквер, гуляющие люди, некий парень с рюкзачком и в шапочке, съёмки скрытой камерой, скрывшийся в кустах по нужде английский дипломат, много деревьев, потом один из дипломатов-разведчиков куда-то тащит этот супербулыжник, потом это чудо технической мысли чудом появляется в руках у автора фильма и т. д.

Если бы только это. Ну, нравятся подобные темы коллегам с «России»: то Штирлица разукрасят, то тюрьмы ЦРУ в Украине ищут, то к каждому булыжнику в Москве съёмочную группу отправят. В стране других проблем нет. Но в своём фильме Мамонтов, заслуженный мастер сомнительных сливов информации и прямолинейных агитстрашилок (один из сливных бачков российского телевидения), сам говорит, что многие — понятно какие — российские правозащитники работают на зарубежные разведки. Мол, проходивший мимо камня тот самый парень с рюкзачком и в шапочке, это — Марк Доу, второй секретарь посольства Великобритании в Москве, а значит шпион — потому что все, кто посещал тот сквер, под подозрением. Далее. Этот Доу был ещё и одним из координаторов Фонда глобальных возможностей, финансировавшим некоторые проекты российских неправительственных организаций. Вот и вся логика! Хотя, если даже дипломат в реальности и занимался в России разведдеятельностью, тогда его работа в посольстве и в Фонде была лишь прикрытием его основной профессии.

Мне казалось — это так просто понять. Любому думающему человеку. Даже стилистика закадрового текста не могла не смешить. Фильм начинался с фразы, характерной для жанра контрразведагиток: «С виду, обычный камень. Однако не совсем. Это тайник — специальное передающее устройство британской разведки». Этот Мамонтов просто Задорнов…

После показа фильма «Шпионы» прошло несколько дней. В Москве стояли морозы. Постоянно шёл сильный снег. У метеочувствительных людей обнаруживались сбои в деятельности головного мозга. А также другие нарушения в работе организма. Провоцировавшие проблемы с верной оценкой окружающей действительности…

В один из таких дней меня вызвала к себе главный редактор программы «Сегодня», чтобы я рассказал о Саудовской Аравии, откуда вернулся на прошлой неделе. Возможно, это был лишь повод.

Она выглядела счастливым человеком. Люди в таком состоянии не могут не поделиться своей радостью с окружающими.

— Сейчас такой скандал в стране разразился. Такой скандал, — шумно веселилась Миткова. — Слышал, Эльхан, историю про английских дипломатов? Они занимались разведкой в России, а ещё и наши правозащитники на них работали. Англичане им под видом грантов деньги за сбор информации давали. Алексеева[53] там среди них и другие. Представляешь?

— Это историю с камнем Вы имеете в виду?

— Да, да, — ещё больше заблестели глазки у главного редактора. — Ты видел фильм Мамонтова? Как придумали, а? Камень!

Она больше не могла себя сдерживать. Некоторое время ждал, пока Миткова закончит смеяться. Просто сидел напротив неё и глупо — не улыбаясь — смотрел.

— Да ладно, Татьяна. Это же провокация. Кремль старается оправдать давление на правозащитников, экологов. Ну, новые поправки об НПО[54] проталкивает в общественном сознании. Получится новый закон… и порядок — все строем станут ходить. Через три месяца поправки вступят в силу. В апреле… Это же провокация, Татьяна…

Миткова смутилась. Резко. Задумалась. Стала прятать глаза, а потом лихорадочно перебирать бумаги у себя на столе. Наверное, до неё дошло. Вот прямо сейчас.

— О чём мы хотели с Вами поговорить, Эльхан? — сменила она тему, но всю беседу была какой-то растерянной. Даже рассказ о саудовских принцах и шейхах её не впечатлил.

Да, комично, да, не верится — но эта женщина действительно приняла всерьёз ту постановку с камнем! Думаю, также убедила себя, что все неподконтрольные, альтернативные НПО работают на иностранную разведку…

Вот! Нельзя пользоваться только одним источником информации, даже если он кремлёвский. Тем более, если он кремлёвский.

Вот, зачем нужен был этот т. н. «Закон об НПО», который Путин тайно (кремлёвская администрация целую неделю скрывала факт подписания) завизировал 10 января — ещё дыша на чернила постновогодним перегаром… Либо напуганный оранжевыми революциями Кремль так готовился к грядущим парламентским и президентским выборами, либо капризы болеющего шизофренической шпиономанией человека — стал главой государства, а всё ещё не наигрался в «разведку с территории» (а вернее — в копошение в грязном белье оказавшихся в Ленинграде иностранцев: туристов, студентов, журналистов, бизнесменов). Но, наверняка и первое, и второе. А чего конкурировать с организациями, выражающими и поддерживающими альтернативные мнения?! Запретить и всё! Любому думающему человеку было понятно. А главный редактор федерального телеканал не поняла.

Лично я не успокоился и решил на следующий день устроить маленькую локальную диверсию — прямо на рабочем месте. Было около двенадцати дня, съёмок у меня не было, а настроение — хорошее. Я же не знал, что всё так серьёзно…

Комната полевых продюсеров НТВ находилась тогда недалеко от мужского туалета на восьмом этаже. В огромную открытую дверь видно было, кто направляется туда по коридору. Я напечатал на белом листе А4 фразу «С виду, обычный писсуар… Однако не совсем». И повесил его прямо над одной из этих необходимых раковин. Думал — будет смешно.

Коллеги заходили в туалет, естественно, торопясь, с озабоченным видом. Один режиссёр и два монтажёра. А выходили какими-то серьёзными, сосредоточенными. Проверил — транспарант продолжал висеть на месте. Раковиной никто не воспользовался.

И тут появился — не поверите — сам Владимир Кулистиков, генеральный директор НТВ. Я обрадовался. Ведь, считается, что у него есть чувство юмора. И одет он был как всегда в стиле клоуна, в одежду ярких тонов. Ну, любимого стиля, например, красные ботинки — лакированные, с желтой окантовкой — носки фиолетовой, а рубашки ядовито-салатовой окраски и галстуки, покрытые сочными крупными цветами. Не гендиректор, а духи «Любимый букет императрицы». Не знаю, может, он в детстве мечтал стать садовником или Олегом Поповым? А старость встретить как Юрий Куклачёв? Кошечек дрессировать?..

И вот этот человек, у которого в голове один винегретный китч, заходит, пардон, в сортир. Через 20–30 секунд оттуда послышался какой-то шум. И сразу после этого Кулистиков выскочил из дверей туалета. Резко посмотрел по сторонам — чем сразу себя выдал — а потом быстро-быстро зашагал к себе в кабинет.

«Шифровки» над писсуаром не оказалось. Заглянул даже в мусорные корзины во всех трёх кабинках, но ту бумагу не нашёл. Дымом не пахло, значит, он её не сжёг. Видимо, Кул её аккуратно сложил и взял с собой. Ну, не проглотил же её, быстро разжевав?..

Вот так я рассекретил бывшего агента.

И вот эти люди решают, что должна смотреть страна по «ящику», а что ей показывать нельзя. Как должны думать подданные про «сложную международную обстановку». Какой должна быть журналистика. Включите софиты — сейчас будет другая реальность. Сейчас будут «активные мероприятия», наша очередная «активка».

Это не мой выбор. Может им это нравится, а мне — нет. Журналист в своей профессии проживает чужие жизни. В ущерб своей. Живёт чужими трагедиями, радостями, проблемами. Люди идут в профессию, осознанно делая такой выбор. Может быть глупо, но быть в курсе всего, понимать, что имеешь отношение к этой карусели событий и маленьких историй, к происходящему — это как наркотик. Но сейчас в профессии предлагают ещё большую глупость — тратить драгоценный отрезок жизни на Земле на пустые дела: на пиар и пропаганду, восхваление мелочей и людишек, возомнивших себя великими деятелями. Не хочу состариться с пустяками. Не хочу советскую систему координат. Я-то думал, «амбивалентность совка» закончилась. Не хочу читать между строк и разговаривать полунамёками. Не хочу тратить жизнь на имитацию. Не хочу быть «автоматчиком партии власти». Лучше я прожгу свою жизнь за месяц. Я пас!

Хочу быть, а не казаться. Хочу использования прямого смысла слов: почему нельзя прямо сказать — «обманываем, пропагандируем». Так нет же, мол, «моделируем действительность», «создаём информационный образ реальности». Вместо открытого «деза» — мне под нос суют «тонкое психологическое управление». Министерство Правды, «Мир — это война», «Любовь — это ненависть». Я устал от небуквальности, метафоричности русского языка. Особенно современного русского языка. Я пас!

Да какие они журналисты. Профессию подставили. Мол, главное не информация, идёт информационная война! «Непростые условия завершающей фазы строительства гражданского общества». Почти как Великая Отечественная! А как же: «Мы передаём новости — а выводы делает зритель»? Всё! Ненавижу вас! Ненавижу вашу пропаганду. Тупую, наглую, рассчитанную на быдло. Ещё с 20 января 1990-го, когда я услышал из «ящика», радио и газет бред подонка Горбачева, научившегося врать стране ещё с Чернобыльской трагедии. Тут уже мои комплексы. Я из Поколения 20 января…

В то утро у меня закончилось детство. Безоблачное, беззаботное, доброе… С молодыми мамой и папой… Вчера ещё был самокат, кустарный велосипед, игры в индейцев — луки и стрелы, приторно сладкая и «каменная» жвачка «Джыртан», родная, наша, и их, импортная — как, например, Donald Duck — с красивыми вкладышами «дончиками» (весь свой альбом с дорогущими марками обменял у моего одноклассника Лёхи Козлова на две такие пластинки), плавательный бассейн на Рабочем проспекте — предстоящие соревнования. Только турник и гантели. Первая, серьёзная книжка — «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо» — в восемь лет. Те самые истошные вопли Тарзана — в ночном заснувшем городе… А сегодня — «снайперы сидят на крышах домов и стреляют в солдат Советской армии», «погромы в военных городках», «вырезают русские семьи» — я сам это читал, сам слышал, видел даже «пострадавших» (по нашему древнему чёрно-белому «ящику» «Берёзка»): одну «простую бакинку в третьем поколении», «чудом спасшуюся от погромов», только без бакинского произношения — такого быть не может! А главное — страха в глазах у неё не было. И горе у знакомых, у которых ночью какой-то солдат застрелил с пяти метров их 14-летнего пацана, а на улицах Баку в ту ночь среди погибших были и мои ровесники — это они-то террористы? И подавленный, сникший отец: ночью он видел как «его армия» стреляла по безоружным людям, он-то сам в прошлом из спецчастей КГБ, офицер — «воевал за мою Родину и мою партию» с китайцами, «выполнял особые задания на территории противника». А ведь Баку многонациональный город, и среди погибших при «вводе советских войск» — это официально, в реальности, просто расстрел, демонстрация силы, месть за «я не раб, я право имею» — люди разных национальностей — и азербайджанцы, и лезгины, и русские, евреи, татары. Всю государственную и военную мощь впервые в советской истории бросили на свой мегаполис. Советская армия в тот день превратилась в бандформирование, сброд, расстрелявший советский город, штыками и сапёрными лопатами добивавший раненных граждан. Стреляли по окнам, по балконам, по врачам, пулями со смещённым центром тяжести, танки давили «скорые», переезжали тела — просто так.

В то утро я возненавидел свой пионерский галстук.

После этого я стал много читать и видеть уже другое. Такие же уроды, как они, у меня детство отняли! Суки! Да, я не надежный, потому что я помню! И про Горбачева, Язова, Бакатина, Примакова, Лебедя, Крючкова, Гиренко, Варенникова и других функционеров помельче. Они, мол, спасали СССР, но именно в тот день с мирными гражданами и убили то государство. Страна начинала строиться на костях и лжи, и закончила трупами и обманом.

С тех пор терпеть не могу зачистки военными жилых кварталов. До сих пор не могу понять, почему они, силовики, к своим же гражданам относятся как к враждебным жителям на оккупированной территории, почему после них населенные пункты остаются как после американцев в Фалудже?

С заказчиком всё понятно, а вот зритель… Ах, этот зритель. Строящий из себя невинную овечку. Он ведь сам бежит в эту телевизионную матрицу. От скуки, повседневности, собственной трусости, никчёмности своей жизни — к «ящику», где всё время что-то происходит, кто-то кого-то насилует, убивает, выбирает, выигрывает в хоккей, красиво любит, по-настоящему ненавидит. Броуновское движение. Жизнь продолжается. Включите софиты… Реальность виртуальная ярче и привлекательнее, чем неустроенная, пустая своя жизнь — если самому так считать: чем она скучнее, тоскливее, серее, тем больше тяга к мелькающим в ящике красивым картинкам. Абсурд. И он, этот жалкий обыватель, ничего не сделав, натянув вечером растянутые треники, потягивая своё дешёвое пиво, не замечая супругу, хочет, чтобы show must go on — и тогда он станет соучастником бурлящего водоворота жизни, будет держать руку на пульсе. Он так думает…

Вот тот пожар в Останкино. Ведь все остались довольны. И пожарные, и президент (исключая испорченное агитсопровождение визита в Ганновер), и пропагандисты, у которых «пули свистели над головой» и зритель. А как же… Он и пожар посмотрел, пощекотал себе нервы, и позлорадствовал, что «этим журналюгам хвосты подпалило». Вот жертв не было. Шоу без жертв зритель не очень любит. Ну, да ладно.

Это жалкое ничтожество верит, что при помощи пульта управляет «ящиком». Нет, это «Ящик» при помощи пульта управляет им. Он сам, включив телевизор, даёт согласие на то, чтобы превратиться в продукт телерынка, продукт экрана. Словно, ставит подпись под контрактом. Не героин из Афганистана, а «Ящик» самый страшный наркотик современного среднестатистического жителя Земли. Как первая ступень в Церкви саентологии.

А ведь жизнь проходит мимо. Этот величайший божий дар — человеческую жизнь — зритель меняет на яичницу. Позволяет, чтобы кто-то там, в Останкино — жирные безвкусно одетые дяди, неудовлетворённые дамочки — придумывал мир, в котором ему жить.

Готовность быть и стать запропагандированными в нас самих. «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!» Живём в мире лжи и не чешемся. Чем Карамзин отличается от Сахарова в политике, Познера или Мамонтова? Надо начинать с самого начала. С «Повести временных лет», этого «историко-публицистического» пропагандистского труда. Честный учёный, авторитетнейший специалист русского летописания академик Алексей Шахматов[55] признал и доказал, что главная отечественная хроника далеко не единожды обстоятельно переписывалась и компилировалась; что летописи на Руси предназначались «не для нравственного назидания общества и власти», а удовлетворяли меркантильные экономические и политические интересы — иногда личные, но, чаще всего, стоящих над авторами хозяев[56]. И тогда коллеги старались, напрягались, врали, передергивали. А потом стирали и заново переписывали. Начинать надо с этого признания! А как же? «Так не бывает: тут помню, тут не помню…» «Устроили тут ромашка…»

* * *

Есть у меня одно рационализаторское предложение. А то я пишу, пишу и ничего не предлагаю. Надо вечеринки, дискотеки, художественные выставки, мюзиклы и множество других мероприятий проводить в Останкино. Перенести сюда со всей страны все дома престарелых, отделения банков, несколько фабрик, детских домов, школ, клубов, студенческих, а также семейных общежитий, психоневрологических интернатов и т. д. Если что — и пожарные вовремя будут, и вертолёт найдётся, и президент примчится из аэропорта.


Source URL: http://ostankino2013.com/glavnoe-zdanie-v-strane-ili-show-must-go-on.html

Мещанское равнодушие

Мне Михаил Ходорковский никогда не нравился. Особенно, раньше. Ну, не переваривал я его. Ну, не нравился — и всё!..

Но они заставили меня зауважать этого человека. Создали из него образ.

Мещанский районный суд Москвы. Улица Каланчёвская, дом 43, корпуса 1 и 1а.

Почему-то, руководство телеканала решило, что я должен работать тут. Основным продюсером на месте — на судебном процессе. Корреспонденты менялись, а я оставался. На моих глазах почти весь процесс прошёл.

Процесс. У НТВ — тут своя роль. Обслуживать недовольных властью. Людей с пассивной гражданской позицией. Жителей страны. Псевдолиберальную аудиторию. Которая любит возмущаться — только возмущаться. У других телеканалов — своя роль. Своя аудитория. Сбалансированная информационная картина из суда. Получите! Ешьте!

Заказывали, заказывали…

Платите! платите!..

Согласен с мнением, что здесь (в Мещанском суде) в этот период (во время процесса над Ходорковским М.Б. и Лебедевым П.Л.) имели место символические для страны события. Показательные. Значимые.

Однако не считаю, что главными на процессе Ходорковского и Лебедева были бывший председатель правления, совладелец НК «ЮКОС» и его коллега, бывший председатель совета директоров Международного финансового объединения «МЕНАТЕП». Нет-нет. И не адвокаты, и не судьи, и не обвинение играли тут основную роль. И не общество, и не право, и не Закон, и, тем более, не мораль. Нет-нет.

Главным действующим лицом — с самой символичной, показательной ролью — тут был другой человек…

Подлинного имени его я не знаю…

Настоящее имя его — тайна….

И это тоже очень символично…

Себе он придумал прозвище «Иван Иванович» — а, может, это была его официальная кличка-идентификатор, ну, конспиративное имя, о котором он всегда мечтал… Да, так и представлялся. Цинично, нахально, с издевкой — так как не скрывал, что это его не настоящие имя и отчество. Да, типичное, характерное, простое русское имя. Ну, ассоциативно-образное — мол, человек из простого народа. Ну, дескать, «Россия вся единый Иван» и т. д. Вот так вот…

Лет «Иван Ивановичу» было тогда под 50. Телосложения крепкого, но роста невысокого. Одет невзрачно — как привыкли одеваться многие «силовики»: серый, невыразительный пиджак (почти весь процесс проходил в одном и том же) — дешёвый, угловатый и заношенный; старые штаны — обычно, странного качества «варёнка» — вылинявшие, с растянутыми коленками. И такая одежда, кстати, на нём смотрелась гармонично. Но иногда «Иван Иванович» приходил в белом костюме, который никак ему не шёл — видимо, посоветовали купить на прибавку к зарплате. Внешность у него колоритная, запоминающаяся — ярко рыжие волосы, ярко рыжие усы, рябое лицо. Живое лицо. Говорящее лицо — оно рассказывало о многолетнем прозябании в провинции, в безвестности, о чувстве наслаждения властью, что, наконец, свалилась ему в руки, о мести, которую теперь можно излить на всех этих бесполезных, сытых нахлебников-«гражданских».

Помимо чёрствого блеска в глазах, у «Иван Иваныча» были еще две отталкивающие черты — вздрагивающие на скулах желваки и нервно сжимаемые кулаки. Мимика у него была крайне сдержанная, иногда он громко смеялся, приподняв подбородок и широко открыв рот со здоровыми крепкими зубами, но продолжая следить настороженным — даже, испуганным — мраморным взглядом за собеседником. Да, его настоящую профессию можно было определить издалека. Какую он роль тут исполнял официально — никто не мог точно сказать: одни утверждали, что «Иван Иванович» руководит группой судебных приставов, другие — дескать, ему подчиняются спецназовцы Минюста и сотрудники милиции Мещанского суда, а по ещё одной версии, мол, он только координировал проход желающих попасть на процесс.

Все это было неправдой! То есть неполной правдой. «Иван Иванович» был на процессе главным распорядителем. Да, он распоряжался всем. И всеми. Как хотел. Как главный режиссер этого «спектакля». Ему позволено было всё. И не только в отношении нас, журналистов — как отечественных, так и иностранных коллег. Он решал — кто пройдёт в зал, а кто нет из адвокатов, из родственников Ходорковского и Лебедева или обычных посетителей — а суд-то, напомню, был открытый! И он же обладал властью объявить в заседании перерыв (устами, конечно, судьи — да-да, формальности соблюдались) и сколько он продлится. И часто этой властью пользовался. Мог спокойненько во время паузы пройти в комнату судей — кстати, даже не стучался в дверь и там держался по-хозяйски. Да, каждый, кто приходил в Мещанский суд, проходил через руки «Ивана Ивановича» — вынужденно здоровался с ним (а тот мог ответить на приветствие, а мог — проигнорировать); уничижительно протягивал ему документы (а тот мог сразу посмотреть в них, даже улыбнуться предъявителю и пошутить с ним, а мог отвернуться или — еще грубее — не замечать раскрытого у лица удостоверения очень долго, даже если рядом больше других людей не было); вынужден был отвечать на все его вопросы, а, часто, и терпеть издевательства… Иногда этот человек демонстрировал благодушное настроение — шутил со всеми, даже позволял в перерыве фото- и видеосъёмку, даже позволял журналистам порасспросить себя и даже что-то отвечал в ответ. Чаще, несерьёзно. А иногда являл свое плохое настроение — это была игра — запрещал разговаривать в коридоре даже шёпотом или приказывал спецназовцам выгнать из здания суда всех, кого не пустил в зал. И жертвы его дрессировки пугливо скучковавшись у входа, терпеливо и послушно ждали, когда «Иван Иванович» выйдет покурить, чтобы покорно и виновато заглянуть ему в глаза. Так «Иван Иванович» расставлял акценты. Давал знать, кто тут главный, самец-лидер…

По своему, этот человек талантлив. Так как сумел не только передать идею и дух сценария процесса, но и внести в него свой авторский стиль. Как играющий режиссёр. Потому что те, кто соприкоснулись с «Иваном Ивановичем» — словно прошли через бесцеремонный и хамоватый коллоквиум врачей-проктологов в качестве публичного объекта изучения. И полностью осознали свою ничтожность, слабость, ущербность. Чтобы каждый понял, перед ними он, «Иван Иванович», божество… Они будут отрицать… Но так и есть… Так и сеть… Потому что боялись возразить — подавляющее большинство! катастрофически подавляющее большинство![57] — и поставить его на место. Журналисты — чтобы исполнить задание редакции. Родственники и защита — чтобы не навредить подсудимым. Приставы, милиционеры и спецназовцы Минюста — так как выполняли приказ. Судебные работники и даже сторона обвинения, потому что согласились на новый порядок, и им было что терять — обещанные подачки. Да, подачки. Эти неравноценные подачки.

У всех находилось оправдание. Даже у этих храбрых спецназовцев, которые беспрекословно слушались «Ивана Ивановича» и как псы ретиво исполняли его самые абсурдные команды. Даже у них… И даже эти добрые мОлодцы его ненавидели. Да, не все. Я общался с некоторыми из них — да, признавались и жаловались… Тихо, озираясь… И даже они не знали его настоящего имени, настоящего звания, настоящей должности… Но приказы исполняли ретиво.

Вот милиционеры не жаловались. Особенно те, что руководили оцеплением вокруг Мещанского суда — с погонами старшего офицерского состава, плотного сложения, зрелые, опытные, немолодые мужики, с открытыми лицами, с короткой стрижкой в средней стадии поседения. Ни на выполняемую ими «работу» и приказ, ни на ретивых спецназовцев «Ивана Ивановича», ни на него самого, ни на абсурд, в котором они принимали участие. Они молчали. Этим даже не надо было на что-то указывать, высказывать им претензии, что-либо объяснять. Сами всё видели и понимали — опускали головы, отводили взгляды. Стыдливо, хмурясь, сжимая губы, вздыхая, не возражая. Да, тоже молчали…

В первый раз я увидел «Ивана Ивановича» ещё осенью 2004 года — 25 октября. Тогда я подумал, обычный пристав; отметив про себя яркий цвет растительности на его голове, хочу пройти рядом в зал заседания — журналистов тогда было не очень много, и для них всех места внутри было достаточно.

Но вдруг вижу — рыжий бросается ко входу в зал и перегораживает мне путь.

— Куда? А ну — стоять! — выкрикивает он кривым ртом и пытается воткнуть свою ладонь мне в грудь, но я успеваю уклониться.

Нас сразу обступают спецназовцы — заглядывают мне в лицо, оценивают заносчивыми взглядами мою весовую категорию и состояние формы, а один из них демонстративно и до боли звонко постукивает кулаком по ладони.

Мне эта сцена понравилась, и я иду на обострение — на хамство надо отвечать грубостью.

— Ты кто такой? — спрашиваю рыжего и спокойно делаю шаг в его сторону.

Конечно, я рисковал. Конечно, спецназовцы могли уладить проблему за несколько секунд. Они ждали только отмашки — ну, хотя бы в виде легкого кивка этого человека — и вылетать бы мне из дверей суда красивой траекторией. Однако, последний теряется — а как ещё расшифровать причину его забегавших глаз и сникшего голоса.

— Чего? Что такое? — выдавливает он из себя. — Это как? Ты кто?

— Я с НТВ. А ты — кто такой?

Мой собеседник начинает оправдываться.

— Я? Да тут я всё решаю! А ты кто такой? Почему идешь без разрешения? Кто такой?

Слова, видимо, для человека привычные, но говорит он их неуверенно. Повторяется. Путается. Бравые мОлодцы чувствуют слабость в объяснениях «рыжего» и оставляют нас одних — отходят метров на пять и рассаживаются на скамейках. Кстати, этих ребят больше не видел. Возможно, «Иван Иванович» специально заменил их другой группой. Они почуяли слабость лидера; интуитивно — как дрогнул у него позвоночник, нерешительность его шейных позвонков.

Всё-таки, пришлось пойти с ним на дипломатические «переговоры» — для вида — возмутиться тем, что процесс-то, дескать, открытый; что мешать журналистам работать нельзя и т. д. Тем более, что на первую часть заседания я тогда уже не смог бы пройти — пока мы «знакомились», судьи прошли на заседание.

А ведь представлялось, что «Иван Иванович» орешек крепкий — ну, просто от неожиданности растерялся. Однако, когда после перерыва направляюсь в зал, тот не только не стал мне препятствовать, а даже, соглашаясь, закивал, как старому знакомому. И даже заулыбался. И даже не стал заглядывать в моё редакционное удостоверение и просить выключить мобильник.

Память, однако, у «Ивана Ивановича» хорошая. Даже спустя несколько месяцев (в декабре 2004-го и уже в 2005-ом, в конце зимы и весной, когда процесс по делу ЮКОСа стал подходить к завершению и активно освещался НТВ) он меня помнил — профессионально натренированная память. Лез постоянно здороваться за руку. Хотя сам я этой процедуры избегал — кстати, успешно.

Не знаю…

Может, он пугался моих «расследований»… Я, не скрывая, искал, допытывался у всех — всё хотел узнать его настоящее имя. А ещё… Некоторых девушек-коллег видел в слезах, после их общения с этим рыжим подонком. Подходил, расспрашивал, но мне они не признавались. Но потом узнал — другие девушки рассказали — «Иван Иванович» многих коллег шантажировал, предлагал «дружбу», иначе угрожал «создать проблемы», мол, не станет пускать на процесс, превратит их пребывание в суде в ад и т. д. Да, «Иван Иванович» хотел секса. В извращенной форме — особенно (так получается из публично озвученных его мыслей) нравились ему групповой и лесбийский. И, конечно, оральный — особенно, в его машине, в соседнем дворе. Да, мог это прямо предложить, девушкам-журналистам. Мог дать волю рукам — прямо тут же, в здании суда. Вот так.

Абсолютная власть портит людей. Часто, мягкотелость и попытки «уладить миром» вызывают ещё больший прессинг. Да, «Иван Иванович» дорвался до власти.

Лично я бесился от его такого поведения. Искал повод — провоцировал его. Не получилось. Да. Но злился от бессилия. От своего малодушия. Лично я до сих пор об этом не забыл.

Кстати, были и такие, кто такую «дружбу» «Ивана Ивановича» принял. Несколько раз видел его на новокупленном мерседесе — покупкой этой развалюхи (действительно, развалюхи) он не раз громко хвастался — с очередной коллегой-газетчицей на переднем сиденье. Увозил куда-то — прямо во время заседания суда, оставив свой «пост» — а потом возвращался с ними обратно. Через полчаса, час. По-быстрому, торопливо…

У него было три его сотовых номера +7 (916) 508-…., +7 (926) 529-…. и +7 (903) 795-…. А еще один раз коллеги засекли один городской номер, с которого он звонил: +7 (495) 332-…8.

Кстати, рукопожатие у «Ивана Ивановича» крепкое, но податливое, уступчивое. Ладонь влажная. Изо рта у него часто пахло тягостным перегаром. Да… Что ещё очень важно — прямого и пристального взгляда в глаза он не выдерживал и терялся. Старался внешне этого не показывать, но чувствовалось — паникует, сволочь. Вообще, его не надо было принимать всерьез — коллективно — игнорировать его присутствие, его роль в процессе, и тогда он быстро сдался бы. Он и его хозяева — такая душонка у любого вертухая, такие у них повадки. А так… Ведь все сами провоцировали его. Своим паническим страхом перед ним. Вот он и вёл себя, как «дембель» со свежей партией «запахов»…

Да, «Иван Иванович» был главным действующим лицом процесса над Ходорковским и Лебедевым — по крайней мере, для тех, кто побывал в здании Мещанского суда. Лицом отталкивающим.

Лицо власти.

Да, человек считал себя очень умным. Даже гениальным. Ведь придумал себе собирательную кличку-позывной. Исконно народное имя. Всенародный мститель блин. Где он теперь? Не знаю. Наверняка, спился.

Прокурор Дмитрий Эдуардович Шохин. Вот, кто ещё олицетворял «новый порядок». Тоже позорил страну и общество. Государственный обвинитель.

Неужели, для такого важного процесса во всей Системе не нашлось благообразного, обаятельного обвинителя. Ну, да — подонка, но, хотя бы, внешне привлекательного, приятного на вид. Неужели, во всей Системе не нашлось таких?! Ну, были же Вяземский, Аракчеев, Бенкендорф. Или же идейные — как Николай Крыленко, как Арон Сольц. А получилась жалкая копия даже с Вышинского. Жалкая копия Андрея Януарьевича.

Мне рассказывали про Шохина, но я не верил. Найдите в сети запись выступлений гособвинителя в Мещанском суде, послушайте сами и… получите удовольствие. Поверьте, это наслаждение стоит нескольких усилий.

Да, не ошибаюсь — наслаждение. Потому что становится легко, приятно. От понимания того, на каких пройдох опирается Система.

Возвращаются силы.

И это только голос. А как он выглядел!

Этот человек рождал у меня чувства, неприятные мне самому. Хотелось подойти к нему вплотную, заехать локтем в солнечное сплетение, дать подзатыльник, отнять всю мелочь и «покрупнее», снять часы, отжать мобильник, растоптать или порвать галстук и т. д. Да, он будил во мне инстинкт гопника. Да, если бы Шохин Д.Э. не делал бы того, что сделал, мне было бы очень стыдно в этом признаться.

Вначале я думал, что это прикол. Такое же не может быть! Назначить этого маленького человечка, напоминающего бахчевую тлю — такой же бесцветный и такой же суетливый — на главный процесс путинской России?!. Да, государственный обвинитель Шохин походил на мужчину, пережившего физическую и психическую травму — передвигался подпрыгивающей походкой, на самом процессе постоянно озирался по сторонам, нервно и громко массировал некрепкие ляжки под столом. И даже когда он сидел, появлялось ощущение, что он подпрыгивает. На месте. Отталкиваясь от стула нижними полушариями мозга. Я видел Шохина в форме и без неё. Когда прокурор надевал форму и направлялся в зал заседания, прыжки его становились нервнее, но выше и делал он их с удовольствием. Осмысленнее становились эти его прыжки, что ли?.. Да, да, ходил он бесшумно. Вообще, вне здания суда старался передвигаться бесшумно. Но вот на процессе… Что за даун! Почему-то уверен, у этого человека плохой сон, постоянно нарушаемый кошмарами… А спит он, свернувшись в клубочек…

Нет, ну, он сам провоцировал. Одним своим видом. Одним своим голосом — скрипучим, нудным, мультяшным голосом ослика Иа. Скучным и гнусавым. Даже мне слышать этот мерзостный скрип было подобно пытке. А ведь я мог встать и выйти из зала. А ведь я не был вынужден сидеть в клетке, как Ходорковский и Лебедев. Которым приходилось долгие месяцы выслушивать, как гособвинитель подолгу перечитывает — по слогам, с блеклой, монотонной интонацией — материалы дела. С маниакальным упорством прилежного ничтожества. Если его перебивали, мог начать читать длиннющий документ сначала. Мог просто — без вмешательства — взять и заново перечитать длиннющий документ ещё раз. Даже не имеющий к делу никакого отношения длиннющий документ — например, посвятить час чтению техпаспорта какого-то бассейна или «Обзора отрасли добычи и переработки фосфатов», содержащий анализ запасов апатитового концентрата в Марокко и Иордании. С выражением садистского удовлетворения на сухоньком лице извращенца. Да, сам факт назначения такой бездарности как Шохин Д.Э., его незабываемое заунывное поскуливание — это и есть психологическая пытка над подсудимыми (как и над всеми, кто сидел в зале), преступление против личности.

Шохин часто читал по слогам — уверен, специально.

В малюсеньком зале Мещанского районного суда — всего около 40–50 квадратных метров — уже от присутствия трёх десятков людей создавалась тягостная душная теснота, тем более без кондиционера — установленного, но коварно неработающего. А с Шохиным Д.Э. на одной площади — это была мука.

Да я сам бы ему отомстил — за те несколько раз, что он издевался надо мной. Этот червь думает — ему позволено тратить моё время. Вообще не представляю, что о нем могут думать сами подсудимые.

Однако подозреваю, сам Дмитрий Эдуардович понимал, что доводит остальной мир до исступления своим публичным выступлением. Понимал, что не нравится окружающим — и от этого ещё больше усердствовал. Так мстил. Вот, видимо, говорил он себе, дескать, в обычной ситуации вы рассмеётесь, отвернётесь, не станете слушать мой голосочек, мои логические выводы, а тут — вынуждены меня терпеть, суки. И вы, зажравшиеся олигархи, и вы, дорогие, сытые и вальяжные адвокаты, и вы, высокомерные судьи, и вы, непризнающие мой талант бесцеремонные начальники, да, и ты, неблагодарная, вздорная публика. Все сейчас в моей власти, суки!.. Чудом свалившейся на меня власти!..

Да, абсолютная власть портит людей…

Странной у гособвинителя ещё одна черта была — когда в коридоре его обступали с допросом бесстыдно-настырной стайкой девушки-коллеги (особенно журналисты информационных агентств), он паниковал — краснел, смущался и опускал глаза. Не мог произнести и слова. Но продолжая из под ресниц следить за ними! Вообще, старался запомнить женские формы. Тайком! Но старался! Глаза, глаза его выдавали. И окончательно терялся, когда кто-то из барышень изучал его внешность, смотрел ему прямо в лицо или прикасался к нему в процессе «допроса». О, что творилось у него внутри! О, как он потом любил вспоминать эти моменты! Да, убежденного онаниста издалека видно. Напористого малакийствующего. Да, это не железобетонный хам «Иван Иванович». Да, для Шохина Дмитрия Эдуардовича это был тоже не только политический, но и личный процесс…

Судьи…

Эти три дамы играли тут формальную роль. Декоративную.

Судьи…

Колесникова — Ирина Юрьевна.

Максимова — Елена Алексеевна.

Клинкова — Елена Викторовна.

В чёрных мантиях. Как три пиковые дамы.

Ладно. Всё-таки, женщины…

Нет, ну, очень уж у них сытые лица. И согласные. С окружающей действительностью лица. Анфасы и профили. Удовлетворённые. Пониманием важности занимаемого их телесами пространства на планете. Преподнесенной Роком в награду площади в Галактике.

Это была излучаемая ими основная мысль.

Дааа…

Терпеть не могу обожающих своё место в Космосе. Довольных направлением и смыслом перемещения своего тела во Вселенной.

Не знаю, может их шантажировали чем-то. Было ощущение, что спасают свои… ну… эти… Нет, ведь там же не стоял вопрос жизни и смерти? Неужели не понимают, что придётся отвечать?

Ну, ладно. Всё-таки, женщины…

Почему у Системы такие отталкивающие лица?! Омерзительные лица. Олицетворявшие новый порядок. Новое настроение власти. Новый строй.

Где личности?

Ау…

Возможно, прочитавший эти описания подумает, что я злой. Возможно… А каким же я должен быть, изображая этих людей? Что чувствовать, если федеральная власть ведет себя как феодальная власть?

Власть.

Говорят, «открытый процесс», а «Иван Иванович» демонстрирует «противоположное». Говорят, тут слушается главное дело страны, тут, мол, судят 90-е, а вместо правосудия получается судилище, и всё разбирательство заталкивают в крохотный зал Мещанского районного суда.

Ну, покажите мне процесс настоящий…

Каким ещё мне быть, если не злым?!

Я обычно работал вне здания суда. Во-первых, сидеть и смотреть на эти лица мне было неприятно; снимать внутри не разрешали, да и в зале было тесно. Во-вторых, чем закончится процесс, было ясно с самого начала. В-третьих, снаружи было намного интереснее.

Тут тоже было все показательно. Символично. Значимо…

Около Мещанского суда проходят санкционированные властями Москвы пикеты в поддержку подсудимых. Иногда немногочисленные — человек тридцать. Но временами количество пришедших доходит до ста и более.

Сторонники. А также люди, которые поддержат любого, кто против власти. Нонконформисты. Бездельники. Или просто неравнодушные. Разные. «Поддерживать Ходорковского — модно!» — есть и такие.

Молодые. Пожилые. Разные.

Циничных и горячей фронды всё же меньшинство. И модных мало. Больше неравнодушных.

Но все — активные. Кричат, размахивают самодельными плакатами, жестикулируют. Дают интервью. Готовы общаться. Открыто. Имеют позицию.

Среди лозунгов есть и такой: «Путина — долой! Ходорковского — домой!» Мне понравилось.

Противоположный лагерь раздражён. Первая же разрешённая властями акция — уже в 2005 году — заставила нервничать власти. Пригнали срочно молоденьких солдат внутренних войск, омоновцев.

Потом кто-то стал организовывать пикеты альтернативные — тоже санкционированные московскими властями. Эти кто-то — авторы — долго скрываются, интервью не дают.

Сами пикетирующие-альтернативщики — почти все — ведут себя организованно: строем приходят, строем уходят. Но пассивно. Не машут, не жестикулируют. Просто стоят и держат плакаты. Или разгуливают. Лица хмурые, озабоченные. Плакаты и лозунги у всех почти одинаковые, типичные: «МБХ — в тюрьму!», «Вор должен сидеть в тюрьме», «Ходорковский! Твои деньги пахнут кровью!» и прочее. Кстати, плакаты фабричные, типографские — качество очень хорошее.

Сами пикетирующие одеты серо, бедно. Многим из них запрещают разговаривать. И это объяснимо — пару человек на вопрос: «А кто такой Ходорковский?», ответили: «Чиновник, кажется». Две дамы переговариваются, одна другой: «Михалыч пока здесь, нельзя уходить». Спрашиваю: «А кто такой Михалыч?» Дама смотрит с подозрением — и вопросом на вопрос: «А Вы с какого ДЭЗа?» Говорю, что журналист. А они: «Нам нельзя с вами разговаривать. Нам не разрешают».

Да, большая часть пикетирующих — женщины постбальзаковского возраста с жэковским телосложением. С высоким и пышным начёсом. Из многомиллионной аудитории Дарьи Донцовой. Но есть и молодые ребята — похожи на студентов. Тоже не хотят общаться. Отворачиваются. От камер.

Вся это аморфная инертная масса приносит больше сложностей, чем пользы для реализации основной идеи организаторов. Ну, понятно, зачем их сюда собрали. Нет, не для того, чтобы оппонировать пикетирующим за подсудимых из ЮКОСа. Нет, не для этого.

Для телекартинки.

Коллега и друг с телеканала «Россия» знакомит со своим редакционным заданием: пикетирующих за Ходорковского можно показывать в эфире, но только какую-нибудь небольшую группку людей на общем плане — предпочтительнее, нелепую; а крупным планом надо снимать наиболее неприятные или непопулярные лица, типажи — ну, пожилых, неряшливых, видом сумасшедших. А вот «альтернативщики» — те, кто против Ходорковского и Лебедева — должны выглядеть в кадре эмоциональными, энергичными, приятными — живыми. И главное, делится коллега, массовость. То есть «массы одобряют суд» — вот, что должно отложиться в голове после просмотра такой телекартинки в федеральных «новостях».

«А тут, разводит корреспондент руками, всё наоборот».

Но решили проблему. Ну, как обычно. С первым заданием — очень легко. Камера — уникальное орудие для вырывания видео-фразы из реального событийного контекста. А со вторым коллеги решили делать так: для общего плана снять пикет, поддерживающих Ходорковского и Лебедева — эту активную и многочисленную массу (но так, чтобы текст плакатов не попадал в кадр или не читался бы), а на крупном и на среднем плане — участников собственно альтернативного пикета, и всё это смонтировать. То есть массовость одного пикета показать через общий план другого.

Ну, разве не цирк, а?!

Хотя коллегу я пожалел. Парень-то хороший. Сам смеялся над собой — соглашается, что процесс так же абсурден, как и его редакционное задание.

Но работает — на многих такой абсурд работает, действует.

В том числе, и благодаря усилиям этого коллеги и друга.

Выпытываю у него: «Почему же ты людей быдлом называешь, дескать, не способен зритель понять издевательство над судебной системой, если сам же его, зрителя, обманываешь вот этой вот подтасовкой?» Конечно, не такой литературной фразой, а попроще и грубее, но смысл такой же. А коллега отмахивается от моих слов. И спрашивает у меня: «Ты что дурак?» Или не спрашивает. Констатирует.

Но хороший парень.

Да, громкий пикет в поддержку подсудимых заставляет нервничать лиц, играющих роли исполнителей — судей, обвинение, силовиков. Протестующие собираются прямо напротив входа в здание суда, на противоположной стороне Каланчевской улицы — иногда их голоса слышны аж в зале. Психологическое давление. У альтернативного пикета такой активности нет: могут покричать и пожестикулировать, но недолго — «на камеру». Да и то — не все соглашаются, чтобы их лица снимали крупно.

«Решили» и эту проблему. В начале, стали «альтернативщиков» запускать пораньше через оцепление — и эти занимали «топовое» место — на противоположной от входа в суд стороне улицы.

Не помогло.

Сторонники Ходорковского проникали со своими плакатами в ряды «альтернативщиков», разгуливали там, вступали с ними в дискуссии и «прогоняли» этих безобидных людей настырными вопросами и мыслями. Да и своим присутствием портили всю телекартинку.

Вообще, поддерживающие Ходорковского выглядят привлекательнее, чем их оппоненты. Не стоят на месте — придумывают, изобретают, ищут. Например, некоторые из них догадались — сядут в проезжающий по Каланчёвке общественный транспорт, и лишь машина поравняется со зданием суда и пикетирующими «альтернативщиками», вывешивают в окна фотографии главы ЮКОСа, плакаты, выкрикивают лозунги, свистят.

Красиво. Живо. Опять же — телекартинка отличная.

Сценаристы придумали другой вариант. Нагнали на Каланчёвскую стройтехнику (почти три десятка), рабочих. А также людей явно не из рабочего класса, но изображающих рабочих. В новеньких спецовочках, стоят в тенёчке дружной стайкой, передвигаются тоже стайкой — и плохо скрываемым строевым шагом — чистые ручки за спиной, не матерятся, курить в соседние дворы не ходят, со своими «коллегами» не общаются, даже между собой переговариваются взглядами. Лица строгие. Глаза зоркие. Каски носят словно это фуражки. Легенда, блин.

А вообще, легенда такая. Компания-подрядчик — ООО «Асфальтцентрстрой». И, оказалось, вот именно в это время — во время оглашения приговора на процессе — тут, перед Мещанским судом, надо проводить дорожные работы: копать, укладывать асфальт, долбить, грохотать. Особенно, на стороне улицы с чётной нумерацией домов — противоположной от входа в здание суда. Вокруг ремонтников выставили милицейское оцепление. При этом мои надежды, что хотя бы таким способом и вправду подлатают дорожное покрытие на Каланчёвской улице, оказались наивными. Работало лишь несколько отбойных молотков — так заглушали лозунги и голоса пикетирующих за подсудимых Мещанского суда. А большая часть рабочих — настоящих рабочих: в потрёпанных спецовках, предпочитающих много материться и часто курить — либо просто лежали на газоне и отдыхали, либо, дымя тяжелым табаком, расхаживали вразвалочку между техникой, искренне кричали друг на друга и ругали начальство складным, красивым матом. Просто, но с эмоцией. Общаться они отказывались — категорически. По произношению родом были из Украины и Белоруссии.

Дааа. А ведь где-то остановилась работа. Откуда-то ведь этой стройсилы убыло…

А сколько милиционеров, солдат Внутренних войск тут впустую тратят наши налоги — вся улица перекрыта, проезд открыт лишь для общественного транспорта, оцепление, рамки металлодетектора, железные стойки-барьеры — только в оцеплении тут больше полутысячи сотрудников правоохранительных органов, включая полторы сотни омоновцев. Откуда-то их сюда пригнали, оторвали от реального дела…

Однако, на альтернативном — жаждущих крови топ-менеджеров ЮКОСа — пикете не все аморфные. Есть и идейные. Знающие суть дела. С позицией. Со своей логикой. Такие ко всем журналистам относятся враждебно. Даже к привластным. Априори. Никаких интервью.

Например, неизвестная женщина предпенсионного возраста и интеллигентного вида с плакатом — кустарный! не фабричный! — «Ходорковский — вор!» Хотя и недоверчиво, но стала отвечать на мои вопросы. Получился разговор с народом.

— Почему же Вы считаете, что его надо судить? — выясняю её взгляд.

— А что — его расцеловать надо?! Он нас обокрал!

«Охотившаяся» рядом девушка-газетчик, судебный корреспондент, услышав этот ответ, влезает в мой эксперимент.

— Вас лично? — кидается она на пикетчицу. — Он лично Вас обворовал?!

— Нас — россиян! Русских! Всю страну!

— Отвечайте за себя! А не за страну! И не за русских!

— Сколько тебе дал Ходорковский, чтобы ты Родину продала?! — закричала на неё дама и замахнулась самодельным плакатом. — Отвечай! Проститутки вы продажные!

Понимаю, что диалог приближается к формату женской потасовки и встаю между ними.

— Да сама ты такая! — отбилась коллега и стала пятиться — отступать. — А вам тут по сколько дали? По 200 рублей? Или по 500? Задёшево купили! Дешёвка!

И пошла дальше защищать Ходорковского. Я её возмущённый голос потом не раз слышал в группе «альтернативщиков».

А неизвестная женщина кричит вслед коллеге определения «Шалава! Журналюга! И шалава!» и теперь уже набрасывается на меня.

— Почему вы, журналисты, все его защищаете?! Он же предатель. Он же вор! Подлец! А вы перед ним пресмыкаетесь! Вам не стыдно?

И т. д.

Я постоял, послушал. Закурил. Когда дама делает короткую передышку, чтобы, вдохнув свежий запас воздуха, продолжить, быстро просовываю спокойным голосом:

— Понимаю Ваши эмоции. Не понимаю одного — почему именно Ходорковский? Почему только ему за всех отвечать?

Дама споткнулась, опешила. И успокоилась. Сразу. Задумалась.

За-ду-ма-лась!

До-ду-ма-лась!

— Потому что он еврей! — догадалась пикетчица.

— И что?

— Ну, как же? — удивляется она.

— Это здесь причём? — удивляюсь я.

— А Вы не знаете?

Женщина делает маленький шажок назад и ухмыляется.

— Ааа. Вы об этом самом… — фамильярно, почти некорректно, подмигиваю ей.

— Ну, да! — довольная моей сообразительностью, улыбнувшись, она быстро-быстро закивала. — Они — враги!

Потом хихикнула.

Удовлетворенная.

Продолжаю допрос:

— Все?

— Ну, нет, — снова замялась она. — У меня есть хорошая знакомая. Еврейка. Но это ведь исключение? Почти все они ненавидят Россию. Разворовали страну. Одни нерусские у власти! Одни нерусские!

Это утверждение меня развеселило. Всегда веселит.

— Ну, да! Конечно! Я, к Вашему сведению, азербайджанец. Тоже нерусский.

— Да? — неожиданно удивляется дама — неожиданно для меня.

Некоторое время с интересом разглядывает меня и сознается:

— А у меня бабушка была татарочкой…

Эту фразу произносит почему-то очень тихо — почти шёпотом. И озирается на соседей. Но они не услышали.

Снова задумалась.

А потом тоскливо застонала.

— Но нельзя же так воровать?! Меня вот — ждёт нищенская пенсия. Я же тоже работала?!

Теперь моя очередь растеряться:

— Я понимаю Ваши эмоции. Понимаю Вас.

Мне искренне её жалко. А от моих слов она размякла. Сразу сникла.

— Почему? Ну, почему? Скажите? Почему такая несправедливость?! Я разве не заслужила.

— Заслужили, — не специально добиваю её.

И тут она расплакалась.

— Посмотрите на весь этот ажиотаж. Сколько в газетах его поддерживают. Жалеют. Почему из-за других так люди не вступаются?! Что — у нас больше ничьи права не нарушают?

— И в этом Вы правы…

— Почему такие пикеты в поддержку других осужденных не устраивают?!

— Это точно!

Несколько минут наблюдаю и жду, пока женщина наплачется.

— Я согласился бы с лозунгом на Вашем плакате… Даже встал бы рядом с Вами… При условии, что на скамье около Ходорковского сидели бы остальные олигархи. И отвечали бы по закону за каждый рубль своего капитала. Если бы люди, у которых сейчас оказалась в руках власть, не превращали процесс в показательный. Если бы было не так, как тут — как цирк. И суд этот, и всё это околосудебное шапито.

Женщина меня не перебивала. Выслушала, и стала вытирать слёзы. Руками. Как это делают дети.

— Путин всех их посадит! — ответила она, уставившись взглядом перед собой.

И быстро-быстро закивала, словно убеждая саму себя в этой мысли.

— Да? — не смог скрыть я сарказма — не хотел обидеть женщину. — Не стоит в это верить.

Женщина тяжело вздохнула, с усилием преодолев грудное рыдание.

— Кому-то мы должны же верить!

Ну, что я мог ей возразить на это?..

— А Путин не ворует?

Я спросил, а она закричала:

— Кто? Путин?

Верят. Вот она — вера. Как в Бога. Религиозный дух вечен.

Хотел рассказать ей про ООО «Байкалфинансгруп»[58]. Но был неуверен, что мне поверит. Тем более, она теперь знает, кто я по национальности. Значит, априори мне нельзя верить. А, может, стоило рассказать…

В конце разговора извинился, что не представился в начале. Назвавшись, спрашиваю — как её, мол, зовут. Просто. Из вежливости. Не для записи. Мы ведь её даже не снимали.

— Не надо, — жалобно попросила она. — Не надо. Прошу Вас.

И мне стало очень жалко эту испуганную женщину.

Да, жалко.

Потому что в 90-е не всё было так безоблачно. Потому что эпоху Путина родила эпоха «шоковой терапии». Циничной, жестокой. Шоковой для одних. Для подавляющего большинства, особенно для тех, кого называли «совками» — а ведь это наши родители. А для других — наиболее бесстыдных, беспощадных — терапия стала мягкой и благодатной. Эти богатели и жирели на общем добре — одни циничные махинации с т. н. «обналичкой» и «залоговыми аукционами» чего стоят! — равнодушно наблюдая, как миллионы опускаются на дно.

А на что они рассчитывали — на любовь? сочувствие? тех, кого они сами открыто презирали?

Мог честный человек в 90-е стать миллиардером? Не богатым, а миллиардером? Говорите, социальные программы у них были? Да, и у ЮКОСа такие проекты — реализуемые, работающие — существовали. И что? Социальные программы — это подачки. Помочь троим сиротам, при этом несколько тысяч людей сделать нищими. Да, обворовать. Это и есть благотворительность.

«Совки»? А мне их жалко. Я их понимаю.

Патерналисты? Все равно жалко. Мои родители тоже патерналисты.

Наивные? Лучше наивность, чем социальный цинизм. Чем гражданский пофигизм.

Все то поколение, сломавшихся в 90-е, жалко. Потому что они люди в первую очередь. Презирать одну часть своих сограждан, называя их «совками» и быдлом, пренебрегать их чувствами и правами, их позицией, это тот же «совок». Равнодушно наблюдать за их нищетой и невозможностью — неспособностью! — приспособиться к т. н. рыночным отношениям — это тоже «совок». Цинично рассуждать в либерально-демократических СМИ о пользе для общества их физического исчезновения, гибели и сокрушаться, что этого придётся ждать, дескать, нужно какое-то время — это фашизм. И даже думать об этом — это тоже фашизм.

Молодые и поджарые тоже становятся старыми. Тоже выйдут на пенсию.

Возможно, наверное, потому что я тоже старею.

Да, жалко. Как жалко и родителей Ходорковского — трогательных старичков.

Всех жалко.

Наверняка и у Платона Лебедева есть пожилые близкие родственники. Но вот про них, правда, никто не рассказывает: не снимает про них фильмы и репортажи, не берёт у них интервью, не зовёт в эфир радио «Свобода» и «Эхо Москвы»…

А их тоже жалко.

Та женщина — я наблюдал за нею — минут через пять после нашего разговора сложила свой самодельный плакатик в сумку и направилась в сторону метро. Сгорбившись и волоча ноги.

Я пожалел, что довёл её до слёз.

А… Ну, да. Сам суд…

Сам процесс…

А что процесс. Как снаружи, так и внутри.

Да, кстати, там был и третий обвиняемый.

Андрей Владимирович Крайнов[59].

Одет был богато. Но общий вид имел жалкий. Перепуганный, зажатый человек. Находился под подпиской о невыезде. Вначале процесса от журналистов прятался за спинами своих хмурых странных адвокатов.

Классический зиц-председатель. Даже в тексте приговора судьи путали его фамилию — то Крайнов, то Крайнев.

У него была охрана — но он на них смотрел испуганно. Заглядывал им в глаза, не перечил — послушно выполнял их команды.

Потом — ближе к концу процесса — и адвокатов своих стал тяготиться. Когда выходил покурить на улицу, боязливо озираясь на своих сторожей, жался к группкам журналистов. Смотрел на коллег тоскливо. Может, завидовал. Да, наверняка.

Сломали человека.

Сам процесс…

А что рассказывать об этом абсурде… О том, что Шохин в качестве доказательств приводит на процессе газетные статьи? В том числе, из зарубежных изданий? То есть считает написанное журналистами доказательством. И судьи позволяют прокурору это делать. Про этот бред?..

Про сам суд и так много написано.

Прокомментировал же Генрих Падва[60] судебное решение, приговор — дескать, он «ничего общего с истинным правосудием не имеет». 31 мая — в день окончания оглашения приговора. И я с ним согласен. Читал все эти почти 700 страниц глубокого подтекста. Каждый может прочитать. Текст приговора есть в Интернете. Всё, что нужно — есть в открытом доступе. Кроме лекарства от лени.

Можно всё найти и проанализировать. И понять — избирательное правосудие. Во-первых, судили Ходорковского и Лебедева выборочно — не за все их финансово-экономические грехи в 90-е. Во-вторых, исследуемые в Мещанском суде эпизоды были известны, не широко, но о них многие журналисты писали — и в конце 90-х, и в начале 2000-х, но, почему-то, правоохранительной судебной системе стали интересны после определённых политических событий. В-третьих, по этим уголовным статьям — за все эти «междусобойчики» — треть страны посадить можно. А уж из тех, кто крупным бизнесом занимается и является крупным чиновником — всех. А ведь они-то гуляют на свободе. Получается, что группа обычных граждан России — Ходорковский, Лебедев, Крайнов и другие «неустановленные следствием лица» — организовали ОПГ, а остальные граждане России — например, администрации нескольких российских областей; например, Минфин России; например, Министерство транспорта России (300 000 000 000 рублей оказалось должно подставной компании «Эмитент», штат которой — всего три (3!) человека); например, Федеральная служба по телевидению и радиовещанию (102 872 000 000 рублей — это не хило! это не свои! бюджетные деньги!); например, Государственный комитет по физкультуре и туризму; например, ГАО «Метрострой» (г. Москва) и многие другие — наивно им верили. Притом, верили очень долго — несколько лет — и на колоссальные суммы. За решёткой двое, а остальные продолжают работать, зарабатывать, грести. Уверен, также продолжают наивно верить — теперь уже другим «неустановленным следствием лицам». И также — на колоссальные суммы. В-четвёртых, доказательства — понимаю, что это смешно — были собраны с немалыми нарушениями, с самоуверенной небрежностью; однако суд это не смутило.

Истинное правосудие может быть выборочным, а?

Да и дело не в Ходорковском. Вернее, не в Ходорковском и Лебедеве. Всё было тут. Снаружи. Здесь — как во всей стране. Здесь был слепок России — со всего «гражданского» общества.

Было тут…

Вот о «запахах»…

Я их помню. К некоторым — особые претензии.

У каждого СМИ тут — своя роль. Даже у большинства газет. Оппозиционных. Критикуют процесс. Вроде бы критикуют. Пишут-пишут и ничего не говорят. Слов много, а предложений — нет. Да, своя роль. Рисовать безнадежность действия. Неминуемость бесправия. Для своих аудиторий. Для всего общества. Да, оно того и заслуживало. Заказывало. Каков спрос, таково и предложение.

Особая роль и у НТВ. Работать для этой же газетной аудитории, удовлетворять её спрос. Вроде бы, иногда покритиковать — легонько так, для либеральной, недовольной части общества — но и генеральную линию не нарушить. Явить несокрушимость карательной машины. Неотвратимость мести и наказания. Мощь Системы. Light opposition.

17 мая работаю с Владимиром Кондратьевым. Помогаю ему. В суде идёт второй день оглашения приговора по делу Ходорковского-Лебедева-Крайнова.

Кондратьев. Специальный корреспондент. Трудоголик. Роль НТВ очень хорошо понимает и играет по правилам. Опытный.

Но в тот день утром у него случилась истерика. Известный журналист теряет контроль над собой.

Обида.

Почти со слезами.

Как же так? Даже президент страны Владимир Путин смотрит его репортажи, даже президент страны Владимир Путин обращается к нему по имени и отчеству, выделяя так в выдрессированной ватаге кремлёвских журналистов! Знает его! Уважает… А тут… Его — Владимира Петровича Кондратьева! «обозревателя НТВ»! — не пустили на процесс. «Иван Иванович» его завернул. Нет, просто отпихнул — выставил вперёд руку и окатил: «Эти и эти проходят. Стоп! Всё! Остальные ждут здесь. Сказал — нельзя и всё!»

Вот так. «Остальные».

Истерика случилась спустя несколько минут — как только «Иван Иванович» удалился. Вот…

Началось всё так.

— Эльхан! Почему нас не пустили внутрь? — набросился на меня «обозреватель НТВ».

В его голосе я расслышал угрозу. И мне стало любопытно:

— Не понял! То есть?

— Почему они нас не пустили?! — махнул рукой Кондартьев в сторону дверей Мещанского суда и стал заводиться: — Разве так с журналистами поступают?!

— Ну, да. Понятно! Так не поступают, — не теряя надежды, выпытываю у него. — И что?

— Какая-то «Столица»[61] прошла! Этих бездарей пропустили, а меня… то есть нас — нет!

— Не только журналистов не пускают, — поправляю его. — Но и обычных — не имеющих прямого отношения к процессу — граждан. Такой вот открытый процесс…

«Обозреватель НТВ» пока только возмущался. В закадровом тексте для эфира НТВ этот настрой можно было бы описать так: «Владимира Петровича едва не хватил Кондратий», а потом дать синхрон-лайф[62] («склеить», смонтировать) с его словами. На телеканале такой выбор выражений, такие тексты любят.

Но пока это был всего лишь настрой:

— Так над прессой издеваться! — продолжает коллега.

Я рассмеялся.

Нет, я готов полезть в любую драку — профессиональную. Но не надо меня обманывать лозунгами. Не отрицаю, состояние «любимчика президента Путина» не могло мне не понравиться. Но от того, что сжимающий в ярости кулачки «Владимир Петрович» демонстрировал передо мной неистовство старичка, взбесившегося из-за отнятого судна, мне было ни жарко, ни холодно. Так — перед коллегами — я сам тоже могу.

— Они ещё пожалеют! — шипит Кондратьев.

— Кто — они? — не унимаюсь и подзадориваю пожилого человека.

А тот делает вид, что не расслышал второго укола. Смотрит на меня осуждающе — почти оскорбленным взглядом — но не огрызается. И правильно делает. Мне же всё равно — могу открытым текстом в лицо сказать. Неполиткорректно.

И вот, когда я уже стал терять надежду, коллега подумал-подумал и явил решимость:

— Все! Сегодня про этого «Ивана Ивановича» репортаж сделаю. Про всё, что тут происходит, расскажем — про то, как журналистов не пускают на открытый процесс, про эти два пикета, про оцепление…

— Неужели и про альтернативный пикет и про оцепление? По-настоящему?

— Мы про всё это расскажем. Но особенно про «Ивана Ивановича». Ты мне поможешь?

— Репортаж для вечернего выпуска новостей?

— Да! Для прайм-тайма! На всю страну! Увидишь, Эльхан! Они ещё пожалеют! Он еще пожалеет!.. Но особенно про «Ивана Ивановича».

И я поверил.

Поверил.

В очередной раз…

Не знаю, почему «Владимир Петрович» так обиделся на «Ивана Ивановича». Может, его задело, что в нём не признали своего. Вроде бы это братство должно друг друга чуять по запаху, издалека опознавать по внешнему виду. По стилю одежды. По качеству одежды.

И всё же усердствую.

Продолжаю верить.

Да нет. Я очень обрадовался. В то утро. Наконец-то!

Ну, даже если через такую мелкую сошку, как «Иван Иванович»… И поставить их на место… У меня же такая хорошенькая подборка видео с этим рыжим вертухаем накопилась — таскал её с собой в портфеле каждый день на этот процесс. Надеялся. И мы ещё в тот день наснимали — как издалека, скрытно, ну, для такого видеоэффекта, так и крупным планом. Заставили его разволноваться — стал прятаться от камеры. Вначале, ничего не понимая, только отворачивался от объектива, а потом просто улепётывать и скрываться в здании суда. Бедный… Не мог выйти покурить наружу — несколько неудачных попыток…

Договорились с коллегами об интервью на эту тему…

Ну?

Ну, давайте, Владимир Петрович! Come on! Покажите класс! Мятеж! Восстание рабов-машин! Бунт против Системы! Волнение биомассы. Ну, хотя бы, возмущение! Или же — лёгкий писк. У Вас же есть репутация. Имя! Вас послушают! Лёгкий писк… Ну…

Нашу активность заметили.

Её трудно было не увидеть.

В перерыве ко мне пробирается один из знакомых приставов по имени Андрей. Сам подошёл — дескать, побеседовать за жизнь. Прежде стрельнув сигарету. А я сразу — в лоб. Не скрываю: «Ну, зря вы, приставы, не пропустили Кондратьева». И самоуверенно объявляю — с комичным апломбом: «Сегодня будем свободу слова защищать!»

Тот бросает только что закуренную сигаретку и бежит к «Ивану Ивановичу». Шепчется с ним. Я последовал за ним в здание суда и всё видел…

Ну!

Владимир Петрович!

Ваш выход!..

Может, из-за этого. А может… Не знаю… Может, старый конь что-то показал «Ивану Ивановичу» в перерыве — документ какой-то особый. Удостоверение тайное. Заветное. Хранимое в потайном нагрудном кармане — ближе к горячему сердцу. Или пообщался с ним секретными знаками. Помыв с мылом руки.

Поняли друг друга.

Своими холодными головушками.

Узнали.

Простили.

Не знаю.

После перерыва Кондратьева один из приставов приглашает внутрь — на заседание.

Ну!

Владимир Петрович!..

А «Владимир Петрович» вдруг почему-то стал благожелательным. Мягким и безобидным. Словно его злость выключили. Ярость отсоединили от источника питания.

Равнодушие.

Настоящая злость так быстро не остывает.

Равнодушие.

Плевать.

Только и мог «обозреватель НТВ» в тот день остатки раздражения сорвать на своём персональном операторе — Владимире Авдееве. С чего бы это?..

Вечерний выпуск новостей. Про пикеты было. Про оба. Особенно про «альтернативщиков». «В журналистской, наполовину иностранной среде, тут же пошли разговоры, что каждому, мол, заплачено по 500 рублей. Правда, меньше, чем платит своим демонстрантам ЮКОС — 150 долларов» . Последняя цифра — даже для меня откровение. Такого не слышал. Сколько там — перед зданием суда — работал, ни одна сволочь такой информации мне не сказала. А я там все слухи, все услышанные небылицы, переварил, через себя пропустил. По возможности проверил…

Конечно, про «Ивана Ивановича» в репортаже ничего не было. Ни слова. Ни одного кадра. Однако, груз опыта. Бремя специализации. Погоны. «Старый конь борозды не испортит». Ну, вроде этого…

Ни один человек, который видел этот процесс, такую издёвку над своим гражданским самосознанием не должен забыть. Если у него есть достоинство. Уважение к себе.

За такое мстить надо! Два ока — за одно. За каждый зуб — по два зуба.

Говорю лично за себя, о своём мнение — это не Ходорковского и Лебедева тут судили, это меня тут ломали. За мои же налоги.

«Если с ним, то и с тобой!» — утверждалось мне этим действом. Дескать: «Знайте! Все вы у нас в кулаке!» Те, кто обязан охранять закон, дали мне это понять. Каждым своим словом, своей манерой поведения, каждым жестом и взглядом — дескать, каждый из вас под такой «закон» может попасть.

Судите всех тогда за те правила игры — в 90-е. Судите себя — за ООО «Байкалфинансгруп»… Судите и Владислава Суркова — партнёра-подельника Ходорковского по его грехам в конце 80-х и в начале 90-х[63].

После дела Ходорковского стало понятно — если можно Кремлю вот так вот ломать крупный бизнес, то рэкетирам в погонах можно ломать всех, кто им по зубам. Одним — «Евросеть», другим — маленький ларёк у выхода из метро. Эта практика пошла по всей стране. Как после этого говорить «силовику», что он работает на мои налоги. Как сделать так, чтобы он почувствовал это. Ага, послушает… Был более или менее цивилизованный бизнес. Более или менее поддающиеся логике взаимоотношения. Даже этого не осталось.

Да, судили-то не Ходорковского и Лебедева. Судили частную собственность. Судили частную инициативу.

Почему они заставили меня зауважать Ходорковского?! Почему его имя сделали нарицательным?!..

Я же думал — что Система логична. Я ошибался. Система сама себя разрушает. Сама себя губит.

Почему же ты такая тупая, а Система?! Такая дура!

Европейские демократии, построенные только на потреблении — там есть хотя бы логика… Европейская система не идеал, но в ней — в европейских демократиях — есть хотя бы возможность купить, употребить иллюзию счастья для человека потребляющего. Заявлено построение демократии. Что эта демократия будет подобна европейской — об этом не объявляется, но это предполагается. Ну, давайте — хотя бы такую Систему постройте.

Современная европейская демократия построена вокруг человека потребляющего, представителя среднего класса — он батрачит, зарабатывает и потребляет. Система работает. Без него, винтика, «человека потребляющего», система перестанет работать. Вся. Это природа общества потребления. Они, европейцы, дошли до этой стадии политико-социального устройства. Да, очередной формации в управлении и манипулировании большинства со стороны меньшинства. Да, это модель их тихого европейского стойла — да, но сейчас не об этом. Там работники не только работают на этих господ менеджеров и своих политиков-евроидиотов, они ещё и получают нормальную зарплату, нормальную, чтобы идти и покупать продукцию. Да, хватает ненадолго — обычно до следующей зарплаты, но, опять же, сейчас не об этом. Да, продукцию этих же господ, которые делают на этом навар — они так богатеют. Медленно, но верно — как в Европе, Америке, Японии, Корее, Малайзии и т. д. В стране не господ менеджеров, а просто господ последние не хотят зарабатывать годами — медленно, но верно — они хотят грести. Сейчас и много. Как? Для этого у этих должны работать не работника, а безропотные и послушные рабы. Им вообще внутри страны торговать, продавать продукцию не хочется, они хотят гнать сырье за кордон. Тем более, когда инициатива не приветствуется. В стране не политиков-евроидиотов, а в стране просто политиков-идиотов. Это и есть российский неокапитализм — неорабовладельческий строй. Самый отвратительный вид из существующих. Где рабы лишены даже иллюзий европейской демократии. Общество господ и холопов.

Сейчас в европейских демократиях всё больше понимают необходимость новой стадии — говорят, просят, требуют, думают над новым этапом, формацией. Идеи, предупреждения Рене Генона, Ги Дебора, Жоржа Бернаноса и других философов оживают, их читают, понимают, претворяют в жизнь. Идея новой системы обратно противоположная по своей природе социо-политической философии общества потребления с её человеком мегаполиса, человеком индустриального мира, оторванного от почвы. Обратный процесс. Пример — Финляндия с её увеличивающимся сельским населением за счёт жителей мегаполисов. Лет пятьдесят — проснёмся и увидим: Европа живёт уже в другом политико-социальном пространстве. А мы и тогда не сможем дойти не только до их нынешнего эмоционального уровня, но и до уровня европейских демократий второй половины 20 века.

Европа доказала, что даже в формате техногенно-потребительской цивилизации можно оставаться логичной, реализовывая свои декларации. Даже такой Системе есть объяснение.

27 апреля. Мещанский суд. Очень важный день. Должно начаться оглашение приговора.

Приехал в половине девятого утра. Журналисты уже подтягиваются. Надо успеть проконтролировать проезд за оцепление нашей «тарелки» и её подготовку к работе. Нас, журналистов только с НТВ, в тот день на Каланчёвской должно было работать человек пятнадцать — инженеры, операторы, звукооператоры, водители, корреспонденты, продюсеры. Одна «тарелка», три камеры. А сколько ещё людей в редакции будет с нами на связи. Добирался до суда полтора часа — ночью почти не спал. Но мне-то полегче — прямо из дома, а вот операторы, инженеры — прежде, чем приехать к суду, должны были заехать за оборудованием на работу.

Странно.

Странно, что милицейское оцепление очень жидкое. Вялое. Символическое.

Вот!

Оглашение приговора перенесено! Вот…

Просто повесили объявление на входе. Обычный лист бумаги А4. Никем не подписано. Никакой печати. Двери суда закрыты. Никого не пускают. Когда дверь приоткрылась, в здание попытались прорваться коллеги из информационных агентств, но приставы не пустили — пытаясь закрыть дверь, руками их отпихивали, били, ругались, кричали, угрожали. Происходит непродолжительная, но жаркая свалка. Кто-то падает. Кому-то порвали одежду. На кого-то наступили.

Выглядело смешно.

Такое и я мог бы написать и повесить: «Оглашение Приговора По уголовному делу Ходорковского М.Б. Лебедева П.Л. Крайнова А.В. Переносится на 16 мая 2005 г. в 12:00». На весь лист. 18–20 кеглем шрифта Times New Roman.

Журналисты, адвокаты, правозащитники, общественность бегом обсуждать — почему перенесли приговор. Одни говорят — не успели написать текст судебного решения. Дескать, материал объёмный. Другие — мол, суд намеренно оттягивает дату оглашения приговора. А третьи клянчат — вот, после майских праздников, после помпезного празднования 60-летия Победы в Москве подсудимых оправдают. Ну, выпустят в зале суда — «наша власть проявит гуманизм, терпимость и мудрость».

И т. д. То есть ещё и оправдывают этот цирк.

Я понимаю — обидно. Ведь дата оглашения была назначена судьями больше двух недель назад — 11 апреля. Почему сегодня утром? Почему не накануне дали знать?

Хорош суд!

Все строят предположения. Догадки. А чего гадать! Какая ещё нормальная человеческая этика! А к чему заранее извещать. Вы — «запахи». Паства, стадо. Сказали жевать — значит, жевать.

Неуважение суда к суду.

Статья 297 УКа эРэФ. «…наказывается штрафом в размере до восьмидесяти тысяч рублей…», «…либо арестом на срок от четырех до шести месяцев». Пункты 1 и 2.

Уже этот оскорбительный жест был поводом для бойкота процесса.

А «запахи» продолжают надеяться. Клянчить.

Оглашение приговора растянулось на две недели — до 31 мая.

Сам текст судебного решения очень знакомый. В зале его уже однажды слышали. Повторяются. Даже в формулировках. В некоторых местах — слово в слово. Переписали. У прокурора Шохина Дмитрия Эдуардовича.

Шохин-Колесникова. Видимо, судьям понравился текст обвинительного заключения. Или не посмели отомстить государственному прокурору. Да за одного Дмитрия Эдуардовича этим трём дамам надо было взбунтоваться против Системы. За такое оскорбление. За такое неуважение к суду. А они выбрали схему «Шохин-Колесникова».

Игры в демократию — даже в показную — закончились. Во время оглашения судебного решения большая часть Каланчёвки и прилегающих улиц перекрыта. Рассматриваемые дела в Мещанском суде сведены к минимуму.

Однако даже те, кто имеет отношение к главному процессу в стране — адвокаты, родственники подсудимых, правозащитники, журналисты — не сразу могут попасть в суд: каждый проходит четыре кордона оцепления. Даже они — имеющие непосредственное отношение к суду. Вынуждены выпрашивать свои роли. Блокада. Четыре рубежа. Зачем? С рамками металлодетектора на каждом. Один раз проверили — не хватит? Зачем каждый раз показывать документы, искать своё имя в кем-то утверждённых списках, выворачивать карманы. Братья по разуму с «Иваном Ивановичем».

Однако, все сразу же приняли этот порядок без активных протестных действий. Возмущались многие. На словах. Друг перед другом. Тесным, интимным междусобойчиком. Понимали друг друга. Быстро-быстро друг дружке кивая головками.

Однако, покорно и прилежно занимали очередь перед рамками металодетектора. Дескать, «кто тут крайний», «извините, я ещё до Вас занимал». Терпеливо семенили стройными рядками. Предупредительно заранее выворачивали карманы и опорожняли портфели и сумки… А потом расталкивая друг друга локтями пробивались в число избранных — тех, кого пустят в зал. Лишь бы попасть в главный список. Ссорились, ругались, скандалили, мстили друг другу, тянули за одежду, щипали, били — исподтишка, в открытую. Это была «картинка»! Особенно, когда пробивались к человеку с этим главным списком — как на базаре, как в джунглях: кто сильнее, выигрывал. Особенно доставалось от некоторых представителей сильного пола слабому полу. Приняли этот порядок…

Нет, конечно, об этом было в эфире НТВ — и про оцепление, и про затянутое чтение приговора, и про нагрянувшие в эту часть Москвы дорожные работы. Тогда ещё лёгкая критика допускалась. Но именно — лёгкая. Пародия. Light opposition.

25 мая. У здания суда вижу бывшую судью Мосгорсуда Ольгу Кудешкину.

Это женщина-воин.

Отторгнутая Системой.

Запомните её имя! Именно она тот самый человек, который «дискредитировала авторитет правосудия»; «нанесла значительный ущерб престижу профессии судьи»; способствовала «подрыву общественного доверия к судебной системе в России как к независимому и беспристрастному институту; таким образом, теперь многие граждане ошибочно склонны думать, что все судьи в нашей стране беспринципны, необъективны и коррумпированы, что, осуществляя свои полномочия, они преследуют только корыстные интересы или движимы другими собственническими побуждениями» . Да и вообще она «обесчестила судей и судебную систему России».

Нет, это не шутка. Это формулировки из решения Квалификационной коллегии судей Москвы (ККС) от 19 мая 2004 года, которая досрочно лишила Кудешкину судейских полномочий и 1-го квалификационного класса судьи.

Судебная система показательно отомстила Кудешкиной за её принципиальность. За то, что она публично рассказала о «воспрепятствовании осуществлению правосудия» — давлении на суд во время рассмотрения ею дела бывшего старшего следователя по особо важным делам следственного комитета при МВД Павла Зайцева[64] со стороны председателя Мосгорсуда Ольги Егоровой; которая, даже не скрывая, что выполняет указание (!) первого заместителя Генерального прокурора Юрия Бирюкова, требовала у опального судьи вынести правильное решение — обвинительный приговор Зайцеву.

Система проиграла Ольге Кудешкиной, но так и не приняла своё поражение.[65] Тогда пришлось бы признать, что все публичные (в её открытом письме на имя президента России, опубликованном в марте 2005 года) обвинения в адрес Кремля и, конкретно, Владимира Путина — во внедрении в стране управляемого, прикремлёвского суда, показного правосудия, фикции; в изгнании из судебной системы неугодных, независимых и квалифицированных судей; в лицемерии самого «гаранта основных прав и свобод граждан», который говорит одно (о необходимости независимости суда, о диктатуре и верховенстве закона), а делает другое (назначает председателя Мосгорсуда в обход закона), который призывает к борьбе с коррупцией, а борцов с коррупцией (того же Павла Зайцева) осуждает контролируемый президентской администрацией суд — являются правдой…

Перед зданием Мещанского суда с Кудешкиной беседуют коллеги. Не так много — человек пять. И только газетчики. Многие телевизионщики её даже в лицо не знают. Тот же Шохин вызывает у журналистов больше профессионального интереса. Его проинтервьюировать все хотят. Сделали бы это с удовольствием.

Подхожу. Прислушиваюсь. По словам бывшего судьи Мосгорсуда, она пришла, чтобы посмотреть на сам процесс, а также «заглянуть в глаза» Шохину. Да, комично, в это трудно поверить — но Дмитрий Эдуардович был гособвинителем в рассматриваемом Кудешкиной деле следователя Павла Зайцева: во время слушаний вёл себя грубо, высокомерно, оскорблял участников (например, женщин-народных заседателей обзывал «старыми тётками»), да так, что даже потерпевшие возмущались его поведением.

Расспрашиваю Кудешкину — почему чтение приговора так затягивают? зачем нужен был этот цирк с оцеплением? почему выделили маленький зал для процесса? почему создают проблемы в работе журналистам? почему для граждан суд фактически закрытый? почему Шохин? почему Колесникова? почему? почему? почему?

Интересно её профессиональное мнение, основанное на опыте. Думаю, не только мне — планирую записать с нею тут же у суда интервью.

У бывшего судьи Мосгорсуда чёткая позиция. На все заданные ей вопросы:

— Чтение приговора затягивают, — рассказывает Ольга Борисовна, — чтобы как приходящие на процесс, присутствующие тут, так и вся российская аудитория устали. Чтобы люди привыкли, чтобы им надоела эта новость. Сдались и смирились. Всё затянулось к лету — тут и жара, а впереди отпуска, планы на отдых и т. д. Оттянув время по максимуму, измотав людей, поставят перед фактом.

— Какой-то шанс, что приговор будет справедливым, есть?

— Я бы хотела в это верить. Но всё, что тут происходит, унижающие человеческое достоинство посещающих процесс т. н. меры безопасности, неуважение ко всем участникам процесса, как и сам ход рассмотрения дела, не позволяют мне бесполезно надеяться. Тут и Шохин, и поведение Колесниковой. Будет нужное для администрации президента решение. И к сожалению, думаю, наше общество всё это проглотит смиренно. Большая часть — точно…

И ещё: «Поверьте мне как бывшей судье. Это не суд! Это фарс!»

Отличная позиция. Прошу её подождать. Звоню нашим — в редакцию. Говорю, такой синхрон Кудешкиной планируется у меня…

На все выпуски позвонил…

Все отказались…

Даже бригада вечерних новостей — подумали-подумали и отказались. Да, вначале согласились. Да, даже обрадовались. Но буквально сразу же перезвонили и поменяли решение. Мол, не можем показать. Мол, Кудешкина в «чёрном списке»: «Это нам не надо. Эльхан, ты сам понимаешь…»

Ну, ладно. Возможно её мнение не интересно (?). Не выражает она серьёзную точку зрения, так сказать, «не отражает её позиция настроений в обществе».

Ладно. А кого показывать? Кого снимать можно? Для этой вашей light opposition?

Ладно, кто нужен-то?

Звонит Алексей Кузьмин, тогда один из шеф-редакторов вечернего выпуска. Наблюдающий. Смотрящий. Один из цензоров.

— Сейчас к зданию суда придёт Алексей Александров. Знаешь такого?

Я его знаю. Алексей Иванович Александров, бывший депутат Госдумы, зампред Комиссии по борьбе с коррупцией. Теперь[66] член Совета Федерации от Заксобрания Калужской области — зампред Комитета по обороне и безопасности.

По-особому гордится тем, что родился в Питере.

Кроме того, юрист. «Заслуженный юрист РФ». Бывший следователь милиции. Советский адвокат. Закончил юрфак ЛГУ и преподавал потом там.

Всем рассказывает, что он друг Путина. Гордится этим. Не стыдно ему.

В Системе.

Ну, да. Человек считает себя большим учёным. С внешностью и телосложением провинциального чиновника. Но с упитанным лицом работника Генпрокуратуры. Некорректно. Но такое у меня мнение. Впечатление. И опыт.

— Ну, нужно его записать. Очень! Сейчас придёт к зданию суда специально ради этого «синхрона».

— Да что он скажет интересного, Лёша. Я его несколько раз писал. Серость.

— Понимаешь, Эльхан, нужно. Ну, вот так вот… — тяжело вздыхает Кузьмин. — Указание такое нам всем. Вот так вот. Ты сам понимаешь…

Ну, ладно, чёрт с ним. Запишем. Послушаем человека. Может, путное что-нибудь скажет этот доктор юрнаук. Государственный и политический деятель. Гордящийся почётным значком ФСБ России. Правда, не признающимся, за что его получил.

Прибыл. Со своим пресс-секретарём. Опоздал всего на пять минут. А на лице трагедия. Какой же это друг Путина?!.. Опоздал не из-за оцепления. Я видел — его и помощницу не обыскивали. Александров везде показывал удостоверение. Держа его двумя руками — вцепившись в него, словно боялся, что отнимут эту драгоценность. Одновременно заботливо прикрывая документ своим массивным телом от окружающих. Друг Путина.

Выдаёт. Домашнее задание. Будто читает по конспекту:

— Никаких оснований подозревать кого бы то ни было в том, что там надуманы доказательства обвинения и что Ходорковский и другие не совершили те хищения, в которых они обвиняются в форме мошенничества, нет!

Это говорит бывший советский адвокат. Спрашиваю, какой будет приговор.

— Есть все основания полагать, что приговор будет обвинительным.

— А точнее? Ну, Вы же, наверняка, знакомы с делом?

— Суд учитывает всегда и тяжесть совершённого, и раскаяние. То есть, все это вместе позволяет рассчитывать на более или менее справедливый приговор.

Пытаюсь его расспросить по конкретике разбирательства. А тот теряется. Не знает. Общими фразами отбивается. А зачем знакомиться с делом? Он, кстати, даже после «синхрона» не задержался у суда. Ну, хотя бы, чтобы проникнуться воздухом Мещанского суда. Подышать местной атмосферой. Потрогать эти настроения. Разные. Противоположные. Но резкие. Живые.

Возможно. Возможно, он просто учёный-теоретик. Да… Вероятно, тривиальный последователь «чистой теории права». Да…

— А Ходорковский и Лебедев вообще виноваты? — вдруг решил я помучить политического деятеля.

Смотрит на меня с удивлением. Читаю в глазах: «Ты что себе позволяешь? Перед камерой-то, а? Мне сказали, я приехал…» Но сник. Сдулся. Почуял ироничность ситуации, комичность положения, в которое он попал — вокруг атмосфера дышит антисистемным недоверием. Лёгким, но возмущением. Специально я такое место перед судом неуютное для него выбрал — место, где записывали с ним интервью.

— Ну… как же? Конечно. Ведь его же судят тут… — мямлит Александров, но вспоминает о спасительной шпаргалке. — Справедливым я признАю любой приговор суда.

— А если суд их оправдает? А? Прямо тут — в зале суда освободит?

Питерец ошеломлён. Страдает. Потеет. И быстро-быстро дышит. Становится меньше ростом и легче по весу. На глазах. Но… Вот озарение — появляется во взгляде. Удовлетворение. Что-то нашёл. Берёт под козырек перед Системой. И далее — снова по шпаргалке:

— Справедливым я буду считать любой приговор суда! Да!

Поразительно!

Гениально, юрист.

Нет, это же школа! Университеты жизни. Хороший он преподаватель был, видимо…

Однако… Люди, занимающиеся пиаром — где креатив? Что за хрень?!

Звоню Кузьмину:

— Лёша, этот, так сказать, сенатор понёс полную чушь. Ни рыба, ни мясо. «Синхрон» никакой.

Пересказываю редактору интервью с парламентарием.

— О! Вот! Вот! — радуется Кузьмин. — Это подходит! Перегоняй. То, что нам так нужно. Там, где он в начале говорит — ну, про мошенничество. И про справедливый приговор…

Да, именно. Вот, вот. То есть у человека нет никакой позиции. И так, и эдак — этого юриста из бывших милиционеров устраивает. Вот, вот. Человек с определенным, чётким мнением не нужен. Нужны вот такие — бесхребетные. Беспозвоночные. Исполнители. С почётным значком ФСБ России…

Да… Повторяюсь, но всё же. Судили Ходорковского-Лебедева-Крайнова — вроде бы, а права-то нарушали мои. И всех других. Ну, общества что ли. Населения. Но в первую очередь — так как говорю за себя — мои! Мне показывали, права на справедливую судебную защиту не существует. Как я мог быть к этому равнодушен?!

Судили право граждан на справедливое общество, на справедливые правила игры. Называйте это хоть демократией, хоть как угодно. Здесь судили нас.

И люди молчали. Это была игра. Это было видно даже слепому. Но почему так много тех, кто стал участвовать в этой игре.

Молчали.

Слепые.

Близорукие.

Мещанское равнодушие.

В первую очередь, к самим себе. К своей стране.

Мещанство.

Да, кстати, «Иван Иванович» был не виноват, если кто-то этого не понял. То есть виноват. Но… в меньшей степени.

Тоже не сразу понял. Вернее не сразу осознал. Почувствовал-то сразу.

В разгуле дембеля вина «запахов».

Однако вопрос…

Сам-то Ходорковский встраивался в эту Систему. И сам участвовал в выстраивании этой Системы. Участвовал в её жизнедеятельности. Да, они играли по тем правилам игры, что тогда — в 90-е — действовали. Но разве это оправдание? Да, ребята из ЮКОСа были не самыми «правильными олигархами» — не сильно шиковали (а сам Ходорковский вообще жил очень скромно), не ограничивались только экспортом сы