Мифы «устойчивого развития». «Глобальное потепление» или «ползучий» глобальный переворот? (fb2)

- Мифы «устойчивого развития». «Глобальное потепление» или «ползучий» глобальный переворот? 4.39 Мб, 1175с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Владимир Борисович Павленко

Настройки текста:



Павленко В. Б. Мифы «устойчивого развития». «Глобальное потепление» или «ползучий» глобальный переворот?

Автор благодарит руководство и редакцию Научно-аналитического журнала «Обозреватель — Observer» за помощь в издании настоящей книги.

Слово к читателю

Уважаемый читатель!

Взяв в руки сей тяжелый (по весовым характеристикам) труд, я ощутил первоначальное чувство тревоги: одолею ли все многочисленные его страницы. Признаюсь честно, далеко не все, что пишут сегодня авторы по проблемам современного миропорядка, роли и места в нем России, сущности нынешних российских властей и их западных покровителей, удается дочитать до последней страницы. Не увлекает, не убеждает, не захватывает. Хотя на первый взгляд все изложенное правильно. Вот с таким чувством я стал читать сей «тяжеловесный» труд.

Но с каждой прочитанной страницей возникало желание читать не отрываясь, делать пометки в рабочем журнале, выписывать цитаты для встраивания их в курс лекций для студентов, останавливаться и перечитывать некоторые положения, чтобы глубже осмыслить, поспорить мысленно с автором и с самим собой. И вскоре я стал осознавать: передо мной глубокий научный труд, вскрывающий корневую причинную систему произошедших не так давно и происходящих ныне международных и внутрироссийских событий.

Автор, доктор наук, имеющий за плечами ряд монографий и десятки емких статей, на солидной научно-аналитической основе «распутывает» сложный клубок строительства современного миропорядка, в который в качестве объекта вовлечена и Россия. Он предоставляет читателю доказательную базу версии, что XX век с его двумя мировыми и «холодной» войнами, распад великой советской державы, катаклизмы начала XXI века не цепь мировых разрозненных стихий, а четко спланированная стратегия определенных сил, которые автором подробно раскрываются в их мировоззренческой и практической сущности.

Проделав огромную исследовательскую работу и привлекая массу источников (в том числе и малоизвестных) В. Б. Павленко выстраивает стержневую линию своей работы и уверенно ведет по ней читателя. А суть ее — это планомерное переустройство человечества под интересы мировой финансовой элиты, обслуживающих ее политических и интеллектуальных элит Запада, обеспечение их вечной мировой власти. С этой целью более полувека настойчиво формируется архетип нового человека, воспитуемого на массовых зрелищах, развлечениях, стремлении к роскоши и удовольствиям. Еще в 60-е годы прошлого столетия об этом открыто писал Зб. Бжезинский, последовательный апологет теневой мировой власти, но, к сожалению, ни в СССР, ни в других странах его творениям достаточного внимания не уделялось. Вот только некоторые цитаты из его книги «Между двух веков. Роль Америки в технотронной эре» (книга никогда на русский язык не переводилась и предназначена только для «избранных» народов). «<...> Наше общество переживает информационную революцию, основанную на развлечениях и массовых зрелищах, которые представляют еще один вид наркотиков для масс, становящихся все более бесполезными. <...> В то же время возрастут возможности социального и политического контроля над личностью. Скоро станет возможным осуществлять контроль над каждым гражданином и вести постоянно обновляемые компьютерные файлы-досье, содержащие помимо обычной информации самые конфиденциальные подробности о состоянии здоровья и поведении каждого человека».

Напомню лишь, что это писалось как грандиозный план еще в середине 60-х годов прошлого столетия. Но сегодня это уже российская и общечеловеческая реальность, подаваемая власть имущими и подконтрольными им СМИ как демократия и свобода. О чем и бьет тревогу автор работы.

Или вот еще ответ на злободневный вопрос о системном кризисе человеческой цивилизации (цитирую по книге В. Б. Павленко «Мифы устойчивого развития», с. 108). «На одной из Бильдербергских конференций, состоявшейся в Баден-Бадене, Д. Рокфеллер <...> высказал следующую мысль, приуроченную к набирающему темпы распаду СССР: „Мы не смогли бы осуществить наш план, если бы все эти годы были на виду. Мир стал намного сложнее и сейчас готов принять концепцию мирового правительства. Наднациональный суверенитет интеллектуальной элиты и мировых банкиров, вне всяких сомнений, предпочтительнее господствующего последние столетия национального суверенитета**».

А в начале 2000-х годов тот же Д. Рокфеллер уточняет: «При сегодняшней ситуации создание нового мирового порядка еще долго будет невозможно. Мы накануне глобальных перемен. Все, что нам нужно, — это большой кризис, и тогда страны примут новый мировой порядок».

Похоже, кризис организован и пришел как реальность. Полагаю, у российского читателя не возникнет сомнений на счет того, кто будет осуществлять (и уже осуществляет) тот самый «наднациональный суверенитет». После революций 1917 года мы уже имели интернациональный суверенитет с его лагерями и расстрелами не-интернационалистов.

В связи с вышеизложенным мне вспоминается запуск этого «грандиозного» плана, известного как «план Марбург». В ноябре 1910 года крупнейшие банкиры США и Европы под руководством сенатора Н. Олдриджа — деда Дэвида и Нельсона Рокфеллеров — собрались на сверхсекретное заседание на американском острове Джекилл, близ штата Джорджия. Там и порешили: пусть власть как самый дорогой товар принадлежит международным финансистам. И разработали для этого проект Федеральной резервной системы США.

Поэтому когда на заседаниях «двадцатки» президенты и премьеры с озабоченными лицами начинают намекать на необходимость создать некий координирующий глобальный орган по выходу из кризиса, то мне представляются довольно улыбающиеся лица рокфеллеров, ротшильдов, шиффов, барухов и пр., шушукающихся меж собой: все идет по нашим планам. Те же ухмылки и улыбки отцов и дедов нынешних властителей мира, рисует автор и в исторической ретроспективе. Их он выводит в качестве истинных организаторов и вдохновителей Второй мировой войны, показывает их связи с бонзами Третьего рейха, их кредитные линии банку гитлеровской Германии для войны с Советским Союзом. Именно Вторая мировая война, взаимное ослабление (взаимный разгром) Германии и СССР должны были создать условия для «нового мирового порядка» — мировой власти банкиров. Но советский народ во главе с И. В. Сталиным поломали, хотя и не уничтожили идею мировой власти и планы «самых богатых».

И далее автор «угощает» нас исторической новизной: раскрывает механизмы вовлечения позднесоветской элиты в реализацию «нового мирового порядка». Называются конкретные советские организации и фамилии высокопоставленных должностных лиц, завербованных мировой финансовой элитой, цитируются конкретные документы. Так что Горбачев и его команда, Ельцин со своей шайкой участвовали лишь в завершении проекта разрушения великой советской державы.

У читателя после моих слов может сложиться впечатление

о всесильности мировых банкиров и неизбежности установления их власти над человечеством. Ан нет. Автор на убедительных примерах и аргументах показывает, как легко ломаются глобальные планы, если народы и страны проявляют несговорчивость и оказывают сопротивление страждущим власти над планетой Земля. А значит, есть выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. И в качестве выхода автор прокладывает путь России.

Кстати, весь мощный аналитический труд постоянно держит Россию в центре внимания — и как пример нейтрализации замыслов мировой олигархии, и как нынешний полигон для отработки мировых проектов, и как надежду на будущее.

Не все изложенное на страницах книги следует принимать за истину. В чем-то хочется подискутировать с автором, высказать свой взгляд на те или иные моменты, привести другие аргументы. Но, во-первых, не уверен, что мои суждения будут ближе к истине, а во-вторых, мы далеко не все знаем, что планируется и творится в тайных лабораториях «нового миропорядка»: там все за семью печатями. Но, используя вырвавшиеся на поверхность и порой уже не скрываемые факты, автор выстраивает цельную концепцию глобального заговора против человечества.

В заключение от души хочется поблагодарить автора за создание мощнейшего и крайне необходимого сегодня труда, пожелать ему дальнейших творческих успехов. А читателю рекомендую взять книгу в руки и увлечься ее прочтением. Вы увидите потайной, но вполне реальный мир.

Л. Г. Ивашов, доктор исторических наук, генерал-полковник

От автора

Светлой памяти моего деда — Николая Николаевича Калмыкова, видного советского нефтяника, посвящаю эту книгу

Напрасный труд — нет, их не вразумишь,
Чем либеральней, тем они пошлее,
Цивилизация — для них фетиш,
Но недоступна им ее идея.
Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В ее глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы.
Ф. И. Тютчев (1867 г.)

Мировой финансово-экономический кризис 2008–2009 годов, продемонстрировавший всю зыбкость широко разрекламированной в последние годы стабильности и устойчивости мировой экономики, вызвал резкую поляризацию политических сил — и в России, и в окружающем нас мире. Перевороты, осуществленные весной 2011 года в арабских странах, фарисейски именуемые «революциями», не просто подрывают стабильность этого громадного региона, но и ставят целью его дезорганизацию и превращение в подлинные «евразийские Балканы», которое ярый русофоб Зб. Бжезинский еще в 1990-е годы предрекал в «Великой шахматной доске», повторив свои пророчества в вышедшей в 2007 году книге «Еще один шанс». Как отмечается авторским коллективом Экспериментального творческого центра (ЭТЦ) во главе с С. Е. Кургиняном, следуя в русле изысканий Бжезинского, правомерно говорить «<...> о преемственности в выстраивании отношений (США. — Авт.) с определенной частью исламского мира. Той частью, которую еще совсем недавно сами же США классифицировали как «радикальный ислам». К примеру, столь отчетливо проявившаяся при Б. Обаме тенденция к разделению исламистов на «плохих» (к ним отнесли «Аль-Каиду») и «хороших» (в их число попали «Братья-мусульмане») возникла не сегодня и не вчера»1. В связи с этим отметим две вещи.

Во-первых, символическим актом такого отделения «зерен» от «плевел» послужила осуществленная 2 мая 2011 года так называемая «ликвидация» «террориста № 1» Усамы бен Ладена.

Во-вторых, некоторые информированные источники давно отмечают тесную связь Обамы со спецслужбами, из которой вытекают значительные перемены в американской внешней политике, в том числе те, что уже произошли и еще произойдут на Ближнем и Среднем Востоке.

«Обама был кандидатом от разведсообщества. Если быть более точным, он представляет левацкое крыло ЦРУ, что неудивительно, если только не применять упрощенческий подход к этой организации, у руля которой стоят революционные силы <...>.

Расстановка сил в корне изменилась. Из Белого дома ушли неоконсерваторы <...>. Неоконсерваторы не были заменены более чистым и честным политическим классом, готовым к смене векторов развития, поскольку такового не существует. На сцену вернулись старые монстры, агенты революции, такие как Бжезинский и Сорос, бессмертные, готовые изменить видимое лицо империализма.

Власть в Вашингтоне перешла от неоконсерваторов к Трехсторонней комисси <...>, (которая.Авт.) пришла в Белый дом вместе с Дж. Картером (в январе 1977 г.Авт.) при поддержке его хозяев Дэвида Рокфеллера, Збигнева Бжезинского и Пола Волкера...»2 (курс. — Авт.).

Итак, Обама — «демократический» революционер, выдвинутый к кормилу власти левым крылом ЦРУ, пользующийся поддержкой «агентов революции» Д. Рокфеллера, Зб. Бжезинского, Дж. Сороса и П. Волкера. Эти фамилии, в особенности первые две, будут звучать в предлагаемой вашему вниманию книге неоднократно и отнюдь не только в связи с текущим курсом Обамы, но и в значительно более широком контексте.

Заметим, что неоконсерваторы ушли не потому, что, как выражается автор приведенной цитаты, «совершили ошибку», а в связи с тем, что полностью выполнили возложенную на них миссию. Запущенный ими процесс переформатирования мусульманского мира, начатый военными операциями в Афганистане и Ираке и известный по плану «Большой Ближний Восток», представленному общественности в 2006 году аналитиком Пентагона Р. Питерсом, создал тот плацдарм, с которого и стартовал Обама. Сегодня этот план, определяющий вектор новой стратегии США в исламском мире, именуется «Новым Средним Востоком», весьма красноречиво символизируя двухпартийный консенсус американской элиты.

На практике это означает, что правящим режимом США, а точнее определяющими его политику силами, взят курс на поощрение скорейшего прихода к власти в этом стратегически важном, угрожающе близком к России и СНГ регионе радикально-фундаменталистских сил, ориентированных не на продолжение прогресса, а на его обращение вспять. За этим следует ожидать погружения колоссальных по своей численности и уровню пассионарности масс людей в хаос, после чего неизбежной станет экспансия «разогретой» геополитической «дуги нестабильности» на восток, против Китая, и на север — в постсоветскую Центральную Азию, Казахстан, российское Поволжье и Западную Сибирь. Влияние этих процессов на Северном Кавказе сказывается на протяжении уже двух десятилетий.

Таким образом, арабские «революции» — лишь один из этапов глобальной трансформации, ее, если можно так выразиться, подготовительный этап.

Не углубляясь в геополитические детали, отметим лишь то, что для общественности сейчас является очевидным, но еще в начале 1990-х годов, на Рубиконе распада Советского Союза, осознавалось лишь узким кругом специалистов. А именно: выйдя из послевоенной стадии развития, мир вступил не в пресловутую вселенскую «нирвану» всеобщего братства и процветания, а в следующую стадию — предвоенную. И продолжает стремительно двигаться к новой глобальной катастрофе, приближение которой заглушается здравицами в честь всеобщего торжества «глобализации» и ее составляющих — «демократии», «прав человека», «прав меньшинств», «гражданского общества», «рыночной экономики», «федерализма» и т. д.

С глубоким сожалением приходится констатировать, что в авангарде прикрывающей этот тренд идеологической кампании, все более походящей на пир во время чумы или пляску на костях человечества, находится значительная часть российского правящего класса, назвать которую элитой будет сильным преувеличением. Дело в том, что главными функциями элиты являются стратегическое планирование и управление. В случае, если элита самостоятельна и суверенна, эти функции задаются и осуществляются изнутри страны в ее национальных интересах. Если же элита или определенная, влиятельная ее часть по тем или иным причинам контролируется зарубежными центрами влияния, то управленческие решения, принимаемые национально-государственными институтами, согласовываются или их проекты просто получаются извне в виде «руководящих указаний», облеченных в форму специфических рекомендаций.

Проиллюстрируем этот тезис регулярными «предложениями», направлявшимися во второй половине 1990-х годов первому вице-премьеру российского правительства А. Б. Чубайсу первым заместителем министра финансов США, впоследствии министром Л. Саммерсом. Представляя собой, по сути, ультимативные требования по формированию российского бюджета и налоговой системы, расчленению и приватизации естественных монополий, эти рекомендации неизменно начинались со слов «Дорогой Анатолий!»3.

Продолжением этой иллюстрации служит продвижение администрацией Обамы на должность первого заместителя директора-распорядителя Международного валютного фонда (МВФ) старшего советника президента по вопросам мировой экономики Д. Липтона, ранее работавшего в ряде глобально-олигархических структур. В середине 1990-х годов он являлся советником по развитию международной экономической политики в правительстве России и, представляя тогдашнего президента У. Клинтона (sic!), курировал реформы, которые проводил Чубайс4.

Таким образом, несамостоятельность российской «реформаторской» элиты проявилась в повешенных ею не столько на себя, сколько на страну обязательствах, сделавших Россию зависимой от Запада и фактически поставивших ее в положение объекта, управляемого извне. Тот же Чубайс, как свидетельствует ряд источников, был возвращен в российское правительство после отставки 1996 года по прямому указанию из Вашингтона, в качестве одного из условий выдачи нашей стране трехлетнего займа МВФ5. В настоящее время он является членом совета директоров глобального банка «J. P. Morgan Chase», объединяющего финансовые империи Морганов и Рокфеллеров, а также Бильдербергского клуба — влиятельного объединения американской и европейской элит.

На протяжении длительного времени сохраняется в неприкосновенности монетаристский курс, при котором нефтяные и газовые доходы федерального бюджета России, вместо того чтобы инвестироваться в экономику, «стерилизуются» и идут на покупку ценных бумаг США. Отечественной же промышленности остается и дальше ориентироваться на маскируемые под «инвестиции» иностранные заимствования. Причем это продолжает происходить, несмотря на печальный и памятный опыт конца 2008 года, когда спасение крупнейших промышленных предприятий от поглощения «инвесторами» и кредиторами едва не опустошило государственную казну.

В чем бы нас ни пытались убедить с высоких трибун, но это — формула внешнего управления.

В безудержном стремлении интегрироваться в Европу, несмотря на очевидную пагубность и противоречие этой затеи всему нашему историческому опыту и цивилизационному укладу, российский правящий класс продолжает терять собственное достоинство и унижать страну, наглядно демонстрируя справедливость вывода, высказанного в XIX веке видным мыслителем Н. Я. Данилевским: «Европейничанье — болезнь русской жизни».

В том же самом направлении движется и большая часть современных научных исследований. Проявляется это в деградирующей однобокости самой постановки научных проблем, в которой, прошу прощения за невольную тавтологию, проблемность как таковая отсутствует.

Например, вот выдержка из труда, подготовленного авторским коллективом Института Европы РАН. «Сегодня, как и десятилетия, и столетия назад, мы снова стоим перед вопросом: кто мы? Россия — это Европа, или не совсем Европа («другая Европа»), или вообще нечто настолько своеобразное и самодостаточное, что применение к ней географических понятий просто не имеет никакого смысла? Позиция авторского коллектива в этом вечном вопросе однозначна. Цивилизационно Россия остается частью Европы <...>»6. Показательно: сделав уже во введении окончательный, хотя и путаный вывод по главному вопросу, ответа на который следовало бы ожидать не раньше заключения, авторы даже не задумались о том, что тем самым они отодвинули этот «вечный вопрос» в будущее, вновь переложив его на плечи потомков. Либо вообще сняли его с повестки дня — в случае, если очередного глобального военнополитического кризиса, к которому катится мир, Россия не переживет. Так уже случилось в 1917 году, когда страна, обрушенная геостратегическими и внутриполитическими просчетами и предательством правящей элиты, усугублявшимся падением монархии, спаслась, зацепившись за контрэлитный большевистский крюк, считавшийся маргинальным, но оказавшийся единственной сохранившейся на российских просторах державной скрепой.

Имеются ли в стране силы, способные взять на себя ответственность в критической ситуации, учитывая нынешнее состояние оппозиции, а также активизацию радикального этнического национализма, готовящего стране сепаратистский шабаш, а ее будущему «руському» обрубку — монархическую перспективу во главе со ставленником Букингемского дворца и столицей в Киеве, — большой вопрос.

Дальнейшее отставание России от технологически ушедшего вперед в лихорадочной предвоенной суете Запада очень скоро может лишить нас способности даже не реагировать, а просто понимать, что происходит в стане нашего потенциального противника, коим авторы современной редакции Военной доктрины Российской Федерации, по-видимому, героически переборов себя, признали глобализацию и расширение НАТО7.

Данное утверждение автор этих строк распространяет не только на сугубо военную, но и на сопряженную с ней общегосударственную проблематику. Именно она считается на Западе стратегическим уровнем управления, включающим как военные, так и политические, экономические и прочие решения. «Тотальную войну нельзя выиграть только на военном театре, — отмечает современный немецкий военный аналитик, преподаватель Университета бундесвера Б. Вегнер, специалист по истории операций Второй мировой войны. — Это война, которую ведет вся страна, все общество.

Военная составляющая — лишь часть этой войны. Промышленность, экономика, пропаганда, политика — это другие ее составные части <...>»8. Наш бывший противник, как видим, уроки из своего поражения извлек. В отличие от нас.

Одной из таких составных частей является экология, на протяжении длительного времени настойчиво вплетавшаяся во все основные сферы глобальной повестки дня, ставшая еще задолго до распада СССР самостоятельным «фронтом» или «театром военных действий», который был проигнорирован и потому начисто проигран советским партийно-государственным руководством. Сегодня это происходит уже с Российской Федерацией.

Центральным звеном экологического фронта, «битва» на котором превратилась в генеральную репетицию и этап подготовки к «тотальной войне» и потому тесно связана со всеми перечисленными факторами, является концепция «устойчивого развития». Подобно резиденту, пользующемуся внутренними противоречиями для создания в стране пребывания паучьей шпионской сети, сама концепция и ее основные положения еще с 1990-х годов внесены во все основные государственные документы России9.

И не только документы. Занимательными образчиками пропаганды «устойчивого развития», интенсивность которой побуждает применить для ответа на вопрос о мотивах этой деятельности известную формулу П. Н. Милюкова «глупость или предательство?», служит целый ряд монографий и даже научных пособий, усиленно внедряемых современной системой образования. По сути идет массированная «промывка мозгов». Некоторые из агитаторов, то ли не до конца понимая, куда зовут, то ли отрабатывая щедро оплаченный политический и идеологический заказ, открыто призывают к глобализму.

Например, монография В. А. Тураева «Глобальные проблемы современности» (М., 2001. 192 с.)*, расписывая достоинства и исторические заслуги похоронившего Советский Союз Римского клуба, буквально пошагово раскрывает план строительства пресловутого «нового мирового порядка». Этим автором нашей стране отказывается даже в минимуме средств самозащиты, ибо провозглашается «создание безъядерного ненасильственного мира».

Миллионам учителей, преподавателей, школьников, студентов и их родителей, справедливо возмущающимся разгромом советского образования, невдомек, что учинившие его чиновники — не более чем винтики и колесики в большой и разветвленной системе оболванивания людей, привития им разрушительных идей и нравов. У истоков этой системы стоят куда более масштабные и известные фигуры с очень далеко идущими замыслами. Ибо образование — важнейшее, ключевое звено «устойчивого развития».

Именно образование, в конечном счете, формирует общественное сознание. И вот, как по заказу — а почему, собственно, «как», когда именно по заказу внешних центров, решивших, видимо, что с Россией пора кончать, — президентским Советом по развитию гражданского общества и правам человека затевается кампания по «десталинизации» и «десоветизации». (Не будем наивными: не М. А. Федотов и не С. А. Караганов являются ее закоперщиками: масштаб этих личностей явно не тот.)

Очевидной целью этой кампании является пересмотр итогов Второй мировой войны и возложение на нашу страну ответственности за ее развязывание. После чего именно СССР и, стало быть, Россия становятся новыми «крайними» — без вины виноватыми, что освобождает руки Западу в дальнейшем продвижении «глобализации» к ее подлинной конечной цели — «новому мировому порядку».

Так человечество лишают истории.

Тому, как именно концепция «устойчивого развития» работает на подрыв России, с каждым днем привязывая страну к деструктивным глобальным трендам и снижая тем самым шансы на успешный выход из нынешнего раунда глобального противостояния, а также из тех новых, не менее жестких перипетий, что последуют за ним, автор и посвящает эту книгу.

* * *

Беспрецедентная климатическая аномалия лета 2010 года породила бурную научную и общественно-политическую дискуссию. Диапазон высказанных в ней мнений был очень широк.

Так, директор Гидрометцентра России Р. М. Вильфанд называл продержавшуюся более двух месяцев жару уникальным природным эксцессом, не имеющим аналогов не только в продолжение 130 лет метеорологических наблюдений, но и в ретроспективе целого тысячелетия10.

А вот некоторое другие авторы, включая военных специалистов: Н. Караваев, А. Арешев, С. Загатин и другие — утверждали, что против нашей страны было применено «климатическое оружие»11.

Сошлись все в одном. В том, что, так или иначе, феномен глобального потепления и все с ним связанное нуждается в дополнительном, весьма углубленном исследовании. Это и понятно: внимание к этой теме приковано уже давно, около двадцати лет. Высказываются самые различные точки зрения и суждения. Временами вспыхивает острая полемика. К тому же общественный интерес порой подогревается искусственно, что способствует обрастанию глобального потепления различными слухами, домыслами, а иногда и самыми откровенными спекуляциями, которые широко разносятся вездесущими и охочими до «жареного» журналистами.

Если суммировать все сказанное по этому поводу, нельзя не задаться двумя вполне естественными, но очень важными вопросами. Первый из них — действительно ли феномен глобального потепления имеет место, или это мистификация? Второй вопрос тесно связан с первым и звучит так: если глобальное потепление происходит на самом деле, то в чем его причины, а если это мистификация, то кому она выгодна, кем и в чьих интересах осуществляется?

Поиск ответа на эти вопросы и является темой нашего исследования.

В книге, ставшей итогом многолетней исследовательской работы, автор показывает эволюцию глобальных институтов, их организации и политической деятельности, а также ее идеологического обеспечения. Раскрывается «глобальный план» Римского клуба. Делается это поэтапно, шаг за шагом подходя к узловым моментам разработанного сценария, отвечающего самым глубинным целям и интересам мировой финансовой олигархии, этого ядра «глобального капитализма» и «раковой опухоли», буквально пожирающей планету и живущее на ней человечество.

В процессе нашего анализа мы, как и положено, рассматриваем исторические предпосылки и корни рассматриваемой проблематики, ее терминологию и категориальный аппарат, а также основные теоретические и концептуальные положения, которые содержатся в соответствующих международных документах. Увязывая их с проектной тематикой, мы показываем, что все они оперируют «проектным языком» западной цивилизации и, стало быть, становятся производными от претензий на глобальное доминирование ее англосаксонского ядра. Заметим, что неотъемлемой и важнейшей частью этого ядра сегодня является превращенный и преобразованный до неузнаваемости, но внутренне целостный и целеустремленный в своем человеконенавистничестве нацистский проект. «Сегодня, <...> через 66 лет после разгрома Третьего рейха, война продолжается. На этот раз — война с памятью о беспримерном подвиге советского солдата, — пишет украинский исследователь В. Гулевич. — За попытками „уравнять" вскормленный Западом в 30–40-е годы XX века гитлеровский фашизм и Советскую Россию скрывается идеологическая преемственность преступной национал-социалистской тирании с англосаксонской имперской политикой <...>»12.

Мы демонстрируем, как и с помощью каких средств и маневров удалось «провернуть» глобальную спецоперацию, превратившую безобидную на первый взгляд экологию в своеобразный «таран», сверхмощный инструмент разрушения мирового порядка, сложившегося по окончании Второй мировой войны. Показываем не только политические, но и идеологические, а также квазирелигиозные инструменты этой масштабной спецоперации.

Нам предстоит не только затронуть, но и детально рассмотреть многие процессы и явления современной жизни, как явные, так и скрытые. Не столько природные, сколько социальные, экономические, политические, идеологические. А также те, что протекают в глубинах человеческого сознания.

Придется приоткрыть многие не слишком афишируемые страницы отечественной и мировой истории и политики. Заглянуть во вроде бы открытые, общедоступные, но почему-то малоизвестные документы, внимание от которых кем-то тщательно отводится. Пройдясь по их страницам, мы опровергнем непоколебимость авторитета тех персон, государств, международных организаций и структур, а также принципов и ценностей, которые под нажимом массированной пропаганды, а порой и просто по привычке воспринимаются позитивно. Но в действительности представляют собой отнюдь не безвредные, а порой по-настоящему злокачественные штампы и штаммы, подменяющие и разъедающие саму основу человеческого общежития и даже бытия.

Ведь людям свойственно верить словам, так как делами они обычно озабочиваются только тогда, когда происходящее задевает их лично.

Авторская задача — объяснить, доказать и на конкретных примерах показать, что события последних десятилетий — в России, в СНГ, в мире — касаются всех и каждого. Продемонстрировать общую логику, движущие силы и результаты тех процессов, которые преподносятся нам в качестве «естественных» и «объективных». Демонтировать многие мифы и, прежде всего, главный из них — об отсутствии альтернативы так называемому «устойчивому развитию». К сожалению, с помощью захваченных определенными силами еще в 1991 году СМИ этот миф настойчиво вбивается в головы уже двух поколений наших сограждан.

Ставшая самым заметным событием 2010 года на российском телевидении программа «Суд времени» наглядно продемонстрировала, что сегодня эти силы составляют даже не абсолютное, а критическое меньшинство общества. Сохраняющимися позициями во власти они обязаны нагнетаемой в течение двух десятилетий тотальной лжи, дезинформации и извращению исторических событий и фактов. Концепция «устойчивого развития», внесенная в качестве руководящей установки — подчеркнем это еще раз -в ряд важнейших государственных документов Российской Федерации, представляет собой неотъемлемую часть, а также продукт этой пропагандистской кампании.

Угроза, которую она несет нашей стране, всему человечеству, его настоящему и особенно будущему, сегодня осознается уже многими. К сожалению, в основном лишь на уровне интуиции. Инстинкт самосохранения восстанавливается. Но откровенно мало еще содержательной, критической дискуссии по этому документу. Не хватает систематизированных взглядов, не только раскрывающих основные аспекты этой концепции, но и показывающих механизмы и инструменты ее взаимодействия с другими глобалистскими документами, а также процесс создания на этой основе системы институтов, соединенных общими деструктивными целями и задачами. Между тем понимание всего этого позволило бы установить роль и место концепции «устойчивого развития» и эксплуатируемой ею экологической проблематики в общем глобалистском замысле, глубже проникнуть в его смысл, оценить ход и возможные последствия его реализации.

Стремлением предупредить об угрозе, исходящей отнюдь не оттуда, куда указывают многочисленные конспирологические изыскания, роль которых в осуществляемой дезинформации российского и мирового общественного мнения нам еще предстоит оценить, автор и руководствовался при написании этой работы.

Ваш Владимир Павленко

Раздел первый Сговор элит и «глобальное потепление»

Ахейцам, осаждавшим Трою, понадобилось десять лет, чтобы додуматься до уловки с деревянным конем. Римскому клубу посчастливилось гораздо быстрее найти своего Троянского коня и одержать первую стратегическую победу в той исторической баталии, которая только начиналась13.

Аурелио Печчеи, первый президент Римского клуба *

Биография основателя Римского клуба, развернувшего на невидимом фронте «историческую баталию», жертвой которой стала наша Родина, включает много интересных штрихов. Назовем лишь некоторые, наиболее характерные:

— защита в 1930 году в фашистской Италии диссертации по ленинскому НЭПу;

— близкое знакомство и деловое взаимодействие с руководством Итальянской компартии (ИКП) и лично П. Тольятти, в чем, заметим, ему не препятствовал правивший в стране режим Муссолини;

— плодотворное сотрудничество в конце 1930-х годов с членами семьи председателя Национального правительства Китая и Центрального исполнительного комитета (ЦИК) Партии революционного Гоминьдана, будущего тайваньского президента Чан Кайши, установленное в период работы в итальянском консорциуме в Китае;

— командировка после войны в Аргентину, где Печчеи в конце 1940-х годов возглавил представительство «Фиата»;

— и, наконец, разработка проекта инвестиционно-управленческой компании под названием «Группа Атлантического сообщества по развитию Латинской Америки» (АДЕЛА), созданной в 1964 году, во главе которой будущий основатель Римского клуба встал по поручению ряда американских сенаторов.

Главное, что обращает внимание, — крайняя сложность и неоднозначность личного позиционирования Печчеи, создающая впечатление, что он являлся «своим» для всех противоборствующих сторон, видимые и невидимые разногласия которых его как бы не касались. С одной стороны, связи в итальянском коммунистическом движении, причем в ИКП — партии, которая не только одной из первых компартий приняла конвергентную доктрину «еврокоммунизма», оппозиционную КПСС, но и отметилась связями с крайне правым Национальным комитетом Гв. Джанеттини, выдвинув с ним совместный проект Итальянской социалистической республики14. Именно с ИКП было связано множество весьма сложных и противоречивых фигур, таких как В. Страда и Дж. Фельтринелли. Последствия их деятельности для СССР, мягко говоря, нельзя назвать однозначными, что, однако, не мешало им поддерживать тесные контакты не только в Вашингтоне, но и в Москве15.

С другой стороны, важным этапом биографии стала работа Печчеи с 1942 года на американский разведывательный центр в Швейцарии. В какой мере это повлияло на его выход «сухим из воды» после агентурного провала и освобождение из-под одиннадцатимесячного ареста в конце правления Муссолини, несмотря на вынесенный ему смертный приговор? И какие обязательства, побудившие его отказаться от дачи свидетельских показаний в Нюрнбергском трибунале, были, возможно, приняты им перед проигравшими Вторую мировую войну нацистскими лидерами?

Интересен и тайваньский след биографии основателя Римского клуба. Особенно если иметь в виду, что фигуры Чан Кайши и его сына и преемника Цзян Цзинго, опять-таки, одинаково хорошо были знакомы и в Москве, и в Вашингтоне и негласно использовались советским КГБ для оказания нажима на официальный Пекин в период особых обострений советско-китайского противостояния 1970–1980-х годов.

Наконец, каким образом соединились все эти биографические штрихи в Аргентине — стране, ставшей «вторым домом» для многих нацистских преступников, где Печчеи возглавил разработку плана интеграции Латинской Америки в Атлантическое сообщество?

Явный спецслужбистский уклон и признаки агентурной «многовекторности», казалось бы, побуждали относиться ко всему, что исходило от Печчеи, с крайней осторожностью, если не сказать подозрительностью. Поэтому поражает легкость, с которой тогдашнее советское руководство пошло с ним на контакт несмотря на то, что даже авторство пропагандировавшихся им идей конвергенции принадлежало матерым антисоветчикам, вроде Зб. Бжезинского, а сами эти идеи официальной Москвой жестко отвергались. Только ли в ложно понимаемых идеологических мотивах, недооценке опыта распада, пережитого нашей страной в 1917 году, и дефиците у поздней советской элиты трех главных типов мышления — геополитического, исторического и метафизического здесь дело? Или имел место еще и злой умысел?

Однозначно ответить на эти вопросы сложно. Не имея доступа к соответствующим секретным архивам, можно лишь попытаться с той или иной степенью достоверности проанализировать деятельность основателя Римского клуба, в том числе на наиболее важном и, не будем скрывать, болезненном для нас направлении — советском.

Глава 1 Проектная конкуренция России и Запада. Вопросы к советской и российской элитам

Известный политолог В. А. Никонов неоднократно рассказывал о забавном эпизоде, который как нельзя лучше объясняет природу и характер существующих на современном Западе комплексов по отношению к России. Его коллега из Канады, исчерпав весь имевшийся в его распоряжении запас недоумения по поводу того, почему Россия не может объединиться с Западом и быть с ним по всем вопросам заодно, пришел по этой причине в крайнее эмоциональное возбуждение. И высказал мысль, безусловно претендующую на роль афористичной квинтэссенции всех западных заблуждений в этом извечном вопросе наших двусторонних отношений и контактов. «Были б вы чернокожими, — выпалил он в конце очередного спора, — никаких вопросов! Но вы же белые, как мы. Почему же вы такие другие?!»16

Ответ канадцу прост и сложен одновременно. Если коротко, то суть его сводится к тому, что Россия — не Запад, а другая цивилизация.

Что такое цивилизация? Существует около двухсот определений этого понятия. Международный энциклопедический словарь «Глобалистика», изданный с участием хорошо известных своей политической и идеологической ангажированностью германского Фонда Фридриха Эберта и международного «Горбачев-фонда», например, трактует его следующим образом:

«ЦИВИЛИЗАЦИЯ (лат. civil — гражданский, государственный) — культура городского типа, материальные, духовные и структурные атрибуты которой отличаются рядом характерных черт. Ее духовный фундамент составляют язык (письменность), обычаи и культы, а также развитые религиозные, национальные и/или социальные представления. Материальное бытие цивилизации основано на разделении труда и производящем хозяйстве. Ее структурная организация предполагает сословное и имущественное расслоение общества, наличие властной вертикали и ее аппарата физического и морального воздействия (принуждения) на общество.

Обычно все цивилизации мира подразделяются на два типа — восточные и западные. Смысл данной дихотомии заключается не в географии <...>, а в содержании материальной, духовной и структурной составляющих цивилизаций. Характерные черты восточных цивилизаций: хозяйство нерыночного типа <...>, строго иерархическое деление общества <...>, мировоззрение, выдержанное в духе религиозной, национальной или классовой идеологии <...>. Кроме того, восточным цивилизациям было свойственно ярко выраженное стремление к хозяйственной и культурной изоляции <...>.

Западные цивилизации опираются на принципы существования, прямо противоположные восточным <...>»17.

Несмотря на явную и преднамеренную узость этого определения, обусловленную общим идеологическим уклоном издания, из него следует, что понятие «цивилизация» не является однозначным. Именно поэтому в цивилизационных исследованиях выделяются два подхода — материалистический и культурно-исторический.

Материалистический подход исходит из представлений о «цивилизованности» как более высокой стадии развития или «уходе от варварства», которая противопоставляется традиционной и потому якобы «отсталой» культуре. В рамках этого подхода обнаруживается стремление частичного или полного распространения европейского и в целом западного опыта на все человечество, а также придания ему глобального характера. Идеологами Римского клуба, вслед за рядом американских и европейских ученых, особо подчеркивалось, что космополитическая общественность формирует и воплощает в государственных и международных институтах некую наднациональную политическую сферу, руководствуясь принципом «конституционного патриотизма», соотносимого не с конкретной нацией или государством, а с абстрактными, распространяемыми повсеместно методами и принципами демократической политической культуры18.

Культурно-историческое направление цивилизационной теории, более востребованное не на Западе, а на Востоке и в России, отражено в идеях и трудах Н. Я. Данилевского, мыслителей евразийской школы, ряда современных ученых, например Ш. Н. Эйзенштадта. Значительный вклад в его развитие внесен циклической концепцией О. Шпенглера, рассматривающей цивилизацию высшей и завершающей стадией эволюции локальных культур, теорией локальных цивилизаций А. Дж. Тойнби, концепцией этногенеза Л. Н. Гумилева. Как указывается этими видными учеными, локальные цивилизации характеризуются устойчивостью социокультурных общностей, объединенных религией, мировоззрением, культурой, этничностью, историей, географией, сохранением своеобразия и целостности на больших исторических промежутках, несмотря на внешнее давление19.

Ряд исследователей, например директор Института динамического консерватизма В. В. Аверьянов, обращают внимание, что различия материалистического и культурно-исторического подходов, а также обусловленное ими видение цивилизации противопоставляют друг другу имперское и национальное начало в том виде, в каком последнее сформировалось в «большую эпоху» Модерна.

«Корень противопоставления национального государства и империи лежит в том, что имперская государственность в принципе несовместима с глобализацией. Имперская государ

ственность сама представляет собой частную глобализацию на своем пространстве. Поэтому имперские проекты не могут не противоречить той глобализации, которая является по отношению к ним внешней.

<...> Уже в XIX веке у нас были такие выдающиеся и самобытные теоретики, как Н. Г. Дебольский, построивший развернутую концепцию „национальности", „национального начала". И в его трактовке как раз получается, что народ изначально нагружен очень серьезными и культурными, и государственными, и религиозными связями, системными связями. Без них он неполноценен и по существу народом назван быть не может. У Дебольского есть очень интересная мысль <...> о том, что, с либеральной точки зрения, будущее народа строится по неким предвзятым, отвлеченным правилам, а с точки зрения начала национальности это будущее должно быть укоренено в прошлом <...>.

Здесь Дебольский подчеркивает, что если мы хотим стандартизировать себя по лекалам англичан или других стран, которые создали национальные государства, то фактически мы встаем на путь именно либерального национализма <...>.

Немецкий исследователь Кон делит национализм на два типа: западный и восточный <...>. А Бирнбаум то же самое называет другими словами: государственный и культурный типы национализма. Отмечают, что западный, или государственный, национализм тесно связан с либеральной идеей, он либерален по своему происхождению. И здесь, помимо Дебольского, вспоминается К. Н. Леонтьев, который указал на то, что западный, либеральный национализм фактически способствует денационализации в глубинном, коренном смысле слова. Это парадокс национализма космополитического, <...> который, по мысли Леонтьева, через государственные институты губит культурный и бытовой национализм. То есть ведет к лишению народа его сущности, его специфичности.

Итак, мы имеем дело с двумя национализмами.

С одной стороны, либеральным, создающим те самые national state, „нации", из которых, как из кирпичиков, складываются и старые европейские союзы, и Лига Наций, и затем ООН, и нынешнее „международное сообщество", которое обеспечивает согласованную расправу сильных держав над „тиранами" и теми, кто не вписывается в передовые стандарты демократии, политкорректности и глобализации.

Но, кроме него, существует древний „национализм", который у разных народов именовался по-разному, на языках этих народов.

Это понимание „нации" можно трактовать как приверженность „алтарям и нивам" родины, „ларям и пенатам" своего города и своего царства, <...> оно связано с такими идеалами и ценностями,

как Отечество, Семья, Земля, <...> с народными представлениями о вере предков <...>.

Понятно, что такой национализм не противоречит имперской идее, но органично с ней стыкуется. Такой национализм, если бы он развился до международного уровня, дал бы совсем иные плоды, чем „либеральный национализм"англосаксов »20 (курс. — Авт.).

Как видим, проектным потенциалом обладает каждая цивилизация. Но не каждая его реализует. И лишь единицы способны делать это по историческим меркам долго. Представляется, что критерием проектности является способность цивилизации к внутренней консолидации и выработке четкой идентичности, к защите своего ареала и расширению за его пределы. Поэтому претендовать на нее могут только государства, осуществившие вокруг себя трансграничную цивилизационную консолидацию, став ее ядром. Например, Великобритания и США на Западе. А также уже состоявшиеся государства-цивилизации — Россия, Китай, Индия.

Из того, о чем пишет В. В. Аверьянов, следует, что «частная глобализация» в масштабах самой западной цивилизации в целом завершена. На повестке дня другой вопрос: распространение ее на все человечество, которое осуществляется с помощью допускаемых в «прихожую» Запада представителей незападных элит, формирующих то, что мы именуем проамериканским «агрессивно-послушным большинством». (Вернем Ю. Н. Афанасьеву ярлык, который был им приклеен сторонникам сохранения Советского Союза на Съезде народных депутатов и в Верховном Совете СССР.)

Не принадлежащие же к Западу цивилизационные центры перспективу интеграции с ним в своей массе отвергают, хотя многим влиятельным представителям их элит, преследующим в основном собственные частные выгоды, она кажется привлекательной. При этом они ввиду различия проектных задач по сей день не консолидированы, хотя и не находятся в состоянии острой междоусобной проектной конкуренции. Индия все более тянется к Западу, что обусловлено спецификой ее двуязычной элиты, оставленной англичанами при предоставлении стране национальной независимости. Китай, цивилизационное развитие которого долгое время осуществлялось по замкнутому циклическому кругу, ведет экспансию в направлении Юго-Восточной Азии и Тихого океана. При этом необходимо заметить, что, как ранее неоднократно указывалось автором, формально объединяющая эти государства-цивилизации группа БРИКС (ранее БРИК) является не самостоятельным субъектом глобальной политики и даже не механическим объединением ее участников, а продуктом неких закулисных договоренностей, реализуемых в режиме долгосрочного стратегического планирования и управляемых все тем же проектным центром Запада21.

Россия в этой ситуации обречена либо и далее утрачивать самостоятельную проектность, либо, восстановив ее, принять активное участие в межцивилизационном объединении незападных цивилизаций, являющемся, как полагают некоторые специалисты, например вице-президент Академии геополитических проблем К. В. Сивков, единственным, что способно остановить западную экспансию22.

Для того чтобы объяснить, почему мы ставим вопрос именно таким образом, обратимся к весьма интересному анализу соотношения европейских, американских и российских ценностей, проведенному заместителем директора Института Европы РАН Ал. А. Громыко.

«„Европейская мечта" является наднациональной системой ценностей эпохи постмодернизма. Среди ее главных составляющих: универсализм, общественный домен и экономика соучастия, мягкая сила, секулярность, приоритет качества жизни над максимизацией материального достатка, социальный рынок, концепция устойчивого развития, многокультурье (мультикультурализм), опора на социальную составляющую прав человека, многосторонность (стремление к консенсусу при решении внутри- и внешнеполитических задач), взаимозависимость на международной арене, „пул суверенитетов" в границах Европейского союза.

Что касается ценностей „американской мечты", то она сложилась в эпоху модернизма и представляет собой комбинацию христианской эсхатологии и утилитаризма. Среди ее составляющих: партикуляризм (избранность, мессианство, метанарративы), индивидуализм и антропоцентризм, ассимиляция („плавильный котел"), жесткая сила, религиозность, идеал обогащения, материальный, линейный прогресс, абсолютизация права собственности, односторонности и автономности („кто не с нами, тот против нас", „коалиции желающих").

<...> Промежуточное положение России с аксиологической точки зрения между Западной Европой и США объясняется тем, что наша страна еще развивается в координатах эпохи модернизма.

Ценности, вышедшие на передний план после 1991 года, сближают ее с США, а культивирование ряда ценностей советского и досоветского периодов — с „европейской мечтой". Так, в российском менталитете от этих прошлых исторических эпох сохраняется влияние ценностей универсализма (в советское время — интернационализма) и коллективизма»23 (курс. — Авт.).

В приведенном нами фрагменте есть с чем поспорить. Например, с тем, что «христианская эсхатология» сложилась в эпоху Модерна. В чистом виде она на самом деле является продуктом Средних веков, а в сложившейся в США форме «христианского сионизма» («диспенсациализма»), о котором мы еще будем говорить (§ 5.3; § 6.7), вообще опирается на ветхозаветный фундамент, что также исключает ее принадлежность к Модерну. Важнее другое: все более явное взаимное переплетение европейских и американских ценностей, осуществляемое на постмодернистской основе. Ибо универсализм, «устойчивое развитие», мягкая сила (сетевые центры управления «цветными», в том числе арабскими революциями), «приоритет качества жизни», почему-то противопоставленный «материальному достатку», также характерны для США, как и для Европы. А что уж говорить об обратном влиянии на Европу американских ценностей с помощью новых членов ЕС! Таким образом, правильнее будет говорить о едином, постоянно прогрессирующем постмодернизме Запада, обращенном против застрявшей в Модерне или около него России, и это в условиях перемещения центра этого Модерна, как верно указывает С. Е. Кургинян, на Восток, где «много бедного, молодого, дисциплинированного населения»24.

В этих условиях все разговоры о присоединении нашей страны к Западу равнозначны включению ее в Постмодерн, места в котором России нет, а если и есть, то лишь в качестве обслуживающего персонала экспортной трубы, численность которого — самое главное — должна поддерживаться на минимально достаточном уровне. Поэтому не общее нужно искать с этим Постмодерном, а особенное, позволяющее России обойти и избежать его, продлив собственную проектность.

Пока у нас в стране ведутся дискуссии о том, является ли проектный генезис цивилизаций выдумкой или реальностью, на Западе проектное противостояние уже давно поставлено в центр всей геостратегии. В своей нашумевшей книге «Столкновение цивилизаций» («The Crush of Civilizations») известный американский политолог С. П. Хантингтон, отличавшийся достаточной близостью к центрам принятия решений в западной интеллектуальной и политической элите, утверждал, что цивилизационная конкуренция протекает в форме «войны цивилизаций». Получает она или нет поддержку в научной среде — отдельный вопрос. Но создается устойчивое впечатление, что в практической политике Запад, и США в особенности, именно этим подходом и руководствуется.

Его и у нас подхватили и разнесли, не вникнув до конца в смысл. Цитируя вдоль и поперек Хантингтона порой только для того, чтобы оправдать обращение к цивилизационному подходу, особенно его противопоставление привычному классовому методу анализа, многие ученые начинают забывать о том, что основной целью этого исследователя являлась не столько дискредитация марксизма, сколько обоснование легитимности западной проектной экспансии. Главное у Хантингтона — не факт борьбы, а кто с кем борется. Знаменитая формула «The West and the Rest» означает «Запад и все остальные», то есть Запад против всех остальных. В своем последнем, эсхатологическом смысле эта формула сливается с концепцией «конца истории» Ф. Фукуямы. Ибо описываемая им вселенская победа Запада означает завершение конкуренции и объединение человечества — отнюдь не добровольное, жестко контролируемое и управляемое. Поэтому можно до хрипоты спорить о том, нравится или нет межцивилизационное объединение нашим прозападным интеллектуалам, но сути дела это не меняет. Чтобы о таком объединении поставить вопрос, нужно обладать альтернативной Западу проектностью. Причем не модернистской и не постмодернистской, а иной. Актуальность проекта «Сверхмодерн», о котором говорит С. Е. Кургинян*, — можно и нужно обсуждать. Это — серьезнейшая концепция, в отличие от попыток любой ценой втащить Россию в Запад «хоть чучелом, хоть тушкой», в которых нет ничего, кроме эсхатологии «конца истории», помноженной на стремление обеспечить благополучие элитарного меньшинства — «продвинутого» и не очень.

Итак, главное противоречие между двумя школами цивилизационных исследований заключено в отношении к проектности цивилизаций, то есть наличия у них цельного мировидения, затрагивающего как прошлое и настоящее, так и будущее. Материалистическая школа утверждает проектную монополию Запада, отказывая в будущем незападным империям, по В. В. Аверьянову «частным глобализациям», и возводя в абсолют их интеграцию под эгидой Запада в единую, единственную и универсальную либеральную «новоимперскую» глобализацию. Культурно-историческая школа демонстрирует подчеркнутый плюрализм и оставляет место разным

Эта тема обсуждается в выпуске 7 видеопрограммы «Суть времени», которая ведется на официальном сайте Центра Кургиняна (http://www.kurginyan. ru/publ.shtml?cmd=add&cat=4&id=92).

«частным» имперским «глобализациям». Она утверждает, что не бывает более или менее «цивилизованных» цивилизаций. Бывают иные цивилизации — с иным набором цивилизационных признаков и ценностей и иным местом в истории. Поэтому лишь очень наивные и недалекие люди могут полагать, что всеобщее торжество «демократии и прав человека», особенно на нынешнем витке развития, станет историческим прорывом в будущее. Скорее, наоборот. Ибо «конец истории» — это не продолжение, а завершение всякого развития — как на Западе, так и Востоке. Остановка развития раз и навсегда, означающая наступление глобального фашизма, что не является преувеличением именно потому, что фашизм по своей содержательной сути как раз и есть остановка развития.

О том, что произойдет дальше, написано в религиозной и светской литературе, спектр которой практически безграничен, рассчитан на любые взгляды, убеждения и вкусы и простирается от «Апокалипсиса» Иоанна Богослова до «Машины времени» Г. Уэллса.

Что может воспрепятствовать «концу истории»? Только продолжение конкуренции различных проектов мировидения в цивилизационном или даже межцивилизационном формате.

Сегодня проектный подход все активнее пробивает себе дорогу. Так, в этом направлении, пусть медленно и непоследовательно, но начинает разворачиваться и обновление российских государственных документов. Концепция внешней политики России в действующей редакции 2008 года впервые формулирует положение о конкуренции различных ценностных ориентиров и цивилизационных моделей25.

В монографии Института Европы РАН «Россия в многообразии цивилизаций» указывается: «<...> Система ценностей служит сеткой координат, вне которой любая цивилизация утрачивает идентичность, если не сам смысл существования. <...> Хотя с течением времени ценности могут эволюционировать, <...> они устойчиво закреплены в нравах и обычаях народов, догматах и ритуалах религиозных конфессий, нормах законодательства»26. В каком соотношении находится эта посылка с провозглашением России «частью Запада», пусть решают в самом Институте Европы.

Так что же такое «ценности» и как они влияют на проектность? Это важный вопрос, потому что к ценностям мы будем обращаться постоянно.

«ЦЕННОСТЬ (греч. axios — ценности) — понятие, используемое в философии и социологии для обозначения объектов и явлений, выступающих как значимые в жизнедеятельности общества, социальных групп и отдельных индивидов. В различных подходах ценности рассматриваются как атрибут материального или идеального предмета или как сам предмет <...>.

Можно говорить о двух формах ценностей. Во-первых, ценность выступает как общественный идеал <...>. Во-вторых, ценность предстает <...> в виде произведений материальной или духовной культуры <...>.

Другим основанием типологии ценностей выступает классификация социальных общностей, отражением жизнедеятельности которых они являются. Наиболее общими являются ценности общечеловеческие. Их универсальность и неизменность отражает некоторые общие черты, присущие жизнедеятельности людей различных исторических эпох, социально-политических укладов, классовой, национальной, этнической и культурной (а также религиозно-конфессиональной.Авт.) принадлежности. Вместе с дифференциацией образа жизни людей, принадлежащих к различным социальным общностям, дифференцируются и ценности, порождаемые конкретным общественным укладом и отражающие его специфику <...>»27 (курс. — Авт.).

Итак, первое, что выделим: ценности подразделяются на две категории — идеальные и материальные.

Второе, что следует отметить, зафиксировать и удержать в памяти на протяжении всего исследования, — собирательный и преимущественно материальный характер так называемых «общечеловеческих» ценностей, обусловленный тем, что они базируются не на идеалах, а на интересах. Различным эпохам, укладам, классам, нациям, этносам и культурам, как видим, свойственен лишь очень ограниченный круг по-настоящему общих ценностей. Их список в основном исчерпывается сугубо утилитарными представлениями о жизни как физиологическом процессе, а также о благосостоянии или «процветании».

Большинство же ценностей, в отличие от интересов, по своей природе идеальны и отнюдь не являются универсальными. Они порождены тем или иным специфическим общественным укладом, отражают его уникальность и формируют соответствующий этому укладу идеал, определяющий соответствующую идентичность — религиозную, этническую, национальную, социальную (классовую), государственную, цивилизационную. Каждая такая общность неповторима, у каждой — свое место на лестнице исторической эволюции.

Можно сказать, что если идеал выражается категорией «образ жизни», то квинтэссенцией интересов служит другая категория — «качество жизни». Далее мы увидим, как эти категории пересекаются и какую полемику между собой в современных условиях они ведут.

В политической сфере культурно-исторический, имперский подход в отличие от материалистического, либерального настаивает на первичности не эгоистических интересов отдельных подданных или граждан, а общественного идеала. Между тем кое-кто сегодня надеется на то, что удастся незаметно подменить и поменять местами эти понятия и выдать возведенные в абсолют интересы личности за последнее слово эволюции человеческой общественнополитической мысли. Выделим это специально, ибо нам предстоит бессчетное количество раз цитировать и анализировать содержание документов, в которых «общечеловеческие ценности» лукаво выставляются эквивалентом не столько материального развития, сколько экзистенциальным идеалом, следуя которому даже пытаются создать некую «новую этику».

Для чего это делается? Чтобы, спекулируя ценностями, реализовать интересы. Сознательно ввести нас в заблуждение, убедив в общности этих интересов с теми, у кого нет идеалов, и, обманув, воспользоваться этим неведением в собственных, отнюдь не вегетарианских целях. Для России это особенно актуально. Периоды исторических подъемов и максимумов нашей страны неизменно обусловливались наличием мобилизующего общественного идеала. И наоборот: девальвация идеалов всегда вела нас в «болото» безвременья и распада.

Заметим: интересы индивида — единственное, что связывает между собой различные цивилизации. Все остальное у них разное — религия, культура, история, географическое положение и т. д. Потому западные идеологи и превозносят индивида, пытаясь представить его «единицей исторического измерения», чтобы замазать эти различия.

Но у индивида не может быть иного «проекта», кроме личного преуспевания, которое не только не тождественно общественным интересам, но и нередко им противоречит. Примеры? Пожалуйста. Индивид не хочет платить налоги, а общество в них нуждается, потому что ему необходим формируемый государством бюджет; индивид не хочет служить в армии, а государство, как и общество, без обеспечения безопасности существовать не может и т. д. Удовлетворить интересы индивида можно только за счет интересов общества, и сам этот лозунг служит разрушению общей идентичности и атомизации индивидов. Все басни о неизбывной «гармонии» между этими интересами — от лукавого...

Итак, «проект» и «проектность» — характеристики не индивидуальные, а общественные. Цивилизационные и/или государственные. Ибо именно государство, как точно подмечает С. Е. Кургинян, является тем средством, с помощью которого народ и общество продлевают свое существование в истории28.

«Глобальный проект» — не новая категория, а обобщающее название уже известной. Проектное видение всемирно-исторического процесса уходит корнями в историю отечественной и мировой общественно-политической мысли. Проблема была поставлена еще в XIX веке и оказалась в центре дискуссии между славянофилами и западниками, подробно описанной Н. А. Бердяевым, Н. О. Лосским и другими мыслителями и историками29.

В. С. Соловьев, а за ним К. Н. Леонтьев рассматривали противостояние между католическим Западом и православным Востоком как борьбу «политических идей общего значения» и попыток «унификации духовной и культурной идентичности европейских государств». В постреволюционный период концепция цивилизационной проектности получила развитие в трудах мыслителей евразийской школы, которые соединили народ как культурно-историческую личность с геополитическим мышлением элиты, а имперскую традицию — с советской. В трудах П. Н. Савицкого и Н. В. Устрялова говорилось о конкурирующих «стилях и способах человеческого бытия». Один из лидеров белого движения, правый эсер Н. Д. Авксентьев — именовал проектность «национальной задачей» и т. д.30

В прямой постановке категория «глобальный проект» как квинтэссенция мировидения и мироустройства упоминается в работах современных исследователей и публицистов — В. В. Аверьянова, А. С. Панарина, А. А. Проханова, В. Л. Цымбурского и других31. Автор этих строк посвятил немало времени изучению закономерностей формирования и эволюции глобальных проектов.

И пришел к выводу о стержневом характере одноименной концепции в происхождении и развитии активно обсуждаемого в наши дни феномена глобального управления32.

В современной западной науке проблема глобальных проектов прямо не ставится, но акцентируется внимание на методологически важных функциональных аспектах, указывающих на проектный характер евроатлантической стратегии. Так, Зб. Бжезинский выделяет фазы противостоящих друг другу «мировых гегемоний», особо выделяя при этом период холодной войны; М. Тэтчер — «системы, имеющие цели и опирающиеся на философские теории»; Г. Киссинджер говорит о «мировом порядке», который устанавливается теми или иными ведущими державами и стремится к постоянству и т. д.33 О понятиях, очень близких, если не сходных с «глобальным проектом», говорили и писали такие столпы западной политической теории и практики, как полковник Э. М. Хаус, Дж. Буш-ст., идеологи и организаторы Римского клуба А. Кинг, Б. Шнайдер, Э. Пестель, Э. Ласло и многие другие.

Непонимание проектного характера всемирно-исторического процесса ведет к глубоко ошибочному видению России частью Европы. Это загоняет нас сразу в две ловушки.

Одна из них — геополитическая. Абсолютно все концепции и школы классической геополитики — от Ф. Ратцеля и Р. Челлена до Х. Дж. Маккиндера, К. Хаусхофера и Зб. Бжезинского — считают нашу страну центральной частью евразийского Хартленда (Heartland) — «мирового острова». Европа — не более чем примыкающий к нему маленький полуостров.

Величины несопоставимые.

А. И. Фурсов, другие историки и политологи правы, когда указывают, что Россия соотносится, ведет диалог и конкурирует не с европейскими странами по отдельности, а лишь со всем континентом и, шире, со всем Западом.

«<...> Есть один аспект проблемы континентальности России, на который не обращают внимания — по-видимому, он слишком лежит на поверхности, чтобы быть замеченным, — и который регулярно упускали геополитики, особенно те, кто мечтал о блоке континентальных держав. Проблема, однако, в том, что Россия не являлась континентальной державой. Точнее, континентально-державное качество России существенно отличается от такового и Франции, и Германии — они находятся в разных весовых категориях, в разных лигах.

Разумеется, географически и Франция, и Германия суть континентальные страны, однако с геополитической точки зрения полноценными континенталами они перестали быть с появлением в XVIII веке сокрушившей шведов Российской империи. С появлением такого евразийского гиганта, за плечами и на плечах которого лежал континент, континентально-имперская интеграция Европы стала неосуществимой — „<...> с появлением России (петровской. — А. Ф.) Карл Великий стал уже невозможен", — так афористически сформулировал эту мысль Федор Тютчев. Действительно, после Петра Великого Фридрих, Наполеон, Вильгельм, Адольф могли быть великими только в относительно короткие исторические промежутки времени, халифами на час. С появлением империи-континента России стало ясно: сухопутные европейские державы суть всего лишь полуостровные — полуостровной характер Европы на фоне имперской России стал вполне очевиден. Или если эти державы считать континентальными, то Россию в силу ее евразийскости следует считать гиперконтинентальной. В любом случае разнопорядковость в „массе пространства" очевидна. (По взглядам К. Хаусхофераосновоположника концепции „Lebensraum", то есть „жизненного пространства",пространство само по себе является фактором силы.Авт.). Именно она мешала созданию устойчивого континентального союза, поскольку это изначально (со всеми вытекающими последствиями) был бы неравный союз континента и полуострова (иначе: гиперконтинента, омываемого тремя океанами, и просто континента).

Гиперконтинентальное евразийское „количество" превращалось в геоисторическое качество: ни одна „континентальная" держава принадлежащего Евразии полуострова (части света) „Европа" не могла реально соперничать с гиперконтинентальной державой евразийского масштаба, будь то Россия или СССР. Союз между полуостровным континенталом и континенталом евразийским был рискованным и опасным предприятием для первого: при прочих равных условиях Россия легко могла превзойти или поглотить его. Это очень хорошо понимали Наполеон в начале XIX века и немцы (Теобальд Бетман-Гольвег, а затем Гитлер) в начале XX века»22.

Эта «гиперконтинентальность» России и есть геополитический эквивалент ее цивилизационной самостоятельности.

Поэтому интеграция России с Европой, по поводу которой после распада СССР возбудились и перевозбудились некоторые недальновидные российские интеллектуалы, а также представители властной корпорации, на Западе видится исключительно через призму расчленения нашей страны и включения ее в западную цивилизацию по частям. Ибо именно Россия — главное препятствие к овладению Хартлендом.

Как именно Россию собираются расчленять — об этом расскажем в главе 2. Сейчас же только подчеркнем, что в США, да и в Европе прекрасно отдают себе отчет в том, что всю Россию целиком, какой бы слабой она ни казалась, не сможет переварить ни Европейский союз, ни НАТО, ни любая из других контролируемых Западом международных организаций. Ну не помещается медведь, пусть и доведенный до полусмерти или даже до смерти, внутрь шакальего чрева.

Вторая ловушка — упоминавшееся нами однобокое, материалистическое понимание цивилизации, закрепленное концепциями, объединенными теорией модернизации. К ним относятся хорошо знакомые нам еще с советских времен концепции постиндустриального общества Д. Белла, стадий экономического роста У. Ростоу и некоторые другие.

Вектор развития теорией модернизации прочерчивается от традиционных обществ к рациональным, уровня которых, как считается, достиг только Запад. Между ними помещается «переходная» стадия, на которой якобы находится Россия, задача которой — якобы интегрироваться в Запад.

В России этой позиции придерживается историческое и современное западничество, выступающее в либеральном и националистическом обличьях. Вульгарно спекулируя «общими» христианскими или секулярными корнями, сторонники этого подхода представляют нашу страну частью Запада, невзирая при этом ни на Великую схизму (1054 г.), ни на чуждую православию орденскую практику западного христианства, ни на верхушечную элитарность подобных воззрений в России, ни на многое другое.

Спекуляции о якобы «возврате в мировую цивилизацию» составили идеологическую основу «перестройки». Один из подобных «цивилизаторов» — А. И. Ракитов — призывал «сломать защитный пояс русской культуры, перестроив спрятанные за ним механизмы исторической наследственности»34. То, что встроить Россию в Запад можно только «сломав ей хребет», было признано и сознательно проводилось в жизнь пресловутым «архитектором перестройки» А. Н. Яковлевым. Как верно, хотя и поздно заметил один из участников этой травли нашей страны А. А. Зиновьев, «целили в коммунизм, а попали в Россию».

Нынешние же последователи разрушителей конца 1980-х годов даже и не скрывают, что вновь целятся именно в Россию, которая не дает покоя ни им, ни их западным хозяевам, отравляя их жизнь самим фактом своего существования и присутствия на политической карте мира.

Итак, мишенью является не какая-либо из конкретных идеологий того или иного проекта, осуществляемого Россией, включая коммунизм. Мишенью, как нам скоро предстоит убедиться, является российская проектность как таковая. Сама генетическая, Богом предположенная способность нашей страны порождать проекты, в том числе и с помощью адаптации к собственной проектной основе любых иноземных идей, включая западные. В случае с марксизмом, как признавал Тойнби, имело место именно это и ничто иное35.

Сказанного достаточно для выведения определения. Глобальный проект, по мнению М. Л. Хазина, уточненному и скорректированному автором этих строк, — это система ценностей, созданная совокупностью культурных, исторических, социальных, государственных и иных традиций претендующей на лидерство цивилизации. Она воплощена в системах смыслов и распространяется в идеальной и материальной сферах посредством экспансии, приобретающей различные институциональные формы36.

Система базовых цивилизационных ценностей образуют социокультурный фундамент глобального проекта — его идеальную базу (идею). Хазин называет проектную идею «безальтернативной истиной, переведенной в политическое измерение».

В каких сферах протекает проектная конкуренция?

Существуют две основные точки зрения. М. Л. Хазин и С. И. Гавриленков относят к таковым экономику, идеологию и демографию. В качестве примера ими приводится продолжительность затянувшейся на десятилетия холодной войны, которая объясняется устойчивым равновесием: в экономике доминировал Запад, в идеологии — СССР, в демографии наблюдалось примерное

равенство. Обвал нашей страны, с их точки зрения, явился прямым последствием «перестройки» — капитуляции перед Западом в критически важной проектной сфере — идеологической. Капитуляции, проявившейся, в частности, в принятии к обсуждению западной повестки дня, а также в ведении дискуссии на его проектном языке, в центр которого были поставлены такие мифологемы, как «демократия», «права человека» и т. д.

Маленький штрих. Проектный язык — не игра слов, а очень важная теоретическая и практическая проблема. Причем самостоятельная. Наибольший вклад в формирование адекватных представлений о проектном языке на сегодняшний день внесен С. Е. Кургиняном, не устающим повторять, что сам факт принятия к обсуждению той или иной проблемы в дискурсе, построенном и навязанном на языке оппонирующей вам стороны, неизбежно ведет вас к быстрому проигрышу в любой дискуссии. Непонимание или недооценка патриотической общественностью именно этого обстоятельства долгое время позволяли разговаривающим на западном проектном языке российским «демократам» навязывать общественному большинству чуждую систему ценностей, а также идеологических и политических штампов и пристрастий. Переломить эту тенденцию на практике Кургиняну также удалось первому, вместе со своей командой справившись с либеральным тандемом Сванидзе и Млечина в беспрецедентном телемарафоне «Суд времени», собиравшем по всей стране многомиллионную аудиторию, которая затем активно обсуждала все перипетии острой борьбы в формальной и неформальной обстановке.

Возвращаясь к сферам проектной конкуренции, уточним, что «перестройка» — лишь публичный акт капитуляции. На проектном языке Запада втайне заговорили еще в конце 1960 — начале 1970-х годов в процессе включения части советской элиты в деятельность Римского клуба. Именно здесь корни предательства «перестроечной» мутации капитулянтов. Раскрытие того, как именно, с помощью каких средств это предательство осуществлялось, автор считает одной из своих главных задач.

Вторая точка зрения на сферы проектной конкуренции — более глубокая и основательная, чем у Хазина и Гавриленкова, представлена аналитиком Академии Генерального штаба Т. В. Грачевой. Раскрывая пространства и сферы проектной конкуренции, она формирует их иерархию. Высшим признается духовное пространство, включающее религиозную, культурную и этическую сферы. Следующим по важности называется ментальное пространство, с входящими в него политической (идеологической), информационной и социально-психологической сферами. Низший уровень отводится физическому пространству, в которое входят территориальная, экономическая и демографическая сферы26.

«Сдача» капитулянтами коммунистической идеологии и здесь рассматривается важнейшей предпосылкой распада СССР, ибо это привело к реальной готовности нашей страны к сопротивлению только в физическом пространстве. Остальные были сданы без боя. Грачева упоминает и о том, что одним из последствий 1917 года явилось снижение «планки» российской проектности с высшего, духовного уровня, до среднего, идеологического. Но при этом оговаривается, что по мере отодвигания от кормила власти откровенных космополитов, близких к Троцкому, этот процесс был успешно обращен вспять. Из этого вытекает, что важнейшей исторической заслугой И. В. Сталина, которую в силу своей мелкотравчатости и мещанского образа мышления не хотят видеть его прошлые и нынешние оппоненты, следует считать разработку и осуществление стратегии, направленной на восстановление единства всех трех указанных пространств. Именно ему суждено было внести решающий вклад во всемирно-историческую победу советского народа в Великой Отечественной войне.

В том, что действия Сталина по реанимации духовной традиции не были спорадическим шагом лидера, «хватающегося за соломинку» в попытке избежать военного поражения, как пытаются доказать российские западники, а представляли собой глубоко продуманную стратегическую коррекцию всего курса Советской власти, убеждает следующее пророчество вождя, сделанное им осенью 1952 года:

«Необходимо <...> добиться такого культурного роста общества, который бы обеспечивал всем членам общества всестороннее развитие их физических и умственных способностей, чтобы члены общества имели возможность получить образование, достаточное для того, чтобы они имели возможность свободно выбирать профессию, а не быть прикованными всю жизнь, в силу существующего разделения труда, к какой-либо профессии.

Советская власть должна была не заменить одну форму эксплуатации другой формой, как это было в старых революциях, а ликвидировать всякую эксплуатацию.

Я думаю, что наши экономисты должны покончить с этим несоответствием между старым и новым положением вещей в нашей социалистической стране, заменив старые понятия новыми, соответствующими новому положению (это к вопросу о проектном языке.Авт.). Мы могли терпеть это несоответствие до известного времени, но теперь пришло время, когда мы должны, наконец, ликвидировать это несоответствие.

<...> Реформы неизбежны, но в свое время. И это должны быть реформы органические, <...> опирающиеся на традиции при постепенном восстановлении православного самосознания. Очень скоро войны за территории сменят войны „холодные" — за ресурсы и энергию. Нужно быть готовыми к этому. Овладение новыми видами энергии должно стать приоритетным для наших ученых. Их успехзалог нашей независимости в будущем»37 (курс. — Авт.).

Вы удивлены глубиной и нестандартностью этого анализа, читатель, его несоответствием образу Сталина, который впечатан в умы сограждан стараниями Сванидзе, Млечина, Федотова и Ко, имя которым «легион»? Это потому, что вы забыли о духовном, семинарском образовании советского лидера, которое во все времена отличалось не только уклоном в изучение религиозной догматики и связанных с ней дисциплин, но и высочайшим общим уровнем и многосторонностью, прежде всего в гуманитарной области.

На фоне гениальности этого сталинского предвидения особенно ярко проявляет себя интеллектуальная и нравственная убогость современной российской элиты, которая реставрировала эксплуатацию в масштабах, невиданных как дореволюционной России, так и современному миру. Далеко не самые худшие ее представители, демонстрируя неспособность учиться чему бы то ни было, на чужих или своих ошибках, и те упрямо продолжают изъясняться на западном проектном языке, изобретая абсолютно неадекватные текущей ситуации теоретические и управленческие конструкции. Пример тому — полная противоречий идеология «партии власти» — «Единой России».

Другим примером может служить нашумевшая в свое время разработка бывшего генерального директора информационного аналитического агентства при Управлении делами Президента Российской Федерации А. А. Игнатова «Стратегия глобализационного лидерства для России». В ней нашей стране в тесной кооперации с Западом предлагалось включиться в формирование «мирового правительства»28. Показательно, что Игнатову даже в голову не пришло задаться простыми вопросами. Например, нужна ли кому-нибудь на Западе Россия в качестве равноправного партнера по разделению труда и, особенно, в сфере передовых технологических разработок? Таким партнером он ее рисует в своем сценарии, более напоминающем красивую сказку, нежели геоисторическую реальность. Не случайно, что сегодня, по прошествии всего десяти лет, мало кто помнит об этом амбициозном, претендовавшем на некую фундаментальность замысле, рассчитанном как минимум на полвека вперед.

Мы уж не говорим о попытках постановки сугубо материальных факторов развития в центр нынешней «модернизации», осуществляемой с помощью разработок Института современного развития (ИНСОР) под руководством бывшего советского профсоюзного функционера И. Ю. Юргенса. Нужно ли говорить, что они не затрагивают ни духовного, ни ментального пространств и ограничиваются только физическим?

Между тем исторические победы способен одерживать лишь дух народа как исторического субъекта, а не желудок «цивилизованного потребителя».

Помимо идеи, в фундаменте глобального проекта существует система смыслов (норма), которая адаптирует идею к повседневности. В отличие от идеи норма может корректироваться, обеспечивая возрождение проектности на следующих этапах исторического развития. Коррекция нормы осуществляется строго системно: каждый из смыслов существует только во взаимосвязи с другими, и при попытке изменения любого из них отдельно от остальных система либо адаптирует инновацию к себе, либо разрушается.

В трудах В. О. Ключевского и П. Н. Савицкого указанные факторы идентифицировались с точки зрения соответственно «идеальной» и «материальной» преемственности («заветов» и «благ»; миров «абсолютного» и «относительного»), формирующих «наследственные свойства и наклонности потомков». Рассматривая их в контексте обобщения социальных интересов или «фактов жизни», Ключевский отмечал, во-первых, превращение идей в общепризнанные и обязательные правила и, во-вторых, их переработку в социальные отношения и порядок, поддерживающиеся совокупностью общественного мнения, закона и институализированного насилия. (Важно подчеркнуть, что оба ученых, несмотря на существенные расхождения, вызванные приоритетом, отдаваемым соответственно материалистическому и культурно-историческому подходам в цивилизационных исследованиях, указывали на первичность идеальной базы по отношению к материальной.) Развивая и конкретизируя этот взгляд, В. О. Ключевский также подчеркивал, что идея нуждается в культурно-исторической обработке, то есть в легитимации, а также в организации, то есть в институционализации. К. Н. Леонтьев расширил видение идеи, рассмотрев ее как систему отвлеченных идей (религиозных, государственных, лично-нравственных, философских, художественных), непосредственно увязанных с той или иной цивилизацией. Мыслители евразийского направления — П. Н. Савицкий, Г. В. Вернадский — сформулировали представление о механизме смены исторических эпох, в основе которого находится воздействие на идею, выраженную традицией, в ряде сфер — религиозно-философской, художественной, социальной. А. С. Панарин и В. В. Ильин говорили уже о проектной «мироустроительной» «панидее»38.

У каждого проекта, как отмечают М. Л. Хазин, В. М. Коллонтай и другие авторы проектной концепции, имеется и материальная база — финансово-экономическая система39. В. А. Литвиненко добавил к материальной базе еще и базовые технологии40.

Таким образом, идеальная база глобального проекта — проектная идея и норма — соотносятся с материальной базой как идеал с интересом. Обе базы являются ценностями, но идеальная — ценностью высшего порядка, а материальная — низшего. Из этого следует не только абсурдность попыток представить «общечеловеческие» материальные ценности универсальными, «всеобщими», но и вывод о том, что экономический детерминизм есть не что иное, как перевернутая вверх ногами практика Запада, поставившего технологический и экономический факторы (интерес) вперед социокультурного (идеала). На этой основе сложился феномен технологического общества в том виде, в котором оно существует на Западе в результате перехода в период Реформации и Просвещения доминирующей роли от традиционного континентальноевропейского цивилизационного центра — римского Святого престола — к островной англосаксонской, преимущественно протестантской субцивилизационной периферии.

В плену экономического детерминизма, вслед за Западом, оказалась и Советская власть. И пребывала в нем до тех пор, пока не началось восстановление разрушенных событиями 1917 года традиционных форм социального, а позднее и политического развития — то самое, что не принимавший этих перемен Троцкий назвал «сталинским термидором».

Парадоксально, но большой вклад в формирование цивилизационного подхода был внесен самим марксизмом, который, по сути, по собственной инициативе поставил под сомнение свой базовый постулат — первичность экономического базиса по отношению к политической надстройке. Еще до того, как стало ясно, что классовая теория общественно-экономических формаций не отвечает на вопрос о месте и времени конкретной цивилизации и страны на лестнице исторической эволюции, марксистскими теоретиками были сделаны весьма неординарные умозаключения.

Ф. Энгельс признавал заинтересованность английской буржуазии и рабочих в совместной эксплуатации колоний. К. Каутскому принадлежит мысль об интеграции победившим национальным империализмом своих бывших конкурентов в глобальный «ультраимпериализм». В. И. Ленин, находясь на пике своего политического и государственного опыта, признавал националистическое, а не классовое своеобразие поднимающегося Востока. В отличие от грезивших революцией в Германии троцкистов, он видел задачу Советской России в том, чтобы продержаться до этого подъема, придав ему социалистический тренд. О том же самом, но уже применительно к послевоенному периоду, в своей знаменитой речи на XIX съезде партии (октябрь 1952 г.) говорил И. В. Сталин41.

Давайте согласимся с тем, что это вполне логично. Ибо, как утверждал Ф. Бродель, экономика является пусть глобальной, но только одной стороной человеческой деятельности. Кроме нее есть ряд столь же самостоятельных сфер, к которым он относил <?>культуру, политику, социальную иерархию. Н. А. Бердяев прямо критиковал К. Маркса за то, что «открытое в капиталистическом обществе своего времени он признал основой всякого общества <...>»42.

Современные неомарксистские концепции — и западные, и российские — исходят из того, что у каждой цивилизации (или, по Ю. И. Семенову, «параформации») — свое место и свое время на этой лестнице формационной эволюции43 и т. д.

Еще один важный теоретический вопрос — стадии эволюции глобальных проектов. Их автором насчитывается три.

Первая — идеальная, связанная с появлением и оформлением проектной идеи.

Вторая — собственно проектная. Идея формирует норму, с помощью которой получает широкое распространение. С появлением проектной элиты и созданием опорной государственности происходит формирование проектной материальной базы.

Оговоримся, что опорная государственность, как правило, появляется не сразу, а по мере укоренения идеи. Рим воспринял христианство в качестве проектной идеи только через три столетия после его появления. Великобритания, наряду с Реформацией, пережила еще и Контрреформацию, окончательно став новой проектной страной Запада только на исходе XVII столетия.

Превращение России в опорную страну коммунистического проекта произошло через 70 лет после появления проектной идеи коммунизма. Причем для этого потребовалось сформировать новую теорию государства. Несогласная часть марксистов вернулась в капитализм, заняв левый фланг в двухпартийных системах. Именно за это их и прозвали «оппортунистами».

Третья стадия — кризисная. Проект либо завершается полностью и окончательно, либо переходит в латентную, «спящую» форму и в этом случае, если удается своевременно модернизировать норму, а в некоторых особых ситуациях внести коррективы и в идею, порождает новый проект следующего уровня или порядка. Как указывал Ф. М. Достоевский, «<...> Если идея верна, то она способна к развитию, а если способна к развитию, то непременно, со временем должна уступить другой идее, из нее же вышедшей, ее же дополняющей, но уже соответствующей задачам нового поколения»44.

Такое возрождение, обусловленное эволюцией получившей развитие проектной идеи, в авторской терминологии называется «проектной трансформацией».

На наш взгляд, Россия и Запад прошли через четыре трансформации, создав две самые продолжительные в истории проектные преемственности. Это позволяет рассматривать их противостояние не только объективной и закономерной, но и главной исторической тенденцией всей второй половины второго тысячелетия.

Цепочка западной проектной преемственности выглядит следующим образом.

Первый — Латинский (католический) проект с центром в Риме, точнее в римско-католическом Святом престоле.

Второй — капиталистический (протестантский) проект с центром в воспринявшем протестантизм Лондоне.

Важный момент: процесс перехода проектного центра западной цивилизации из Рима в столицу Британских островов, естественно, затронул и такую сферу, как институциональное строительство. Помимо легальных мер и институтов, обеспечивающих новую проектность, — создания англиканской церкви, выработки собственного символа веры и подчинения церкви монарху-реформисту, возникла необходимость и в формировании тайных институтов. Та активность, с которой против британской монархии действовал католический орден иезуитов, напрямую подчинявшийся папе римскому, породила встречное движение, послужив отправной точкой для формирования собственного британского королевского ордена, которым стало регулярное масонство. С 1583 года и по сей день регулярное масонство английского и шотландского обрядов возглавляется представителем королевского двора. Сегодня — это герцог Майкл Кентский, фигура, к которой по ходу анализа мы еще будем обращаться, в том числе и в связи с его ролью в современных российских событиях и проектах.

Третий — либеральный (империалистический) проект с переходом проектного центра в США, на другой берег «селедочной лужи», как называл Атлантику Тойнби45. Развитие он получил уже в XX столетии с формированием империализма и осуществлением первых попыток объединить мир на основе теоретических изысканий адептов того, что Киссинджер именует «американским идеализмом» или «вильсонианством». В результате провала обеих попыток ратификации Устава Лиги Наций в Сенате Конгресса46 вступление США в этот первый наднациональный институт было надежно заблокировано республиканским большинством, что отложило переход «мирового центра» за Атлантический океан до 1945 года.

Четвертый — западный (англосаксонский) или, по Каутскому, «ультраимпериалистический» проект, начавший разворачиваться после краха гитлеровской Германии, интегрировал весь Запад, в том числе саму Германию, которая до этого находилась с англосаксонским миром в состоянии внутризападной субцивилизационной проектной конкуренции.

Особенности Запада как проектной цивилизации заключены в двух важных моментах. Во-первых, как мы уже установили, в его обособленности от остального человечества. Э. А. Азроянц справедливо считает Запад «единственной нетрадиционной цивилизацией, которая выше ставит не консенсус и традиции, а право, законы и контракты»47. Во-вторых, как мы уже установили, кроме «нецивилизованных цивилизаций», не бывает и проектных «общечеловеческих ценностей». Этот симулякр призван оправдать глобализацию, то есть корпоративную экспансию, с помощью которой Запад навязывает остальному человечеству свою секулярную, изрядно деформированную по сравнению с христианским оригиналом проектную идею.

Глобализация же ведет к конечной западной проектности -«новому мировому порядку». Россия — не субъект этого проекта, а объект. На этом поле у нас нет сколько-либо адекватной контригры. Выжить и продлить свое существование в истории наша страна сможет только с помощью продолжения собственной проектной преемственности. Она, как и западная, также включает четыре сменяющих друг друга проекта.

Первый проект. Благодаря крещению Киевская Русь, являвшаяся на тот момент северной славянской периферией византийского проекта, стала прообразом будущей самостоятельной проектной цивилизации. Завоеванная самостоятельность Киевской православной кафедры в вопросах богослужения, в том числе осуществления его на родном, а не на греческом языке, материализовала эту заявку в первый русский проект. Итак, ключевые характеристики киевского проекта — православие и восточнославянское объединение.

Сегодня вокруг этого проекта идет ожесточенная борьба. С одной стороны, подкоп под него ведется прозападной частью украинской интеллигенции, воспевающей Украину как «подлинную Русь». На стороне последователей С. Бандеры и Р. Шухевича, как это ни парадоксально, выступает и часть русских националистов, видящих будущее России в дальнейшем территориальном уменьшении, которое свело бы ее пространство к изначальному ареалу обитания древнего восточного славянства. С другой стороны, Московским Патриархатом, лично предстоятелем Русской

Православной Церкви (РПЦ) Патриархом Кириллом активно популяризуется концепция Святой Руси, реализация которой возможна как в рамках централизованной «большой России», так и в условиях сохраняющейся или даже усиливающейся территориальной раздробленности. Единственной заботой церковного руководства в последнем случае явилось бы ограничение распространения на канонической территории РПЦ экуменизма, что, однако, отнюдь не отменяет углубления межцерковного взаимодействия на экуменической основе как с западным христианством, так и с другими православными церквами. Иначе говоря, на вооружение, по сути, берется не столько унаследованная Русью от Византии идея симфонии светской и духовной властей, сколько сугубо католическая транснациональная модель организации духовного и политического пространства.

Второй проект — Московская Русь. Новая форма русской государственности соединила православную проектную формулу Третьего Рима как преемственную по отношению к Византии с геополитическим наследством Золотой Орды. Это, на наш взгляд, ключевой исторический момент, ибо сочетание исторической преемственности русского православия от Византии — Второго Рима — с геополитикой евразийского Хартленда составило сохраняющийся и по сей день, несмотря на все исторические передряги, стержень российской цивилизации.

Следует подчеркнуть, что возвышение любого другого потенциального проектного центра — Твери, Великого Новгорода и т. д. — скорее всего поставило бы формирование и реализацию проектной задачи в непосредственную зависимость от Запада. И лишь Москве, правители которой тонко рассчитали историческую перспективу, предвидев ее будущие генеральные тренды, а также грамотно распорядились оказавшимися в их руках средствами, собираемыми для выплаты дани Орде, не проев и не промотав их, а использовав для укрупнения своих владений, оказалось по силам обеспечить самостоятельность страны. Особую роль в этом необходимо отвести двум важным историческим обстоятельствам, которые отечественными историками обычно недооцениваются: появлению концепции Москвы — Третьего Рима и династическому браку собирателя русских земель Ивана III с Софьей — племянницей последнего византийского императора Константина X.

Любителям спекуляций по поводу пребывания Софьи в Ватикане и стремления папы использовать ее московскую миссию в экуменических целях напомним весьма прозаическую, если не сказать грубую процедуру ее встречи у стен Москвы, лишившую римского первосвященника всяких надежд и надолго отбившую у самой Софьи желание вмешиваться в русскую политику. Кровное же родство с византийской династией Палеологов, ради которого и затевался этот брак, свою задачу с рождением детей, между тем, выполнило.

Третий проект — Российская империя. Несмотря на внешний европейский антураж, обусловленный внедрением Петром Великим концепции «Россия как европейская империя», данный проект окончательно оформил российскую проектность как евразийскую. Именно после Петра — и это ясно видно из приведенного выше вывода А. И. Фурсова — Россия начала в полной мере входить в свою великоконтинентальную роль, а Европа с ужасом стала осознавать собственный полуостровной, периферийный по отношению к нашей стране характер.

Показательно: православие и ислам, пребывающие внутри страны и сегодня, несмотря даже на перманентный северокавказский кризис, воспринимаются преимущественно внутренним фактором, причем по всей «большой России» — в границах бывшего СССР. В то время, как те же религиозные течения за пределами страны — а православный мир, лишенный реального центра, функции которого формально исполняет Константинопольский патриархат, включает более двадцати поместных и автокефальных церквей — безусловно, выглядят по отношению к России внешним фактором.

Особый генезис у четвертого, советского проекта, который — подчеркнем это специально для адептов пресловутой «десоветизации» и «десталинизации» — ни в коем случае не является «выпадением из истории». И который не только глубоко в ней укоренен, но и составляет ее равноправную, неотъемлемую, органично связанную с другими проектными эпохами часть. Тронь его, и шаг за шагом начнет разваливаться, рассыпаться все историческое наследие — от Николая II в глубь веков, вплоть до Александра Невского и Святого Владимира — Крестителя Руси. Может, именно этого и добиваются современные «ниспровергатели» В. И. Ленина и И. В. Сталина?

На наш взгляд, специфика советского проекта обусловлена двумя взаимосвязанными факторами.

Первый из них — создание марксизмом собственной теории государства, ее реализация в России путем превращения в опорную проектную страну и вызванный этим разрыв с западным марксизмом. Здесь имеются в виду идеи Ленина и Сталина о победе социалистической революции и строительстве социализма в отдельно взятой стране, перевернувшие первоначальные универсалистские представления о коммунизме как о политическом и социальном порядке, формирующем мир без границ.

Второй фактор: адаптация коммунизмом смыслового ядра традиционной российской проектной идеи. Поскольку тут же спросят, что именно автор имеет в виду, перечислим перечень нововведений. В течение 1934–1940 годов в школьные и вузовские программы было возвращено преподавание истории с отказом от космополитической школы академика М. Н. Покровского, столица советской Украины была перенесена из Харькова в Киев, а президиум Академии наук СССР — в Москву. Одновременно ликвидировалась конкурирующая Коммунистическая академия, упразднялся Реввоенсовет, Наркомат по военным и морским делам (НКВМД) переименовывался в Наркомат обороны (НКО), а Штаб РККА — в Генеральный штаб, упразднялся институт военных комиссаров, вводилось высшее почетное звание «Герой Советского Союза» и персональные воинские звания и т. д. Сам этот перечень наглядно показывает генеральный тренд преобразований, осуществлявшихся Сталиным задолго до гитлеровской агрессии, с помощью которой некоторые «перестроечные» и современные демагоги любят доказывать конъюнктурность изменений «генеральной линии», упирая на их вынужденный, якобы заискивающий перед народом характер.

В годы же Великой Отечественной войны сталинский курс был лишь продолжен и укреплен целым рядом новых последовательных шагов. Среди них возврат погон фактического образца Российской империи, учреждение орденов Александра Невского, Суворова, Кутузова, Нахимова, а также выход знаменитого фильма С. М. Эйзенштейна «Иван Грозный». Гениальность этого поистине уникального произведения особенно ярко видна на фоне его современного подметного, но имеющего четкую идеологическую подоплеку пасквиля Лунгина под названием «Царь» и т. д.

Но самое главное — на это указывает С. Е. Кургинян — советским руководством была не только успешно адаптирована, но и творчески развита уникальная, присущая только России модель немодернизационного развития, составляющая важнейшее достояние всего человечества. Регулятором такого развития, по его словам, в отличие от Запада эпохи Модерна, является не право и закон, а русская культура, составляющая его матрицу.

Именно подобную адаптацию коммунизма к национальным особенностям стран, в которых происходят социалистические преобразования, В. И. Ленин понимал под «своеобразием» революций на Востоке, а Мао Цзэдун — под известным тезисом «ветер с Востока одолевает ветер с Запада». Марксизм с русской или китайской «спецификой» — термин в высшей мере показательный, символический, ибо «специфика» как раз и составляет тот самый цивилизационный «зазор», который позволяет успешно реализовать коммунистическую проектность, соединив ее с культурной матрицей.

Еще один пример: выбор такой формулы прославления павших героев Великой Отечественной войны как «Вечная память!». Сегодня, как и в советскую эпоху, это словосочетание без всякого спотыкания произносится как религиозным, так и светским человеком, хотя известно, что изначально эти строчки принадлежат православной литии — молитве об упокоении усопших. Саму эту формулу, в отличие от искусственной даты 4 ноября, можно считать актом исторического примирения красных и белых, которое генерал А. И. Деникин охарактеризовал как доказанную большевиками, в отличие от белых армий, способность воссоздать Российскую империю в ее исторических границах.

Успешная адаптация коммунизма к традиционной проектности опровергает многочисленные политические и околонаучные спекуляции о якобы отсутствии у него исторической перспективы. Эта перспектива у коммунизма, разумеется, не только имеется, но и существуют различные варианты и масштабы ее практической реализации.

Выскажем субъективное мнение: превращение этой перспективы в реальность — лишь дело времени. Ибо коммунизм остается единственным апробированным и притом эффективным средством борьбы с кризисом и загниванием капитализма, который угрожает — подчеркнем это еще раз — остановкой развития и «концом истории». Коммунизм также противостоит перспективам обусловленного подобным «концом» регресса, в особенности наиболее деструктивным и агрессивным тенденциям, таким как фашизм и нацизм, религиозный фундаментализм и оккультизм, в том числе политический. Но главное: именно коммунизм сегодня является едва ли не единственным идеологическим течением, способным выдвинуть общественный идеал, позволяющий человечеству не только «увидеть свет в конце туннеля», но и реально выйти из того тупика, в котором оно пребывает с момента распада СССР, когда этот идеал подменили материальными «общечеловеческими» ценностями.

Каковы особенности проектного строительства и проектных трансформаций в России и на Западе?

На Западе первая же такая трансформация привела к смене и идеи, и опорной государственности, и элиты — с католической на протестантскую. Геополитическая проектная задача консолидации Запада перешла от сухопутной Священной Римской империи к морской Великобритании, а со второй половины XX века к другой морской державе — США.

В России же при первых трансформациях идея оставалась в неприкосновенности. Корректировалась лишь норма и геополитическая задача, расширяясь до границ Хартленда. Сочетание православной проектной идеи с евразийской геополитикой составило стержень российской имперской цивилизации, которая оформилась как прочный союз славянско-православного и тюрко-исламского начал.

Религиозный философ Г. П. Федотов писал о трех уровнях национального самосознания: этническом (великорусском, малорусском, белорусском и т. д.), государственном (общероссийском) и имперском48. Империя же, завершив «частную глобализацию», дала малым народам защиту и выход в историю, одновременно расширив мощь центра. Но государство в империи, если она не хочет стать жертвой и строительным материалом для «всеобщей» глобализации, обречено быть формой и способом выживания народа, а не «ночным сторожем» индивида, как на Западе. Поэтому не надо ставить в вину нашим предкам ни этатизм, ни авторитаризм. Это выбор между жизнью и смертью и народа, и государства, и цивилизации.

С этой точки зрения ничего не изменилось и сегодня. Единственной альтернативой имперской «частной глобализации», воссоздающей на постсоветском пространстве единую евразийскую идентичность и общность, является продолжение деления этого пространства по этническому, а затем и по региональному признаку. Апологеты этого подхода, как раз и ратующие за «европейский» «национальный» генезис России, на протяжении всей нашей тысячелетней истории противопоставляют подлинным героям нашего Отечества — Александру Невскому, Ивану Калите, Ивану Грозному, Петру Великому, Иосифу Сталину «героев» мнимых — Даниила Галицкого, Михаила Тверского, князя Курбского, гетмана Мазепу, генерала Власова и т. д. Это главная дилемма как российской истории, так и российской современности: централизованная (с Петра имперская) государственность против раздробленности — феодальной или современной.

Историческая правота имперского начала убедительно доказывается не только его неизменными победами, но и перманентным предательством национальных интересов, в которое этнические националисты всякий раз впадали практически на каждом крутом повороте отечественной истории.

Имперское сочетание цивилизационного и геополитического начал, продемонстрировав наибольшую органичность, значительно отсрочило секулярную коррекцию российской проектной идеи. Причем секуляризация у нас происходила не как на Западе в форме свойственного протестантизму упрощения богослужения и обмирщения бытия, а с помощью масонства, которое впавшие в диссидентство европеизированные «национал-интеллектуалы» противопоставили традиционной духовности и культуре. Если на Западе масонство противостояло бывшей цивилизационной идее — католицизму, то в России — действующему православию. И подрывало абсолютно все устои.

Привязывало оно страну к Западу и в геополитическом плане.

Усугублялась ситуация и тем, что когда с масонством начиналась борьба, как в конце царствования Екатерины Великой, при Павле I, при позднем Александре I и Николае I, развитие получали иные нетрадиционные течения — вольтерианство, католичество и другие, обеспечивавшие неизменность сильного внешнего влияния на российский просвещенный класс. Свою негативную роль в этом смысле сыграло и участие в разделах Польши, открывшее этому влиянию «внутренний канал».

Видному консервативному мыслителю М. П. Погодину принадлежит известное высказывание о том, что возможная отмена государственного статуса РПЦ способна была привести к уходу едва ли не половины «верхов» в католичество, а «низов» — в раскол. Подобно современности, «продвинутая» часть российской элиты в то время стремительно расходилась с народом.

В итоге к началу XX века западнические нормативные инновации вступили в антагонизм с проектной идеей. Февральская революция (1917 г.) на короткий срок прервала российскую проектную преемственность и попыталась включить ее в западную. Однако Октябрь пересмотрел итоги Февраля и продолжил противостояние России и Запада уже на другой проектной основе. Удалось сначала восстановить единую государственность, а затем и проектность, включив в советскую идею ряд важных традиционных норм и обезвредив космополитическую партийную верхушку. Точно таким же путем затем прошел и Китай, подтвердив историческую правоту И. В. Сталина.

Теперь о том, чего ждать завтра.

Запад следующую проектную идею уже сформулировал. Это — «новый мировой порядок», который нам предстоит подробно разобрать. Каким окажется новый российский проект и будет ли он вообще — большой вопрос. Нынешнее безвременье, больше всего напоминающее февральский «ликвидационный» режим, обречено. Но возвращение в историю зависит от ряда условий.

Прежде всего от закрепления уже имеющихся представлений о единой и позитивной преемственности всех четырех глобальных проектов, включая советский. Только тогда начнут просматриваться общие контуры национальной идеи, которую ищут и не могут отыскать уже два десятилетия. Наше будущее — в истории и исторической ретроспективе.

Представляется, что это «симфония» светской и духовной властей , государственная идеология, восстановленная социальная доктрина социализма, интеграция постсоветского пространства в новое геополитическое объединение с центром в Российской Федерации. И, разумеется, жесткое и последовательное антизападничество, диктуемое прежде всего объективной необходимостью — хотя бы тем, что Запад однозначно воспримет такие перемены в нашей стране в штыки и развернет с нами военно-политическое противостояние. Иначе говоря, наше будущее — это «красно-белый» альянс, сложившийся де-факто в сталинском СССР по мере строительства социализма «в отдельно взятой стране».

Маленькая оговорка: цивилизационное антизападничество не равно геополитическому. Ограничивать ареал влияния России в Европе — значит давать «зеленый свет» дальнейшему продвижению на Восток НАТО и Европейского союза, реализующих тем самым «стратегию анаконды», которую мы разберем в следующих главах. В этих условиях выходом из положения, как мы уже отмечали, может оказаться тактический антизападный союз с другими проектными цивилизациями, прежде всего с Китаем.

Самое главное, чего необходимо достичь любой ценой, — восстановление суверенитета над внешней и внутренней политикой страны, то есть возврата в точку, в которой мы свернули «не туда».

В «Путешествии к центру Земли» Жюля Верна есть эпизод, в котором путешественники, спустившиеся под землю по жерлу вулкана и блуждающие по запутанным подземным лабиринтам, выходят на развилку и, понимая бессмысленность размышлений, какой из двух путей выбрать, решают пойти по неверному. Оказавшись через два дня пути в тупике, они возвращаются обратно и идут уже в правильном направлении.

Прошло не два дня — два десятилетия. Что еще должно случиться со страной, чтобы мы осознали тупик выбора, сделанного нами в приснопамятном августе 1991 года в ходе совершенной тогда «великой криминальной революции»?

Следующее, что важно. Не было в истории успешных социально-экономических преобразований, осуществленных «демократическим» путем в странах, не окруженных со всех сторон морями и океанами, без раскрытого над ними кем-то «ядерного зонтика» и закачиваемых гигантских финансовых средств. Не забудем: американская модернизация прикрывалась шириной Атлантики и доктриной Монро, советская индустриализация начиналась с разгрома «правого» и «левого» уклонов и вышла на пик после ликвидации сопротивления в центральном партийном штабе; китайская — после уничтожения «банды четырех» и решительного подавления антиправительственных выступлений на площади Тянаньмэнь. Явленное миру британское промышленное чудо XVII века, как и японское тремя столетиями позже, — плоды превращения стран в «непотопляемые авианосцы», то есть в окруженные морями оплоты военной силы в лице соответственно британского и американского военных флотов, во втором случае еще и включенного в систему глобальной обороны США на «дальних» рубежах.

Поэтому потребуется не демократия, а мобилизация — решительная, в том числе идеологическая, осуществляемая под видоизмененным ленинским лозунгом «Отечество в опасности!». Хотя и демократия останется актуальной. Но только в своем первоначальном прочтении — как инструмент обеспечения интересов и, главное, власти большинства, а не маргинальных меньшинств, особенно либерального и сексуальных.

У России было три возможности соединиться с Западом. Первую отверг Александр Невский в XIII веке, заключив фактический союз с Золотой Ордой против католической экспансии; вторую — московские князья и цари в XV-XVII веках. Многочисленные войны с Польшей — это борьба восточного и западного проектов организации единого геополитического пространства. Победи в них Польша — восточная граница России прошла бы по Верхней Волге, став межой кровопролитного противостояния христианства с исламом. Третий раз западный вектор отверг И. В. Сталин, благодаря деятельности которого наша страна более чем на полвека превратилась, выражаясь языком «Великой шахматной доски» Бжезинского, в одно из двух главных геостратегических действующих лиц.

Наше поколение не вправе пересматривать выбор, последовательно подтверждавшийся отечественной историей на каждом из ее крутых поворотов. Сама постановка вопроса о таком пересмотре, по мнению автора, выглядит кощунственной. Нельзя с хлестаковской «легкостью в мыслях необыкновенной» отказываться от собственного исторического «я», от цивилизационной идентичности и памяти предков, освоивших гигантские просторы и построивших одну из величайших держав в истории, от освященной принципом соборности взаимосвязи прошлых, нынешних и будущих поколений. Все стенания по поводу возвращения в «историю» и в «человеческую цивилизацию», из которых мы якобы выпали, и прочие глупости, которые нам вдалбливают на протяжении уже двух десятилетий, являются либо тотальным заблуждением, либо, скорее, целенаправленной информационно-пропагандистской спец-операцией глобального масштаба.

Поэтому вопрос о том, за какой «крюк» зацепилась и на чем именно повисла Россия после распада СССР, — важный, но не определяющий. В наше стремительно убыстряющее свой бег время куда актуальнее другое — историческая передышка, отпущенная нашей стране и нашей элите на осознание происшедшего, заканчивается, а его уроки остаются неусвоенными. Примерно так же царский режим, положившийся на реформы П. А. Столыпина, а затем на патриотический подъем, вызванный началом Первой мировой войны, утратил историческую динамику, пропустив нарастание в недрах общества и в окружающем нас мире всеобъемлющего и беспощадного кризиса, поставившего страну на грань исторического выживания.

Сегодня, подобно своим историческим предшественникам — Российской империи и Советскому Союзу, Российская Федерация плавно втягивается в новую «перестройку», возможные последствия которой дополнительно усугубляются отсутствием на постсоветском пространстве единой государственности и наличием мощной, разветвленной, влиятельной и политически активной «пятой колонны». Борьба протекает в тяжелейших, изначально невыгодных для страны условиях. Исход ее неясен.

Формирование нового, полноценного российского глобального проекта, на наш взгляд, невозможно без тщательного «разбора полетов» и беспристрастных ответов на самые сложные, неприятные и даже болезненные вопросы, поиск которых неизбежно вызовет защитную реакцию в соответствующих политических кругах, причем отнюдь не только либерально-западнических.

Главный из этих вопросов: как именно и в какой последовательности замыслов, шагов и действий была осуществлена сдача советской элитой тех уникальных геополитических и, если можно так выразиться, «геоисторических» позиций, на которых наша страна оказалась в результате майского триумфа 1945 года. Кто повинен в предопределившем распад Советского Союза отказе от глобальной геостратегической инициативы, которой априори, по всем канонам классической и современной геополитики, владеет всякий, кто контролирует «срединную» часть Евразии — Хартленд?

Второй вопрос: звеном какой цепи, какого общего плана оказалась заговорившая на западном проектном языке элита бывшего СССР? Какое проектное происхождение имеет этот план? Какова его конечная цель и, следовательно, уготованная России историческая судьба?

Чтобы сразу размежеваться с подгоняющими глобализацию апологетами «глобальной взаимозависимости», подчеркнем, что в первую очередь нас интересует судьба именно России, а не человечества. Опыт двух мировых и, в какой-то мере, наполеоновских и холодной войн убедительно доказывает, что судьба остального мира по отношению к судьбе России вторична и в случае падения нашей страны может считаться предрешенной. В диалектической оптике это доказывается гегелевской спиралью «отрицания отрицания»; в метафизической — «удерживающей» ролью нашей страны в традиционалистском видении всемирно-исторического процесса как движения от начала времен к их концу.

Третий, не менее важный вопрос: на каком фундаменте построен этот человеконенавистнический план, какова его реальная, а не декларируемая проектная задача, насколько далеко продвинулись англосаксонские и, в целом, западные элиты по пути ее реализации. Каково влияние на их деятельность нацистского наследства? Какие у них имеются достижения и где допущены промахи, указывающие, помимо всего прочего, на наиболее проблемные, уязвимые точки осуществляемого ими проекта. Те точки, воздействие на которые может его подорвать и разрушить, обратив вспять формирующие его тенденции.

Какими возможностями располагает наша страна для подобных действий, какие причины — внешние и, безусловно, внутренние, связанные с деятельностью вскормленной внутри и на костях КПСС и Советского государства «пятой колонны» — этому препятствуют. Отдельной и важнейшей частью этого вопроса является проблема особых договоренностей и обязательств, принятых на себя российской элитой после распада СССР, в том числе и в обмен на сохранение, возможно временное, нашей сегодняшней усеченной государственности. Вспомним в связи с этим характерное и многозначительное высказывание У. Клинтона: «Да, мы позволили России быть державой, но империей будет только одна страна — США»49.

Являются ли такие обязательства своеобразным «новым изданием» Брестского мира — вынужденной и временной уступкой сложившимся обстоятельствам и будут ли они расторгнуты при первом удобном случае? Или в российской элите доминирует неуверенность, разобщенность, клановая борьба и, как следствие, противоречивость или отсутствие вменяемой стратегии? И все это на фоне готовности определенных внутренних сил продолжить поэтапную сдачу отечественного исторического, цивилизационного и геополитического наследства.

Без ответа на все эти вопросы нельзя двигаться дальше, не опасаясь промахов, вызванных спорадичностью и нерасчетливостью действий, а также очередного удара в спину или дальнейшего углубления внешней зависимости от сил, идей и интересов, претендующих сегодня на глобальное доминирование.

Следует также признать, что увенчавшаяся успехом «перестройка» явилась как минимум второй, если не третьей попыткой разрушения Советского Союза. Первая, без сомнения справедливо, пусть и жестоко подавленная И. В. Сталиным, была предпринята в канун Великой Отечественной войны троцкистским подпольем, получившим поддержку всевозможных сил на Западе — от Лондона и Вашингтона до нацистского Берлина. Второй такой попыткой, пусть и с определенной натяжкой, можно считать хрущевскую «оттепель», начатую XX съездом КПСС, продолжившуюся заигрываниями с США и массированным сокращением Советской Армии, но, к счастью для нашей страны, захлебнувшуюся на октябрьском (1964 г.) пленуме Центрального комитета партии. Однако взращенные двумя этими попытками идеи и люди, проигравшие тайм, но не игру, приободренные «вегетарианством» брежневского руководства, своих планов не оставили. И, к сожалению, на третий раз сумели провести их в жизнь.

Следующие после Сталина поколения партийных и государственных лидеров не смогли или не захотели осознать и внутренне глубоко пережить и прочувствовать критически остро воспринимавшуюся вождем угрозу исторического поражения Советского Союза и прекращения им своего существования, которой он противостоял до последних дней своей жизни. Надеясь, что все образуется, его политические наследники не верили в такое поражение до последней минуты и, успокаивая себя тем, что Запад якобы «не может» вести игры на уничтожение СССР, занимались преимущественно внутриэлитными играми и разборками.

Запад такую игру вел, причем опираясь на силы, окопавшиеся в самом партийном и государственном руководстве. На верхнем уровне это, между прочим, должны были осознать уже после памятного приезда в Москву в 1981 году Г. Киссинджера. В среднем и низшем звеньях партийно-государственного аппарата, деморализованного «пятилеткой пышных похорон» (1982–1985 гг.), о возможности распада страны заговорили уже в горбачевскую эпоху, наблюдая за процессом управляемого замещения перспективного, внушавшего оптимизм курса на «ускорение» социально-экономического развития страны разрушительной «перестройкой».

Верят ли овцы пастуху? Безусловно, ибо он защищает их от волков. И потому рано или поздно оказываются на шампурах. Именно так «низы» КПСС поверили Горбачеву и его команде. Будучи очарованными говорливостью, обновленческой риторикой нового генсека, они увидели в нем некую «свежую струю», на деле обернувшуюся грязным и мутным потоком, смывшим нашу страну с политической карты мира. Поэтому мы просто не имеем права не упомянуть и еще об одном персонаже сюжетов, связанных с волками, овцами и пастухами, — «козле-провокаторе», неизменно находящемся «в штате» любого мясокомбината. Как свидетельствует основатель и первый директор ЦРУ А. Даллес, такие персонажи не чужды и политическому процессу.

«Сов. секретно Только для тов. Иванова (то есть для И. В. Сталина.Авт.)

ИНФОРМАЦИОННОЕ СООБЩЕНИЕ (агентурное донесение)

Руководитель американской разведки в Европе Аллен Даллес, инструктируя сотрудников, ставя перед ними задачи по развалу ВКП(б), сказал: „Компартия со времен Ленина надрессирована на механическое, бездумное следование за лидером. Этим надо воспользоваться. Достаточно внедрить на место генерального секретаря ЦК ВКП(б) козла-провокатора (известно, как овцы на бойне послушно идут за таким козлом), как компартия Советского Союза послушно пойдет за ним в пропасть" (курс. — Авт.).

12 апреля 1946 г.

А. Джуга»50

У Горбачева, которому принадлежит метафизический по своему смыслу «перестроечный» афоризм «Процесс пошел!..», на наш взгляд, не может быть обид на лично незнакомого ему Даллеса. А вот глупостью или предательством являлось подобное поведение советской элиты, послушно двинувшейся за Горбачевым и его присными и не исполнившей своего долга перед страной и народом, проигнорировавшей свою главную функцию — стратегического планирования и управления историческим развитием, каждый решит сам.

Поразительной политической наивностью, всеобщим ступором или стерилизацией коллективного инстинкта самосохранения партийных низов и народа в целом, а также Советской Армии и спецслужб было вовремя не заменить такую элиту. Почему этого не произошло, хотя возможности были и, более того, все условия и предпосылки для кристаллизации в позднем СССР новой, созидательной, национально ответственной и компетентной элиты были созданы, — отдельный вопрос, на который долго еще предстоит отвечать не только историкам, но и социологам, политологам и даже экономистам.

В условиях тотального предательства «верхов» большинство рядовых коммунистов нараставшие деструктивные тенденции поняли и осмыслили, увы, слишком поздно, когда сама КПСС уже стала необратимо делиться на разнообразные идейно-политические платформы и распадаться по союзным республикам. Своеобразным «осиновым колом» можно считать создание по инициативе Горбачева в 1990 году Коммунистической партии РСФСР, превосходившей по численности компартии всех остальных союзных республик вместе взятые. Так ли неправ был И. В. Сталин, когда с корнем вырвал в конце 1940-х годов аналогичные планы фигурантов «Ленинградского дела» вместе с их авторами?

Вывод для современности из этого ясен: необходимо немедленно прекратить политические спекуляции и разборки с советским прошлым, в которые страну усиленно втягивают те, кто не заинтересован в ее возрождении, а возможно и целенаправленно работает на ее разрушение.

В. С. Соловьев писал, что национальная идея — это «не то, что нация думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности»51. Ф. И. Тютчев прямо противопоставлял Россию Западу, Ватикану и революции как методам установления над Россией внешнего управления52.

Отсюда же проистекает формула «цветущей сложности» К. Н. Леонтьева, призывающая к динамизму проектного строительства в его начале и к консервации того, что уже создано. Разрушая Советский Союз, мы просто забыли об этом предостережении нашего знаменитого соотечественника53.

Таким образом, Россия — не часть Запада, а самостоятельная цивилизация с собственным уникальным генезисом и вкладом в мировую историю. Но в 1991 году, подобно февралю 1917 года, российская проектность прервалась. Если она не возобновится, как возобновилась в Октябре того же 1917 года, страну ждет дальнейший распад и участь прекратившей существование цивилизации, описанная Тойнби в «Постижении истории».

Глава 2 «Проект-1969». Планы расчленения СССР и Российской Федерации

Через призму проектной концепции распад Советского Союза и возглавлявшегося им социалистического содружества видится поражением нашей страны в очередном раунде миропроектной конкуренции со своим главным оппонентом — цивилизацией «коллективного Запада» во главе с ее англосаксонским ядром.

Мы уже установили, что это поражение было предопределено предательством значительной части советской элиты, которая, подобно Иуде, отказалась от отечественной проектности в обмен на «тридцать сребреников», которые сулились ей в виде интеграции в Запад и обещанного места в ряду элитарных представителей «сильных мира сего». Для того чтобы подвести черту под рассмотрением внутриэлитных причин фиаско советского проекта, отнюдь не предопределенного естественных ходом исторических событий, приведем датированные 1997 годом рассуждения на этот счет академика Д. М. Гвишиани, одного из стоявших у истоков этого процесса члена Римского клуба. Отметим, что они представляют собой весьма любопытный образчик попытки оправдаться за содеянное, одновременно обелив в общественном сознании тот период, способом, очень напоминающим знаменитое черномырдинское «хотели как лучше, а получилось как всегда».

«То, что происходит с нами сегодня, с огромным трудом подается осмыслению — слишком серьезны и кардинальны перемены. Но именно их серьезность и кардинальность безотлагательно требуют глубокого анализа. К нашей многострадальной стране, бывшему Советскому Союзу, прикованы взоры всего мира, а сами мы исследуем собственное прошлое.

Однако общественное мнение обращено, главным образом, на послереволюционный и довоенный период; пятидесятые годы освещаются до сих пор слабее, время же с середины шестидесятых годов, получив мрачное наименование „периода застоя", остается в пренебрежении. Между тем именно в те годы начинался и медленно, с трудом, со многими отступлениями развивался процесс движения к „открытому" обществу, к международному сотрудничеству, к осознанию глобальных общечеловеческих ценностей. Критическая переоценка многих принятых в нашей теории и практике стереотипов и догм возвращает нас к временам 20–30-летней давности, где следует искать первые робкие ростки нового видения мира, давшие сегодня столь бурные побеги.

Не менее важно также понять, что же мешало новому восприятию мира утвердиться уже тогда, почему вместо этого мы впали в социальный анабиоз, почему пришли к нынешнему распаду и хаосу и, главное, по-прежнему ли мы стоим перед бездной, куда будет следующий шаг — в пучину или на твердый, надежный путь?»54 (курс. — Авт.).

Не понимать, что творит Римский клуб и чем на самом деле является соучастие в его работе, Гвишиани не мог. Поэтому одно из трех:

— либо советские участники этого элитарного сговора были заодно с западными,

— либо они не имели вообще никакой стратегии и действовали по принципу «ввяжемся, а там посмотрим»,

— либо они были просто беспардонно обмануты своими западными коллегами, получив вместо обещанной конвергенции разрушенную, сброшенную, по собственному выражению Гвишиани, «в распад и хаос» страну.

Обманутыми оказались и 300 миллионов советских граждан. А также как минимум еще 26 миллионов, не родившихся по причине обусловленного распадом СССР исторического провала. И это только в Российской Федерации. В результате этого сформировалась тенденция, получившая название «русский крест», визуально наблюдаемая пересечением в системе координат постсоветской эпохи восходящей смертности и нисходящей рождаемости.

Переходим теперь к другим факторам краха СССР, рассматривать которые будем строго на документальной основе, не допуская вольных домыслов или свободного толкования тех или иных фактов.

Вначале о стратегическом замысле в отношении нашей страны, сформулированном А. Печчеи в книге «Перед бездной», в основу которой была положена его брошюра «Вызов 70-х годов современному миру», выпущенная, в свою очередь, по мотивам одного из публичных выступлений основателя Римского клуба. С нее мы и начнем.

«Разделение человечества на три части выглядит настолько соответствующим действительности, что кажется вечным, но в наше время ветер перемен веет с такой силой, что в уже разделенном мире возникают новые и новые трещины. Посмотрим на те, что могут иметь историческое значение.

Первый разрыв заметен в коммунистическом мире. Вначале он оказался не столь однородным, как представлялся; потом выяснилось, что его производственный потенциал составляет лишь малую долю западного и для сокращения разрыва надо направлять на инвестиции большую долю национального дохода.

Учитывая столь явное расхождение двух миров, можно объективно признать невозможным три события.

Во-первых, невозможно продолжение советской помощи Китаю. Советский Союз должен беречь ресурсы для собственных целей и не может экономически поддерживать Китай как раз в то время, когда последний больше всего нуждается в поддержке. Сокращение советского технического содействияэто важнейший фактор идеологических расхождений между Россией и Китаем, который делает их необратимыми.

Такова первая трещина, образовавшаяся в последние годы.

Два других невозможных события, о которых я упомянул, тоже объясняются тем, что Советскому Союзу необходимо инвестировать в собственное развитие всю долю национального продукта, не предназначенную для потребления. Становится невозможной жесткая конфронтация между Советским Союзом и Западом. Об этом надо помнить как о естественном поводе для заключения двумя блоками соглашения о разоружении, которое в то же время лишает Советский Союз возможности конкурировать в сфере помощи третьим странам, — еще одно обстоятельство, открывающее путь совместным действиям в интересах народов развивающихся государств55» (курс. — Авт.).

Понимаем ли мы, как нас «сделали»?

Сначала сконцентрировали внимание на коммунистическом мире. Потом выяснилось, что не на всем, а только на Советском Союзе. Среди других социалистических стран упомянули лишь Китай и то «по касательной», в контексте невозможности для СССР оказывать ему помощь. Получается, что предприняли все возможное, чтобы максимально расширить уже образовавшуюся к 1965 году, в котором был обнародован этот материал, «трещину» между нашими странами, спроецировав ее к тому же на идеологические разногласия, никакого внешнего отношения к техническому и технологическому взаимодействию наших стран не имевшие.

Или все-таки имевшие?.. Не забудем: 1965 год — это преддверие «культурной революции» в КНР и запуска в СССР косыгинских реформ, ориентированных на внедрение хозрасчета, то есть элементов рыночной экономики. В Китае это было воспринято так же болезненно, как и хрущевское разоблачение «культа личности» Сталина. Именно с запуска этих реформ официальный Пекин ввел в пропагандистскую оценку ситуации в СССР такие, признаем, сильные аргументы, как «советский ревизионизм» и «буржуазное перерождение».

Неважно, что КНР в дальнейшем сама пошла по этому пути, причем еще более решительно, чем Советский Союз. Во-первых, это произошло больше чем через десятилетие после смерти Мао и последовавшего за ним с интервалом в несколько лет прихода к власти Дэн Сяопина; во-вторых, в условиях конфронтации с СССР, в которой Китай заведомо был более слабой стороной, ему ничего не оставалось, как искать защиту в стане противников Москвы. Мы не хотим обелять китайское руководство; мы просто показываем, что у него в тот период не было выбора, который был у нас, ибо принятая А. Н. Косыгиным модель реформ отнюдь не была единственно возможной.

Таким образом, 1965 год — эта точка, в которой две крупнейшие социалистические страны разошлись окончательно и бесповоротно. Именно в этот момент, когда решался вопрос, по какому дальнейшему пути нам развиваться, Печчеи и его сторонники внутри СССР изо всех сил подталкивали страну именно в том направлении, которое было желательно Западу. А затем, спустя семь лет, воспользовались углубляющимся кризисом в советско-китайских отношениях, предложив Пекину дружбу против Москвы.

Случайно ли Печчеи так нажимал в 1965 году на «невозможность продолжения советской помощи Китаю»? Какую роль сыграл в реализации этого плана зять многолетнего Председателя

Правительства СССР А. Н. Косыгина — Гвишиани? Сам Косыгин?.. Или почитающийся сегодня чуть ли не «мессией» А. И. Солженицын произвольно ли выбрал моментом написания своего «Письма вождям Советского Союза», в котором кликушествовал по поводу «неизбежности» советско-китайского конфликта, именно 1970 год, нанеся своей стране тем самым жестокий удар в спину?

Проследим и дальнейшую логику Печчеи, явно «шитую белыми нитками», но, по-видимому, по каким-то причинам оказавшую определенное воздействие на советское руководство. Введение элементов рынка предполагает и рыночный способ инвестирования. В рамках этой системы координат, как утверждает Печчеи, якобы сразу же становилась невозможной до этого вполне удававшаяся нашей стране конфронтация с Западом, и нам было предложено соглашение о разоружении. Но Москву предупреждали, что в этом случае она не сможет дальше создавать сферы влияния в третьем мире, хотя и будет допущена к этому вместе с США.

Обменять свое на совместное. По сути — на чужое.

Отрывая от Советского Союза сначала Китай, а затем развивающиеся страны социалистической ориентации («лакмусовой бумажкой» послужил отвернувшийся от Москвы именно в те годы садатовский Египет), нашу страну из самостоятельного игрока стали усиленно превращать в разменную... Пока еще не пешку, как в 1990-е годы, а фигуру. Но уже в чужой игре. Именно отсюда взялось укреплявшееся все эти годы и достигшее апогея к началу XXI века влияние проамериканского «агрессивно-послушного большинства» в Генеральной Ассамблее ООН.

Случайно ли, что уже к 1970 году косыгинские реформы окончательно захлебнулись и Совет Министров с Госпланом СССР начали обсуждать меры, принятые затем в правительственном постановлении от 21 июня 1971 года «О некоторых мерах по улучшению планирования и экономического стимулирования промышленного производства». В частности, были возвращены директивные показатели по росту производительности труда, по инновационному развитию (производству новой продукции) и т. д. Сам А. Н. Косыгин начал «искать виноватых», обвиняя в «торпедировании реформы» неких противников, среди которых легко угадывался его будущий преемник на премьерском посту Н. А. Тихонов, а также «военнопромышленное лобби» во главе с Д. Ф. Устиновым, занимавшим в то время должности члена Политбюро и секретаря ЦК КПСС, курировавшего оборонную промышленность47.

Как видим, с начала реформы прошло более пяти лет, но ни ее плодов, ни конвергенции не просматривалось. Но Запад, тем не менее, продолжал убеждать Москву в том, что они обязательно появятся, настоятельно уговаривая продолжать курс, губительность которого все яснее начинала осознаваться многими в советском руководстве, на которых — знакомая ситуация! — сразу же вешали ярлыки «консерваторов» и «ретроградов». Происходившее вокруг косыгинских реформ все более напоминало генеральную репетицию «перестройки», предпринятую уже не Хрущевым, а после него. Повисает в воздухе и вопрос о роли Л. И. Брежнева, имя которого в связи с перипетиями реформы практически не упоминается. Воцарившееся при этом «первом лице» несвойственное прежде «коллективное руководство» оказалось ширмой, прикрывавшей расширявшуюся вакханалию безвластия и преобразовательного «зуда», помноженную на упразднение существовавшей при В. И. Ленине и И. В. Сталине персональной ответственности за результаты деятельности ответственных должностных лиц. Поразительно: косыгинские реформы, провозглашавшиеся средством борьбы с хрущевским «волюнтаризмом», «субъективизмом» и «прожектерством», на деле привели к их умножению, разбалансировав не только экономическую, но и социальную систему СССР. Одним из их наиболее значимых негативных результатов стал рост цен. Далеко идущие последствия имела и начавшаяся погоня предприятий за прибылью и, как следствие, игнорирование ими технологического развития. Про удар, нанесенный системе морального стимулирования, являвшейся в те времена самостоятельным мотивационным фактором ускорения развития, и говорить не приходится.

Понятно теперь, как само использование чуждого и противостоящего нам проектного языка подрывает национальные интересы и ведет к сдаче позиций? На чужом языке просто нельзя, не получается внятно сформулировать ни собственные интересы, ни обусловленную ими позицию. Ведь именно с косыгинских реформ у нашей страны начались по-настоящему серьезные проблемы в экономике! Какую роль в этом стратегическом выборе сыграл Римский клуб, точнее — интерес к нему в советской партийно-государственной верхушке? Почему не удосужились выслушать противников перехода к хозрасчету, а ведь их было предостаточно? (Взять хотя бы академика В. М. Глушкова — автора проекта ОГАС — Общегосударственной автоматизированной системы учета и обработки информации, которая, в случае реализации, способна была вывести СССР в мировые лидеры в сфере информационных технологий.)

Как умудрились в советских верхах не обратить внимания на очевидные проблемы в той же американской экономике, которые в 1971–1973 годах превратились буквально в зияющие провалы? Почему не использовали эти провалы для того, чтобы пересмотреть взятый в 1965 году курс, все более демонстрировавший неадекватность, и навязать стратегическому противнику свои правила игры? Или в представлении тех, кто принимал решения в «брежневском» Кремле, США к тому времени уже не являлись «стратегическим противником»? Ну и чего же тогда удивляться эпистолярному «подарку» от Рейгана в виде знаменитой «империи зла»? Сами же позволили так с собой обращаться.

Заострим внимание и еще на одном моменте, непосредственно к нашей стране не относящемся. А именно: на заботе о «бедных развивающихся странах», на стезе которой по плану Печчеи в совместном экстазе должны были слиться СССР и США. «Совместном» — значит, на американских условиях. А как иначе, если дальше основатель Римского клуба безапелляционно утверждал, что «<...> в ближайшем будущем одни Соединенные Штаты останутся на гребне волны прогресса, оставив позади все другие страны, в том числе европейские»56. Это ведь не прогноз был, а сценарий. И ничем другим подобное утверждение в 1965 году по определению являться не могло.

Из книги Печчеи «Перед бездной»:

«<...> Оборотную сторону советского общества, столь далеко продвинувшегося во многих областях науки и теоретической мысли, в распространении культуры, олицетворяет неразвитая способность использовать интеллектуальное богатство для решения проблем повседневной практической жизни. Умение выполнять намеченное, в котором так преуспела Америка, не относится к числу русских достоинств <...>.

У Советов множество технократов, среди них есть и первоклассные, но они все еще остаются функционерами, а не практиками и управленцами в западном понимании. В этих условиях капиталовложения в планирование и производство, распределение, услуги дают низкую отдачу, которая не идет ни в какое сравнение с нашей <...>.

Советское правительство отчетливо понимает, что пора спартанской жизни и геркулесовых подвигов по построению и затем реконструкции и расширению базы тяжелой индустрии прошла, и нынешняя стадия перехода к потребительскому технологическому обществу требует нового уровня информации и специализации. Потребитель становится более осведомленным и разборчивым, значит, экономические процессы должны протекать быстрее, а внешний рынок взаимодействовать с наиболее развитыми рынками Западной Европы и Америки. Оно понимает также, что новая стадия интенсивного и диверсифицированного роста связана с риском проникновения новых идей и проблем из экономики в политику. Понимает оно и то, что советское влияние и советская экономика рискуют упустить момент и утратить позиции в международной конкуренции»57 (курс. — Авт).

Сказано все открытым текстом, яснее некуда!

Первое, на что следует обратить внимание: высокая оценка, данная Печчеи советским достижениям в сфере науки и культуры, сопровождается сетованиями по поводу того, что эти достижения используются «не так, как надо», а именно — не для «решения проблем повседневности». Получается, что основатель Римского клуба обвиняет нашу страну в постановке стратегических задач вперед текущих, тактических, то есть требует от нас не что иное, как перенаправить интеллектуальные ресурсы на омещанивание жизни и, следовательно, на деидеализацию. Этот пассаж — наглядная демонстрация уже рассмотренного нами различия между идеальным характером цивилизационных ценностей и материализмом и потребительством, заложенными в основу ценностей «общечеловеческих», которые навязываются миру западной цивилизацией. Иначе говоря, Печчеи пропагандировал несовместимый с советским идеалом и потому заведомо разрушительный обывательский образ жизни, на который и клюнули адепты Римского клуба в охваченной декадентскими настроениями советской элите.

Продолжением сказанного и одновременно доказательством объективности нашего анализа служит тот упор, который делался Печчеи именно на «потребительской» мотивации экономического развития. Отсюда проистекают и политические выводы: коль скоро Советский Союз решит стать на этот путь, то есть окончательно перейти на западный проектный язык, отказавшись от идеологического первородства, то его внешний рынок должен быть переориентирован на западных же партнеров, а внутриполитическая жизнь — открыта для идеологических инноваций. Нашей стране императивным тоном буквально навязывался антикоммунизм: это же видно невооруженным глазом!

Наконец, последнее, что нас здесь может заинтересовать, — допущенная Печчеи оговорка «по Фрейду». Увлекшись обвинениями Советов, он проговорился, назвав американскую систему «нашей», то есть своей. Чего после этого стоили велеречивые рассуждения о «глобальных проблемах человечества» в устах политика, считавшего «своими» только США — центр «золотого миллиарда», читатель вправе оценить сам.

Расширенный вариант «Вызова 70-х годов современному миру» был представлен вышедшей в 1969 году книгой Печчеи «Перед бездной». Она строилась по классической схеме с катастрофическим началом в первой и второй главах — «Раскол по берегам Атлантики» и «Мир в конвульсиях» и «хэппи-эндом» в третьей, озаглавленной «Проект-1969», которая, по многозначительному свидетельству Гвишиани, являлась «полной программой практического осуществления идей А. Печчеи»58.

«„Проект-1969", по мысли Печчеи, должен был стать делом всего мира, приложением совместных усилий развитых стран:

США, Европы, СССР, Японии...

„Проект-1969" предлагал рассмотреть постепенное прогрессивное приближение к конечной цели: способу установить контроль над будущим <...>. Печчеи разбивает этот процесс на три фазы с нарастающей сложностью и значением.

Первая фаза — информативная <...>. Здесь Печчеи ссылался на работу Эриха Янча „Перспективы технологического прогнозирования", выполненную им по заказу ОЭСР* в 1966 году, в которой было обобщено положение дел в теории и практике прогнозирования <...>. Янч говорит в этой работе о том, что в конечном счете можно уложить все главные технические направления в широкий социальный контекст и (sic!) обнаружить „естественную" тенденцию ко все более полной интеграции прогнозирования и планирования <...>.

Вторая фаза — фаза размышлений о том, какое будущее может возникнуть из настоящего.

<...> Некоторые проблемы <...> нужно было тщательно проанализировать с точки зрения прогнозирования различных тенденций, которые могут возникнуть с большой долей вероятности из динамики систем и наших предполагаемых воздействий. В любых случаях необходимо пользоваться моделями, наиболее приближенными к существующей ситуации <...>. Выявленные тенденции можно экстраполировать в обозримое будущее, получая набор логических, реалистических альтернатив будущего в таком количестве, которое допускают наши знания и методы исследований <...>.

Третья фаза — нормативная — предусматривает дальнейшее, еще более тонкое исследование, определяющее логические варианты будущего развития, причем не только те, что могут возникнуть, но и те, что мы хотели бы видеть для всей мировой системы к концу века. В основе идеи желаемого будущего лежит разработка альтернативных моделей, отвечающих нашим целям и проверка их осуществимости с помощью интерактивной обратной связи, сопоставленной с настоящим»59 (курс. — Авт.).

Чего нам здесь не сообщили, причем абсолютно цинично, откровенно и не стесняясь?!

Того, что конечной целью всего затеваемого предприятия являлось «установление контроля», то есть управление будущим, наличие которого автоматически лишало каждого из нас свободы выбора, превращая в роботов? Сказали!

Готовности использовать в этих целях прямой подлог, обнаружив, точнее высосав из пальца, якобы естественные тенденции, замазав все технические направления «широким социальным контекстом»? Сказали, и вполне членораздельно.

Сути моделирования как способа высасывания этих якобы естественных тенденций из плодовитого «римского» пальца не раскрыли? Открытым текстом это сделали!

Что «логические варианты будущего» должны быть не произвольными, а теми, какими их хочет видеть Запад? Что они должны отвечать западным целям, причем для всей мировой системы и к определенному сроку, разве не сказали? Не просто сказали, а разжевали и в рот положили.

Что западные цели были, есть и будут противоположны советским или российским, ибо направлены на расчленение нашей страны, — для понимания этого, обладая данными спецслужб, что, семи пядей во лбу быть требовалось?

Что Советский Союз усиленно втягивали в направленное против него же «приложение совместных усилий» — это разве в Кремле не осознавалось?

Последний вопрос: чего в итоге не хватило советской элите 1970–1980-х годов? Ума? Чести? Совести? «Лексуса» или, на худой конец, «Мерседеса» в заглубленном гараже охраняемого загородного коттеджа?

Или чего-нибудь еще?

«Цели, масштабы и направление исследований в рамках „Проекта-1969", по мысли Печчеи, определялись четырьмя основными принципами.

Первый: человечество и условия его существования представляют собой интегрированную макросистему, сложнейшую мировую систему, возникшую из агрегации огромного числа и разнообразия взаимодействующих систем и подсистем <...>.

Второй: многие компоненты системы постоянно находятся под угрозой серьезного расстройства или даже разрушения. Главнаяпрямая или косвенная причина такой нестабильностинарастающий неконтролируемый технологический прогресс <...>.

Третий принцип: чтобы противостоять чрезвычайной сложности и динамизму множества взаимосвязанных систем и предупреждать их нежелательные эффекты, необходимо новое планирование в глобальных масштабах.

Четвертый: разработка и применение такого планирования — общий долг <...>»52 (курс. — Авт.).

Проследим за руками «наперсточников» — самого Печчеи и его горячего адепта Гвишиани. Итак, мир — это «интегрированная макросистема», элементам которой угрожает «неконтролируемый технологический прогресс». Источник этого «неконтролируемого прогресса» — кто? Если верить предыдущим откровениям, то США, ибо именно они «останутся на гребне волны прогресса, оставив позади все другие страны», в то время как Советский Союз «обречен беречь ресурсы для собственных целей». Так кто должен был становиться объектом «глобального планирования» — мы или они?..

Вопрос настолько же риторический, насколько и конъюнктурный, привязанный к степени его осмысления теми или иными элитами.

На самом деле, кто заговорил на чужом проектном языке, тот и обречен был стать объектом. Тот и стал. Однако тех, кто все это устроил, последствия их предательства коснулись в последнюю очередь. Они и сегодня на чествования по случаю юбилея сноса Берлинской стены или собственного 80-летия в Берлин и Лондон ездят, скромно признавая, что у себя на Родине памятников им никогда не поставят.

Однако Запад не был бы Западом, если бы относительно «мирные» планы интеграции, то есть подчинения нашей страны «глобальному планированию», рассчитанные на сговорчивость и продажность ее элиты, не подкреплялись более жесткими альтернативами. Мало ли чего ждать от этих русских.

В центр этих планов еще с Версальской конференции (1919-1920 гг.) было поставлено расчленение нашей страны, разработка сценариев которого обрела новое дыхание с превращением Советского Союза в противостоящую Западу, в том числе и в центре Европы, мировую сверхдержаву. Доказательством этого служит целый ряд документов, привести которые полностью или даже частично мы не сможем из-за ограниченности разумного объема любого исследования. Поэтому обратимся к наиболее важным, характерным и знаковым.

Из секретной директивы № 20/1, принятой Советом национальной безопасности (СНБ) США от 18 августа 1948 года.

«Правительство вынуждено в интересах развернувшейся ныне политической войны наметить более определенные и воинственные цели в отношении России. <...> Наша цель — свержение Советской власти. <...> Наше дело работать и добиться того, чтобы там (в СССР) свершились внутренние события. Речь идет прежде всего о том, чтобы сделать и держать Советский Союз слабым в политическом, военном и психологическом отношениях.

<...> Следует со всей силой подчеркнуть, что независимо от идеологической основы любого некоммунистического режима и независимо от того, в какой мере он будет готов на словах воздать хвалу демократии и либерализму, мы должны добиться осуществления наших целей. Мы должны создать автоматические гарантии, обеспечивающие, чтобы даже некоммунистический и номинально дружественный к нам режим:

не имел большой военной мощи;

в экономическом отношении сильно зависел от внешнего мира;

не имел серьезной власти над главными национальными меньшинствами;

не установил ничего похожего на железный занавес.

В случае, если такой режим будет выражать враждебность к коммунистам и дружбу к нам, мы должны позаботиться, чтобы эти условия были навязаны не оскорбительным или унизительным образом <...>»60 (курс. — Авт.).

«<...>Унижать великую страну, одновременно ее не ослабив, — по Г. Киссинджеру, фигуре, не нуждающейся в особом представлении, — игра всегда опасная»61. Поэтому цели, поставленные в 1948 году, как видим, были не только выполнены, но и перевыполнены.

Сформировавшийся вследствие «перестройки» и распада Советского Союза «некоммунистический режим», большая часть представителей которого выражает неприкрытую враждебность к советскому периоду отечественной истории и «дружбу к Западу»:

— не только не сохранил большой военной мощи, но еще при Б. Н. Ельцине демонтировал священный, сакральный характер военной службы, уходивший корнями отнюдь не в советские времена, а в многовековую историю и традицию служения Отечеству;

— в экономическом отношении расстался с достигнутой величайшим трудом многих поколений советских людей самодостаточностью, попав в сильную зависимость от международных финансовых институтов, что наглядно продемонстрировано как нынешним кризисом, так и другими фактами, которые мы приведем;

— в связи с распадом СССР утратил не только «серьезную», но и всякую власть «над основными национальными меньшинствами», то есть союзными республиками, а также — еще при Ельцине — пропустил создание серьезных очагов межнациональной напряженности в самой Российской Федерации, с трудом предотвратив (или, не дай Бог, отсрочив) ее распад по советскому сценарию;

— разрушая «железный занавес», возведенный, кстати, не И. В. Сталиным, а У. Черчиллем — в Фултонской речи62, по сути, отказался от исторической проектной преемственности, обменяв ее на «толерантность», которая в исконном, медицинском значении этого термина означает утрату организмом иммунитета. Причем проделал это в условиях, когда от «толерантности», политическим выражением которой является мультикультурализм, на самом Западе, в странах «старой Европы» сегодня отказываются все кому не лень — от лидеров Германии и Франции А. Меркель и Н. Саркози до недавно пришедшего к власти консервативного премьер-министра Великобритании Дж. Кэмерона.

Через четыре года после директивы СНБ появился новый, весьма конфиденциальный документ, положенный в основу создания Бильдербергского клуба — неформального института, представляющего собой контролируемое англосаксонским центром Запада объединение наиболее влиятельных представителей североамериканских и европейских элит. В преамбуле соответствующей концепции, адресованной генеральным секретарем проамериканского «Европейского движения» Дж. Реттингером будущему первому директору Бильдербергского клуба голландскому принцу Б. фон Липпе-Бистерфельду, говорилось следующее:

«Англосаксы как раса предназначены для того, чтобы одни расы вытеснить, другие ассимилировать и так до тех пор, пока все человечество не будет англосаксонизировано*. Но прежде всего необходимо установить контроль (sic!) над сердцевиной (Heartland) земного шараРоссией. Без этого мировое господство англосаксов недостижимо. Для того чтобы овладеть Россией, этой огромной континентальной массой, необходимо выработать стратегию, в соответствии с которой США и их союзники должны, как анаконда, сдавливать Россию со всех сторон: с запада — Германия и Великобритания, с востока — Япония. На южном направлении надо создать государство — вассал проанглосаксонского толка, которое, раскинувшись между Каспийским, Черным, Средиземным, Красным морями и Персидским заливом, плотно закрыло бы тот выход, которым Россия пока легко достигает Индийского океана. Такого государства пока не существует, но нет причин, чтобы оно не появилось в будущем.

Рассматривая проблему с геостратегических позиций, необходимо констатировать, что главным и естественным врагом англосаксов на пути к мировой гегемонии является русский народ. Повинуясь законам природы, он неудержимо стремится к Югу. Поэтому необходимо немедленно приступить к овладению всею полосой Южной Азии между 30 и 40-м градусами с. ш. и с нее постепенно оттеснять русский народ к Северу. Так как по всем законам природы с прекращением роста начинается упадок и медленное умирание, то наглухо запертый в своих северных широтах русский народ не избежит своей участи<...>»63 (курс. — Авт.).

Государство, которого «пока не существует, но нет причин, чтобы оно не появилось в будущем», — это хорошо знакомый нам по деятельности исламских фундаменталистов «проект Халифат». Именно из этого антироссийского проекта, получившего название «Петля анаконды» (автором данного термина является американский геополитик адмирал А. Мэхен), берут начало как иранская и афганская революции 1970-х годов, так и «революционные» события 2011 года в Северной Африке и на Ближнем Востоке.

Из приведенных документов и фактов понятно, почему на Западе полураспад нашей страны был воспринят в качестве успешной реализации некоей «программы-минимум», исчерпание которой автоматически поставило в повестку дня вопрос о переходе к решению задач, предусмотренных «программой-максимум». Необходимость понять, почему так произошло и что именно зашифровано под понятием «программа-максимум», побуждает нас обратиться к другим источникам и фактам. Например, к законотворческой деятельности Конгресса США, а также разработкам и планам, которые выдвигались некоторыми видными и наиболее непримиримыми к нашей стране представителями американского истеблишмента, особое место среди которых, безусловно, принадлежит Бжезинскому.

Мы специально не останавливаемся здесь на многочисленных военных планах США и НАТО, разрабатывавшихся против СССР, которые детально освещены в вышедшей чуть более полугода назад книге проф. В. В. Штоля «Армия нового мирового порядка»64. Объект нашего исследования — организационный аспект геостратегических планов Запада по разрушению СССР.

17 июля 1959 года Конгрессом США был принят известный закон «О порабощенных народах» — Public Law (P. L.) 86–90. Вот выдержка из этого весьма примечательного и далеко идущего по своим замыслам документа:

«<...> Политика КПСС привела к порабощению и лишению национальной независимости Литвы, Латвии, Эстонии, Украины, Белоруссии, Армении, Грузии, Азербайджана, Молдавии, Казахстана, Узбекистана, Туркменистана, Киргизии, Таджикистана <...>.

Так как эти порабощенные народы видят в США цитадель человеческой свободы, ищут их водительства в деле своего освобождения и обретения независимости и в деле восстановления религиозных свобод христианского, иудейского, мусульманского, буддистского и других вероисповеданий, а также личных свобод и так как для национальной безопасности США жизненно необходима поддержка стремления к свободе и независимости, проявляемого народами покоренных наций <...>, именно нам следует надлежащим официальным образом ясно показать таким Народам, что Народ США разделяет их чаяния вновь обрести свободу и независимость»65.

В 1961 году будущий создатель Трехсторонней комиссии и советник президента США Дж. Картера по вопросам национальной безопасности Бжезинский развил этот замысел в книге «Советский блок: единство и конфликт». Выдвинув предложение расчленить СССР на 22 части, он сформулировал идею, трансформированную в план, явившийся логическим продолжением плана «Петля анаконды» и P. L. 86–90. В его рамках РСФСР в том виде, в каком она существовала в составе Советского Союза, предписывалось разделить на семь или восемь частей. В разное время и в разных источниках публиковались территориальные сценарии этого раздела. В связи с этим упоминались Московия, Ингерманландия (Северо-Запад), Юг России, Идель-Урал, Казакия, Западно- и Восточно-Сибирская республики и Дальневосточная республика. Еще одну, 22-ю часть, видимо, предполагалось получить с помощью объединения в самостоятельное квазигосударство Кавказа и Крыма, передав его под протекторат Турции.

Рассказ об исторических перспективах, отводившихся нашей стране после окончания холодной войны и утверждения упомянутого Директивой 20/1 «некоммунистического режима», мы начнем с некоторых откровений фигуры, пожалуй, равновеликой, если не превосходящей Бжезинского, причем не только на советском и российском направлениях. Это Киссинджер, которому без труда удалось в первой половине 1990-х годов переложить содержание и стиль директивы СНБ на современный лад:

«<...> Реформа в России является определяющим фактором американского мышления в отношении мирового порядка после окончания холодной войны. Американская политика базируется на предположении, что мир может быть обеспечен Россией, закаляющейся в горниле демократии и концентрирующей свою энергию на создании рыночной экономики. В свете этого главной задачей Америки принято считать содействие становлению российских реформ с применением мер, позаимствованных из опыта осуществления „плана Маршалла", а не из традиционных арсеналов внешней политики»66 (курс. — Авт.).

Аппетит, как видим, приходит во время еды. И коль скоро четыре вожделенных пункта из директивы 20/1 уже выполнены, появилось намерение увидеть нас поверженными окончательно — экзистенциально, метафизически. В дополнение к этим пунктам, нашему народу предписывалось еще и «воздать хвалу демократии и либерализму». В зависимость от нашей готовности так и поступить — подчеркнем это — Киссинджер ставил отнюдь не российско-американские отношения, а перспективы всего мирового порядка.

Кстати, если быть честными, то трудно не видеть, что о российско-американских «отношениях» как таковых речи в приведенной цитате вообще не шло. Ибо отношения складываются между субъектами, а высказывания Киссинджера, как и следующая за ними цитата, безоговорочно убеждают нас в том, что Россию в правящих кругах западного истеблишмента рассматривали и, как мы скоро убедимся, продолжают рассматривать исключительно в качестве объекта.

24 октября 1995 года, выступая на совещании Объединенного комитета начальников штабов (ОКНШ) — высшего органа военного планирования и управления США, президент Клинтон так сформулировал очередные задачи, стоящие перед Америкой. «Последние десять лет наша политика в отношении СССР и его союзников убедительно доказала правильность взятого нами кур

са на устранение одной из сильнейших держав мира, а также сильнейшего блока <...>. Мы добились того, что собирался сделать президент Трумэн с Советами посредством атомной бомбы. Правда, с одним существенным отличием — мы получили сырьевой придаток, а не разрушенное атомом государство.

Да, мы затратили на это многие миллиарды долларов, а они уже сейчас близки к тому, что у русских называется самоокупаемостью. За четыре года мы и наши союзники получили различного стратегического сырья на 15 млрд долларов, сотни тонн золота, серебра, драгоценных камней и т. д. Под несуществующие проекты нам проданы за ничтожно малые суммы свыше 20 тыс. тонн меди, почти 50 тыс. тонн алюминия, 2 тыс. тонн цезия, бериллия, стронция и других редкоземельных металлов.

Расшатав идеологические основы СССР, мы сумели бескровно вывести из войны за мировое господство государство, составляющее основную конкуренцию Америке.

Однако это не значит, что нам не над чем думать. В России, стране, где еще недостаточно сильно влияние США, необходимо решать одновременно несколько задач: всячески пытаться не допустить к власти коммунистов; особое внимание уделить президентским выборам. Нынешнее руководство страны (ельцинское. — Авт.) нас устраивает во всех отношениях, и поэтому нельзя скупиться на расходы. Они принесут свои положительные результаты <...>.

Если нами будут решены эти две задачи, то в ближайшее десятилетие предстоит решение следующих проблем:

расчленение России на мелкие государства путем межрегиональных войн, что были организованы нами в Югославии;

окончательный развал военно-промышленного комплекса и армии России;

—установление нужного нам режима в оторвавшихся от России республиках»67 (выделено в тексте. — Авт.).

Разумеется, такие вещи говорятся не на военных парадах или международных конференциях, а в закрытом режиме, в кругу «своих». Но ведь примерно те же мысли и в похожих выражениях без обиняков были высказаны и Бжезинским в вышедшей тогда же, в середине 1990-х годов, «Великой шахматной доске».

Парируя естественную эмоциональную реакцию, которую вызывает обсуждение этих планов, тем, что противника необходимо знать, иначе мы обречены на поражение, отметим и другую важную закономерность. За послевоенные годы власть в США восемь раз переходила от демократов к республиканцам и обратно. Но при этом не менялось ни содержание, ни параметры антироссийской стратегии, которые никак не зависели от партийной принадлежности хозяина Овального кабинета. Более того в ряде случаев, как мы сможем убедиться, сама смена этих хозяев во многом определялась изменением характера текущих задач, в том числе по отношению к России.

Кто дирижировал этими процессами?

Ввиду предстоящего подробного рассмотрения этого назревшего вопроса, изложим его здесь конспективно.

Итак, прежде всего, в США имеется Совет по международным отношениям (СМО) — влиятельное объединение американской элиты:

Во-первых, СМО функционирует на основе двухпартийного консенсуса, что само по себе о многом говорит.

Во-вторых, совет имеет в своей структуре закрытое ядро в виде «теневого правительства». Тщательный анализ различных источников информации позволяет выстроить предположительную структуру теневого управления США следующим образом.

При внешней угрозе задействуется механизм специальной присяги президента США Секретной службе (United States Secret Service — USSS). Это обеспечивает изоляцию главы государства и фактическую передачу власти структурам теневого управления (именно таким способом во время терактов 11 сентября 2001 г. реальные управленческие функции были переданы вице-президенту Р. Чейни). При угрозе внутренних гражданских конфликтов или государственных переворотов теневым правительством становится FEMA — Федеральное агентство США по чрезвычайным ситуациям68. Аналогом его в России является Министерство по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий — МЧС России. (Имеет самоназвание на английском языке EMERCOM of Russia — Emergency Control Ministry of Russia69.)

В области научно-технического прогресса, а также практического внедрения результатов научных исследований в сферы разведки и геополитики теневое управление осуществляется созданной 24 сентября 1947 года специальным указом президента США Г. С. Трумэна группой «MJ-12» («Majestic-12»). Группа представляет собой сверхсекретную научно-исследовательскую, технологическую и разведывательную организацию, структура которой включает 12 членов, что, как увидим ниже (глава 5), копирует структуру «малого круга» ордена СС70. В публичной сфере группа представлена созданным 4 ноября 1952 года Агентством национальной безопасности (АНБ) США. Английское название: National Security Agency/Central Security Service (NSA/CSS). Среди задач АНБ — высокотехнологичный шпионаж, в том числе управление системой «Эшелон» («Echelon») , ведение информационной войны, а также ряд других проектов.

В 1973 году произошла некая «реформа» группы MJ-12, подробности и последствия которой неизвестны.

В-третьих, СМО тесно координирует свою деятельность с рядом специальных структур в Лондоне, например с «Chatem House», как с 2004 года именуется Королевский институт международных отношений (КИМО).

Известно, что у СМО и КИМО имеется общий предшественник в лице основанного еще С. Дж. Родсом «Общества Круглого стола», история которого, в свою очередь, уходит корнями в созданный в США при непосредственном участии британской разведки в 1854 году, незадолго до гражданской войны 1861–1865 годов, орден «Рыцари Золотого круга». Членами именно этого ордена было обеспечено распространение идеи сецессии (отделения) южных штатов. Рядом исследователей указывается на присоединение во время гражданской войны к «рыцарям» президента мятежной конфедерации Дж. Дэвиса, а также убийцы А. Линкольна Дж. У. Бута71.

Вот краткая справка по истории этих структур в изложении профессора Дипломатической академии МИД России И. Н. Панарина, автора нашумевшей книги «Первая информационная война. Развал СССР»:

«В качестве модели организации и функционирования „Круглого стола" Родс избрал орден иезуитов. Члены общества, в котором выделялись два круга: внутренний („Общество избранных") и внешний („Ассоциация помощников"), были видными политиками, журналистами, деятелями науки и образования.

Общество привлекало на свою сторону людей со способностями и положением и привязывало их к себе посредством либо брачных уз, либо чувства благодарности за продвижение по службе и титулы. И уже с помощью привлеченных оно влияло на государственную политику, главным образом путем занятия членами группы высоких постов, которые максимально защищены от влияния общественности, а иногда и вовсе скрыты от нее. Кстати, будущий посол Британской империи в России Джордж Бьюкенен также являлся членом общества.

Тайное общество было саморазвивающейся ветвящейся системой, оказывавшей все возрастающее влияние на британскую политику. После смерти Родса в 1902 году руководителем общества стал лорд Милнер. Главная установка Альфреда Милнера: расширение и интеграция империи и рост благосостояния общества необходимы, чтобы продолжал существовать британский образ жизни, раскрывающий все лучшие и высшие способности человечества. Одновременно ключевой идеей А. Милнера было создание Лиги Наций, находящейся под влиянием Британской империи.

В 1920-е годы одним из важнейших инструментов управления обществом стал созданный в 1920 году и полностью контролируемый ими Королевский институт международных отношений (КИМО). Здание, где сейчас располагается организация, служило домом для трех премьер-министров, включая графа Чэтема, пока в 1923 году оно не было подарено институту.

Подлинным основателем института стал Джордж Н. Керзон. Начало КИМО было положено на совместной конференции британских и американских экспертов (под руководством Э. Хауса) в парижской гостинице „Маджестик"* в 1919 году. Штат института составили совет с председателем и двумя почетными секретарями и небольшая группа сотрудников. Среди последних наиболее значительной фигурой был Арнольд Дж. Тойнби — племянник друга Милнера, автор знаменитого многотомника „A Study of History".

КИМО, также известный как „Chatem House", — благотворительная организация и один из ведущих мировых институтов, специализирующихся на анализе международных отношений. Доход составляют благотворительные гранты, членские взносы, пожертвования корпораций и доходы „Chatem House Enterprise Ltd.", дочерней торговой компании.

Цель института — стимулировать изучение ключевых проблем на международной арене и укреплять англо-американские взаимоотношения. КИМО организует много встреч и дискуссий. <...> Управление институтом осуществляет совет, избираемый членами КИМО путем тайного голосования на три года с правом перевыбора еще на три. В совете три комитета: исполнительный, финансовый и инвестиционный»72.

Сам «Chatem House» имеет отделения в виде институтов международных отношений, прежде всего в Нидерландах — стране, имеющей особое геополитическое и символическое значение для обязанной ей своим происхождением британской династии, отсчитывающей свою историю с воцарившегося на Британских островах в 1688 году Вильгельма III Оранского. А также в Южной Африке и других бывших британских доминионах и колониях — Канаде, Австралии и Индии. Понятно, что «Chatem House» также тесно взаимодействует с сохраняющим формальную самостоятельность Французским институтом международных отношений (ФИМО, более известной является латинская аббревиатура IFRI). Руководство этого института во главе с Т. де Монбриалем сыграло важную роль не только в создании Римского клуба, но и в обеспечении его коммуникации с не пожелавшим «светиться» в этой антисоветской политической комбинации «Chatem House» и т. д.

Однако кроме системы связей, в том числе и спецсвязей, общие контуры которой мы только что начертили, должна быть и стратегия, изложенная в соответствующих документах, которые, какой бы степенью секретности ни обладали, могли стать известными и быть хотя бы частично обнародованы. Ибо нет того тайного, что рано или поздно не становилось бы явным.

По информации ряда СМИ, связанных с КПРФ, в начале 1980-х годов советской разведкой были раздобыты материалы так называемого «Гарвардского проекта», которые включали три основных этапа, изложенные в трех книгах — «Перестройка», «Реформа», «Завершение». Некоторые другие источники причисляют к этому «проекту» еще и четвертую книгу — «Кольцо Сатурна», содержание которой, однако, не раскрывают.

Программа якобы была рассчитана на три пятилетки.

«Перестройка». С 1985 по 1990 годы. Предполагала гласность, борьбу за «социализм с человеческим лицом», подготовку реформ и перехода от социализма к капитализму. Руководить «перестройкой» должен был Генеральный секретарь.

«Реформа». 1990–1995 годы. Цели:

— ликвидация мировой социалистической системы и Варшавского Договора;

— ликвидация КПСС;

— ликвидация СССР;

— ликвидация патриотического социалистического сознания.

При этом руководить процессом должен был уже другой лидер

и другая команда.

«Завершение». 1996–2000 годы. Основные этапы:

— ликвидация армии;

— ликвидация российской государственности;

— ликвидация атрибутов социализма — бесплатного обучения, бесплатной медицины;

— введение основного принципа капитализма — «каждый сам платит за все»;

— ликвидация сытой и мирной жизни сначала в провинции, а затем и в столицах (Москве и Ленинграде);

— повсеместная ликвидация общественной, государственной собственности и полная замена ее частной;

— ликвидация крупных городов и промышленных центров посредством продовольственных проблем, техногенных кризисов и вымораживания;

— постройка хороших путей сообщения (дорог, трубопроводов, ЛЭП и т. д.) между местами добычи основных полезных ископаемых и портами, а также непосредственно со странами Запада для оперативного и в максимальном объеме вывоза за границу основных богатств России;

— постепенный захват территории России англосаксонским населением (раньше, чем это сделают расы Востока)73.

Легко убедиться в том, что если задачи первых двух этапов этого гипотетического документа — «Перестройка» и «Реформы» выполнены практически полностью, то третья — «Завершение» — не выполнена. По меньшей мере в основной части поставленной ею задачи — не «ликвидирована российская государственность».

Еще раз обратим внимание на то, что мы не занимаемся здесь рассуждениями о степени достоверности этих данных, а анализируем их содержание, пытаясь сопоставить его с действительностью. В отличие от некоторых политологов и экспертов, мы также не пытаемся соотнести обсуждаемый «Гарвардский проект» с настоящим Гарвардским проектом, который осуществлялся с 1948 года под руководством Дж. Кеннана — шефа группы (ныне отдела) политического планирования Государственного департамента США — в целях оценки психологической уязвимости советского гражданского населения при массированных бомбардировках, аналогичных по масштабам бомбардировкам Германии союзной авиацией в период Второй мировой войны, и, соответственно, их непрямого эффекта74. Мы не делаем этого, хотя текст, обнаруженный советской разведкой, являлся продолжением варианта, который разрабатывался Кеннаном в Госдепе при поддержке Управления стратегических бомбардировок (УСБ), входившего в структуру предшественника ЦРУ — Управления стратегических служб (УСС) США.

Мы обсуждаем содержательную сторону этого проекта. Обсуждаем по существу.

Что еще следует из приведенной цитаты? Явный сдвиг сроков реализации «Гарвардского проекта», которые давно прошли и опоздали даже с завершением второго этапа, не говоря уж про гипотетический третий. На этом фоне тот же источник указывает, что еще в августе 1997 года (запомним этот принципиально важный для нас 1997 год!) Гарвардский институт международного развития обнародовал информацию о подготовке нового издания проекта, тем самым фактически признав, что предыдущая версия осталась до конца не реализованной75.

О «Гарвардском проекте» как минимум дважды упоминал известный политолог С. Е. Кургинян, работы которого отличаются не только глубиной анализа, но и предельно щепетильным отношением к фактам и крайней неприязнью к любым измышлениям и домыслам, особенно конспирологическим. Приведем оба фрагмента.

Первый представляет собой выдержку из критического анализа статьи одного из «прорабов перестройки» Ю. Н. Афанасьева «Сирены современной России», опубликованной в конце января 2008 года «Новой газетой»:

«<...> Будем считать, что мне нечто приснилось. И не более того. Давайте рассмотрим мой сон. С оговоркой на то, что это сон. Или гипотеза.

И представим себе, что в Советском Союзе в прямой увязке с теми органами, которые особо ненавидит рыцарь свободы и противник авторитаризма Ю. Афанасьев, создавались спецнаучные продукты по перестройке. В этих продуктах перестройка называлась (sic!) „Модернизацией". И рассматривался в качестве обязательного классический модернизационный цикл, называемый еще полным циклом французской буржуазной революции.

Цикл включал в себя (это общеизвестно) жирондистов, якобинцев, термидорианцев, бонапартизм (директория, консульство, империя), реставрацию, новый революционный всплеск и так далее. Утверждалось, что только подобным образом наша страна может и должна осуществить внутреннюю системную модернизацию. И что только за счет такой модернизации она может выйти на новые горизонты.

Внутри подобного цикла, как вы понимаете, есть термидор и бонапартизм — как абсолютно необходимые элементы. Что, если эти элементы, как гласит мой сон, пропагандировались тем самым Афанасьевым, который теперь воет по их поводу, как пес на луну? Что, если именно он их требовал, внушая соответствующим высоким особам, что без этого „ни тпру, ни ну"? Что, если именно он уже закладывал в проводимый курс ту самую несвободу (термидор и бонапартизм), которую теперь истерически проклинает? Что, если вдобавок был достигнут консенсус между таким отечественным спецпроектом, разработанным в недрах какого-нибудь „АСУПерестройка" (название условно, ибо я оговорил жанр сна), и американским спецначинанием, именуемым „Гарвардский проект"»?76 (курс. — Авт.). Второй фрагмент является выдержкой из выступления С. Е. Кургиняна на клубе «Содержательное единство» 30 марта 2006 года, опубликованного официальным сайтом ЭТЦ, который им возглавляется. Рассуждая о развитии вышеуказанного цикла, Кургинян подчеркивает, что каждый из его этапов включает элемент, который он называет «самоизолирующейся идеологической системой» и схематически показывает две вещи — направление общей эволюции цикла и то, как и почему весной 2006 года — именно тогда — эта эволюция была остановлена (рис. 1 и 2):77


Рис. 2

Блокирование эволюции революционного цикла в Российской Федерации в 2006 году


 
 

Что следует из приведенных Кургиняном схем? Три вещи. Во-первых, заданным генеральным условием эволюции рассматриваемого цикла являлся антикоммунизм. Несмотря на давно состоявшийся к тому времени распад СССР, это, по-видимому, обусловливалось сохранением секретных договоренностей между советской и американской спецэлитами, разработавшими и запустившими упоминаемый спецпроект «перестройка».

Во-вторых, с помощью этих схем мы можем получить конкретное содержание каждой из обеспечивающих определенные этапы рассматриваемого цикла «самоизолирующихся идеологических систем». «Потребительский либерализм» как идеологический императив должен смениться и с приходом к власти В. В. Путина действительно сменился «патриотизмом», тот — «национализмом и православным фундаментализмом». И все это в итоге должно было прийти к «фашизму». Должно было, но не пришло.

В-третьих, при переходе от «патриотизма» к «национализму и православному фундаментализму» эволюция цикла остановилась. Анализируя причины этой остановки, Кургинян тогда — в марте 2006 года — указывал на ряд факторов, уделяя особое внимание определенным тенденциям по ужесточению политики по отношению к России со стороны американской администрации Дж. Буша-мл.

«<...> Я скажу, что просто не считаю всех вокруг идиотами и невеждами. И что если я понимаю закон ротации так называемых не-подпитываемых идеологических (смысловых, социокультурных) систем, то и другие его понимают. И эти другие знают также классическую теорию циклов, революционных в том числе (а не только циклов Кондратьева). То есть они понимают, что есть Жиронда, якобинцы, Термидор, Директория, Консульство, диктатура, империя, реставрация, новая Жиронда и так далее. И что эти классические идеальные типы, взятые напрокат из истории Французской революции, имеют универсальный характер.

Значит, любой, кто запускает длинный процесс (а наша «перестройка» и все, что за ней последовало, это, безусловно, длинный процесс), будет опираться и на эти циклы, и на закон ротации не-подпитываемых социокультурных систем <...>»78.

Анализируя далее статью С. А. Караганова «Россия — США: обратно к мирному сосуществованию?» (Российская газета. 2006. 24 марта), Кургинян обратил внимание на сделанный в ней вывод: «Мы дошли до предела внутриполитической консервативной эволюции».

«<...> Можно ли сказать резче? — констатирует он дальше. —

Что это значит по существу? Что вся эта респектабельная схема, предполагающая смену идейных систем в рамках одного проекта, — остановлена? Так мы и по другим признакам видим, что она остановлена.

<...> Произошел стратегический перелом в том, что касается наших отношений с теми, кого мы (имею в виду нашу элиту) выбрали себе в качестве метрополии. Этой метрополии теперь Латинская Америка в России — не нужна. Вопрос о ней снят со стратегической повестки дня. Соответственно, Гарвардский проект — тоже снят. Соответственно, возникают разные конкретные неприятности. Которые скоро превратятся в неприятности вполне системного типа.

Коротко это обсуждать невозможно. Да я и не хочу говорить, что в этом вопросе понимаю все „от и до". Но кое-что понимаю. И понимая, что я понимаю только „кое-что", я не могу сказать твердо, что „Санта-Фе победило Гарвард".

Но что-то наподобие этого произошло. Возникли некие новые парадигмы. Лобовая война США с Китаем проблематична (что бы ни писали на эту тему). Что-то с ним надо делать. Допустить, чтобы он сокращал дистанцию и выходил вперед, — нельзя. Но и напрямую воевать нельзя. Тогда что делать? Создавать какое-то пространство стратегического хаоса. Где его создавать? Вокруг Китая.

То есть? То есть у нас»79.

Итак, главный вывод Кургиняна: примерно на рубеже 2005–2006 годов «Гарвардский проект», который он рассматривает как «совместный (советско-американский. — Авт.) спецнаучный продукт по перестройке», завершился переходом американской элиты к реализации другого проекта — «Санта-Фе». И этот новый проект предполагает создание вокруг Китая, а следовательно, и вокруг России, а также на ее собственной территории, «управляемого хаоса».

Правота С. Е. Кургиняна подтверждается и современными событиями, распространяющими хаос в «южном подбрюшье» России, которые происходят через пять лет после обнародования его анализа, и более ранними документами. Другое дело, что этот анализ не ставил своей целью увязать управляемый, инспирированный Западом мотив этой остановки цикла с определенным замыслом, в рамках которого «спецпроект перестройка» советской и американской спецэлитами был согласован в одном формате, а реализован в другом. Получается, что американцы, дождавшись распада СССР, нас банально «кинули», приступив к совершенно другой игре. Тогда именно под эту новую игру потребовались республиканцы со своим Дж. Бушем-мл.? И именно политической целесообразностью объясняется то, почему хваленая американская правовая система дала «зеленый свет» весьма сомнительной победе этого кандидата на выборах 2000 года, полученной в результате ручного пересчета голосов во Флориде — штате, в котором губернатором являлся родной брат победителя Джеб Буш?

Но «НГ—сценарии» еще в 1997 году написали о «новом» «Гарвардском проекте», означавшем завершение старого. Означает ли это, что данное политическое решение было датировано 1997 годом? Если да, то значит, что именно тогда, если следовать логике, в США принималось и другое, уже внутриполитическое решение — о предстоящей передаче власти в вашингтонском Белом доме от демократов республиканцам.

Но тогда получается, что все последующие девять лет нас попросту водили за нос?!

Важный вопрос: предполагал ли первоначальный формат такой «спецдоговоренности» распад США, вслед за разрушением СССР? Об этом можно только догадываться. Но тема возможного распада США, к которой мы еще обратимся, на наш взгляд, неслучайно муссируется именно тем кругом политологов и экспертов, которые вряд ли так уж абсолютно чужды обсуждаемой спецпроблематике. Дыма без огня не бывает!

Итак, цикл революционного развития, предусмотренный «Гарвардским проектом», был остановлен. Что было внедрено на его место взамен?

С. Е. Кургинян говорит о «проекте Санта-Фе». В июне 2001 года был обнародован отрывок из документа, который, как сообщается, циркулировал в конце 2000 года в аппарате вице-президента США Р. Чейни и считался частью заменившего «Гарвардский проект» «Хьюстонского проекта», который, по-видимому, и являлся искомой разработкой Института исследований Сложности в Санта-Фе. К деятельности этого учреждения, тесно связанного с властными структурами США, в первую очередь, с Госдепом, мы будем в дальнейшем возвращаться неоднократно.

Теперь по существу «Хьюстонского проекта».

Объяснив в оскорбительно уничижительной форме происходившую в России деградацию государственных и политических институтов «неспособностью российского менталитета воспринять систему демократических ценностей и цивилизованного образа жизни» (вот вам образчик только что рассмотренного нами видения цивилизации «цивилизованностью»), американские аналитики приступили к главному:

«Одним из требований, предъявляемых к США новым российским вызовом (слабостью и угрозой дезинтеграции. — Авт.), является отказ от отношения к России как к какому-то целому, каким она больше не является или перестанет являться в обозримом будущем. Необходимо прорабатывать отдельную политику для отдельных регионов, особо выделяя, как это сделано в настоящем обозрении, Калининград, Северный Кавказ, Восточную Сибирь и Дальний Восток, а также Москву и Санкт-Петербург, в которых сосредоточена элита федерального уровня <...>»80.

Далее, чтобы не углубляться в излишние подробности, мы приводим лишь те фрагменты, которые указывают на судьбу отделяемых от Российской Федерации регионов, как она видится авторам «Хьюстонского проекта» (ввиду наличия лишь косвенных доказательств его существования, берем это название, как и «Гарвардский проект», в кавычки).

«СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ И ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЗИЯ: РАЦИОНАЛИЗАЦИЯ ИСЛАМСКОЙ РАДИКАЛЬНОЙ ЭКСПАНСИИ:

<...> После демократизации Узбекистана и Киргизии, что потребует решительного отказа руководства талибов от поддержки международного терроризма <...>, экспансия „Талибана" должна пойти не на север, где она неминуемо захлебнется в степях Казахстана, не достигнув мусульманского Поволжья, но на Восток, на достижение независимости Уйгуристана от Китая.

Это ни в коем случае не должно затормозить процесс обретения независимости и государственности народами Северного Кавказа <...>. Именно готовность руководства России уйти с <...> Северного Кавказа должна рассматриваться мировым сообществом в качестве главного доказательства его разрыва с порочной имперской традицией.

СИБИРЬ И ДАЛЬНИЙ ВОСТОК: УРАВНОВЕШИВАНИЕ КИТАЙСКОЙ ЭКСПАНСИИ:

<...> Главным направлением китайской экспансии является юг, на котором ведется энергичное освоение Юго-Восточной Азии (ЮВА) и Австралии <...>. Это положение недопустимо, ибо сохранение ЮВА и Австралии в зоне западного, а не китайского влияния, является принципиальным условием сохранения глобального равновесия. <...> В противном случае все усилия по уравновешиванию России будут лишены смысла в силу появления новой глобальной диспропорции.

Противодействие экспансии Китая на территории России следует основывать на понимании, что мы имеем дело с периферийным процессом, не имеющим сейчас принципиального значения для центральных пекинских властей <...>. Соответственно можно предположить, что китайские руководители с пониманием, а возможно и с облегчением отнесутся к идее сделать тему разграничения сфер и характера влияния в России „разменной монетой" при обсуждении более важных с его точки зрения вопросов <...>.

<...> Следует учитывать, что Восточная Сибирь, за исключением южных регионов, практически не заселена <...>. При условии спонсирования переезда основной части русского населения в Россию и при вовлечении в этот процесс Чукотки, Якутии и Камчатки, на всей этой колоссальной территории через 7–10 лет будут проживать менее миллиона человек, что сделает ее освоение США обоснованным и целесообразным процессом <...>. Следует также всячески стимулировать Японию не только к приобретению четырех спорных островов, но и к освоению всех Курильских островов и острова Сахалин <...>.

КАЛИНИНГРАД: ПРАВОВОЕ УРЕГУЛИРОВАНИЕ:

<...> Постепенный отказ от этих (нынешних. — Авт.) льгот, демократические преобразования в Белоруссии, неэффективность избранного под давлением Москвы регионального руководства, тяжкий груз военной инфраструктуры усилят степень оторванности данной территории от России до уровня, который сделает неизбежным ее возвращение в Европу.

<...> Вероятным промежуточным этапом могло бы стать превращение региона в свободную экономическую зону с последующей демилитаризацией как его, так и прилегающих территорий стран НАТО, после чего он будет естественным путем втянут в экономику объединяющейся Европы.

ВОСТОЧНАЯ УКРАИНА: НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ ИМПЕРСКОГО ЭКСПАНСИОНИЗМА:

<...> Необходимо быть готовым к негативному развитию событий, при котором промосковская ориентация части украинской элиты сохранит свое доминирование. В этом случае следует опереться на глубокие различия в менталитете населения Восточной Украины, традиционно считающего себя русским, и Западной Украины, отстаивающего национальную идентичность и независимость от России. Данный курс может закончиться разделением Украины по Днепру, которое более соответствует национальным интересам США, чем начало процесса поглощения Украины Россией и превращения двух государств <...> в одну потенциально опасную империю»81 (курс. — Авт.).

Косвенным подтверждением подлинности документа служит последовательность выполнения всего намеченного американской стороной, начиная с шагов по «демократизации Узбекистана и Киргизии» и кончая предпринятой в конце 2009 года во время поездки Бжезинского в Пекин попыткой «сделать тему разграничения сфер и характера влияния в России „разменной монетой" при обсуждении более важных вопросов». То есть основать пресловутую «Группу двух» (G2), смысл которой — договориться с Китаем о совместном с США разделе советского наследства, подобно тому, как Гитлер во время визита в Берлин в 1940 году В. М. Молотова предлагал И. В. Сталину таким же образом поделить британское имперское наследство.

Как и СССР, Китай на это не пошел, вызвав возмущенную реакцию в тех кругах США, позицию которых можно считать индикатором истинного положения дел. Вот как высказался по этому поводу в марте 2010 года североамериканский директор Трехсторонней комиссии Дж. С. Най-мл., один из влиятельнейших персонажей, одновременно входящих во все ведущие закрытые клубы и структуры Запада:

«<...> Китай сделал просчет, нарушив мудрость Дэн Сяопина, который советовал Китаю продвигаться осторожно и „держать свой фонарь под корзиной". Как недавно сказал мне высокопоставленный азиатский государственный деятель, Дэн никогда не сделал бы такой ошибки. Если бы сегодня Дэн стоял у власти, то он бы повел Китай в сторону сотрудничества с США, которое ознаменовало начало 2009 года»82.

Итак, суммируем.

Несмотря на закрытость стратегического планирования в любой стране, а тем более в США — сверхдержаве, оказывающей исключительное по своей значимости воздействие на глобальные процессы, утечки информации все равно появляются. Из них выясняется общая тенденция эволюции первичных разработок по разрушению СССР, берущих начало с Директивы СНБ США 20/1 (1948 г.). Сформированный на ее основе Гарвардский проект, развивавшийся вначале в плоскости социально-психологического экспериментирования и прогнозирования возможной реакции советского населения на разрушительные бомбардировки, затем, повидимому, перешел в геостратегическую плоскость и был расширен и переформатирован в обновленный план расчленения нашей страны. После того как первые этапы этого проекта увенчались относительным успехом, дальнейшая его реализация застопорилась.

Сменивший его «Хьюстонский проект» базировался, по-видимому, на планах не прямого и одномоментного расчленения Российской Федерации, а на идее постепенного продвижения к решению этой задачи путем внутреннего «размягчения» и окружения нашей страны пространством «управляемого хаоса», направленного против Китая, но напрямую затрагивающего и нас. В рамках «Хьюстонского проекта» каждому региону отводилась отдельная стратегия, что базировалось на общей исходной посылке «не рассматривать Россию чем-то целым».

Открытым здесь остается вопрос о том, что являлось первичным, исходным, а что вторичным, производным. «Гарвардский проект» сам затормозился из-за объективных причин и потому был заменен «Хьюстонским»? Или открылись новые обстоятельства, а может и возможности, которые побудили глобальных «дирижеров» осуществить эту «рокировку» по собственной инициативе? И не принятое ли незадолго до этого стратегическое решение изменить характер отношений США с мусульманским миром тому причина?

Почему это так важно? Потому, что обсуждаемая нами переоценка «Гарвардского проекта» — лишь часть произошедшего на Западе в 1997–1998 годах пересмотра гораздо более широких планов управляемого глобального развития, если не кардинального, то достаточно серьезного.

В чем конкретно выразился этот пересмотр? Перечислим здесь лишь самое основное. Начиная с 1997 года резко снизилась активность Комиссии по глобальному управлению и сотрудничеству, начали изыскиваться новые пути реализации забуксовавшей Инициативы «Хартии Земли» [Прил. 3]. В частности, было принято решение отойти от первоначального «широкого» плана реформирования ООН, связанного с учреждением в ее структуре нового руководящего органа — Совета экономической безопасности (СЭБ), параллельного действующему Совету Безопасности. Кроме того, были предприняты первые шаги в направлении созыва Саммита тысячелетия. В июне 1997 года была созвана XIX специальная сессия Генеральной Ассамблеи ООН, более известная как встреча на высшем уровне «Планета Земля + 5» (саммит «Рио+5»), посвященная обзору и оценке осуществления «Повестки дня на XXI век». Итоговой резолюцией этой сессии от 27 июня 1997 года (A/RES/S-19/29) были внесены существенные коррективы в реализацию важнейших глобалистских планов, в частности была активизирована роль Комиссии ООН по устойчивому развитию с утверждением первой Многолетней программы работы Комиссии на 1998–2002 годы.

Еще раз подчеркнем: мы не детализируем проблематику этих вопросов здесь только потому, что их подробному рассмотрению посвящаются следующие разделы. Но не увязать с ними такое важнейшее событие, как замену «Гарвардского проекта» «Хьюстонским», было бы, на наш взгляд, не только непростительной ошибкой, но и признаком аналитической несостоятельности.

Как реагировала на все это Россия?

Если в общих чертах, то продолжением следования в фарватере США и Запада, которое именно в том же 1997 году было ознаменовано подписанием Основополагающего Акта Россия — НАТО. Вот лишь одна характерная выдержка из этого документа:

«Исходя из принципа неделимости безопасности всех государств евро-атлантического сообщества, Россия и НАТО будут совместно работать с тем, чтобы внести вклад в создание в Европе общей и всеобъемлющей безопасности, основанной на приверженности общим ценностям, обязательствам и нормам поведения в интересах всех государств.

Россия и НАТО будут содействовать укреплению ОБСЕ, включая дальнейшее развитие ее роли в качестве основного инструмента превентивной дипломатии, предотвращения конфликтов, урегулирования кризисов, постконфликтного восстановления и регионального сотрудничества в области безопасности, а также укреплению ее оперативных возможностей по осуществлению этих задач. ОБСЕ в качестве единственной общеевропейской организации безопасности играет ключевую роль в поддержании европейского мира и стабильности»83 (курс. — Авт.).

Итак, Россия включила себя в «евро-атлантическое сообщество». В том же Акте звучит и термин «Евро-Атлантический регион», упоминание о котором по сей день «красной нитью» проходит через важнейшие государственные документы Российской Федерации, включая Концепцию внешней политики и Стратегию национальной безопасности до 2020 года. И при всем том ни слова не было произнесено об особости геополитического позиционирования нашей страны, то есть о ее принадлежности к Хартленду, а не к пресловутой «Евро-Атлантике».

Россия беззвучно и безропотно приняла укрепление ОБСЕ — организации-преемницы Общеевропейского совещания по вопросам безопасности и сотрудничества в Европе (в документе упоминается и Заключительный Акт этого форума), которая не выполнила своего главного предназначения, для чего создавалась в 1975 году, — не обеспечила нерушимость европейских границ. Не поддерживать ОБСЕ нужно было, а немедленно распускать ее как организацию, само существование которой становилось в тех условиях угрозой национальным интересам нашей страны.

Россия признала включение в перечень полномочий ОБСЕ положения о «превентивной дипломатии». Этому будет посвящена самостоятельная часть монографии, связанная с контент-анализом доклада Группы высокого уровня ООН по угрозам, вызовам и переменам «Более безопасный мир: наша общая ответственность» (2004 г.). Ближайший по смыслу к «превентивной дипломатии» термин, поставленный этим документом во главу угла, — «миростроительство», то есть управление строительством «нового мирового порядка».

Наконец, Россия в Основополагающем Акте согласилась с эксклюзивным статусом ОБСЕ в системе европейских институтов безопасности, признав ее «единственной» такой организацией. Тем самым она отсекла себе возможности, набрав сил, создать ей в будущем альтернативу, которая в большей мере соответствовала бы национальным интересам страны.

Сегодняшние игры в «перезагрузку» вслед за Основополагающим Актом Россия — НАТО доказывают только одно: российская власть по тем или иным причинам до сих пор соблюдает официальные и неофициальные, необнародованные условия фактической капитуляции 1991 года. Именно и только поэтому они пока, до поры до времени, навязываются и поддерживаются «не оскорбительным или унизительным образом», без применения «традиционных арсеналов внешней политики». Например, военной оккупации или создания на территории Российской Федерации и других ключевых субъектов бывшего СССР «протекторатов» и «бантустанов», подобных гитлеровским «рейхскомиссариатам».

Если мы и дальше пойдем тем же пагубным, «новоперестроечным» путем, которым следуем сегодня, надо думать, получим и оккупацию.

Таким образом, следует четко осознать, что рассчитывать на пощаду не приходится и Россию будут добивать. Причем независимо от того, какой в ней будет режим и в какой мере он будет готов «воздать хвалу демократии и либерализму». Ребром поставлен вопрос о самом историческом выживании российской цивилизации. А стало быть, о поиске путей и способов выхода из тупика, в котором мы оказались после распада Советского Союза.

Глава 3 «Глобальное потепление»: реальность, миф или стратегия?

В «Хьюстонский проект» был включен и раздел, озаглавленный «Экологический аспект проблемы разделения России».

«Большинство неядерных объектов не представляет непосредственной опасности территории США, — читаем в документе. — Небольшое количество исключений вместе с большинством ядерных объектов должно быть подвергнуто систематическому мониторингу. Поскольку большинство из них не могут быть ни безопасно разрушены, ни взяты под контроль, ни удержаны сколько-нибудь длительное время силой <. >, следует финансировать их скорейший перевод в безопасный режим функционирования. Это финансирование должно активно использоваться как инструмент эффективного давления на руководство России и особенно — на руководителей соответствующих ведомств и регионов»84 (курс. — Авт.).

Итак, экологический аспект стал рассматриваться инструментом не только политического давления на Россию, но и решения ее судьбы. Вопрос: это впервые произошло в «Хьюстонском проекте» или имело место ранее?

Ответ на него дается все тем же академиком Гвишиани. Так, в одной из публикаций созданной еще в 1972 году Международной федерации институтов перспективных исследований (ИФИАС), получившей название Боннской декларации, указывалось на результаты исследований климатических процессов. В их рамках впервые было заявлено о потенциальной глобальной опасности «парникового эффекта» — потепления климата в связи с ростом концентрации в атмосфере двуокиси углерода77.

Так начиналась эпопея «борьбы» с пресловутым «глобальным потеплением», выдвинувшая на передний план попыток установления «нового мирового порядка» не столько экономическую, политическую и военную мощь, сколько экологическую проблематику. Именно здесь, в завершающей главе вводного раздела, мы, наконец, начинаем приближаться к главным, основополагающим вопросам нашего исследования.

Итак, в ноябре 2009 года, в канун 15-й Конференции Сторон Рамочной конвенции ООН по изменению климата в Копенгагене, некими хакерами, по информации ряда СМИ — российскими, был взломан сайт Центра исследования климата Университета Восточной Англии. В результате в Интернет попала переписка британских климатологов с их иностранными, прежде всего американскими коллегами. Из нее следовало, что среднегодовая температура на планете не только не повышается, но, наоборот, понижается78.

В связи с этим следует обратить внимание на три момента.

Прежде всего на факт публикации этой переписки сайтом «WikiLeaks». Тогда он был далеко не так известен, как сегодня. Тем не менее на «боевом счету» Дж. Ассанжа и его коллег уже имелся целый ряд скандалов. Например, связанных с нежелательным для Пентагона обнародованием секретной информации о ведении вооруженными силами США и НАТО боевых действий в Ираке и Афганистане.

Второе, что привлекает внимание, — беспрецедентные усилия, предпринятые в Великобритании для того, чтобы замять скандал, оправдав его фигурантов. Сначала, в конце марта 2010 года, на защиту руководителя центра проф. Ф. Джонса встала парламентская комиссия, подвергнув, однако, его учреждение жесткой критике за «нежелание раскрывать информацию»85.

Спустя месяц, в апреле, применяемые центром методы исследований стали предметом изучения комиссии под руководством лорда Р. Оксберга. И снова злого умысла обнаружено не было. Хотя в то же время «по-настоящему удивительным» было названо «<...> то, что исследования в области, так сильно зависящей от статистических методов, проводились без участия профессионалов по статистике»86.

И, наконец, уже в июле 2010 года очередная комиссия, на этот раз возглавляемая сэром М. Расселом, пришла к выводу, что обмана или коррупции в действиях сотрудников климатического центра опять-таки не было. Но они почему-то скрывали от коллег и критиков результаты своей работы, то есть фактически незаконно их засекречивали87.

Итак, все комиссии — британские. Все три взяли Джонса и его коллег под защиту. И все они вскрыли и отметили в деятельности центра серьезные недостатки.

Честно и профессионально ли поступили эти комиссии? Не лукавили ли, защищая «честь мундира»? Не отрабатывали чей-то политический заказ?

А если допустить, что лукавили и отрабатывали, то откуда, кроме самых верхов британского истеблишмента, такой заказ мог исходить? Особенно если иметь в виду государственный статус комиссий.

Пусть читатель сам ответит на эти вопросы, оценив следующие откровения Ф. Джонса — один из многих «говорящих» фрагментов, которые содержались в злополучной переписке:

«<...> Я только что проделал трюк Майкла, использованный им в статье в Nature, и для каждой серии за последние 20 лет (то есть с 1981 г. и далее) изменил реальные температурные данные в сторону увеличения, плюс сделал то же самое с сериями Кейта, начиная с 1961 года, чтобы скрыть понижение»88.

Не слишком ли «наивен» лорд Оксберг, удивляющийся отсутствию у Джонса статистического подкрепления его выводов? Кстати, две такие комиссии работали и в США.

Последняя из них, проведенная управлением аудита министерства торговли, как и ожидалось, не обнаружила свидетельств нарушений законодательства и процедур со стороны Национального управления океанических и атмосферных исследований (НОАА)89.

Минторг в Вашингтоне возглавляют отнюдь не лорды. Но эффективность прикрытия статистических манипуляций климатических учреждений и ведомств со стороны государства от этого ничуть не страдает.

Третье, что интересно, — реакция на хакерскую атаку раскритикованного парламентскими и правительственными комиссиями руководства британского климатического центра, которому принадлежал сайт. Оно обвинило авторов публикации в «тенденциозности подборки материалов» и (sic!) «отрицании признанного мировым сообществом факта негативного воздействия деятельности человека на климат»90 (курс. — Авт.).

Как видим, аргументация «обиженных» британских климатологов явно сводилась не к доказательной базе, которая оказалась откровенно слабой, так как приведенная ими карта глобальной динамики изменения температур не была снабжена ни пояснениями, ни ссылкой на источники этой информации91. По очевидным причинам она не могла и не может считаться научным доказательством глобального потепления. Но, тем не менее, британский климатический центр настойчиво пытался навязать ее именно в качестве такого доказательства.

Иначе говоря, угодившие в переплет климатологи предъявили своим оппонентам отнюдь не научное, а скорее идеологическое обвинение, возмутившись тем, что под сомнение ставится якобы общепризнанность глобального потепления как некоего «факта», раз и навсегда «отлитого в граните».

Оговоримся: наличие в истории с происхождением и позиционированием «WikiLeaks» «двойного», а то и «тройного» дна в какой-то мере объясняет всю сложность его маневрирования в среде глобальных СМИ, но никак не отменяет неоднократно доказанного факта преимущественной достоверности распространяемых им сведений.

«Климатгейт» 2009 года, а также многие другие обстоятельства ставят ряд серьезных вопросов, которые адресуются самой проблематике глобального потепления, называть которое «общепризнанным фактом» с научной точки зрения как минимум некорректно. Тем не менее те, кому эти вопросы задаются, их как будто не слышат.

Почему?

Одна из причин, безусловно, носит коммерческий характер. Известным фактом является заинтересованность в торговле квотами на выбросы парниковых газов таких финансовых гигантов, как «J. P. Morgan Chase», «Morgan Stanley», «Goldman & Sachs», «Bank America. Merill Lynch», «Barclay’s City Bank», «Nomura», «BSG» и др.92

Под предлогом «катастрофичности» нарастания «глобального потепления» сверх «критических» показателей в два градуса Цельсия кое-кто настойчиво требует расширения финансирования экологических программ.

Так, исполнительный директор Международного энергетического агентства (МЭА) Н. Танака в канун климатической конференции в Копенгагене, сославшись на материалы Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК)*, предрек мировому сообществу ежегодные затраты в объеме 500 млрд долларов США. (Причем эта позиция встретила понимание не у кого-нибудь, а у «Группы восьми» — G8.) Консалтинговая компания «McKinsey Climate Initiative Global» в аналогичных расчетах ограничилась суммой в 75 млрд евро. А наследник британского престола принц Чарльз, подобно ставшему эпическим герою знаменитой кинокомедии Л. И. Гайдая «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика», основной учет ведет уже не в «рублях» (долларах или евро), а в «сутках». Точнее, в чуть более крупных временных единицах, утверждая, что при непринятии экстренных мер человечеству до климатического коллапса остается не более ста месяцев и т. д.87

Но коммерческим интересом все не объяснишь. Рано или поздно дает о себе знать и вторая сторона вопроса — политическая.

Тема «глобального потепления» сегодня прочно вошла в топ-список глобальных проблем. Она не только обсуждается практически на всех уровнях, ставится в центр повестки дня любых международных форумов, но и служит инструментом как косвенного, так и прямого давления на государства и правительства. Причем те, кто такое давление организует и осуществляет, никаких возражений против своей позиции не только не принимают, но и не терпят.

Разнообразные экологические организации давно уже выросли их тех «детских штанишек», в которых они начинали свою деятельность в далекие 1960-е годы. Они получили глобальный статус и прописку в ООН, постоянные и надежные источники финансирования, а их лидеры превратились в респектабельных, широко известных политиков, успевших побывать у кормила власти далеко не в самых последних странах, имеющих прочные позиции в национальных парламентах и правительствах, международных и региональных организациях, в первую очередь европейских.

Никуда не уйдешь и от вхождения акционеров и топ-менеджеров перечисленных нами глобальных банков, половина из которых связана с Уолл-стритом, в систему ряда закрытых элитарных институтов Запада. Дружные и скоординированные действия банкиров не могут не наводить на мысль о неслучайном характере их интереса к экологии, ибо перетекание в тот или иной проект крупных денег, как правило, свидетельствует и о проявляемом к нему политическом интересе и может служить признаком существования соответствующих проектов и даже решений.

Позволим себе высказать предположение, что именно здесь следует искать разгадку вопросов, которые на официальном уровне ни перед мировым сообществом, ни перед общественным мнением отдельных стран, не рискуя репутацией, не берется ставить почти никто. А именно: почему теория глобального потепления содержит все признаки целенаправленной агитационно-пропагандистской кампании? Откуда вокруг нее столько шума и лихорадочной возни, столько сомнительных, «скользких», не вызывающих доверия, а порой и просто отталкивающих персонажей и фигурантов?

Почему, не имея не только однозначной, но и по-настоящему серьезной поддержки в научной среде, эта теория, тем не менее, не подвергается сомнению в сфере политики? Почему так болезненно воспринимается любое «нелояльное» прикосновение к этой теме и всячески дискредитируются, подвергаясь шельмованию, ее критики?

И, наконец, почему с экологией неизменно пытаются связать практически все остальные вопросы глобальной повестки дня: социальные, экономические, политические? С какой радости именно она, наряду разве что с разоруженческой проблематикой, становится «альфой и омегой» любых международных кампаний, проектов, инициатив?

Не вторгаясь в сферу специальных климатических исследований, которые находятся в исключительной компетенции профессионалов, отметим еще одну деталь. Наиболее радикальные, напористые, политизированные и шумные сторонники теории глобального потепления неизменно делают особый упор на его антропогенных причинах, то есть на его якобы обусловленности промышленной деятельностью человека.

С разной степенью достоверности приводимых доказательств, а иногда и просто голословно они утверждают, что положительная динамика температурных изменений почти исключительно обусловлена воздействием на окружающую среду экономики. Остальным факторам, которые приводятся другими разделяющими эту теорию специалистами, внимания почти не уделяется. Широкая общественность практически не осведомлена, например, о гипотезах, рассматривающих в качестве источника предполагаемого глобального потепления изменение солнечной активности или угла вращения земной оси, влияние Мирового океана и вулканической деятельности. Или выявленной Национальным управлением США по воздухоплаванию и исследованию космического пространства (NASA) необъяснимой деградации термосферы (одного из важнейших слоев атмосферы) и т. д.

В лучшем случае эти научные версии, ставящие во главу угла естественный характер климатических изменений, отметаются с помощью аргумента о беспрецедентной для обычных природных процессов скорости их нарастания. В худшем же они просто высмеиваются — в полном соответствии с позитивистской практикой современного постмодернизма, проникшего, разумеется, и в науку.

При этом в разряд самых «вредных» неизменно попадают наиболее важные для экономической самостоятельности и суверенитета государств отрасли реального сектора экономики — энергетика, машиностроение, металлургия. Под предлогом рассматриваемой теории глобального потепления нам последовательно и настойчиво вбивают в голову, что «спасение» человечества — исключительно в некоем «инновационном» развитии, в центр которого ставятся стабильно лидирующие в его списке информационные, коммуникационные, химические и биологические технологии. Между тем ни одна из этих отраслей, противопоставляемых реальному сектору, еще не доказала не только собственной безальтернативности для будущего планеты, но и элементарной прибыльности, если говорить о рыночных критериях, которые, как мы понимаем, сами тоже отнюдь не бесспорны.

Многолетнее наблюдение за всей этой спорадической деятельностью, более наминающей броуновское движение, создает у автора постоянно укрепляющееся впечатление, что с помощью определенной подборки и произвольной интерпретации цифр и фактов нас пытаются убедить в двух вещах.

Первое: что глобальное потепление является не предметом дальнейшего обсуждения, а аксиомой, то есть истиной, не требующей доказательств.

И второе: что оно почти исключительно носит антропогенный характер и, следовательно, требует немедленной, дружной, солидарной и управляемой «ответно-встречной» реакции со стороны всего мирового сообщества. А именно: ускорения глобализации в направлении придания ей необратимости, в том числе институциональной.

Математики неизбежно эту посылку уточнят. Аксиома — не абстрактная, а вполне конкретная «истина», задающая формат исследования проблемы или, как говорят в политике, «правила игры». Отрезок — минимальное расстояние между двумя точками. Но лишь в пределах двухмерной бесконечной плоскости. При других исходных условиях появятся и другие «правила», и другие последствия. Например, совмещение этих точек или нечто еще более экстравагантное.

Так и в нашем случае. Аксиоматичность «глобального потепления» — явный признак его принадлежности к определенному сценарию или, как мы установили в главе 1, к проекту. Глобальному проекту. Судя по организационному, в том числе институциональному, а также идеологическому наполнению этого проекта, в чем нам предстоит убедиться, он имеет англосаксонское происхождение (тесно связанное, в свою очередь, с сохранившимся нацизмом) и призван реализовать на практике упомянутую формулу С. П. Хантингтона, противопоставляющую Запад всем остальным цивилизациям. А западный проект — всем остальным проектам.

По сути, нас пытаются убедить, что в современной политической «математике» никаких иных исходных условий, кроме «двухмерной бесконечной плоскости», не существует и существовать не может. Как «не бывает» и никаких других аксиом.

Кое-кто рад верить и обманываться, кто-то делает это за деньги, иные — в раже неофитов «демократической веры», а некоторые — из чувства мести за прямые и косвенные ограничения при «совке», как презрительно именуется ими советский период отечественной истории. Таких немало. Но и не так много, как им самим хотелось бы. Ну, не являются же дураками, стяжателями, лицемерами или негодяями абсолютно все. Даже если говорить о такой проблемной субстанции, какую представляют собой современные западная и российская элиты.

На самом деле в элитах, а тем более в обществах, в том числе и в современной России, таковых меньшинство. Хотя оно, пользуясь почти монопольно контролируемыми СМИ, и пытается гордо именовать себя «креативным». Поэтому наша задача, как автор понимает ее в рамках скромности наличествующих у него возможностей, заключается в демонстрации нормальному, здоровому большинству, уже сформированному и продемонстрированному стране программами «Суд времени» и «Суть времени», ничтожности и низменности этого меньшинства, его жизненных принципов, мотивов и интересов, идущих вразрез с интересами страны. А еще — попытаться донести до большинства, которое, по убеждению автора, только и способно к настоящему, а не «подметному» креативу, наши собственные представления об аксиомах, формирующих не чужие и чуждые, а российские «правила игры». И, следовательно, открывающие путь нашему глобальному проекту, общие принципы и положения которого мы уже изложили выше.

В СССР, где исконный, а не «подметный» креатив поддерживался на государственном уровне, выходцы из рабочих и крестьян успешно провели индустриализацию, изменив облик страны. Затем, приняв на себя военный удар невиданной силы, сдержали его, развернули вспять и без остановки гнали до Берлина хваленый и родовитый прусский генералитет. А после всего этого, создав блестящую по мировым меркам науку, надежно прикрыли страну от возможной агрессии ракетно-ядерным щитом и первыми вышли в космос.

Возвращаясь к «ничтожному меньшинству» адептов глобального потепления, отметим и подчеркнем: на подтверждение их якобы «правоты» работает беспрецедентная по масштабам и разветвленности, а также по объему финансовых вложений пропагандистская машина. Поставив в центр концепции «устойчивого развития» экологическую проблематику, ее распространяют и укореняют в деятельности:

— политических, деловых и научных элит, спецслужб, профсоюзных лидеров, глобальных СМИ (особая роль отводится отставным политикам);

— государственных институтов, связанных системой межправительственных соглашений и документов;

— международной бюрократии специализированных учреждений ООН и функционирующих под ее эгидой форумов и институтов; отдельное место здесь занимают планы и проекты реформирования ООН, ее Совета Безопасности;

— транснациональной бюрократии крупнейших региональных организаций — НАТО, Европейского союза, ОБСЕ, АСЕАН, АТЭС, ОАГ и др.;

— протоструктур глобальных партий, например Социалистического интернационала (Социнтерна), увязывающего экологическую проблематику с идеологической и партийно-политической деятельностью, а также с вмешательством с помощью левых партий во внутриполитические дела суверенных государств;

— различных инициатив, осуществляемых в рамках проекта так называемого «глобального гражданского общества» — «Хартии Земли» [Прил. 3], Гуманистического интернационала и других, инкорпорирующих экологизм в идеологию и соответствующие организационные структуры;

— глобальных и транснациональных неправительственных организаций (НПО) — Института мирового развития, «Гринпис», Всемирного фонда дикой природы (WWF — World Wildlife Fund), тесно связанного с британской монархией, и других, успешно применяющих экологическую проблематику в целях давления на правительства и расшатывания государственных суверенитетов.

Соединение общефилософского концепта «устойчивого развития» с соответствующим комплексным планом глобальной политической трансформации осуществляется с помощью конкретных документов — отнюдь не секретных, практически общедоступных, переведенных на русский язык, но, тем не менее, почему-то год за годом выпадающих из поля зрения российских государственных структур и научно-аналитического сообщества.

Между тем приведем тщательно замалчиваемый, но зафиксированный и поддающийся проверке факт. На планете, особенно в Центральной России, на западе и северо-западе страны, если и стало «теплеть», то не до, а после появления теории глобального потепления, которая служит инструментом продвижения концепции «устойчивого развития». На графиках температурных аномалий за последние сто лет, демонстрировавшихся представителями Гидрометцентра России во время летней жары 2010 года, было ясно видно, что до 90 процентов таких аномалий приходится на 1990-е — 2000-е годы.

Данный факт отмечен и в Климатической доктрине России — официальном документе, представляющем собой «систему взглядов на цель, принципы, содержание и пути реализации единой государственной политики Российской Федерации, в отношении изменений климата». Вместо термина «глобальное потепление» в ней употребляется другой термин — «глобальные изменения климата»88, становящийся в последнее время общепринятым.

Это побуждает нас дополнить два поставленных в предисловии вопроса третьим: не носит ли предполагаемое «глобальное потепление» (с полным правом берем его теперь в кавычки) искусственного характера и не локализуется ли оно территориально? Или, иначе говоря, не может ли оно представлять собой некую сконструированную реальность, являющуюся принципиально новой угрозой национальной безопасности Российской Федерации — действительно рукотворной, но обусловленной отнюдь не естественными издержками экономического и технологического развития?

Если допустить, что это действительно может быть так, то откуда эта угроза взялась и исходит?

Вопреки существующим предубеждениям, ответ на этот вопрос следует искать не в многочисленных конспирологических опусах, а в упомянутых нами документальных первоисточниках, а также во многих общедоступных цифрах и фактах.

Выводы первого раздела

Вводный характер этого раздела не освобождает нас от необходимости завершить его выводами, которые одновременно станут фундаментом дальнейшей работы. Круг проблем, рассмотренных в трех его главах, включает в себя раскрытие проектного видения всемирно-исторического процесса.

Особое внимание автором уделяется современным особенностям и тенденциям эволюции проектного подхода, а также ретроспективному анализу основных достижений и ошибок советского периода российской истории. В том числе снижению адекватности одной части поздней советской элиты, ее неспособности не только успешно решать, но и осознавать стоявшие перед страной задачи и вызовы, а также предательству страны и ее интересов, совершенному в этих условиях другой, наиболее влиятельной частью этой элиты. Непреложным фактом является прямое и осмысленное участие ряда ее высокопоставленных представителей во главе с Горбачевым в разрушении страны, на что прямо указывает ряд показавшихся кое-кому «неудобными» исторических документов93.

Отдельным вопросом раздела I является согласие организаторов и исполнителей этого предательства на введение в глобальную проблематику концепции «устойчивого развития», инструментом реализации которой служит теория так называемого «глобального потепления». Приоритет, который отдается им в американской и натовской стратегии, обусловлен внешней, весьма обманчивой безвредностью этих теоретических продуктов. «Глобальное потепление» и «устойчивое развитие» — это идеологическая проникающая радиация, получение которой не сопровождается болезненными ощущениями, но ведет к неотвратимой и мучительной гибели.

Итак, первое. Всемирно-исторический процесс обусловлен конкуренцией различных проектов, формируемых способными и готовыми к экспансии цивилизациями. Несмотря на отмеченное в истории цивилизационное разнообразие, включающее несколько десятков прекративших существование и около семи-восьми действующих цивилизаций, далеко не все они оказались в состоянии сформировать длительные по продолжительности глобальные проекты, а тем более цепочки различных проектов, последовательно вытекающих друг из друга и формирующих проектные преемственности.

Нами установлено, что по-настоящему продолжительные преемственности удалось создать лишь двум группам проектов — тем, что осуществлялись российской и западной цивилизациями, конкурентное противостояние которых составляет главное содержание всей второй половины второго тысячелетия, то есть Новой и Новейшей истории.

Сбалансированность глобального развития, его последовательный, эволюционный характер обеспечивается сохранением проектной конкуренции на всех исторических этапах. Прекращение конкуренции и монополизация проектного строительства, на которую претендует и которую отстаивает современный Запад, навязывая остальной части человечества материальные ценности западной цивилизации, преподносимые в качестве универсальных, «общечеловеческих», подменяющие и отменяющие Идеал, имеет своим последствием полное и окончательное завершение исторического развития.

Достижение «конца истории», концепция которого сформулирована Ф. Фукуямой, а механизм — формулой С. П. Хантингтона «The West and the Rest», означает его разделение на привилегированную глобальную элиту и сброшенное в архаику остальное население. Тот факт, что оба эти проекта появились после завершения холодной войны и распада СССР, означает, что эти события явились поворотным моментом Новейшей истории, изменившим сам вектор глобального развития, сделавшим движение в этом направлении если не предопределенным, то как минимум весьма вероятным.

Второе. Исходя из логики миропроектной конкуренции, подрыв и разрушение СССР Западом готовились давно. Пожалуй, этот курс обозначился еще в завершающие полгода или несколько месяцев Второй мировой войны. В этот период он связывался с жесткой дискуссией, навязанной нашей стране по проекту Устава ООН, который Запад во главе с США попытался сделать инструментом прямого и монопольного вмешательства во внутренние дела суверенных государств, а также с режимом наибольшего благоприятствования для реабилитации нацистской элиты после поражения Третьего рейха и включения ее в холодную войну на стороне Запада. В рамках этой стратегии имели место целенаправленные попытки договориться о совместных действиях против Советского Союза с рядом высших идеологов и функционеров еще действующего нацистского режима.

После войны в США был принят целый ряд государственных документов, ставивших стратегической задачей внешней политики этой страны разрушение СССР.

Среди них выделяются Директива Совета национальной безопасности США от 18 августа 1948 года № 20/1, Закон США «О порабощенных нациях» от 17 июля 1959 года P. L. 86–90 и т. д. Ради достижения этих целей был создан Бильдербергский клуб, разработан сначала «Гарвардский проект», а затем, уже после распада СССР и для уточнения задач по разрушению Российской Федерации, — еще и «Хьюстонский проект». В отличие от «Гарвардского проекта», разработанного Гарвардским институтом международного развития, предполагавшего управляемое осуществление в нашей стране стандартного революционного цикла, «Хьюстонский проект», явившийся продуктом деятельности Института исследований Сложности в Санта-Фе, поставил целью поощрение дезинтеграционных тенденций с помощью проведения дифференцированной политики по отношению к различным частям страны. Иначе говоря, в отличие от «гарвардцев», «хьюстонцы» отказываются видеть Российскую Федерацию единым и целостным государственно-террито ри альным образованием.

Рассмотренные нами документы и свидетельства очевидцев наглядно демонстрируют, с одной стороны, четкий выбор, сделанный И. В. Сталиным после войны в пользу национальных интересов СССР, которым отдавался безусловный приоритет перед идеологической экспансией коммунизма. Сама эта экспансия облекалась в форму национально-освободительной борьбы против западного империализма. С другой стороны, обращает внимание, что курс на противодействие нашей стране и противостояние с ней был избран сразу же после прояснения послевоенной расстановки глобальных сил. Причем в центр подрывного внимания западного истеблишмента и спецслужб немедленно были поставлены внутренние процессы в СССР, воздействие на которые в интересах руководства США и западных элит в целом осуществлялось в интересах скорейшей и как можно более разрушительной дестабилизации и деструкции советского государственного и общественного строя и дезинтеграции страны.

Такого жесткого настроя до Второй мировой войны у охваченного внутренними противоречиями Запада не было и трудно объяснить его только холодной войной, которая, скорее, сама оказалась последствием этого нового вектора глобальной политики. Более вероятно другое. Подобная непримиримость со стороны Запада стала реакцией отнюдь не на коммунизм, а, наоборот, на его государственническую трансформацию, превращавшую СССР не столько в «государство рабочих и крестьян», сколько в полноценного, многократно усилившегося преемника Российской империи, ее стратегии континентального доминирования и великодержавной государственной политики.

Таким образом, в лице послевоенного СССР Запад увидел не коммунистическую, а прежде всего русскую «угрозу». Избранная им в качестве объекта холодной войны коммунистическая идеология на деле оказалась эвфемизмом традиционного русского великодержавия, помноженного на беспримерную военную и технологическую мощь, геополитическое мышление и компетентность сталинской элиты.

Третье. В процессе своей разносторонней и всеобъемлющей борьбы против нашей страны, комплексным выражением которой явилась холодная война, упор, по мере создания, роста и укрепления советского ракетно-ядерного потенциала, выхода его на уровень паритета с США и НАТО, стал все активнее переноситься на внутриполитическую борьбу в самом СССР. В условиях закрытости страны и отсутствия партий, гражданского общества и других привычных для Запада политических институтов были использованы разногласия между сложившимися и разросшимися еще в позднее сталинское время внутрипартийными и внутригосударственными группами и кланами, все более превращавшимися в своеобразные «государства в государстве». Переломным моментом следует считать победу в борьбе за сталинское наследство последователей троцкизма, к которым на протяжении всей своей политической биографии инициативно и последовательно примыкал Н. С. Хрущев.

Горбачевская «перестройка» явилась третьей по счету попыткой разрушения СССР. Двумя первыми, неудавшимися попытками следует считать заговор «правотроцкистского блока» и примкнувших к нему военачальников из высшего командования Красной армии, костяк которого был сформирован Троцким в период руководства Наркоматом по военным и морским делам, а также хрущевскую оттепель.

Четвертое. Разрушение СССР, осуществленное под непосредственным и деятельным руководством фактической агентуры внешнего влияния во главе с Горбачевым, Яковлевым и Шеварднадзе, оказалось неполным. Оно не оправдало в полной мере надежд, возлагавшихся кураторами данного проекта из числа представителей глобальной олигархии, западных элит, спецслужб, СМИ, партийных и профсоюзных лидеров, международных организаций, глобальных и региональных НПО и т. д. В результате жесткого конфликта, в котором оказалось горбачевское руководство КПСС и СССР с ельцинским окружением, состоявшим из сторонников независимости РСФСР, Западу не удалось в установленные сроки добиться разрушения станового хребта Союза — Российской Федерации. Этим, на наш взгляд, и была обусловлена замена «Гарвардского» проекта «Хьюстонским». В самом существовании Российской Федерации, независимо от того, кто находится в ней у власти, заложена перспектива последующей интеграции субъектов бывшего СССР в новое государственное объединение или «большую страну», даже гипотетическая возможность которой для Запада однозначно неприемлема. Ибо она ставит крест на всех стратегических планах глобальной олигархической элиты по установлению «нового мирового порядка». Поэтому разрушение СССР, как доказывается приведенными в этом разделе выдержками из выступлений, в том числе закрытых, некоторых западных лидеров, например Клинтона, рассматривалось в качестве выполнения «программы-минимум» — необходимого, но недостаточного условия установления мирового господства.

«Программа-максимум» предусматривала и по-прежнему предусматривает дальнейшее, полное разрушение Российской Федерации, а также, возможно, и наиболее крупных и самодостаточных бывших союзных республик, прежде всего Украины и Казахстана. Кроме того, предполагается провоцирование между бывшими советскими народами локальных войн и военных конфликтов, управление которыми будет находиться в руках соответствующих западных государств, институтов и сил.

Под реализацию именно этого сценария Западом — США и НАТО, начиная с февраля 2011 года, проводится тотальная «зачистка» авторитарных светских режимов в мусульманских странах арабского Востока. Дестабилизирующие тенденции все более захватывают также и восточную оконечность стратегической «зеленой», исламской «дуги», именуемой Бжезинским «евразийскими Балканами», — Афганистан, Пакистан и республики бывшей советской Центральной Азии. Имеются все основания полагать, что этот сценарий, тесно увязанный с разработанным в недрах ЦРУ и Пентагона планом «Большого Ближнего Востока», ставит своей задачей продолжение уже под эгидой США так называемой «Большой игры», начатой еще в XIX столетии Великобританией. Главными объектами этой стратегии являются Россия, а также Китай — единственные две крупные, цивилизационно самодостаточные мировые державы, то есть государства-цивилизации, обладающие проектным опытом и потенциалом, который может быть успешно противопоставлен Западу и составить ему альтернативу, привлекательную для значительной части населения планеты, сосредоточенного в развивающихся странах.

Пятое. Приоритетным способом создания благоприятствующей для реализации этих планов глобальной ситуации на Западе видят дальнейшую эксплуатацию экологической и социальной проблематики, тесно увязанной с западной интерпретацией таких вопросов международной повестки дня, как «демократия» и «права человека», а также распространением ее на политическую и геополитическую сферу. Именно этой цели служат укорененные в массовом общественном сознании концепция «устойчивого развития» и теория «глобального потепления» — продукты якобы научных исследований, разработка и внедрение которых в международную, региональную и национально-государственную политику были осуществлены в 1970–1990-х годах Римским клубом.

Не являясь доказанными ни теоретически, ни практически, эти «изыскания», тем не менее, были положены в основу целого комплекса важных, если не сказать основополагающих, межгосударственных документов, навязанных нашей стране на завершающем этапе холодной войны и после распада СССР. Внедрение Западом идей «глобального потепления» и «устойчивого развития» в качестве аксиом, вскрывает их проектный характер, направленный на устранение любого возможного иного видения глобальной проблематики и перспектив эволюции человечества. Аксиоматика «глобального потепления» строится на двух основных исходных посылках:

— «глобальное потепление» не является предметом обсуждения, а его реальность не терпит возражений; обсуждаются только пути повышения эффективности реализации якобы стоящих в его контексте перед мировым сообществом задач;

— «глобальное потепление» требует подчинения идеологии и практической политики суверенных государств стратегии, выработанной на основе того видения его причин и последствий, которое сформулировано и представлено миру разработчиками концепции «устойчивого развития». Причем несмотря на то, что эти разработки могут преследовать иные, не связанные со «спасением человечества», стратегические цели.

В связи с объективной противоречивостью данных о «глобальном потеплении», резко контрастирующей с ускоренной реализации мер, разработанных для «противодействия» нажиму на глобальном уровне, закономерными являются следующие поставленные автором вопросы:

— не является ли это «потепление» мифологемой;

— не может ли оно оказаться действительной, но конъюнктурной реальностью, продуктом новейших технологических разработок, применяемых со злым умыслом для реализации Западом собственной глобальной стратегии, а также нанесения ущерба потенциальным конкурентам, прежде всего России?

Шестое. Критически важным для выживания России и сохранения перспектив реинтеграции бывших советских республик в новую «большую страну» является выход из проектного застоя и осуществление упомянутой новой проектной трансформации. Главной и наиболее сложной проблемой Российской Федерации в этих условиях становится внутриполитическая ситуация, характеризующаяся расколом элиты, наличием в ней сильных прозападных настроений, а также «пятой колонны», усиленно работающей над тотальным разрушением страны и «зачисткой» ее от нелояльных Западу элементов и тенденций.

Следует подчеркнуть, что существование в российской элите компрадорских настроений является продуктом противостояния в ее историческом развитии двух основополагающих, базовых тенденций. Одна из них — имперская — рассматривает нашу страну центром евразийского Хартленда; другая — этно-националистическая, — ратует за обособление славянских регионов и уменьшение территории страны, вплоть до возврата в границы Киевской Руси и вступления в Европейский союз и НАТО.

Находясь в таком положении, Российская Федерация сегодня стоит на развилке возможных вариантов дальнейшего хода событий. Наиболее предпочтительным вариантом становится «революция сверху», которая может быть осуществлена изнутри самой власти путем прямого обращения к народу с последующей сменой политического курса и зачисткой представителей компрадорских кругов в органах власти и бизнесе.

Именно так поступил в свое время И. В. Сталин, опорой которому послужила отнюдь не только и не столько партийная бюрократия, сколько подержавшие его курс широчайшие слои населения. (Подчеркиваем этот момент ввиду рассматривающейся нами ниже специфики подобных революций, способных при осуществлении в интересах не широкого большинства, а элитарного меньшинства привести к установлению корпоративного строя, прямиком ведущего к фашизму.)

Приоритетными направлениями новой проектной политики можно считать установление «симфонии» светской и духовной властей, кристаллизацию государственной идеологии, восстановление социальной доктрины социализма и постсоветскую интеграцию, охватывающую Российскую Федерацию и основные республики бывшего СССР.

Второй, весьма опасный вариант развития — «революция снизу», в результате которой противостояние элит может быть спроецировано на общество, что способно привести к множественному расколу по самым различным направлениям — социальным, идеологическим, религиозным, этническим и т. д. Это заключает в себе сильную угрозу гражданского конфликта и распада страны, то есть реализации сценария, который рассматривается глобальной олигархией и западными элитами в качестве «программы-максимум».

Третий сценарий, связанный с «тихим умиранием» страны, также ведет к ее распаду и обладает многими признаками второго, но осуществляться может и в среде с приглушенным конфликтным уровнем и подавленным инстинктом самосохранения народа. Имеются основания полагать, что именно на этот вариант в настоящее время делает ставку наиболее погрязшая в компрадорском заговоре часть российского правящего класса.

Результатом реализации любого сценария, кроме первого и частично второго, исключением из которого является формирование политической силы, готовой и способной действовать в русле известного ленинского лозунга «Есть такая партия!», является расчленение страны на ряд квазигосударств. Такие образования обречены на вхождение в сферы влияния ключевых держав Запада и ряда других стран. Кроме того, в этом случае значительно повышается вероятность прямой иностранной оккупации.

Раздел второй «Глобальный план» Римского клуба

<...> Только народы Северной Америки и Европы, действуя вместе, могут дать толчок смене курса <...>. <...> Только сотрудничество всех развитых стран мира <...> позволит удержать мировую систему на пути цивилизованного развития<...>. Атлантические страны должны объединиться ради этой цели94.

Аурелио Печчеи

В лекции «Вызов 70-х годов современному миру», прочитанной 27 сентября 1965 года в Национальном военном колледже Буэнос-Айреса, первый президент будущего Римского клуба А. Печчеи сформулировал комплекс задач, направленных на преобразование мирового порядка, который получил название «глобального плана».

«Чтобы сделать глобальный план, — говорил Печчеи, — <...> нужно укрепить связи между Европой и США. <...> Иначе США окажутся в полной изоляции, чужими всему остальному миру, и дальше каждый пойдет своим путем <...>. Поэтому основой глобального плана я считаю Североатлантическое партнерство (по Киссинджеру, Атлантический союз95.Авт.), связанное с созданием Европейского союза <...>.

Создание Европейского союза, а потом атлантического содружества не утратит смысла, даже если на объединение Европы уйдет много времени <...>. Когда возникнет евро-американское содружество <...> — а я не сомневаюсь, что это возможно, — останутся два региона, заинтересованных в совместном развитии и процветании:

СССР с Восточной Европой и Латинская Америка»96 (курс. — Авт.).

Согласимся: сам факт выдвижения «глобального плана» столь сложной и противоречивой фигурой, как Печчеи, не мог не наводить на определенные мысли. Между тем, помимо самого плана, создатель Римского клуба выступил еще и с развернутой программой его практической реализации, в центр которой поместил управление человеческим развитием, поставленное на фундамент системной теории. Одобрительная реакция на эту программу в правящих кругах большинства ведущих стран Запада сама по себе уже являлась признаком тщательно спланированной спецоперации, общий замысел которой держался в тайне, а конкретные фрагменты по мере реализации вбрасывались в общественное сознание как бы случайно, без всякой внешней связи друг с другом.

Масштаб, амбициозность и последовательность поставленных «глобальным планом» задач наглядно демонстрируются следующим фрагментом из воспоминаний о создании Римского клуба одного из соратников Печчеи — академика Д. М. Гвишиани, как уже упоминалось, зятя А. Н. Косыгина. Нам еще предстоит убедиться в том, какую роль сыграла эта родственная связь в принятии установок Римского клуба частью советской партийногосударственной верхушки.

«В автобиографических главах своей книги „Человеческие качества" Печчеи признавался:

„Побывав и поработав во многих районах мира, я имел возможность убедиться, как удивительно плохо везде налажено управление делами человеческими, — многое хотелось бы организовать значительно разумнее и эффективнее <...>.

Мы с Александром Кингом (следующий после Печчеи президент Римского клуба. — Авт.) поняли друг друга с первого слова. <...>

Он считает, что необходимо коренным образом перестроить наши общественные институты, поскольку все они построены по вертикальному принципу, тогда как распространение самих проблем носит скорее горизонтальный характер <...>".

Обсудив новые тенденции мирового развития, Печчеи и Кинг решили посвятить в суть дела ученых, подготовив предварительный документ, обобщающий некоторые основные идеи. По предложению Кинга к этому делу был привлечен один из его научных консультантов, австрийский ученый Эрих Янч, который составил записку, озаглавив ее „Попытка создания принципов мирового планирования с позиций общей теории систем".

Рассказывая об этом, <...> Печчеи свел написанное Янчем к следующему:

„В настоящее время мы начинаем осознавать человеческое общество и окружающую его среду как единую систему, неконтролируемый рост которой служит причиной ее нестабильности.

<...> Человек способен активно воздействовать на формирование своего собственного будущего. Однако <...> только при условии контроля над всей сложной системной динамикой человеческого общества в контексте окружающей его среды обитания, что означает вступление человечества в новую фазу психологической революции"»1' (курс. — Авт.).

Создатели Римского клуба считают, что управление человеческими делами налажено плохо везде. Что для того, чтобы его улучшить, нужна «коренная перестройка общественных институтов». Что угрожающий стабильности «неконтролируемый рост» обуздывается только «контролем над всей динамикой человеческого общества», то есть тотальным контролем. И что это потребует от человечества «психологической революции».

Несвобода, по мнению «римлян», лучше ни разу не упомянутой в этой цитате свободы, избавиться от которой они предложили, как помним, с помощью «принципов мирового планирования». Переход к таковому связывается с «перестройкой». Причем понятно, что речь идет о глобальной «перестройке», на фоне которой советский опыт начинает восприниматься некоей обкаткой, «генеральной репетицией», за счет которой не только была осуществлена успешная «разведка боем», но и оказался устраненным Советский Союз — главный носитель иного, несовместимого с идеями Римского клуба мировидения.

Глава 4 Устойчивость и «устойчивое развитие». Заданные «Пределы роста»

Словосочетание «по окружающей среде и развитию» стало настолько привычным, настолько часто оно мелькает в повестках дня и названиях самых различных международных форумов и организаций, что мы даже не пытаемся вникнуть в смысл, воспринимая его как нечто само собой разумеющееся. Между тем перед нами очень тонкая идеологическая конструкция, представляющая собой почти универсальный алгоритм интеграции экологии с социальной и политической сферой. И, следовательно, с внутренней и внешней политикой государств, международными отношениями в целом. «Почти» — потому, что отсутствует еще одно, уже упомянутое нами главное связующее звено — слово «устойчивое».

Именно «устойчивое развитие» становится той фигурой речи, которая по мере трансформации в концепцию, а затем в стратегию используется для оправдания «широкой» трактовки экологии. Тем «наперстком», который позволяет не только опустошать карманы доверчивых зрителей, но и подрывать суверенитет и независимость крупнейших государств мира, внедряя в их внутреннюю повестку дня чужие и чуждые, разрушительные по своей сути идеи и ценности — «общечеловеческие», материальные, но усиленно маскируемые при этом под некий общественный «идеал».

4.1. Формула «устойчивого развития»

Для начала, как положено, разберемся в терминологии.

Экология — термин, введенный в 1866 году немецким биологом Э. Геккелем, который рассматривается в рамках биологического аспекта как «наука, изучающая взаимоотношения организмов друг с другом и со средой их обитания»97 (то есть с окружающей средой. — Авт.). Международный энциклопедический словарь «Глобалистика», к роли которого в политизации экологии мы еще обратимся, дополняет биологический аспект социальным. Таким образом, толкование экологии расширяется до представления о ней как «науке о совместном развитии человека, сообществ людей в целом и окружающей среды <...>, изучающей биотические механизмы регуляции и (sic!) стабилизации окружающей среды, механизмы, обеспечивающие (sic!) устойчивость жизни»6.

«„Развитие“ (также: эволюция, генезис) — закономерное изменение материи и сознания, их универсальное свойство, <...> особенно в смысле восхождения от низшего к высшему <...>»7.

Подчеркнем: включение в это определение наряду с материей еще и сознания опять-таки доказывает одновременную правомерность его трактовки в биологическом и социальном смысле. Тем самым развитие распространяется на сферу экономики и политики, оказывая воздействие на формирование политических систем.

Устойчивое развитие — «термин, введенный Международной комиссией по окружающей среде и развитию (комиссией Г. Х. Брунтланд ) в докладе „Наше общее будущее" (1987 г.; рус. пер. 1989 г.) для обозначения социального развития, не подрывающего природные условия существования человеческого рода. Возник как реакция на глобальный кризис индустриализма, связанный с угрожающим истощением природных ресурсов, ухудшением состояния природной среды и поляризацией богатства и нищеты в мире. <...> Принцип устойчивого развития получил поддержку ООН <...>. Вторая конференция ООН по окружающей среде и развитию <...> перевела идею устойчивого развития в плоскость конкретных международных обязательств и планов»8.

То есть соединение экологии (окружающей среды) с экономикой и политикой (развитием) было осуществлено с помощью категории «устойчивое развитие», которое появилось в качестве реакции на кризис индустриализма, порожденный прежде всего Западом, а также на обусловленную колониальной отсталостью развивающихся стран «поляризацию богатства и нищеты». Итак, «устойчивое развитие» утвердилось с помощью индустриализма, колониализма и неоколониализма. Подобное происхождение этого понятия само по себе уже не может не вызвать вопросы.

Отметим также, что область применения «устойчивого развития» сразу же распространилась на политическую сферу. Откуда ни возьмись, появились какие-то «международные обязательства и планы», реализацию которых, разумеется, кто-то должен как минимум контролировать, а как максимум ею управлять.

Кто же этим занимается? Обо всем по порядку.

Еще в 1972 году появился первый доклад Римскому клубу «Пределы роста», выполненный в Массачусетском технологическом институте (МТИ) группой Д. Медоуза. Именно в нем появились основные параметры и подходы к разработке и внедрению этих «обязательств и планов».

«<...> Наша мировая модель была построена специально для исследования пяти основных глобальных процессов: быстрой индустриализации, роста численности населения, увеличивающейся нехватки продуктов питания, истощения запасов невозобновляемых ресурсов и деградации природной среды.

<...> Все составляющие описываемого исследования <...> — растут. Каждый год они увеличиваются по закону, который математики называют экспоненциальным ростом. <...> Экстраполяция существующих тенденций — проверенный временем способ заглянуть в будущее <...>. Численность населения не может увеличиваться, если нет продуктов питания, производство продуктов питания растет с ростом капитала, рост капитала требует ресурсов, отработанные ресурсы увеличивают загрязнение, загрязнение среды влияет на рост численности населения и производство продовольствия.

Кроме того, каждый из этих факторов через долгое время начинает испытывать воздействие обратных связей.

В этой первой модели мира нас интересовали только качественные характеристики поведения системы „населениекапитал".

Поскольку нас интересовали только качественные характеристики поведения, первая модель мира не нуждалась в тщательной детализации. Мы рассматривали показатель „обобщенного населения", статистически отражающий средние характеристики населения земного шара. Мы взяли только один класс загрязняющих веществ — семейство долгоживущих широко распространенных на земле элементов и соединений (<...> свинец, ртуть, асбест, биоустойчивые пестициды и радиоизотопы), динамическое поведение которых в биосистеме начало проясняться. Мы ввели в модель „обобщенные ресурсы" — величину, отражающую общие запасы всех невозобновляемых ресурсов, хотя знали, что для каждого отдельного вида сырья характерна своя динамика <...>.

На этом этапе был необходим высокий уровень агрегации, чтобы модель оставалась обозримой. В то же время это ограничивало информацию, которую мы надеялись получить, наблюдая за поведением модели.

Но можно ли узнать что-нибудь из такой сильно агрегированной модели? Можно ли сделать содержательные выводы <...>?

Если стремиться получить точный прогнознет, нельзя.

Однако (sic!) настоятельно необходимо хоть сколько-нибудь понять причины роста, его пределы и возможное поведение модели, когда она подходит к этим пределам»98 (курс. — Авт.).

Не знаю как вам, уважаемый читатель, а автору больше всего в этой цитате «импонирует» показатель «обобщенное население»,

очень похожий на давно ставшую анекдотической «среднюю температуру по больнице».

Теперь по существу.

Пять неких «глобальных процессов», произвольно отобранных из великого множества существующих в окружающем нас мире явлений и тенденций политической и общественной жизни, которые почему-то рассматриваются исключительно в рамках системы «население — капитал». А не, скажем, более подходящей для этого, на наш взгляд, системы «человек — природа».

Легче всего просто обозвать такой подход аферой, не имеющей ничего общего с наукой и просто здравым смыслом, и на этом успокоиться. Это будет чистой правдой. В том, что перед нами действительно афера, причем грандиозная, сомнений нет. Но, с другой стороны, авторы доклада ведь и не претендуют на научность своих выводов и признают, что точный прогноз с помощью построенной ими модели получить нельзя.

А что можно получить? Мы уже приводили пример с аксиоматикой бесконечной двухмерной плоскости, на которой кратчайшее расстояние между двумя точками — отрезок. Так и здесь: система «население — капитал», о которой толкуют Медоуз и его компания, — продукт примерно той же самой аксиоматики, что и отрезок. Пять показателей — та же двухмерная плоскость. «Высокий уровень агрегации», то есть обобщения, позволяет распространять закономерности поведения отрезка по всей заданной плоскости, формируя «модель мира», которая начинает претендовать на универсальность, на самом деле таковой не обладая. Ведь за пределами этой плоскости действует совершенно иная проектная аксиоматика.

Н. А. Бердяев, как помним, упрекал К. Маркса в том, что тот, распространяя характеристики современного ему западного капиталистического общества на все другие общества и исторические времена, занимался «универсализацией частного», совершая тем самым принципиальную методологическую ошибку10. Не повторил ли эту же ошибку Римский клуб? Или — почему мы не вправе задать такой вопрос? — не могли ли «римляне» унифицировать «частное» сознательно с тем, чтобы преднамеренно ввести мировую общественность в заблуждение и сформировать у нее мнение, будто разумных альтернатив их изысканиям в области совершенствования капитализма и включения в него социализма с помощью конвергенции не существует?

Разберем, к примеру, приведенную в цитате логическую цепочку, которая увязывает численность населения с количеством продуктов питания, а их — с ростом капитала, который, в свою очередь, «требует ресурсов» и т. д. Авторы «Пределов роста» тем самым хотят доказать некую взаимозависимость мировых проблем, в рамках которой последняя по цепочке проблема влияет на первую так же, как на нее саму влияют предыдущие. Но мы-то разве не видим явных «натяжек», нестыковок, а порой и откровенной лжи в каждом из звеньев этой цепочки?

«Численность населения не может увеличиваться, если нет продуктов питания». А в странах «третьего мира», особенно в Африке, она — что вчера, что сегодня — разве не увеличивается? Или там переизбыток продуктов питания? Какой высоколобый «римский» специалист с умным видом распространил эту откровенную дезинформацию?

Если имелось в виду, что население не «не может», а «не должно» увеличиваться сверх лимита, накладываемого наличием продовольствия, то и тогда это как минимум несуразица. Запретить рожать в условиях нищеты, проконтролировав выполнение этого запрета в джунглях, — все равно что отменить восход солнца. Строгость законов, как известно, компенсируется необязательностью их выполнения. И отнюдь не только в России.

Мы уж не спрашиваем авторов этой формулы о том, кто именно, какие люди и какие институты, по их мнению, должны будут определять эти лимиты, какие критерии для этого будут использованы, с помощью какой методики собираются подсчитывать нормы обеспеченности продовольствием и т. д.

И потом институциональный запрет — это ведь, согласимся, отнюдь не естественная тенденция, а нечто прямо ей противоположное.

«Производство продуктов питания растет с ростом капитала». Оно только за счет капитала может расти? А за счет сокращения издержек, например, не может? Или за счет лучшей организации и культуры земледелия и животноводства? Или планового распределения финансирования? Опять ложь!

«Рост капитала требует ресурсов». Каких ресурсов? Неужели только сырьевых, причем обязательно сжигаемых ресурсов он требует, ибо, по логике Римского клуба, «отработанные ресурсы увеличивают загрязнение»? Все ли «отработанные ресурсы» загрязняют окружающую среду?

И, потом, что касается увеличения расхода ресурсов при росте капитала. Это рост производительного, инвестиционного капитала — да, такого увеличения требует, и то лишь при экстенсивном росте. А вот рост овеществленного капитала, превращенного, выражаясь языком марксистской политэкономии, в «сокровища», разве тоже связан с увеличением потребления ресурсов? Или финансовые «мыльные пузыри» — они тоже из них появляются? Кроме того, неужели нет обратных примеров, когда рост капитала, то есть инвестиций, приводит не к увеличению, а к снижению потребления ресурсов? Такие примеры не только есть — их море. Причем, если уж на то пошло, именно такой является схема по-настоящему инновационного, интенсивного развития — в противовес упомянутому экстенсивному. Но «римляне» всего этого в упор не видят. Не хотят видеть. У них совсем другой политический заказ.

По сути, Римским клубом отвергается не только человеческое право выбора, но и сам научно-технический прогресс.

Да и почему, в конце концов, нужно обязательно привязываться именно к капиталу? Ясно ведь, что только из идеологических, но никак не из прагматических соображений. Ради сохранения капитализма это делается, и только ради этого!

«Загрязнение среды влияет на рост численности населения и производство продовольствия». Чистой воды подлог! Если загрязнение растет — а Римский клуб везде и всюду доказывает, что так оно и есть, — то почему вместе с ним увеличивается, а не сокращается численность населения? А «производство продовольствия» — на него что все-таки по-настоящему влияет: рост капитала или зашкаливающее загрязнение? Ах, всего понемногу? Ну, конечно же, кто бы сомневался...

Все это напоминает бег по «замкнутому кругу». Численность — продовольствие — капитал — ресурсы — загрязнение — опять численность... Фокус в том, что никакой фатальной зависимости между этими факторами нет и выскочить из этого круга можно в любой точке траектории. Каждое звено в этой цепочке уязвимо, каждое содержит альтернативные варианты и потому является слабым. Продвинуть эволюцию именно по заданному Римским клубом маршруту можно только с помощью целенаправленного политического и социального администрирования. А это и есть «управляемое развитие».

Надо только это понимать. Поэтому главное, на чем сосредоточил свои усилия Римский клуб, — как максимум такого понимания не допустить. Как минимум же исключить его массовое распространение. Запутать, заболтать, высмеять, запугать, дискредитировать и т. д., заставив замолчать всех, кто отдает себе отчет в том, что представляет собой технология создания «замкнутых кругов». Кто понимает, как вовлекаются и удерживаются в этих кругах люди, нации, государства, цивилизации. И хочет предупредить об этом общественность.

Но, как видим, работает такой фокус только до поры до времени. Стоит «включить» элементарную логику, и все многоступенчатые высоколобые конструкции начинают рассыпаться, как слепленные на рассвете из мокрого песка фигуры на жарком полуденном солнце. Становится понятным, что создатели и идеологи Римского клуба с самого начала пытались отнюдь не изучить и описать процесс глобального развития, поняв, что именно с ним происходит и как избежать худших последствий. Напротив, они по заданным лекалам изобретали «модель мира» — ту, которая, надо полагать, в наибольшей степени соответствовала бы определенным групповым интересам. Да мы в этом уже и сами убедились.

Затем они решали следующую задачу — как эту модель реализовать на практике. Изобретали под нее страшилку. И, наконец, придумывали интеллектуальную идеологическую конструкцию и технологии, с помощью которых эту страшилку можно было «продать» обывателю, манипулируя массовым общественным сознанием. И в конце концов благополучно ее «продавали». Причем проделывали они это не без помощи ряда видных советских ученых, ставших членами Римского клуба и в этом качестве либо простодушно поверивших в конвергенцию, либо добросовестно отработавших соответствующий политический заказ, чем, на наш взгляд, и занимался академик Гвишиани.

Америки мы не открываем: об этом, со ссылкой на принадлежащие перу Печчеи материалы, сообщалось еще в главе 2. Здесь же мы наблюдаем начало процесса включения откровений основателя Римского клуба в документы самого клуба. То есть из разряда личного мнения одного из высокопоставленных политических аферистов они стали возводиться в ранг официальной позиции влиятельной, пусть и неправительственной организации.

Мало кто и где в свое время, включая СССР, задумался над тем, что можно было придумать и другую «модель», отличную от «римской». Причем не одну, а сразу несколько на выбор. А вот те, кто создавал Римский клуб, а точнее, поддерживал и «сопровождал» организационные мероприятия его создателей, в отличие от советского руководства, это предусмотрели. И сыграли на опережение, учредив на базе Института мирового порядка (США) якобы альтернативную Римскому клубу школу «Моделей мирового порядка» во главе с С. Мендловицем. Поскольку эта школа открыто занялась моделированием консолидации мировой власти и передачи ее «мировому правительству», разработки Римского клуба успешно выдали общественности за «демократическую» альтернативу «новому тоталитаризму», сыграв в игру, очень похожую на поочередный допрос обвиняемого соответственно «злым» и «добрым» следователями. Ниже мы узнаем, из каких арсеналов была заимствована эта «игра».

Резюмируем. Из того, что авторы «Пределов роста» нигде и никогда, даже под страхом смерти, не признаются в том, что возможны были и другие «модели мира», следует, что речь идет вовсе не об абстрактной модели, используемой в научных исследованиях. А о вполне конкретной «модели», которую стремятся реализовать, выставив в качестве безальтернативной, хотя она таковой, ввиду универсализации произвольно избранных и заданных римскими манипуляторами исходных данных, не является.

Иначе говоря, «модель» Римского клуба не романтически идеалистична, а цинично конкретна. Грубо говоря, это проект. Какой? Коль скоро речь идет о соотнесении в приведенной Медоузом формуле «населения» не с чем-нибудь иным, а именно с «капиталом», то становится понятно, что этот проект — капиталистический. Ведь конкурировавший с капитализмом социализм соотносил население отнюдь не с «капиталом», экономическим выражением которого является норма прибыли, а с трудом. Или с себестоимостью, снижение которой было поставлено во главу экономических показателей еще И. В. Сталиным в работе «Экономические проблемы социализма в СССР».

Не так? Ну, что ж, приведем тогда еще одну знаменательную выдержку из «Пределов роста».

«Чрезмерный рост населения <...> — явление недавнего времени, результат снижения смертности. <...> Есть только два способа исправить возникший дисбаланс — либо снизить темпы прироста численности населения и привести их в соответствие с низким уровнем смертности, либо позволить уровню смертности снова возрасти. Все „естественные", „природные" меры по ограничению численности населения следуют по второму пути, ведут к повышению смертности. Любое общество, желающее избежать подобного исхода, должно добровольно <...> снизить темпы прироста численности населения.

Но этого недостаточно, чтобы предотвратить перенаселение и коллапс; эксперименты с моделью, при которых объем капитала остается постоянным, а население растет, показывают, что и стабилизации капитала недостаточно.

<. > Можно добиться более благоприятного поведения модели, изменив технологические и (sic!) ценностные установки, уменьшив таким образом стремление системы к росту <...>»11 (курс. — Авт.).

Итак, либо отмена всех социальных программ, а заодно и достижений перинатальной медицины — и пусть уровень смертности вновь безгранично возрастает. Либо будут программы ограничения рождаемости с «планированием семьи», внедрением в школьное образование противоречащих религиозным и культурным традициям, да и просто правилам приличия курсов «сексуального просвещения» и перестройкой массового сознания на китайскую модель «одна семья — один ребенок». С принудительной феминизацией и неминуемой деградацией института семьи. В рамках заданной «Пределами роста» аксиоматики третьего попросту не дано.

Для третьей, четвертой, пятой и прочих альтернатив нужно отринуть эту модель вместе с ее аксиоматикой, выйдя за искусственно устанавливаемые с ее помощью ограничительные рамки. Признать, что привязка катастрофического сценария к росту численности населения — идеологическая выдумка авторов модели, стремящихся оставить человечество в неведении относительно любых иных, помимо рекомендованных «римлянами», возможностей и путей развития, а также видения будущего.

И что? Апологеты и адвокаты Римского клуба и дальше будут нам доказывать, что предложенная ими «модель» не является проектом? Ясно ведь, что является. Иначе как быть с ее аксиоматической безальтернативностью? С изменением «ценностных» установок, то есть с отказом от идеала в пользу «общечеловеческого» материального начала? Или с понуждением модели к «благоприятному поведению», вместо того чтобы, признав ее несостоятельность, заменить новой?

Наша обязанность предупредить тех, кто собирается «римлянам» противостоять. Надо быть готовыми к тому, что отстаивание альтернативных, а тем более патриотических позиций неизбежно приведет к определенным последствиям. Вас будут всячески замалчивать, делая вид, что подобного мнения не существует. Если не получится, начнут дискредитировать, обвинять в «ложном патриотизме». Затем обзовут ретроградом, будут шельмовать якобы «узостью» вашего мировоззрения, приверженностью «пещерным» стереотипам и т. п. Так «римские модельеры» поступают всегда, когда не могут найти ответа на поставленный вопрос или сталкиваются со встречным содержательным дискурсом. Надо просто не бояться этих эмоциональных атак, понимать, что это не нервные срывы, а продуманная тактика, отражающая определенную политическую стратегию.

Но необходимо отдавать себе отчет и в том, что при всей своей угрожающей некорректности эта линия, по сути, представляет собой не что иное, как защитную реакцию. Вой и визг — всегда свидетельство уязвимости. Как только вы его услышали — надо сильнее бить в обнаруженное слабое место. И не забывать, что дьявол всегда прячется в деталях — в словах, строках и между ними.

«Поймать» либералов-западников легко на их опусах. Что написано пером — того не вырубишь топором! Можно сказать, что именно в многочисленных глобалистских документах содержатся неопровержимые доказательства порочности их планов. Сорок лет назад появились «Пределы роста», а до сих пор актуальны. И многое объясняют. Нужно только не лениться читать все то, что «римляне» успели написать. И напряженно обдумывать прочитанное.

Итак, выдвинутая Римским клубом «модель мира» — это ход в проектной конкуренции. Этот ход называется конвергенцией — слиянием капитализма с социализмом, но слиянием неравным — на условиях первого и за счет второго. Однако вместо логичного в подобной ситуации ответного такого же хода — с выдвижением встречной, симметричной или асимметричной «модели мира» с другими — пусть и столь же произвольно высосанными из пальца «пятью показателями», но уже не их, а нашими, советская система, будто парализованная, от хода отказалась. И, заговорив на западном проектном языке, принялась обсуждать — пусть даже и абстрактно — пути реализации чужого проекта, дав «зеленый свет» на его продвижение в СССР, постоянно и недовольно озираясь при этом на собственное недоумевающее общество.

Свобода слова и информации? Как бы не так! А почему тогда в Советском Союзе ни разу не были опубликованы в русском переводе такие «фолианты» западной «демократической», а на самом деле откровенно тоталитарной мысли, как объемный труд Бжезинского «Между двух веков. Роль Америки в технотронной эре» или доклад Трехсторонней комиссии «Кризис демократии», которые широко разошлись по всему Западу?

Работы Печчеи и доклады Римского клуба — пожалуйста, читайте себе на здоровье! Приобщайтесь к «общечеловеческим» ценностям. А о том, откуда они взялись, что на самом деле за ними стоит, — вам лучше не знать. Не положено! Меньше знаете — спокойней спите!

Это, знаете ли, отнюдь не свобода, а политика, причем, далеко не в лучшем своем проявлении. Ход такой информационно-политический.

Ходы совершаются где? В игре они совершаются! Трижды прав С. Е. Кургинян, говорящий об игре как о процессе, организованном выше науки, подчеркивающий, что наука — это познание субъектом объекта, в то время как игра — взаимное противостояние делающих ходы субъектов.

Поскольку советская сторона отказалась от своего хода, не заставили себя долго ждать следующие ходы Запада.

Их было много: все новые и новые доклады Римскому клубу появлялись едва ли не каждый год. И все они — подчеркнем это особо — находились в русле именно той «модели» мира, которую выдвинули «Пределы роста» и которую сами ее создатели признавали информационно ограниченной, то есть приблизительной, условной.

Именно согласие Советского Союза на игру в рамках заданной «двухмерной плоскости», то есть на принятие чужих правил игры вкупе с отказом от выхода за ее пределы, а также от попыток обновить и навязать собственные правила, и предопределил его поражение. Нельзя же выиграть, если соперник играет по всему полю, а ты добровольно отказываешься от выхода со своей половины. Теоретически забить гол при этом можно, но вот практически. Максимум — это не пропустить.

Стоит ли удивляться, что после распада СССР игра окончательно пошла в одни ворота. Но это была уже другая игра, другой интенсивности и с другим объемом и набором продвигаемой проблематики. И, главное — с другими правилами. От борьбы за внедрение «устойчивого развития» в глобальную повестку дня, Запад во главе с интеллектуальным штабом в лице Римского клуба перешел к практической реализации выдвинутых этой концепцией практических задач.

Из Декларации по окружающей среде и развитию, принятой в 1992 году на второй Конференции ООН в Рио-де-Жанейро [Прил. 1]99:

Принцип 4: «Для достижения устойчивого развития защита окружающей среды должна составлять неотъемлемую часть процесса развития и не может рассматриваться в отрыве от него».

Принцип 8: «Для достижения устойчивого развития и более высокого качества жизни <...> государства должны ограничить и ликвидировать нежизнеспособные модели производства и потребления и поощрять соответствующую демографическую политику».

Принцип 25: «Мир, развитие и охрана окружающей среды взаимозависимы и неразделимы»12 (курс. — Авт.).

Это далеко не все «обязательства и планы». Всего принципов в рассматриваемой декларации 27, и ко многим из них мы будем возвращаться, причем неоднократно. Сейчас же нас более всего интересует взаимосвязь «окружающей среды», «развития» и «устойчивого развития», а также примерный круг иных употребляемых в связи с ними терминов.

Итак, во-первых, «устойчивое развитие» — это соединение экологии и социальной сферы. В рамках рассматриваемой нами проблематики существительное «развитие» без прилагательного «устойчивое» в международных документах, по крайней мере после 1992 года, практически не употреблялось до 2000 года, когда официальной стратагемой были провозглашены «Цели развития». Но об этом позже.

Кроме «устойчивого развития», в практике ООН применяется еще и термин «человеческое развитие», который относится уже не к экологической, а к гуманитарной проблематике. В рамках принятой в 1965 году Программы ООН по развитию (ПРООН), с 1990 года готовятся ежегодные глобальные и национальные доклады о «человеческом развитии». Для этого вводится сравнительная категория «индекс человеческого развития». Усилиями ООН этот индекс возведен в ранг одного из ключевых критериев адекватности государственной социальной политики и т. д. Это указывает, что рассмотрение гуманитарной (социальной) и экологической (ресурсной) проблематик тесно координируется. И в ООН и ее учреждениях, и в Римском клубе и нынешних, преемственных ему структурах, и в Социнтерне, и в различных НПО, прежде всего глобальных, и в частном секторе и т. д.

Иначе говоря, проблематика управления природными ресурсами интегрируется с проблематикой социального развития. И осуществляется это в формате ПРООН. Что это за программа?

«ПРООН (United Nations Development Programm, UNDP) — международная организация (189 государств), созданная для помощи развивающимся странам в модернизации различных отраслей экономики и рациональном использовании природных и людских ресурсов. ПРООН является глобальной сетью ООН в области развития, выступающей за изменения общественной жизни через подключение стран к источникам знаний и ресурсов с целью повышения уровня жизни населения. ПРООН ведет деятельность в развивающихся странах, помогая им разрабатывать собственные

решения глобальных и национальных проблем в области развития»100 (курс. — Авт).

Если выделить из этой обильной, но пустопорожней риторики некое рациональное зерно, получатся две мысли, которые, правда, в приведенной цитате, вопреки логике, меняются местами. Одна из них заключается в том, что ПРООН — это «глобальная сеть, действующая в развивающихся странах» и «выступающая за изменения общественной жизни». Другая — что эта сеть была создана в целях «рационального использования природных и людских ресурсов».

Комментарии нужны?

Об этой Программе в нашем исследовании мы будем вспоминать не раз, в частности выясним, что она является координатором ООН в реализации ряда крупных проектов, уполномоченным управлять агентствами Организации на местах. И одновременно служит «главным экологическим» органом, действующим в связке с Экономическим и социальным советом (ЭКОСОС) ООН и Комиссией ООН по устойчивому развитию. То есть, соединяя деятельность в социальной и экологической сфере, ПРООН двигает развивающиеся страны к неким переменам.

Перемены — это уже чистая политика. О политическом же аспекте соединения экологии с социальной сферой говорилось и в Копенгагенской декларации проведенного в марте 1995 года Всемирного саммита (встречи) на высшем уровне в интересах социального развития [Прил. 2]. В ней, в частности, провозглашалось, что «<. > демократия и транспарентное и гласное руководство и управление во всех секторах общества являются необходимыми основами для обеспечения социального и ориентированного на человека устойчивого развития»101.

Итак, зафиксируем: ПРООН — это глобальный сетевой институт, координирующий, а следовательно, и управляющий деятельностью других учреждений ООН в области экологического, социального и политического развития развивающихся стран, которой с его помощью задается определенный вектор. В центр внимания ПРООН поставлена проблема управления природными и людскими ресурсами. Обратим внимание: природные ресурсы поставлены вперед людских — не «человеческих», а именно «людских» — такой вот характерный лингвистический нюанс. И такая расстановка приоритетов.

Как тут не вспомнить, что впервые проблема «равного доступа» к природным ресурсам, взаимосвязанного с социальным развитием, поднималась еще в августе 1941 года в Атлантической хартии Ф. Д. Рузвельта и У. Черчилля102. Вездесущий Киссинджер не позволит нам усомниться в том, что под этим подразумевалось именно то, о чем мы и говорим:

«<...> Атлантическая хартия провозгласила ряд „общих принципов", на которых президент и премьер-министр основывали „свои надежды на лучшее будущее для всего мира". Эти принципы были еще шире „четырех свобод"*, первоначально названных Рузвельтом, а дополнительно включали в себя право равного доступа к сырьевым материалам и совместные усилия по улучшению социальных условий на земном шаре»103 (курс. — Авт.).

Констатируем: в августе 1941 года, когда Красная армия вела кровопролитные бои, защищая каждую пядь подступов к Смоленску, Киеву и Ленинграду, лидеры морских англосаксонских держав, надежно укрытых от наземного вторжения, протягивая Советскому Союзу одну руку вроде бы с помощью, другой — явно пользуясь сложившейся ситуацией, уже норовили залезть в его природно-сырьевой карман. Если не прямо в то тяжелое время, то в будущем уж точно. Что, собственно, и подтверждает приводившееся нами в главе 2 высказывание Клинтона с перечислением того, что именно и сколько из нашего кармана вытащили только за первые пять лет после получения к нему неограниченного доступа.

Итак, термины «экологическое» и «человеческое» (социальное) развитие тесно взаимосвязаны и являются двумя сторонами одной и той же «медали» — «устойчивого развития», с помощью которого они распространяются и на политическую сферу.

Во-вторых, «устойчивое развитие» непосредственно увязывается с изменением моделей производства и потребления, а также с демографической политикой. Получается, что тем самым «природные» ресурсы окончательно переплетаются с «людскими». Каким образом это происходит?

Авторы Копенгагенской декларации считали «взаимозависимыми и взаимоподкрепляющими компонентами устойчивого развития, составляющими основу наших усилий по обеспечению более высокого качества жизни всех людей, <...> экономическое развитие, социальное развитие и охрану окружающей среды»11. Вроде бы не подкопаешься.

Но заглянем немного вперед, в главу 9, в доклад «Наше глобальное соседство», подготовленный в том же 1995 году так называемой Комиссией по глобальному управлению и сотрудничеству. И прочитаем там полностью обратное: «Устойчивое развитие основано на предпосылке, что необходимо поддерживать соответствующее равновесие между численностью населения и уровнем потребления в пределах ограничений, налагаемых самой природой. Становится поэтому ясно, что для достижения устойчивого развития необходимо сокращать не только численность населения, но и снижать уровень потребления»104 (курс. — Авт.).

Что это: «раздвоение личности», которое медицина признает шизофренией? Или классический образчик «двойного стандарта», когда публично, с высокой трибуны Всемирного саммита, провозглашается одно, а в полузакрытом, неафишируемом документе, предназначенном вниманию «избранных», — совершенно другое? Разумеется, второе — здесь двух мнений быть не может!

Более того, это — квинтэссенция ведущейся игры, со всем присущим ей многофункциональным обеспечением, в том числе маскировкой истинных конечных целей. Иначе говоря, «устойчивое развитие» ведет человечество отнюдь не к светлому будущему, а к деиндустриализации и демографическому коллапсу. Как мы убедимся несколько ниже — еще и к глобализации контроля над природными ресурсами.

Разве это не проектные характеристики, не вяжущиеся ни с какими иными национальными и государственными интересами, кроме интересов США и ограниченного круга ведущих держав Запада?

Здесь мы не приводим количественных показателей, характеризующих конкретные параметры предполагаемых изменений, особенно в отношении предписываемой нам численности населения бывшего СССР и Российской Федерации. Они обнародовались неоднократно, и при желании не составляет большого труда их отыскать. Но обратим внимание на используемый для выведения этих параметров принцип, настойчиво приписываемый народной молвой М. Тэтчер: дескать, для обслуживания инфраструктуры и поддержания ее жизнеспособности (на такой-то территории). требуется неболее. млн чел.». Куда девать остальных, конечно же, не уточняется, потому что говорить об этом «неполиткорректно».

Специально подчеркнем: планировать, а затем проделывать эти вещи, по сути являющиеся преступлениями против человечности, не имеющими срока давности, — в Хиросиме и Нагасаки, в Сонгми, в окрестностях Кабула и Кандагара, в небе над Белградом, в Косово, в Ираке, Триполи и т. д. — можно и «корректно». А вот говорить об этом, называя вещи своими именами, — «некорректно». Что это как не чистый «двойной стандарт» в сочетании с запредельным лицемерием и издевательством над моралью и здравым смыслом?

У подобного отпетого цинизма весьма глубокие корни и респектабельная, в высшей степени «интеллигентная» личина. Когда спрашивают об этом российского либерала-западника, считающего себя «порядочным» человеком, он морщится, но в обсуждение ввязывается. «Ну, не 15 млн, конечно, но. (в несколько раз больше) вполне хватило бы». Вот вам вроде бы и «волки» сыты, и «овцы» целы. Отметим, что подвоха, связанного с другой стороной этого вопроса — почему и в чьих, собственно, интересах он вообще поднимается, наш либерал не улавливает и потому держится вполне уверенно.

При втором вопросе: «Сколько по этой логике хватило бы „млн чел.“ для обслуживания и поддержания инфраструктуры в глобальном масштабе, кому это выгодно и представители каких народов окажутся предпочтительными при отборе?» — «либеральный интеллигент» начинает смущаться и жеманничать. А затем бормочет нечто в том смысле, что «.Дело это, разумеется, темное и грязное, к обсуждению „приличным“ людям не „приличествую-щее“, но вы же знаете, что быстрее всех плодятся нищие, — вам это нравится?».

Когда выводишь логическую цепочку на третий вопрос и спрашиваешь, почему кое-кто не может превратить в нищих наших соотечественников, тем более что это, по сути, уже проделано?», то либерал, опомнившийся и сообразивший, наконец, что к чему, взрывается и, как «потерпевший», верещит о «вековой лени, тупости и пьянстве народа» и о таком же «вековом самодурстве и деспотизме власти» и т. п.

Содержательный разговор с этого момента становится невозможен. Поэтому, как правило, не удается завершить полемику убийственной метафорой шефа гестапо Г. Мюллера. Как свидетельствует в своих мемуарах глава внешней разведки Третьего рейха (СД) В. Шелленберг, в разговоре с ним Мюллер так охарактеризовал фундаментальное отличие русского народа от англосаксов: «<...> Русские или снимут с вас голову, или начнут вас обнимать. А эта западная свалка мусора все толкует о Боге и других возвышенных материях, но может заморить голодом целый народ, если придет к выводу, что это соответствует ее интересам»105 (курс. — Авт.).

Разве «папаша Мюллер» не прав и «западная свалка мусора» этим не занимается? Причем открыто и без всякого стеснения — на наших глазах!

В-третьих, интеграция терминов «окружающая среда», «развитие» и «устойчивое развитие» осуществляется в рамках ООН. Проделано это даже не в 1992-м, а еще до распада СССР — в далеком 1989 году путем передачи под эгиду этой международной организации самого института конференций по окружающей среде и развитию. Соответствующая инициатива в том же 1989 году была выдвинута Декларацией Римского клуба.

В-четвертых, как ключевое звено глобалистской экологической идеологии «устойчивое развитие» тесно связано с такими категориями, как:

«качество жизни» — унифицирующий термин, опосредующий цивилизационное и — куда деваться — классовое содержание термина «образ жизни», который им стараются заменить (мы в этом уже убедились на примере Копенгагенской декларации);

«мир» — в пацифистском смысле как разоружение, на словах всеобщее, на деле — с сохранением подконтрольного ООН силового компонента на глобальном уровне, а также в зонах ответственности соответствующих региональных организаций, прежде всего НАТО;

«производство» — то есть экономика, содержание которой в рамках идей Римского клуба потихоньку перенаправляется в виртуальную сферу, круто поворачивая от прогресса к регрессу;

«потребление» — социальная сфера, из которой его влияние распространяется в социокультурную плоскость, порождая над- и внецивилизационный феномен «потребительского общества»;

«демография» — объективный показатель, являющийся важнейшей собирательной характеристикой состояния всех сфер экономической и социально-политической жизни государства и общества, который в рамках «устойчивого развития» начинает рассматриваться в контексте депопуляции и т. д.

В-пятых, необходимо отметить, что в российском переводе термин «sustainable development» изначально трактовался как «сбалансированное», а не «устойчивое» развитие. На то, что его перевод как «устойчивого развития» не вполне адекватно отражает исходное значение английского термина, указывает и упомянутый словарь «Глобалистика»106. Почему в итоге все-таки стал применяться именно термин «устойчивое развитие», остается только догадываться. Не исключено, что это было проделано для придания ему более позитивного, подчеркнуто деполитизированного звучания. То есть, если называть вещи своими именами, для введения в заблуждение советской, а затем российской общественности о конечных целях и задачах горбачевских «перестройщиков» и ельцинских «реформаторов».

Итак, полная формула интеграции экологии и политики, которая выводит данную проблематику на глобальный уровень, звучит следующим образом: «<...> по окружающей среде и устойчивому развитию». Этот оборот включен в название соответствующего комитета Межпарламентского союза — одного из институтов, отвечающих за трансформацию мирового порядка (курс. — Авт.).

Теперь об основных этапах эволюции концепции «устойчивого развития». Чтобы не изобретать велосипед, обратимся к изложению этого вопроса все тем же горбачевским словарем, оставив, разумеется, за собой право прокомментировать высказываемые им тезисы.

«<...> Первоначально (1970-е гг.) на первом плане оказались проблемы ресурсных ограничений экономического и демографического роста; затем (1980-е гг.) вперед выдвинулись проблемы загрязнения окружающей среды и угрозы глобального экологического кризиса; в 1990-е годы все более утверждалось понимание того, что устойчивое развитие имеет не менее важное социальное измерение, связанное с поляризацией богатства и бедности, проблемами структурной безработицы, „старения" населения и обусловленного этим государственного долга, бремя которого ложится на будущие поколения. Интерес к идее устойчивого развития, вызванный публикацией доклада Комиссии Брунтланд, на протяжении 1990-х годов несколько ослабел в атмосфере напористой западной пропаганды неолиберального рыночного глобализма»107 (курс. — Авт.). Итак, следим за руками «наперсточников». Формально в 1970-е, 1980-е и 1990-е годы приоритет действительно отдавался соответственно ресурсам и демографии, окружающей среде и «борьбе

с бедностью». Так это выглядело, по крайней мере, внешне. Подмену понятий упрятали на второй план.

Куда конкретно?

Во-первых, тезис об «ослаблении интереса к идее устойчивого развития» в 1990-е годы явно призван отделить приписываемое данной концепции «социальное измерение» от компрометирующей ее неразрывной связи с «неолиберальным рыночным глобализмом». Это не что иное, как пропагандистская спецоперация. «Устойчивое развитие», как по мановению волшебной палочки, из «неолиберального, рыночного и глобалистского» становится якобы «подлинно демократическим и социальным». Затушевывалось главное, о чем мы подробно расскажем ниже, а именно: то, что порядок и беспорядок, глобализация и антиглобализм — две стороны одной медали, две руки, принадлежащие одному организму, два способа управляемого решения одних и тех же глобальных проблем в одних и тех же глобальных интересах.

И ясно, что управляющая команда обеим рукам подается из единой «головы» — центра, который, разумеется, скрывают за рамками новостного телеэкрана. Более того, доверчивому обывателю не показывают даже рук — они надежно скрыты под надетыми на них куклами, ведущими между собой «беспощадную» борьбу «нанайских мальчиков»: Буш против Гора и Керри, Обама против Хилари Клинтон и Маккейна, Меркель против Шредера, Кэмерон против Брауна, Саркози против Руаяль и т. д.

Во-вторых, отметим, что в 1970–1990-е годы имело место не четкое отделение одних вопросов «устойчивого развития» от других, а соответствующее наращивание общего объема рассматриваемой и контролируемой проблематики. От ресурсов и до «борьбы с бедностью», которая приобрела сквозной, всеобъемлющий характер и стала использоваться в качестве инструмента прикрытия всех глобалистских затей. Новые темы появлялись и укоренялись в формировавшейся Римским клубом глобальной повестке, но и старые из нее никто не изымал. Иначе говоря, экспансия «римской модели» осуществлялась посредством постановки под контроль все новых и новых сфер социальной, экономической и политической жизни.

«Нарастающий» характер глобальной проблематики ярче всего демонстрируется «обязательствами и планами», содержащимися во все той же Копенгагенской декларации Всемирного саммита 1995 года. Другим, не менее «говорящим» документом является второе издание Многолетнего плана работы Комиссии ООН по устойчивому развитию (2003 г.), с которым мы ознакомимся в § 6.6. В отличие от первого издания, перспектива которого ограничивалась пятью годами (1998–2002 гг.), второе замахнулось на определение генерального тренда глобального развития уже на полтора десятилетия вперед, вплоть до 2017 года.

Процитировать всю Копенгагенскую декларацию, точнее ее раздел «С» («Обязательства»), в тексте работы у нас не получится ввиду большого объема. Чтобы читателю не искать этот важнейший, основополагающий для понимания сути глобалистского замысла международный документ, автор приводит его в книге полностью [Прил. 2].

Также отметим внимание, которое уделяется авторами Декларации вопросам обеспечения определенным образом понимаемого «верховенства права», а также формирования «гражданского общества», поставленным в центр документа и составляющим его стержень. Выдержки из текста Декларации, которые мы приводим, сопровождены авторскими комментариями, которые выделены и помещены в скобки. (Этот способ доведения до читателя авторской позиции по конкретным тезисам рассматриваемых документов будет использоваться и в дальнейшем).

«<...> Равенство и справедливость для мужчин и женщин, полное уважение всех прав человека и основных свобод и верховенство права, доступ к правосудию, ликвидация всех форм дискриминации, гласность и подотчетность в управлении и руководстве и развитие партнерства со свободными и представительными организациями гражданского общества <...>.

(Здесь содержатся многие глобалистские идеи и термины, применяемые в последующих документах; кроме того, „организации гражданского общества", находящиеся, как правило, в зависимости и на связи у иностранных центров,излюбленная форма западного внешнего вмешательства во внутренние дела суверенных стран.Авт.).

<...> Формирование такого общества, которое было бы стабильным, безопасным и справедливым и которое основывалось на принципах поощрения и защиты всех прав человека, а также на принципах недискриминации, терпимости, уважения многообразия, равенства возможностей, солидарности, безопасности и участия всего населения <...>.

(„Защита прав человека" является наиболее эффективным инструментом подрыва суверенитетов: в очередной раз это было доказано агрессией НАТО против Ливии; „терпимость и многообразие" — это формула разрушения уникальных идентичностей, поэтапного подрыва и демонтажа суверенитетов.Авт.).

<...> Сотрудничество в разработке и осуществлении макроэкономической политики, либерализации торговли, мобилизации и/или предоставления новых и дополнительных финансовых ресурсов <...> с тем чтобы содействовать устойчивому экономическому росту и созданию рабочих мест <...>.

(Опыт ельцинских „реформ" наглядно продемонстрировал, что макроэкономическая политика и „либерализация торговли" несовместимы с „устойчивым экономическим ростом".Авт.).

<...> Поддерживать усилия стран с переходной экономикой по быстрому обеспечению устойчивого развития на широкой основе <...>. (То есть ускорить переход от суверенитетов к внешней зависимости.Авт.).

<...> Обеспечить, чтобы международное сообщество и международные организации, особенно многосторонние финансовые учреждения, оказывали помощь развивающимся странам и всем нуждающимся в ней странам в их усилиях по достижению нашей общей цели искоренения нищеты и обеспечения основной социальной защиты <...>.

(МВФ и Всемирный банк за помощь в „искоренении нищеты"это нечто подобное черно-юмористической шутке „волки за вегетарианство"; в России в целом и, особенно, в ключевых промышленных отраслях и регионах эта „помощь" не забудется еще очень долго.Авт.).

<...> Будем должным образом принимать во внимание важное значение неформального сектора в наших стратегиях развития в сфере занятости в целях увеличения его вклада в дело искоренения нищеты и социальную интеграцию в развивающихся странах, а также укрепления его взаимосвязей с организованной экономической деятельностью <...>».

(«Неформальный сектор»один из эвфемизмов глобальной олигархии; далее мы увидим, что для внутреннего употребления эта олигархия именует себя „интеллектуальной элитой и мировыми банкирами", а для окружающей публики — „частными и независимыми группами".Авт.)108 и т. д.

Доказательством «нарастающего» характера «устойчивого развития», последовательно подгребающего под себя с помощью «организованной экономической деятельности» (или все-таки преступности?) все новые и новые сферы социальной и политической жизни, служит и подготовка самого Всемирного саммита, принявшего Копенгагенскую декларацию. Она осуществлялась всю первую половину 1990-х годов и включила целый комплекс мероприятий, охвативших различные сферы, которые в Копенгагене были сведены воедино. Среди них:

— Всемирная встреча на высшем уровне в интересах детей в Нью-Йорке (сентябрь 1990 г.);

— уже знакомая нам Конференция ООН по окружающей среде и развитию в Рио-де-Жанейро (1992 г.);

— венская Всемирная конференция по правам человека (июнь 1993 г.);

— Глобальная конференция по устойчивому развитию малых островных развивающихся государств, состоявшаяся весной 1994 года в Бриджтауне (Барбадос);

— Международная конференция по народонаселению и развитию, которая прошла в сентябре 1994 года в Каире и т. д.

Дети — окружающая среда и развитие — права человека — устойчивое развитие малых островных развивающихся государств — народонаселение и опять развитие. Логика понятна?

Итак, «наращивание» глобальной проблематики и постепенное расширение перечня «международных требований», а также последовательный охват не только гуманитарных и отраслевых, но и территориальных аспектов «устойчивого развития» свидетельствуют о геополитическом, точнее, геостратегическом характере этого замысла, как и о том, что его эволюция не отражала естественного хода событий, а шла в управляемом режиме. Окончательно это стало понятно уже в 2000-е годы, которые в периодизации «устойчивого развития», приводимой энциклопедией «Глобалистика», предумышленно не упоминаются. Ибо именно тогда все эти «целевые» приоритеты были сбалансированы между собой и дифференцированы подведением под них соответствующей идеологической и институциональной базы «Целей развития тысячелетия» («ЦРТ») и всемирных саммитов по «Целям развития» [Прил. 6].

Здесь мы, наконец, приступаем к политическим аспектам и политической терминологии «устойчивого развития», а также к путям практической реализации включенных в него «обязательств и планов».

4.2. Управление развитием. Порядок и хаос

До официального внедрения концепции «устойчивого развития» ее паллиативом служила концепция «глобального равновесия», выдвинутая авторами «Пределов роста».

«<...> Лучше всего определить глобальное равновесие <...> как состояние, когда численность населения и фонд капитала остаются неизменными или на высоком уровне, или на низком <...>.

Чем дольше общество захочет сохранить состояние равновесия, тем ниже должен быть этот уровень стабилизации.

Если наша цель — сохранить равновесие системы на долгое время и добиться увеличения продолжительности жизни, можно перечислить минимальный набор условий глобального равновесия.

1. Объем капитала и численность населения остаются неизменными; темпы рождаемости и смертности равны, как и темпы капиталовложений и амортизации.

2. Все начальные и конечные значения — рождаемости, смертности, капиталовложений и амортизации капитала — минимальны.

3. Уровни, на которых стабилизируются капитал и численность населения и соотношение между этими уровнями, устанавливает общество согласно своим потребностям; когда технический прогресс откроет новые возможности, эти уровни можно свободно изменять и осторожно регулировать»109 (курс. — Авт.). Утверждают, что в первом докладе Римскому клубу не было

политической составляющей. Приведенный фрагмент этого документа наглядно демонстрирует, что это не так. План, о котором идет речь, не просто политический. Он отражает определенную глобальную стратегию. В дополнение к сказанному, на наш взгляд, следует отметить еще и то, что в рамках предложенной «модели мира» нам не то чтобы врут; нам просто не говорят всей правды, утаивая ту ее часть, которая не предназначена для наших с вами «непосвященных» ушей.

А мы и сами рады обманываться: человеку свойственно отгонять от себя дурные мысли и наивно верить во все хорошее.

Во-первых, предоставление обществу права «добиваться увеличения продолжительности жизни» — заведомая демагогия, ибо в расчет при этом не берется обнаруживаемая идеологами Римского клуба зависимость: чем выше продолжительность жизни, тем меньше должно быть живущих людей. Живых — как таковых, этой продолжительностью жизни обладающих.

«И если вы не живете — то вам и не умирать!..»

Но коль скоро это так, то увеличение продолжительности жизни становится уделом избранных и любые решения на этот счет будут приниматься не обществом, а отдельными его представителями — «элитой», которая окажется эксклюзивным обладателем главного из всех благ — возможностью жить и быть. Следовательно, если верить авторам доклада, право на жизнь обеспечивается принадлежностью либо к самой этой «элите», либо к обслуживающему ее персоналу, которому будет разрешено жить, а также потреблять ровно столько, сколько нужно или не жалко «элитариям». Причем, разумеется, в строгих рамках лояльности — а как иначе?

В «Часе быка» известного советского фантаста И. А. Ефремова примерно эта «модель мира» и описывается. «Долгоживущие» («джи») обслуживаются «короткоживущими» («кжи»), в добровольно-принудительном порядке покидающими бренный мир мифической планеты Тормонс в 25 лет отроду, уходя в «храм смерти». Цивилизация Тормонса, по Ефремову, — «буржуазная» ветвь земной цивилизации, бежавшая с нашей планеты от глобального кризиса и последовавшей за ним мировой ядерной войны.

Сугубая фантастика?

Тогда как быть со следующим пассажем, который приведен «оранжевым» политтехнологом С. А. Белковским в статье с говорящим названием «Жизнь после России»?

«Десять лет назад, в 1999-м, один РФ-олигарх говорил мне почти точно следующее:

Ты не понимаешь <...> Человек, у которого много денег, отличается от человека, у которого мало денег, не количественно, а качественно. Скоро, скоро мы вложим большие деньги и создадим индивидуальные лекарства. Соответствующие геному каждого человека с большими деньгами. Эти лекарства продлят нашу жизнь лет на 20–30. Ну, скажем, до 95–105 лет. А пока лекарства будут действовать, мы вложим еще большие деньги и придумаем что-нибудь следующее. В общем, до 120-ти, как минимум <...>.

Отсюда — повышенный интерес к нанотехнологиям. Мало кто из российских силу имущих знает, что это такое. Но много кто знает, что нанотехнологии как раз и нужны для создания эликсира физической жизни. Чтобы конвертировать большие деньги в бессмертие. Настоящее, посюстороннее бессмертие. А не фиктивное, обещанное былым Господом по ту сторону гробовой доски»110.

Оставим подобное упоминание Всевышнего всуе на совести «одного РФ-олигарха», вместе с самим Белковским. Тем более что и другие «РФ-олигархи», судя по их общественному поведению, вряд ли думают иначе. Обратим лучше внимание на «рациональное» зерно — продекларированное «качественное» отличие богатого человека от бедного. Это не просто политика, это еще и жизненная философия, которая в своем крайнем, предельном варианте запросто ставит вопрос о проведении черты между «настоящими» людьми и «недочеловеческой чернью». Именно так поступали и сами нацисты, и их идейные вдохновители, к литературному и политическому творчеству которых нам неоднократно предстоит обращаться.

Во-вторых, идея зависимости надежности и продолжительности стабилизации равновесия от уровня снижения населения и капитала, будучи продуманной и договоренной до конца, без обиняков, означает геноцид. В чистом виде! Опытами именно по этой части, включая принудительную стерилизацию женщин, занимались в нацистских лагерях смерти доктор Менгеле и множество других, не таких известных его «коллег по заплечному цеху».

Почему именно геноцид? Потому, что решение о том, кому жить, а кому умирать или не рождаться, будет приниматься, как мы уже установили, в «высоких» кабинетах, что прямо противоречит как догматам любых религиозных конфессий, особенно монотеистических, так и нормам, сложившимся в рамках светской культуры, основанным на свободе выбора.

Нам навязчиво толкуют о демократии, которой в этом, стратегическом для «римлян», понимании просто не существует. Ибо иначе, чем тоталитарным такой уклад назвать невозможно. Но чтобы скрыть эти планы, как и факт того, что первым, кто их внедрял, был не кто иной, как Гитлер, вам по-прежнему будут с пеной у рта доказывать, что тоталитаризм — это пресловутая «сталинщина», а также поверивший в нее и «поперхнувшийся» ею «совок». Что Запад желает вам мира и добра. Что белое — это черное, а черное — ослепительно белое и т. п.

Верить этой своре хорошо организованных, идейно подкованных и науськанных агитаторов, осваивающих миллионы, десятки и сотни миллионов долларов по западным грантам, а тем более пытаться разговаривать на предлагаемом ими проектном языке -смерти подобно. Нужно ломать этот язык, загоняя их в гетто собственных моделей, навязывая им свою проектную систему координат. Насколько жалкими и беспомощными оказываются они в тех случаях, когда это удается, мы на протяжении четырех с лишним месяцев с удовлетворением наблюдали в телевизионной передаче «Суд времени».

В-третьих, «открытие» в рассматриваемом нами случае «новых возможностей» — чистый обман, демагогия! «Новые возможности» — всегда продукт развития. Может ли быть какое-нибудь развитие в закольцованной и запертой балансом населения и капитала системе? Вопрос риторический! Ведь ясно же говорится: чем ниже — ниже, а не выше! — уровень равновесия, то есть жизни, тем надежнее стабильность. При любом подъеме этого уровня стабильность нарушается. И кто же из добившихся наибольшей продолжительности жизни «элитариев» по собственной воле согласится это милое сердцу равновесие нарушить? И если такой сумасшедший найдется, то кто ж ему даст действительно это проделать? С большой долей вероятности можно предположить, что из «джи» он мигом превратится в «кжи», а то и окажется в «храме смерти» уже на следующий день после публичной демонстрации своего проснувшегося гуманизма.

Поэтому правильнее было бы спросить: а нужно ли кому-нибудь в такой системе развитие как таковое?

На одной из Бильдербергских конференций, состоявшейся в Баден-Бадене, Д. Рокфеллер — внук основателя династии Н. Олдриджа и одна из наиболее крупных и зловещих фигур мировой политики второй половины XX — начала XXI века высказал следующую мысль, явно приуроченную к набиравшему темпы распаду СССР: «Мы не смогли бы осуществлять наш мировой план, если бы все эти годы были на виду. Мир стал намного сложнее и сейчас готов принять концепцию мирового правительства. Наднациональный суверенитет интеллектуальной элиты и мировых банкиров, вне всяких сомнений, предпочтительнее господствовавшего последние столетия национального суверенитета»111 (курс. — Авт.).

Прежде всего, подчеркнем констатацию наличия «мирового плана», о котором Печчеи в 1965 году говорил еще в будущем времени. Причем если основатель Римского клуба затрагивал преимущественно геополитические аспекты такого плана, то Рокфеллер не стесняется раскрывать и его идеологическую, и даже философскую канву.

Отметим также, что он прямо противопоставляет «неформальные» интересы «интеллектуальной элиты и мировых банкиров» принципу национального и государственного суверенитета.

В начале 2000-х годов, тот же Рокфеллер, выступая на одном из закрытых мероприятий в Секретариате ООН, сделал не менее важное, если не сказать знаковое заявление: «При сегодняшней ситуации создание нового мирового порядка еще долго будет невозможно. Мы накануне глобальных перемен. Все, что нам нужно, — это большой кризис, и тогда страны примут новый мировой порядок»112 (курс. — Авт.).

Поскольку нет сомнений в том, что эти заявления связаны общей логикой, попытаемся эту логику установить.

Во-первых, настаивая на предпочтительности наднационального суверенитета перед суверенитетом национальным, то есть государственным, Рокфеллер открыто поставил крест на господствовавшей последние столетия Вестфальской системе, основанной на принципе суверенитета государств. При этом противопоставляемый ему наднациональный суверенитет связывался не с политической в привычном понимании этого слова, а с финансовой и интеллектуальной властью как конечным центром принятия стратегических решений, который находится не на виду, а в тени.

Иначе говоря, Рокфеллер выступил за перемещение власти от государств к «мировому правительству» — теневому, состоящему из «интеллектуальной элиты и мировых банкиров», которое мир, по его словам, уже готов принять. Именно об этом, но в завуалированной форме поддержки «неформального сектора» говорилось в упоминавшейся нами Копенгагенской декларации 1995 года [Прил. 2]. В этом, по-видимому, и состоит основное содержание «мирового плана», наличие которого констатировалось Рокфеллером намного позднее того, как об этом плане обмолвился Печчеи.

Во-вторых, эту власть «мирового правительства» Рокфеллер увязывает с формированием некоего «нового мирового порядка», который, в отличие от «мирового правительства», мир принять еще не готов. И чтобы все-таки убедить его в необходимости такого шага, потребуется «большой кризис». Иначе, считает Рокфеллер, даже при наличии фактической власти у «интеллектуальной элиты и мировых банкиров», «новый мировой порядок» еще долго не будет установлен и, следовательно, не произойдет легализации этой «мировой» власти, которая до тех пор будет вынуждена оставаться теневой.

Чего на этом фоне стоят все глубокомысленные аналитические размышления и выкладки разного рода экономистов, финансовых аналитиков и экспертов, с умным видом обсуждающих причины и перспективы кризиса, «внезапно» разразившегося осенью 2008 года, — отдельный, весьма интересный вопрос. Сами-то они хоть верят в то, что пишут и говорят? Тем более что Рокфеллер даже и не собирался скрывать, что подобный, искусно организованный и управляемый, кризис нужен лишь для того, чтобы подтолкнуть «глобальные перемены», накануне которых «находится мир».

Для начала признаем, что у «глобального плана» по Печчеи, «мирового плана» по Рокфеллеру, «глобального равновесия» по

Медоузу, «цивилизации Тормонса» по Ефремову и «качественному отличию» богатого человека от бедного по «одному РФ-олигарху», в конечном счете, очень много общего. Кроме того, констатируем, что весьма откровенные заявления одного из предводителей «интеллектуальной элиты и мировых банкиров» ставят перед нами сразу четыре вопроса. Что такое «новый мировой порядок»? Откуда взялась эта линия на «управляемые перемены»? Как именно она осуществляется? И каковы ее конечные цели?

Наша задача — ответить на эти вопросы с рокфеллеровской ясностью и прямотой, не оставив места свойственной большинству глобалистских заявлений и документов двусмысленности, обтекаемости и маскирующей расплывчатости.

Итак, что это такое «новый мировой порядок»?

Вначале немного истории. В лекции «Федерализм и свободный мировой порядок», прочитанной в Гарвардском университете в 1962 году, все тот же Д. Рокфеллер утверждал, что формирование «нового мирового порядка», ни много ни мало, уходит корнями в идеи «отцов-основателей» США, выдвинувших «универсальный принцип соединения мира в одно целое»113.

Так это или не так? Вот что пишет по этому вопросу известный исследователь Н. Хаггер:

«Существует <...> план распространения конституции США на другие региональные блоки — на Европу, Россию, бывшие советские республики, Ближний Восток и Африку. В рамках осуществления этого плана должны быть созданы Соединенные Штаты Европы (включая Россию и бывшие советские республики), Соединенные Штаты Ближнего Востока (или Объединенные Арабские государства) и Соединенные Штаты Африки. <...> План этот предполагает, что историю любого региона можно прервать и определить на условиях его связи с Западным, Центральным и Восточным мирами, а в дальнейшем и с объединением этих трех блоков.

<...> 30 января 1976 года в Вашингтоне был подписан новый „рокфеллеровский" документ „Декларация взаимозависимости" (своеобразный вариант „Декларации независимости" <...>).

Этот документ подписали 32 сенатора и 92 члена палаты представителей. В документе говорилось: „Два века назад наши отцы-основатели создали новую нацию; теперь мы должны объединиться с другими, чтобы создать Новый мировой порядок <...>.

Для установления Нового мирового порядка сострадания, мира, справедливости и безопасности необходимо, чтобы человечество освободилось от ограничений национальных предубеждений и признало, что силы, нас соединяющие, несоизмеримо сильнее, чем силы разъединяющие, что все люди являются частью единого глобального сообщества <...>"»28 (курс. — Авт.).

Маленький штрих: европейская часть России по этим планам входит в «Западный мир», а азиатская — в «Восточный».

Теперь о конкретике. Открываем все тот же горбачевский энциклопедический словарь «Глобалистика» и читаем. Под «новым мировым порядком» подразумевается «идеологическая и геополитическая концепция ряда либеральных политиков Запада, разрабатывавшаяся во времена биполярного мира и составившая политическую основу мондиализма, равно как и воззрений Совета по международным отношениям, Бильдербергского клуба, Трехсторонней комиссии. Эта концепция послужила одной из предтеч современных идей глобализации»114 (курс. — Авт.).

Фрагмент, выделенный здесь курсивом, требует разъяснения: создавалась концепция «нового мирового порядка» действительно во времена холодной войны. Однако с ее окончанием ни она сама, ни одна из перечисленных здесь структур своего существования не прекратила. Напротив, они расширили свое влияние за счет участников, представляющих новых членов НАТО, Европейского союза, ОБСЕ, а также некоторых азиатских стран.

Дополнение в это определение вносится другими энциклопедическими источниками. Затушевывая совсем уж неприличную мондиалистскую публичность этой концепции, в частности говорится о «таком преобразовании человеческого общества <...> которое позволило бы снять или смягчить кризисность, конфликтность, конфронтационность во взаимоотношениях <...>» и т. д. Но сами же эти источники признают утопичность перспектив подобной «глобальной демократизации», подчеркивая, вслед за «Горбачев-фондом», западное происхождение концепции «нового мирового порядка», предназначенной для «проектирования нового общества». И, как будто внезапно прозрев, начинают рубить правду-матку едва ли не с плеча:

«В рамках нового мирового порядка одной из важнейших его составных частей является проблема реорганизации экономических отношений и создания нового экономического порядка. С точки зрения представителей западноевропейской и американской теории <...> предполагается (sic!) интеграция развивающихся стран в систему капиталистических отношений в роли так называемого „зависимого капитализма" (соответствующая теория, разработанная видным американским социологом И. Валлерстайном, носит название„миросистемной".Авт.)»115 (курс. — Авт.).

Коль скоро затронули теорию «зависимого капитализма», отметим, что отражающие ее неомарксистские воззрения Валлерстайна видят мир состоящим из стабильного глобального «центра», столь же стабильной глобальной «периферии» и находящейся в промежуточном положении и потому подвижной «полупериферии»116. Появление такого подхода считалось на Западе крупным теоретическим достижением по сравнению с похожей теорией Мао Цзэдуна. Поделив население планеты на «мировой город» и «мировую деревню», основатель китайской компартии и КНР, однако, не оставил места цивилизационым и субцивилизационным «лифтам» в лице «полу-периферии», предусмотренным западными неомарксистами.

Уточненное, осовремененное и максимально конкретизированное видение «нового мирового порядка» под этим углом зрения в начале октября 1990 года представил мировой общественности президент США Дж. Буш-ст. В его обращении к Генеральной Ассамблее ООН оно выглядело следующим образом:

«Перед нами встает видение нового партнерства наций, перешагнувших порог холодной войны. Партнерства, основанного на консультациях, сотрудничестве и коллективных действиях, особенно через международные и региональные организации. Партнерства, определенного принципом и властью права и поддерживаемого справедливым распределением доходов и обязанностей. Партнерства, целью которого является приращение демократий, процветания, мира и сокращения вооружений»117 (курс. — Авт.).

По Бушу, «новый мировой порядок» — это «новое партнерство наций», в котором решающая роль принадлежит не государствам, а «международным и региональным организациям». Именно на них возлагается задача обеспечить «процветание». Но справиться с ней они могут только при определенных условиях. Одним из них является «приращение демократий», то есть всеобщая унификация политических укладов с приведением их к общему знаменателю; вторым — «сокращение вооружений», ответственность за которое, разумеется, возлагается на государства, обязанные выполнить эту установку и пройти процедуру «международного» контроля.

Однако и это не все. «Власть права» при «новом мировом порядке» увязывается со «справедливостью распределения доходов и обязанностей». Больше доходов — больше и прав. Занимательный образчик сплава американского идеализма с махровым материализмом «Realpolitik», не правда ли? «Граждане! Храните деньги в сберегательной кассе. Если, конечно, они у вас есть!..»

В предпоследней главе 11 мы увидим, как принцип «больше материальный вклад в ООН — выше международный статус» работает на практике.

Раскрывая генезис «нового мирового порядка», бывший президент Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР) Ж. Аттали говорит о «мировых порядках сакрального, силы и денег»118. Это позволяет выявить три основных направления, по которым осуществляется его строительство и контроль: религиозно-духовное, политическое и финансовое.

В заключение покажем, как видится строительство «нового мирового порядка» Н. Хаггеру, который подчеркивает участие в этом процессе все тех же двух рук, управляемых одной и той же головой.

«Совершенно очевидно, что сегодня существует два Новых мировых порядка: идеальный <...>, существующий в общественном сознании, новая Утопия, родившаяся в конце XX века, и злонамеренный <...>, мировое правительство, которое в течение нескольких поколений „ожидало" своего рождения и призвано служить коммерческим интересам мировой элиты. Первый (новый мировой порядок. — Авт.) призван служить на благо всех, второй — лишь немногих. Первый направлен на искоренение болезней, голода и войн. При нем Земля превратится в рай. Второй вознаградит тех, кто ему служит, многомиллиардными контрактами и наделит гигантской властью. Новый мировой порядок, о котором говорили Нельсон Рокфеллер (в 1968 г.) и Буш-старший, — это второй, замаскированный под первый»34.

Заострим сказанное Н. Хаггером — одним из наиболее ярких и глубоких исследователей современных глобальных политических процессов. Утопия не родилась, ее родили. Причем сделали это не в конце XX века, а несколько раньше. Вынашиванием и родами этой «общечеловеческой» утопии и занимался Римский клуб.

Как внедряли ее в советское общественное сознание, многие из нас хорошо помнят. Маскировка суровой реальности «второго Нового мирового порядка» под «утопию» — тоже не случайность, а продукт хорошо продуманного и последовательно реализуемого политического расчета.

Теперь о происхождении «линии на управляемые перемены».

Небезынтересно, что в Новейшей истории эта технология была введена в политический обиход не кем-нибудь, а фюрером Третьего рейха Гитлером. Именно он еще на дальних подступах к мюнхенскому сговору предложил эмиссару британского премьер-министра Н. Чемберлена, будущему главе МИД лорду Э. В. Галифаксу заменить «игру свободных сил» в отношениях между народами неким «господством высшего разума», то есть управляемым процессом. Но такой процесс, однако, по словам Гитлера, допустим лишь при условии, что приведет «примерно к таким же результатам, какие были бы произведены действием свободных сил»119.

Как это выглядит не в теории, а на практике? За стол или в зал садятся тесно связанные с глобальной элитой политики, бизнесмены, аналитики и эксперты и т.д., объединенные в рамках неких закрытых клубов — вроде тех, что перечислялись в качестве ответственных за формирование концепции «нового мирового порядка». Их задача — провести в узком кругу предварительный анализ, обсудить его итоги расширенным кругом, превращающим результаты обсуждения в конкретные рекомендации, которые будут предложены глобальной элите и ею рассмотрены. Те из них, что сочтутся целесообразными, облекутся в форму пошаговых действий и будут обнародованы государственными лидерами. Остается договориться о взаимодействии и, главное, вычертить общую траекторию «управляемых перемен», распределить обязанности и сферы ответственности и запустить эти перемены, разыграв перед своими согражданами и мировым сообществом спектакль, имитирующий реальные политические события. Спектакль, играющийся отнюдь не в шутку, а всерьез, нередко ставящий под угрозу целостность государств и угрожающий жизни его участников, если речь идет о сконструированной «революции» или военном конфликте.

Очевидная ущербность этого подхода — в учете только возможностей и игнорировании намерений, которые могут иметь не только материальную, но и идеальную мотивацию — историческую память, религиозные, идеологические или нравственные императивы, представления о миссии и т. д. Это и есть признак, отличающий материальные «общечеловеческие» ценности от идеальных цивилизационных, национально-государственных и т. д.

Поясним это на примере недавних событий в арабском мире.

С точки зрения концепции «управляемых перемен», в Ливии все должно было произойти так же, как и в Египте. Наверное, и решения соответствующие были. Разница же между тем, как должно было и как случилось на самом деле, и составляет величину того зазора, который имеется между возможностями и намерениями. У Х. Мубарака этот зазор по ряду причин был минимальным, а у М. Каддафи, ввиду значительно большей самостоятельности, оказался существенно шире. США, Европейский союз и Лига арабских государств, проталкивая через Совет Безопасности ООН резолюцию 1973, дающую зеленый свет очередному «крестовому походу», исходили из рациональности управляемого развития событий. А лидер ливийской революции обнаружил другие намерения, в результате чего игравшие роль кукол в управляемом чужом спектакле «повстанцы» внезапно для себя и своих западных кураторов вместо запрограммированной легкой победы столкнулись с боевыми возможностями регулярных армейских частей. Поменять эту ситуацию смогла только прямая интервенция западной коалиции, сам факт которой не позволил ее зачинщикам ни остаться в глазах общественного мнения «белыми и пушистыми», ни свалить ответственность за все происходившее в стране на власти Ливийской Джамахирии.

Это примерно так, как если чехословацкая армия в 1938 году не стала бы соблюдать мюнхенские установления «высшего разума», а оказала бы гитлеровским интервентам вооруженное сопротивление, запросив военно-техническую, а если надо и военную помощь со стороны готового, как известно, оказать ее Советского Союза. Поэтому заметим: как только «игра свободных сил» освобождается от опеки «высшего разума», вверх тормашками летят все построенные этим разумом сценарии, планы и проекты. Как и случилось — приведем более близкий и понятный нам пример — весной 1945 года в центре Европы. Уверяем, что никто из деятелей Запада, планировавших и разжигавших советско-германский конфликт, не рассчитывал на появление советских войск в одних жизненно важных центрах Запада и в непосредственной близости от других. Просто просчитались в действиях «высшего разума» — и только.

Здесь мы прямо-таки обязаны зафиксировать наличие четкой взаимосвязи между «высшим разумом» как принципиальным методом «управляемого» решения глобальных проблем и «устойчивым развитием» как инструментом его практической реализации в современных условиях. Тем более что англосаксонское происхождение связующего звена между ними — от лорда Галифакса до Рокфеллера, равно как и общефилософская близость пресловутого «нового мирового порядка» с нацизмом вряд ли нуждается в доказательствах более убедительных, чем упомянутый труд Бжезинского «Между двух веков. Роль Америки в технотронной эре». Подчеркнем, что его выход во второй половине 1960-х годов никак не снижает актуальности; автор ведь и по сей день находится на политическом плаву.

Поскольку далеко не все читатели осведомлены о содержании рассматриваемого труда Бжезинского, который, подчеркнем еще раз, никогда не переводился на русский язык (интересный вопрос — почему?), приведем краткие выдержки:

«<...> Книга представляет собой открытое изложение способов и методов, которые будут использованы для управления Соединенными Штатами. В ней также упоминается о клонировании и „робо-тоидах", то есть существах, которые действуют как люди и внешне похожи на людей, но людьми не являются. Бжезинский <..^заявил, что США вступают „в эру, не похожую ни на одну из предшествующих; мы движемся к технотронной эре, которая может легко перейти в диктатуру".

Бжезинский далее говорит, что наше общество „переживает информационную революцию, основанную на развлечениях и массовых зрелищах (бесконечные телепередачи о спортивных состязаниях), которые представляют собой еще один вид наркотиков для масс, (sic!) становящихся все более бесполезными".

(Как же до боли это знакомо — не только по спорту, но и по бесчисленным „мыльным" сериалам с примитивным сюжетом и нарочито глупым закадровым смехом.Авт.).

В одном месте Бжезинский проговаривается:

„В то же время возрастут возможности социального и политического контроля над личностью. Скоро станет возможно осуществлять почти непрерывный контроль над каждым гражданином и вести постоянно обновляемые компьютерные файлы-досье, содержащие помимо обычной информации самые конфиденциальные подробности о состоянии здоровья и поведении каждого человека".

„<...> Соответствующие государственные органы будут иметь мгновенный доступ к этим файлам. Власть будет сосредоточена в руках тех, кто контролирует информацию. Существующие органы власти будут заменены учреждениями по управлению предкризисными ситуациями, задачей которых будет упреждающее выявление возможных социальных кризисов и разработка программ управления этими кризисами". (Здесь содержится описание структуры агентства FEMA*, которое появилось намного позже.)

„Это породит тенденции на несколько последующих десятилетий, которые приведут к ТЕХНОТРОННОЙ ЭРЕ — ДИКТАТУРЕ, при которой почти полностью будут упразднены существующие ныне политические процедуры. Наконец, если заглянуть вперед до конца века, то возможность БИОХИМИЧЕСКОГО КОНТРОЛЯ НАД СОЗНАНИЕМ И ГЕНЕТИЧЕСКИЕ МАНИПУЛЯЦИИ С ЛЮДЬМИ, ВКЛЮЧАЯ СОЗДАНИЕ СУЩЕСТВ, КОТОРЫЕ БУДУТ НЕ ТОЛЬКО ДЕЙСТВОВАТЬ, НО И РАССУЖДАТЬ КАК ЛЮДИ, МОЖЕТ ВЫЗВАТЬ РЯД СЕРЬЕЗНЫХ ВОПРОСОВ".

Бжезинский писал все это не как частное лицо, но как советник президента Картера по национальной безопасности, ведущий член Римского клуба, <...> Совета по международным отношениям <...>. В его книге объясняется, каким образом Америка должна отказаться от своей индустриальной базы и вступить в то, что он назвал „совершенно новой исторической эрой".

„То, что делает Америку уникальной, — восхищается Бжезинский, — это ее стремление испытать на себе будущее, будь это поп-арт или ЛСД. Сегодня Америка — это творческое общество, в то время как остальные сознательно или бессознательно являются подражателями".

(Отметим, что усилиями Бжезинского, Горбачева и Ельцина с Гайдаром, Чубайсом и иже с ними Россия сегодня превращена в еще более „творческое" общество, особенно по части „поп-арта" и наркотиков.Авт.).

В одной из глав „Технотронной эры" объясняется, как развитие новых технологий повлечет за собой интенсивную конфронтацию, а также нагнетание социальной и международной напряженности»120 (выделения в тексте, курс. — Авт.).

Во-первых, обратим внимание на предсказанную Бжезинским взаимосвязь между «новыми технологиями» и «интенсивной конфронтацией», «нагнетанием социальной (внутриполитической) и международной напряженности». С распадом СССР именно это и стало происходить, причем абсолютно безнаказанно для западных инициаторов.

Во-вторых, здесь просто нельзя обойти стороной вопрос о так называемых «универсальных электронных картах россиянина», являющихся детищем проекта «Электронная Россия». Создается впечатление, что наша страна становится не просто «творческим обществом», но и «полигоном» для неограниченных испытаний скрытых замыслов такого масштаба, которые пока не решаются внедрять на самом Западе. Что это — глупость, предательство или следование инструкциям в рамках упомянутых секретных обязательств?

Не исключено, что и просто манипулирование ничего не понимающими в этом политиками. Кстати, именно способностью (или неспособностью) оказаться объектом таких манипуляций политик, какой высокий пост он бы ни занимал, отличается от государственного деятеля, являющегося, как правило, не объектом, а субъектом ведущейся с его участием игры.

Поскольку все эти предсказания Бжезинского либо уже сбылись, либо находятся в стадии практической разработки, а то и реализации, нам придется обратить более пристальное внимание на поиск происхождения этих идей, поразительно близко копирующих изыскания идеологов фашизма и особенно нацизма. Тем более что у Бжезинского в англосаксонском мире имелось как минимум четыре куда более масштабных предшественника, чем он сам: основатель «Общества круглого стола» и британских южноафриканских колоний С. Дж. Родс, советник двух президентов США — В. Вильсона и Ф. Д. Рузвельта — полковник Э. М. Хаус, писатель-фантаст Г. Уэллс и нобелевский лауреат Б. Рассел. И сонм организаторов и исполнителей — от председателя Комитета военной промышленности США Б. Баруха и британского лорда Бивербрука до ряда известнейших американских политических «династий» — всех, как на заказ, немецкого происхождения.

Через девять лет после «Технотронной эры», в 1975 году, вышел также ни разу не опубликованный на русском языке доклад Трехсторонней комиссии «Кризис демократии», предварявшийся вступительной статьей того же Бжезинского. Приведем конспективные выдержки и из этого документа (в сокращенном авторском переводе). Сделаем это в объеме, минимально необходимом для того, чтобы убедиться в том, что уточнение и корректировка этих планов не останавливались ни на минуту и на них никак не влияла текущая политическая конъюнктура — будь на дворе «разрядка» или новый виток холодной войны.

«Наложение кризиса демократии на кондратьевский 50-летний цикл в экономике создает угрозу для Запада не выбраться из кризиса до конца XX века <...>. Подобно 20–30-м годам, когда мир стоял перед перспективой войны за спасение демократии, в 70-х и 80-х годах

он может оказаться (sic!) перед перспективой войны за уровень благосостояния, достаточный для обеспечения демократии <...>.

(Ясное дело: „теленочек маленький, на всех не хватит"; о близости войн за ресурсы сегодня не говорит только ленивый, но первым о такой перспективе, как помним, еще в 1952 г. предупредил не кто иной, как И. В. Сталин.Авт.)

<...> Вызовы устойчивости демократических правительств проистекали от аристократии, военных, средних классов и рабочего класса <...>. В настоящее время вызов проистекает от интеллектуальных и других групп, которые объясняют свое отвращение к демократии ее неэффективностью, коррупцией и материализмом и приверженностью монополизму.

(Обратим внимание на словосочетание „интеллектуальные и другие группы", почти текстуально совпадающее с приводившейся выше формулировкой Д. Рокфеллера; это — свидетельство подлинности данных групп, как и долгосрочности осуществляемой ими глобальной стратегии.Авт.).

<...> Демократия может дать ход тенденциям, которые, (sic!) если их не проверяет какой-нибудь другой субъект, могут привести к ее ликвидации.

(Этот „какой-нибудь другой субъект", надо полагать, призван олицетворять собой оруэлловское „министерство правды".Авт.).

Чем более демократичная систематем более она уязвима.

Признаки: ослабление демократического контроля, девальвация любых форм авторитета, тенденция к росту безответственности правительств <...>.

Во всех западноевропейских странах слабые правительства, и оппозиция тоже слабая и может только критиковать. Между тем цели управления, особенно долгосрочные, легче достичь без критики. Процесс управления все более сдерживается рамками свободы.

(„Либерального интеллигента", традиционно озабоченного нарушениями „прав человека" в России, это признание, повидимому, никак не задевает; или он о нем просто не осведомлен.Авт.).

Культурный кризис — главный вызов Западу, и Европаслабое звено потому, что традиционная культура и централизация интеллектуальной традиции усложняют внедрение новых моделей.

(Оценка этого и многих других положений доклада, скажем, Ватиканом автору неизвестна, а было бы интересно узнать его отношение к слому „традиционной культуры"; впрочем, многие говорят, что Святой престол сам в этом „сломе" активно участвует, и мы вскоре убедимся, что эта точка зрения отнюдь не является беспочвенной.Авт.).

СМИ — важнейший ресурс дезинтеграции старых форм социального контроля; особая роль принадлежит телевидению, делающему невозможным сохранение традиционных форм социального контроля.

(Никто в этом и не сомневается, особенно сейчас.Авт.).

Инфляция — наиболее наглядное проявление слабости западных демократий, так как это самый простой ответ на проблемы роста. Чем меньше общество готово повернуться к этим проблемам, тем более оно готово принять инфляцию в качестве наиболее простого и приемлемого решения. Одновременно инфляциясамостоятельный ресурс деструкции, минимизирующий деятельную адаптивность групп и обществ. Чем традиционнее и иерархичнее структура государств — тем они более подвержены инфляции.

Инфляция приводит к социальному перераспределению, в частности теряет преимущества средний класс. При двузначных показателях инфляциидестабилизация социальных отношений ввиду неприемлемости цены преобразований. (Какие показатели инфляции имели место в России в 1990-е гг.? Если память не изменяет, то временами даже трехзначные.Авт.).

Ничего удивительного, что рациональность поставлена под вопрос: зато появились наметки на будущее, указывающие на возможности установления заявленных ценностей путем, отличным от традиционной демократической рациональности, за счет не только моральных действий.

Европа знала трагический период рождения нового мира из руин Первой мировой войны. Когда потребовался порядок — возник фашизм. Фашизм и нацизмэто возрождение старых форм авторитета ради необходимого порядка, восстановление которого сопровождалось возвращением к прежним формам социального поведения.

(Без комментариев.Авт.).

Может ли Европа пережить новую такую задержку? Можетконечно, не такую, в другом направлении. Потому что иначе — потеря прежних взглядов, воли, чувства миссии, реальной мотивации борьбы за реставрацию морального порядка, за капитализм или нечто похожее и т. д. Однако у нас нет „правореакционного" движения <...>» и т. д.37 (курс. — Авт.).

Некий «субъект демократии» (умри — лучше не скажешь) и связанное с ним «внедрение новых моделей», которым угрожает «традиционная культура»... Анафема «сдерживанию управления рамками свободы». Порядок, то есть несвобода, стало быть, опять ставится выше свободы?

СМИ и инфляция как инструменты деструкции существующего социального порядка... Фашизм как «возврат к порядку» и намек на возможность его повторения «в другом направлении», в случае если появится долгожданное «правореакционное движение»... Сказано — ясней некуда!

Проблема у глобализаторов, надо понимать, заключалась только в одном — в отсутствии такого «движения». Кажется, с 1975 года они ее успешно решили, поместив «правых реакционеров» внутрь ООН и пропитав ими произведенные с тех пор на свет институты и структуры — внутри Организации и за ее пределами. И все это — под флагом «генеральной линии» на «управляемое» развитие глобальных процессов. Во всем этом нам еще только предстоит убедиться.

Как именно осуществляется «управление» развитием? Американский профессор Э. Саттон, работавший над изучением этой проблемы в архивах Йельского университета (г. Нью-Хейвен, штат Коннектикут, США) и лично державший в руках многие весьма интересные документы, некоторые из которых он поместил в ставших бестселлерами книгах, отвечает на этот вопрос односложно: с помощью диалектического процесса. Основанный на философии Г. В. Ф. Гегеля, этот процесс предполагает решение любой проблемы, в том числе политической, с помощью комбинации из трех ходов: «тезис — антитезис — синтез».

«По Гегелю, — пишет Саттон, — всякое действие (тезис) вызывает противодействие (антитезис). Конфликт между двумя действиями (тезисами) приводит к синтезу. Случайные действия отдельных лиц в обществе не приведут к искомому синтезу. Он запрограммирован, его нужно создать. И его создают с помощью управляемого, тщательно рассчитанного конфликта»121.

На первый взгляд этот вывод противоречит тому, что сказал Галифаксу Гитлер, ибо и «игра свободных сил», и «господство высшего разума» должны приводить к примерно похожим результатам. На деле же никакого противоречия нет, ибо «высший разум», как мы уже убедились, всегда реализует запрограммированный алгоритм действий. В то время как у «игры свободных сил» в большинстве случаев имеются различные варианты и привести к тому же, что «высший разум», она может только при развитии ситуации в рамках именно этого алгоритма. Смена алгоритма неизбежно приводит и к иным результатам, например к триумфальному взятию Берлина советскими войсками. Поэтому можно только догадываться, чем бы закончилась Вторая мировая война, если тот же Гитлер, например, изменил заданный ему алгоритм и, поломав правила игры, отказался бы от нападения на Советский Союз.

Практические аспекты управления конфликтами в современных условиях мы рассмотрим в главе 11. Здесь же отметим, что антиподом или, выражаясь словами Гегеля, антитезисом порядку является хаос. Разработками в сфере взаимодействия порядка и хаоса давно и последовательно занимается упоминавшийся нами в главе 2 Институт исследований Сложности в Санта-Фе (США), создатель которого С. Манн, перейдя на работу в Государственный департамент, «творчески» применяет его теоретические разработки в различных регионах мира, в частности в Закавказье.

Из работы С. Манна «Реакция на хаос»:

«Аргумент, который я хотел бы привести, состоит в том, что международные отношения предъявляют нам характеристики самоорганизующейся критичности (SOC). Вкратце принцип SOC состоит в следующем: многие сложные системы естественным образом эволюционируют до критической стадии, в которой незначительное событие вызывает цепную реакцию, способную затронуть многие элементы системы. Хотя сложные системы производят больше незначительных явлений, чем катастроф, цепные реакции любого масштаба являются интегральной частью динамики.

Согласно теории, механизм, приводящий к незначительным событиям,это тот же механизм, который приводит к значительным событиям. Более того, сложные системы никогда не достигают равновесия, а развиваются от одного метастабильного состояния к другому.

Для того чтобы события дошли до уровня критичности в глобальном масштабе, требуется существенно усложненная международная система.

Думаю, что это еще не исчерпывающий список, но данные вопросы представляются мне необходимыми предпосылками для глобальной критичности. Можно вместо этого говорить о глобальной „сложности", это тоже общее место, обычно определяемое „глобальной взаимозависимостью". Но мне кажется, что более продуктивно говорить об этом с позиций глобальной критичности.

<...> История этого (XX.Авт.) века демонстрирует периодический паттерн, проходящий критическое состояние, катастрофическое изменение, последующее изменение порядка и период метастабильности.

<...> Мы должны быть открыты перед возможностью усиливать и эксплуатировать критичность, если это соответствует нашим национальным интересам. <...> В действительности <...> мы уже применяем меры для усиления хаоса, когда содействуем демократии, рыночным реформам, когда развиваем СМИ

через частный сектор. Есть еще одно пожелание: уделять больше внимания вопросам окружающей среды и вопросу о ресурсах»122

(курс. — Авт.)

Иначе говоря, в соответствии с теорией систем, в которой Манн — крупный и признанный специалист, «устойчивое развитие» — это порядок, который усложняется с помощью хаоса. Хаос может являться следствием не только естественного развития («игры свободных сил»), но и вмешательства в сложную систему, направленного на ее еще большее усложнение (проявлением «высшего разума»), что вводит систему в критическое состояние. Внедрение «демократии, рыночных реформ и развитие частных СМИ», по Манну, и есть механизм такого искусственного «усложнения», обваливающего систему.

Будем признательны ему за подобную откровенность, но отметим, что Манн является лишь учеником ряда настоящих «тяжеловесов» западной политической мысли. Например, первоначальных разработчиков теории «управляемого хаоса» Н. Элдриджа и С. Гулда, которые обобщили практические наработки организаторов «студенческой революции» 1968 года во Франции, приведшей к отставке Ш. де Голля. А также того же Бжезинского и другой, еще более важной фигуры, занимавшейся провоцированием межнациональных конфликтов в Советском Союзе времен «перестройки», — Д. Шарпа, автора книги «От диктатуры к демократии».

Он, кстати, и сегодня на плаву. «Отметился» на Украине времен «оранжевой» революции, а в настоящее время сосредоточил свои усилия на России.

Или посмотрим еще, как виртуозно иллюстрирует соотношение порядка и хаоса Киссинджер, проделывая это на конкретных исторических примерах.

«Система Меттерниха отражала концепцию XVIII века, когда вселенная представлялась огромным часовым механизмом. <...> Бисмарк же воспринимал ее как некую общность, находящуюся в механическом равновесии, точнее, из частиц, находящихся в непрерывном движении и воздействии друг на друга»123.

На основе теории «управляемого хаоса» была создана соответствующая доктрина, основные положения которой, по экспертным оценкам, сводятся к следующему:

— объединение в нужный момент и на требуемый период разрозненных политических сил, выступающих против существующего законного правительства;

— подрыв уверенности лидеров страны в своих силах и в лояльности силовых структур;

— прямая дестабилизация обстановки в стране, поощрение протестных настроений с привлечением криминальных элементов с целью посеять панику и недоверие к правительству;

— организация смены власти путем военного мятежа, «демократических» выборов или другим путем124.

Соединяя теорию с практикой, также отметим, что инструментом «усложнения международной системы», о которой говорит Манн, служит постоянное реформирование ее элементов; в государстве то же самое происходит с его институтами. В качестве примера напомним, что государственные институты, программы и стандарты в Российской Федерации за прошедшие два десятилетия претерпели сотни реформ. Сам этот факт наглядно демонстрирует то, с какой конечной целью эти «реформы» затевались и проводятся, а именно: с целью разрушения этих бесконечно реформируемых систем. Ведь искусственно созданной критичностью в других государствах и в мире в целом, утверждает Манн, можно и нужно управлять в национальных интересах США. Но с учетом одного «пожелания» -при осуществлении этого управления «уделять большее внимание окружающей среде и ресурсам».

Прямой реверанс «устойчивому развитию»!

Итак, констатируем: в рамках теории сложности «устойчивое развитие» рассматривается связующим звеном различных «метастабильных» состояний общества и человечества в целом, которые обеспечивают американское, точнее, глобалистское управление этими процессами в условиях чередования фаз порядка и хаоса, то есть «управления развитием».

Как соотносятся порядок и хаос в практической политике? Вот что думает по этому поводу все тот же Киссинджер:

«Оба направления мышления (изоляционистское и мессианское. — Авт.), соответственно трактующие Америку либо в качестве маяка, либо как борца-крестоносца, предполагают в качестве нормального международный порядок, базирующийся на демократии, свободе торговли и международном праве <...>.

Ячейками „нового мирового порядка", возможно, станут „государства континентального типа" — „многоязыкие и многорелигиозные" (Индия). Китай как „конгломерат различных языков, скрепляемых воедино общей письменностью, общностью культуры и общей историей". <...> Такой могла бы стать Европа, если бы не религиозные войны XVII века, и такой она еще может стать, если Европейский союз оправдает чаяния своих сторонников <...>.

Каждый мировой порядок выражает собой стремление к постоянству <...>. И все же элементы, которые его составляют, находятся в непрерывном движении; „<...> с каждым столетием продолжительность существования международных систем уменьшается". Но при этом: „окончательные его (нового мирового порядка.Авт.) формы станут зримы лишь в пределах будущего (XXI.Авт.) столетия"»1 (курс. — Авт.).

Итак, основополагающие признаки «нормального международного порядка», по Киссинджеру, — «демократия, свобода торговли, международное право». Смесь идеализма с материализмом наблюдается и здесь, но налицо иная, чем у Буша-ст., иерархия этих «ценностей». У Киссинджера первичен не идеализм, а материализм, ибо свобода обеспечивается торговлей и защищается правом, а не идеалом или традицией. Что же касается его «мечтаний о Европе» в контексте перспектив «нового мирового порядка», то они представляются еще и доказательством его близости к авторам и носителям ряда очень специфических концепций европейской интеграции, тесно связанных с отреставрированным и подновленным наследием фашизма и нацизма. Этот вопрос мы будем подробно рассматривать в следующей главе.

Наиболее важен последний абзац приведенной цитаты. Из него следует, что, несмотря на тенденцию к снижению продолжительности жизни мировых порядков, к «новому мировому порядку» это не относится. Он — вне ограничений и должен существовать... Вечно? Что называется, «оговорка по Фрейду», допущенная или, возможно, попущенная матерым волком мировых политических баталий XX столетия.

С «новым мировым порядком» мы разобрались. Но ведь предлагаемая Манном «эксплуатация критичности» имеет признаки и другой концепции — «нового мирового беспорядка», то есть хаотизации, осуществляемой, например, на наших глазах в регионе «Большого Ближнего Востока».

Противоречие? Отнюдь!

Киссинджер вовсе не случайно вставляет в тиражируемое представление о «новом мировом порядке» элементы хаотизации в виде «ячеек многоязычия и поликонфессиональности». Дело в том, что придет этот «порядок», по его мнению, видимо, не сразу.

А лишь миновав фазу «беспорядка». Порядок и беспорядок (хаос) — те самые «две стороны одной медали», о которых мы упоминали в связи с приведенной периодизацией эволюции «устойчивого развития» и очередностью его внедрения в общественное сознание.

Аналогичным, диалектическим образом взаимодействуют между собой тенденции и силы, отвечающие за порядок и хаос, в политике. В международной сфере: например, глобализация и антиглобализм. И во внутренней политике тоже.

Порядок как синоним идеологии и политики глобализма — категория правая; хаос же — левая, отражаемая в спектре мировых идейно-политических течений антиглобализмом, а также «альтер-глобализмом». Это ключ к происхождению и развитию двухпартийных систем современного Запада. Оба Буша — старший и младший — это глобализм; Клинтон и Обама — анти- и «альтер-глобализм». Чем являются эти американские республиканско-демократические «противоречия», как не «единством борющихся противоположностей» — тезисом и антитезисом, взаимодействие которых дает синтез в виде глобализации, осуществляемой методами «устойчивого развития»?

Забайкальский «сиделец» М. Б. Ходорковский, по сути, открыто признавал управляемость взаимосвязи правого и левого начал, предположив в конце 2008 года, что наступает время «новых социалистов», которых к 2015 году сменит очередной, теперь уже «неонеолиберальный» тренд125.

А что такое глобализация? Если отжать ее многочисленные, пространные и велеречивые определения в «сухой остаток», получим корпоративную глобальную институционализацию, то есть некий опять-таки управляемый процесс, центральным звеном которого является строительство частных глобальных институтов.

Известный ученый-международник О. Н. Барабанов указывает, что институциональной формой и функцией глобализации является система глобального регулирования, включающая две составляющие — глобальное управление и глобальное сотрудничество126. Насколько глубоким является этот вывод, мы сможем убедиться, когда приступим к рассмотрению институтов «устойчивого развития». Одним из первых, что мы там обнаружим, будет одноименная Комиссия по глобальному управлению и сотрудничеству.

Антиглобализм против глобализма — это публично провозглашенное в Копенгагенской декларации Всемирного саммита 1995 года [Прил. 2] «демократическое и социальное» измерение глобализации, глобального управления, «устойчивого развития» и т. д., против его же «неолиберальной и рыночной» версии, «отлитой в граните» полузакрытым докладом «Наше глобальное соседство». А «альтерглобализм» потому и называется «альтернативным» глобализмом, что выступает не против глобализации вообще, а за «иную стратегию глобализации <...> — гуманистическую, <. > ведущую к формированию глобального гражданского общества»127. Глобальное же «гражданское общество», как убедимся в § 9.3, — «отлитый в том же граните» тезис того же самого доклада.

Помимо институциональной стороны вопроса, у глобализации имеется и социально-психологическая сторона, на которую указывает В. В. Аверьянов:

«Весьма любопытную трактовку (глобализации. — Авт.) предложили М. Хардт и А. Негри в своей нашумевшей книге-бестселлере („Империя". — Авт.), в которой речь идет не о тех империях, которые были, а о той империи, которая грядет. У них получается, что сама транснациональная система, сама глобализация представляет собой итог развития всех империй. Эта мысль очень интересная, мне кажется, что наши националисты должны были бы как-то отреагировать на эту книгу <...>. „Наиболее важный сдвиг, — пишут авторы „Империи", — происходит в самом человечестве, ибо с окончанием современности (эпохи Модерна. — Авт.) также наступает конец надежде обнаружить то, что могло бы определять личность как таковую. <...> Здесь и возникает вновь идея Империи, не как территории, не как образования, существующего в ясно очерченных, определенных масштабах времени и места, где есть народ и его история, а скорее как ткани онтологического измерения человека, которое тяготеет к тому, чтобы стать универсальным".

Эта сетевая, нетократическая империя порождена тем, что, на мой взгляд, (sic!) глобализация, упершись в пределы географии, перенаправлена вглубь и начинает перестраивать саму сущность человека, поскольку в физическом пространстве и в истории обществ и экономик у нее остается слишком мало пищи. Главным полем битвы становится теперь духовная культура и те границы (национальные, религиозные, языковые), которые сохранялись до сих пор как структура различия между традициями, многообразия образцов слова, поступка и даже бездействия и молчания. Глобализация (sic!) подступилась к той внутренней свободе, которая всегда оставалась интимной и потому неприступной для коллективных „левиафанов" стороной человеческого бытия, той свободе, что расцветала благодаря деспотии и вопреки эмансипации»128 (выдел. в тексте. — Авт.).

Следующая группа терминов, отражающих различные категории «управления развитием», относится к идеологическому обеспечению этого процесса. Первый в этом списке — мультикультурализм, представляющий собой, как мы уже отмечали, политическое измерение другого хорошо известного нам термина — «толерантности», или терпимости.

«Ячейки» «нового мирового порядка» — обязательно «многоязыкие и многорелигиозные», о которых в начале 1990-х годов как о близкой перспективе писал Киссинджер, это не плюрализм в традиционном его понимании. А именно мультикультуральность — «вавилонское» смешение в рамках одного и того же социального пространства самых разнообразных культурных и иных сообществ. Как это выглядит сегодня?

«<...> Современная концепция мультикультурализма сформировалась в результате дискуссий между коммунитаристами (сторонниками опоры не на индивида, а на местные сообщества и НПО. — Авт.) и сторонниками концепций справедливости (социал-демократов и социалистов. — Авт.). Главная теоретическая и практическая проблема, связанная с мультикультурализмом, состоит не в том, насколько правомерны утверждения о множестве жизненных практик, а в том, (sic!) насколько глубоки различия, лежащие в основе этого множества. Плюрализация социокультурной жизни европейских обществ на основе западных культурных ценностей и рациональности зачастую рассматривается как (sic!) возможный общепризнанный стандарт и ценность в мировом масштабе»129 (курс. — Авт.).

Для начала подчеркнем, что коммунитаризм и концепции справедливости служат глобалистам надежным инструментом подключения к строительству «нового мирового порядка» социалистов, социал-демократов и сторонников фрагментации и делегирования властных полномочий на локальный уровень муниципалитетов.

Ниже мы увидим, как коммунитарные тенденции порождают концепцию «еврорегионов», которая, в свою очередь, служит все тем же интересам установления «нового мирового порядка».

Но главное: различия в жизненных практиках — признаем это — оказались настолько серьезными, что мультикультурализм дал трещину и, по признанию упоминавшихся нами Меркель, Саркози и Кэмерона, дискредитировал себя не только «в мировом», но и в европейском масштабе. Идее «вселенского смешения» европейцы все больше предпочитают возврат назад — пока не к идее государства-нации или «имперскому подходу», до этого еще очень далеко, но, по крайней мере, к тому, что, с легкой руки американцев, называется «плавильным котлом» и предполагает наличие одной системообразующей этнической общности, растворяющей и подстраивающей под себя все остальные.

Теперь о толерантности. Но не в официальной, отлакированной трактовке «терпимости», а в комплексе противоречий, которые обусловлены подменой прав человека правами меньшинств, давно уже осуществляемой официальными международными документами.

Позволю себе привести скромную попытку раскрытия этой темы в одной из авторских работ48:

«В сентябре 1995 года Североатлантическим альянсом выпущено „Исследование о расширении НАТО" — документ, уточняющий перечень критериев отбора в блок новых членов из числа участников программы „Партнерства ради мира" (ПРМ), провозгласивших базовым принципом своего взаимодействия „обеспечение и продвижение основных прав и свобод человека". Однако в указанном „Исследовании", подготовленном корпорацией RAND, <...> речь идет о правах не человека, а меньшинств — в контексте соответствия подхода стран-участниц ПРМ в этой сфере требованиям ОБСЕ130.

Здесь мы подходим к самому важному — соотношению „прав человека" и „прав меньшинств", которые <...> отнюдь не являются идентичными <...>.

Так, авторы принятой в 1948 году Всеобщей декларации прав человека, с одной стороны, увязали соблюдение изложенных в ней прав и свобод с определенным (унифицированным) социальным и международным (!) порядком (ст. 28). <...> С другой стороны, несмотря на все проблемные узлы Декларации (а их немало), упор в ней все-таки делался на индивидуальных, а не коллективных правах, то есть на правах человека, а не меньшинств. Само слово „терпимость" (синоним современной „толерантности") <...> в этом

документе упоминается лишь один раз, в ст. 26, п. 2, и то касательно проблем народного образования131.

Однако еще в 1947 году, то есть за год до принятия Декларации, в рамках Комиссии ООН по правам человека была создана Подкомиссия по предупреждению дискриминации и защите меньшинств. Несмотря на ее преобразование в 1999 году в Подкомиссию по поощрению и защите прав человека, в ее составе функционирует „рабочая группа по меньшинствам". Кроме того, в документах „Подкомиссии" содержится апелляция к Декларации 1992 года о правах лиц, принадлежащих к национальным или этническим, религиозным и языковым меньшинствам. Международный правовед <...> С. А. Беляев указывал на учреждение Комиссией специального докладчика по институциональным и косвенным формам дискриминации и на подготовку им ряда докладов по современным формам расизма, расовой дискриминации, ксенофобии и нетерпимости132.

Тот же самый тренд — от „прав человека" к „правам меньшинств" — наблюдается и в документах ОБСЕ <...>133.

Иначе говоря, отношение к меньшинствам в ОБСЕ <...> выделяется из общего ряда проблем, связанных с правами человека. (Сами права человека, как видим, по непонятным, по-видимому конъюнктурным, причинам также выделены в отдельный документ из Устава ООН, в котором с них начинается преамбула134 и который явно выше Декларации уже по своему международно-правовому статусу). Однако данное выделение „прав меньшинств" не только не афишируется, но и по сей день делается все для того, чтобы подменить ими „права человека" <...>.

Более того, в Декларации принципов толерантности, утвержденной Генеральной конференцией ЮНЕСКО (1995 г.), указывается, что „нетерпимость может принимать форму маргинализации наименее защищенных групп, их исключения из общественной и политической жизни <...>". Далее в этом документе говорится о необходимости „уважения самобытности, культуры и ценностей" „социально наименее защищенных групп"135. Иначе говоря, понятие „нетерпимости" <...> приобретает социальное, а также ценностное, то есть цивилизационное измерение, отделяемое от национально-этнического, религиозного и лингвистического.

О каких же именно социальных группах, исповедующих собственные, отличные от окружающих соотечественников ценности, тогда идет речь?

Упомянутая Всеобщая декларация прав человека — официальный документ ООН, провозглашая равенство в вопросах пола, указывает на недопустимость каких-либо ограничений на вступление в брак достигших совершеннолетия мужчин и женщин (ст. 16)136.

То есть речь идет только о гетеросексуальных браках и ни о каких иных.

А вот выдержки из некоторых других документов <...>:

Принципы „Хартии Земли" [Прил. 3] требуют искоренять дискриминацию во всех вышеупомянутых ее проявлениях, дополняя этот перечень недопустимостью ограничений по признаку сексуальной ориентации (ст. 12)137.

<...> В разделе VII („Планетарный Билль о правах и обязанностях") Гуманистического манифеста [Прил. 4] вышеизложенное положение принципов „Хартии Земли" дополняется следующими весьма недвусмысленными тезисами:

— о недопустимости „лишения равных с другими прав гомосексуалистов, бисексуалов и транссексуалов";

— об обладании „супружескими парами одного пола теми же правами, что и гетеросексуальные пары";

— о необходимости отмены обусловленных религиозной Традицией запретов на „браки между родственниками", то есть на кровосмешение или инцест»138 (курс. — Авт.).

Как видим, речь идет о праве гомосексуалистов и лесбиянок на публичную демонстрацию своей нетрадиционности и удовлетворение их претензий на узаконивание с помощью правовых норм того, что категорически отвергается как религиозной, так и светской традицией. И это преподносится в качестве высшего достижения человеческого ума, нравственности и морали. Какая горькая ирония! Вот и замкнулся круг первоклассной демагогии, по которому и водят доверчивых «овец» вокруг разогревающегося тем временем мангала изощренные элитарные «пастухи», отгоняющие волков от будущих шашлыков.

Получается, что коль скоро мультикультурализм — это политическая форма толерантности, то главной его целью является управляемое разрушение традиции, для чего лучше всего подходит защита прав не человека, а сексуальных меньшинств. Понятно, что наш «либеральный интеллигент» в ответ на это закатит очередную истерику. Но пусть докажет обратное.

Пусть заодно содержательно опровергнет существование специальных методов и технологий психологической обработки, сильно напоминающих перспективы, предложенные человечеству Бжезинским в «Технотронной эре».

Каких именно?

Известный западный исследователь современных глобальных институтов Д. Эстулин, например, указывает на широкое применение в современных условиях метода «позитивной мотивации», разработанного З. Фрейдом и К. Юнгом. Он предполагает установление власти над человеком путем замены принуждения поощрением, которое, в то же самое время, сочетается с пресечением любых попыток осмысления и анализа им происходящего вокруг него139. Добавим, что эффективность применения этого метода возрастает прямо пропорционально узости профессиональной специализации. Междисциплинарность, способствующая расширению социально-политического кругозора, у глобализаторов явно не в моде.

На парализации воли основывается и другая сторона этой технологии.

К. Левин — один из организаторов созданного в 1944 году Управления стратегических служб США — возглавил в нем Управление стратегических бомбардировок, которое занималось экспериментированием в области психологического подавления сопротивления. Основной «опыт» был получен в результате разработки и реализации плана уничтожения англо-американской авиацией Дрездена, осуществленного весной 1945 года.

В работе «Перспективы времени и моральный дух» («Time Perspective and Morale») Левин писал:

«Один из главных методов подавления морального духа посредством стратегии устрашения состоит в точном соблюдении следующей тактики: нужно держать человека в состоянии неопределенности относительно его текущего положения и того, что его может ожидать в будущем. Кроме того, если частные колебания между суровыми дисциплинарными мерами и обещанием хорошего обращения вкупе с распространением противоречивых новостей делают когнитивную структуру ситуации неясной, то человек теряет представление и уверенность в том, приведет ли его какой-либо конкретный план к желаемой цели, или же наоборот отдалит от нее. В таких условиях даже те личности, которые имеют четкие цели и готовы пойти на риск, оказываются парализованными сильным внутренним конфликтом в отношении того, что следует делать»140 (курс. — Авт.).

Так вот куда уходит корнями метод сочетания «доброго» и «злого» следователей! С помощью попеременного применения кнута и пряника человеку внушается конформизм и при этом фактически берется под контроль система принятия им внутренних решений, то есть сознание. В отдельных случаях на эту технологию накладывается агрессивная пропаганда «избранности», элитарности, связанной со способностью принимать именно «нужные» решения — в русле «позитивной мотивации». Она знакома нам по апелляции к некоему «креативному меньшинству», которое изображается «движущей силой» якобы позитивных перемен и противопоставляется якобы «косному», пассивному большинству, по отношению к которому предлагается проводить политику фактического апартеида.

Отсюда до фашизма, как мы понимаем, — уже рукой подать. Человек, лидер, общество, нация и т. д., по сути, ставятся перед выбором: стать субъектом фашизма или превратиться в его объект.

Но если мультикультурализм отступает, то в рамках «игры свободных сил» его место может быть занято ренессансом Вестфальской системы или даже воссозданием европейских империй. В условиях же господства «высшего разума» подобного не случится до тех пор, пока такой «разум» существует. Мультикультуральный антитезис в этой системе координат будет заменен тезисом государственного порядка, но лишь до лучших времен. Ведь допустить прерывание диалектического процесса — значит заживо его похоронить. И поступать так никто из горячих последователей идей Римского клуба, как мы понимаем, не собирается.

Здесь мы подходим к главному — тому, в каких целях осуществляется вся эта крупная, многолетняя и многоходовая спецоперация, при ближайшем рассмотрении распадающаяся на десятки и сотни глобальных, региональных и локальных спецопераций. Строго в соответствии с официальным девизом Римского клуба — «Мыслить глобально, действовать локально».

Поэтому приведем еще один термин, предпоследний из необходимых нам для рассмотрения идеологической и политической сторон «устойчивого развития». Это — глокализация.

«ГЛОКАЛИЗАЦИЯ, глокализм (от сращения корней лат. global — всемирный и local — местный) — синтетический термин, образованный путем совмещения слов „глобализация" и „локализация". Получил распространение в трудах исследователей феномена глобализации (Р. Робертсон, У. Бек, М. Эпштейн и др.) в качестве слова, отражающего сложный процесс переплетения глобальных тенденций общественного развития и локальных, местных особенностей культурного развития тех или иных народов. <...> Локальное и глобальное с этой точки зрения не исключают друг друга. Напротив, локальное рассматривается как аспект глобального»141.

На самом деле имеется в виду совершенно иное. Ведь феномен «глокализации» носит отнюдь не стихийный, а опять-таки управляемый характер и обусловленное им действие протекает в два этапа.

На первом этапе осуществляется регионализация (локализация) — разрушение и/или ослабление под воздействием глобализации государств, особенно крупных — многонациональных и поли-конфессиональных. Пределов у этого процесса нет и быть не может: раздробление предполагается продолжать практически до первичных форм общежития — этнического, племенного, родового, коленного уровней. По сути, носителей социокультурных идентичностей предполагалось «помножить на ноль», превратив их в некую аморфную, не связанную общими корнями «массу» или, если угодно, в строительный материал новой, будущей глобальной общности. Или, по М. Хардту и А. Негри, «Империи».

Второй этап — «сборка» такой новой общности из возвращенных в состояние первичных форм бытия обломков бывших империй и государств. В условиях глобализации такая общность, управляемая комбинацией централизованных и сетевых методов, призвана заменить собой национальные суверенитеты.

Не так? Ну, что ж, придется вновь обратиться к Киссинджеру, в работах которого не обходится ни одна из крупных деталей «нового мирового порядка», в том числе и «глокализация».

«Международная система XXI века будет характеризоваться кажущимся противоречием: фрагментацией с одной стороны и растущей глобализациейс другой. <...> Составной частью нового порядка станут по меньшей мере США, Европа, Китай, Япония, Россия и, возможно, Индия, а также великое множество средних и малых стран. В то же время международные отношения впервые обретут истинно глобальный характер»142 (курс. — Авт.).

Сказано — ясней некуда!

А вот еще одно, весьма показательное и, рискнем утверждать, конечное, подтверждение истинного смысла «глокализации», связанное с последним специфическим глобалистским термином, который нам предстоит здесь рассмотреть. Это так называемый «номадизм».

«НОМАДИЗМ (от греч. nomades — кочевник) — понятие <...>, ставшее популярным в период интенсивной интернационализации процессов производства (характеризующийся размыванием национальных границ, хаотическим „переливанием" капитала и активностью диаспор) и увеличения темпа жизни. Восходит к работам 70-х годов XX века Э. Тоффлера (один из авторов концепции „сверхиндустриальной цивилизации". — Авт.), получила развитие в 1990-е годы у Ж. Аттали*, М. Маффезоли, Р. Брайдотти и др.

В условиях, когда обозначились глубокие разделительные линии между мобильными группами привилегированного населения и теми, кто подобных преимуществ не имеет, трактовка понятия „номадизм" определяется через производственные факторы (кочевая жизнь как оптимизация функционирования мировой экономики), а также выступает как образ жизни, культурный стиль и форма потребления после 2000 года. Идеальный „номад" обладает следующими основными качествами: мобильность (возможность передвигаться, не замечая границ <...>),<...> ощущение себя гражданином мира, снятие внутренних границ, которые бы определяли этничность, национальность, гражданство, расу, класс <...> высокий уровень знаний <...>»143 и т. д. (курс. — Авт.).

Вызовом традиции, причем любой — национальной, государственной, социокультурной, исторической, насквозь пропитано буквально каждое слово этой цитаты. Тем не менее, отвлечемся от естественных для подобного случая эмоций и попытаемся разобрать все, что здесь написано, с точки зрения содержательного анализа. Итак, горбачевский энциклопедический словарь «Глобалистика» преподносит нам «размывание национальных границ» и «переливание капитала» в качестве естественного последствия «интернационализации (глобализации) производства». А «кочевую жизнь» — как «оптимизацию функционирования мировой экономики».

Во-первых, очевидно, что в основе этого утверждения находится принцип экономического детерминизма. Напомним в связи с этим приводившееся в главе 1 мнение классика западной научной мысли Ф. Броделя о том, что экономика — взгляд на мир только с одной стороны и что имеются другие, не менее важные и самостоятельные стороны. Культура, например, тесно связанная с религиозно-духовной сферой, геополитические интересы, социальная иерархия и т. д.

Во-вторых, «глубокие разделительные линии» между «креативными» и «косными» группами населения не возникают сами. Они проводятся теми обособившимися от общественного большинства «номадами», которые считают себя «гражданами мира» и не обременяются «внутренними границами». Почему же кто-то думает, что, отринув национальную и государственную идентичность, эти «граждане мира» будут соблюдать «внутренние границы» в моральной, нравственной и духовной сфере, а также в отношении действующего законодательства? Тем более что от этого их избавляют «мобильность» и возможность «передвигаться, не замечая границ»?

Они их и не соблюдают, и делать этого не собираются. Что это, как не возведение в ранг идеала нравов и норм Канар или Куршевеля, главный скандальный фигурант которого олигарх Прохоров не случайно, наверное, попытался возглавить «Правое дело» — партию, лучше других подходящую для выражения интересов «новых кочевников»? Именно это и подразумевается под свойственным «идеальному номаду» особым «образом жизни, культурным стилем» и «потребительским» идеалом.

Всегда ли мы осознаем разницу между «объективным» порядком вещей и субъективным, сугубо индивидуальным моральным и нравственным выбором?

В-третьих, серьезные вопросы вызывает упоминание «хаотизации» применительно к «естественности» описываемых с ее помощью процессов. Приведенные нами выдержки из трудов С. Манна — ведущего теоретика и практика в области применения хаоса в целях управления развитием — опровергает естественный характер хаотизации и доказывает ее искусственность, принадлежность к определенному, сконструированному плану.

И здесь мы подходим к наиболее серьезному и аргументированному подтверждению рукотворности «глокализации», управление которой осуществляется с помощью «номадизма». Причем его парадоксальность заключается в том, что приводится оно — вольно или невольно — самими глобализаторами.

«<...> Ряд аналитиков критически относятся к декларируемой культурной значимости „богатых номадов". Они считают, что обладание реальной властью (политической, экономической, <...> массмедиа) в принятии общественно значимых решений представителями космополитических предпринимательских и интеллектуальных групп не оправдано высокими морально-этическими и профессиональными качествами, которые заявлены их апологетами в соответствующих идеологических конструкциях. Напротив, качества, которые данная страта до сих пор демонстрировала, роднят ее скорее с тоталитарными „закрытыми обществами".

В книге „Империя" А. Негри и М. Хардт (о которой упоминал В. В. Аверьянов. — Авт.) причисляют к „номадизму" не только „особый опыт малых привилегированных групп", но, в первую очередь, усиливающуюся в мировом масштабе трудовую миграцию. Де-территориализованное множество „бедных номадов" (настоящих „работников всемирной армии труда") по мере усиления мировой политической имперской интеграции в соответствии с логикой Коммунистического манифеста выйдет на уровень международной солидарности, подлинно классового сознания и окажется новым интернациональным „пролетариатом", взявшим курс на эгалитарное переустройство мира»62 (курс. — Авт.).

В этом беспредельно емком отрывке заключено очень многое. Отметим, во-первых, признание «богатых номадов» «космополитическими предпринимательскими и интеллектуальными группами». Это практически дословно совпадает с их оценкой Д. Рокфеллером как «интеллектуальной элиты и мировых банкиров», которым он призывает передать мировую власть. Следовательно, именно «богатые номады» и являются главным субъектом такой власти, которая, как следует из заявлений Рокфеллера, пока еще носит тайный характер, но собирается легализоваться в рамках «нового мирового порядка». Заслуживает особого внимания характеристика этого субъекта как «тоталитарного закрытого общества», которое приведенный нами источник приравнивает к сектам. Не менее показательным представляется и другое признание — об аморальности «богатых номадов», их культурной незначительности и низком профессионализме.

В подтверждение этих оценок в завершающем параграфе главы 6, посвященной Горбачеву и «мировой религии», будут продемонстрированы организационные ресурсы и догматика этого вида сектантства.

Во-вторых, противопоставление друг другу богатых и бедных номадов лишь подтверждает исключительную роль концепции «номадизма» как инструмента диалектического «управления развитием». «Гражданство мира» — это тезис, «всемирная армия труда», действующая «согласно логике Коммунистического манифеста», — антитезис. «Богатый» номадизм выполняет функцию идеологического обслуживания порядка, глобализма и правого политического начала; «бедный» — хаоса, анти- и «альтерглобализма» и левого начала. Синтез же ожидаемо приближает нас к «новому мировому порядку».

Подтверждением этому служит «детерриториализация» — фундаментальный принцип «номадизма», который независимо от взаимных противоречий порядка и хаоса твердо и последовательно реализуется на практике.

Завершающий вопрос: можно что-либо противопоставить «управляемому» развитию и если можно, то что?

Если вернуться к концепции С. Манна, к «периодическому паттерну, проходящему критическое состояние, катастрофическое изменение, последующее изменение порядка и период метастабильности», то нетрудно заметить, что в этой модели имеется одно по-настоящему уязвимое место. А именно — общность механизма, ведущего как к незначительным, так и к значительным, катастрофическим «событиям».

Не допустить «критического усложнения» внутренней и/или международной системы можно только прервав цикл рассматриваемого Манном «паттерна» на стадии «незначительного события», то есть отдельного эксцесса. Грубо говоря, весь пар должен уйти в свисток.

Это и может стать эффективным ответом на любые попытки управляемой дестабилизации — отдельных регионов, страны, человечества в целом. В главе 1 мы уже упоминали о формуле «цветущей сложности», разработанной нашим выдающимся соотечественником К. Н. Леонтьевым. Суть ее в том, что по-настоящему бескризисное развитие, вопреки Манну, возможно. И осуществляется оно по открытой этим мыслителем формуле: «первичная простота — цветущая сложность — вторичное окончательное упрощение (разрушение системы)»64. Смыслом существования человечества становится развитие без уничтожения форм, обеспечивающих «цветущую сложность». «Вторичное упрощение», как и смерть живого организма, отменить нельзя. Но его можно оттянуть, а по мере развития научно-технического прогресса и максимально отодвинуть за горизонт обозримой исторической перспективы. Для этого нужно всего лишь признать конечность бытия и обусловленную им безмерную ценность всего сущего, в том числе таких подлинных ценностей, как общности, страны, цивилизации, проектной преемственности, существующих государственных форм и порядков, а также, безусловно, обеспечивающей их сохранность культуры, морали и нравственности. Особенно в России. Разрушение этих ценностей, к сведению ученых господ Ракитова, Ахиезера, Пивоварова и примкнувших к ним «либеральных» и не очень интеллигентов (и не только интеллигентов), имя которым — легион, необходимо признать тягчайшим преступлением перед Историей.

Политическая метафизика Леонтьева — это именно тот «клин», который, будучи вбитым в разогнанный стараниями глобализаторов диалектический процесс, способен остановить нетерпеливый зуд строителей все новых и новых «триад», обеспечив не противоречивое, а органическое развитие. С интенсивным подъемом в стадии проектного оформления и максимально продолжительной консервацией достигнутого уровня сложности на «цветущем» уровне. Нужно только успеть вовремя дать по рукам Маннам и прочим «перестройщикам» и «реформаторам», стремящимся искусственно усложнить «цветущую сложность» до границы, за которой она «отцветет» и начнет разрушаться, двигаясь к «вторичному упрощению».

А вот это уже задача национально ориентированных политиков, а также свободных от компрадорских наклонностей спецслужб.

4.3. «Пределы роста» и «За пределами роста»

Рассмотрев терминологию, отражающую идеологические установки и особенности управления различными сферами «устойчивого развития», переходим к его программным документам.

Прежде всего напомним, что проблемы окружающей среды, численности населения, природных ресурсов и другие аспекты будущего «устойчивого развития» впервые прозвучали в докладе «Пределы роста» в контексте «глобального равновесия». Причем произошло это:

— еще за 15 лет до доклада комиссии Брунтланд, которая приняла термин «устойчивое развитие» как официальный;

— за 20 лет до Декларации Рио, утвердившей эту концепцию в качестве руководящего документа;

— за 23 года до доклада «Наше глобальное соседство», в котором Комиссия по глобальному управлению сформулировала предложения по распространению этой концепции на сферу глобальной политики;

— за 25 лет до XIX специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН (саммита «Рио+5»), преобразовавшего концепцию «устойчивого развития» в одноименную стратегию.

Фундаментом «глобального равновесия» в этом документе была провозглашена некая «модель будущего», получившая дальнейшее развитие в еще одном докладе Римскому клубу — «За пределами роста» (1987 г.), подводившем итоги более чем 15-летнему обсуждению «Пределов роста», а также практической реализации некоторых его положений.

Отметим, что из обоих докладов следует, что Римский клуб только на словах являлся «неправительственной, общественной, неформальной организацией». На деле он, скорее, с самого начала представлял собой надправительственную, элитарную, строго иерархическую структуру, созданную с определенными, далеко идущими и уже упоминавшимися выше целями преобразования мирового порядка с помощью комплексной эксплуатации экологической проблематики и распространения ее на политическую сферу. Несколько забегая вперед, подчеркнем, что именно Римский клуб стал первым пробным и достаточно решительным шагом ряда марионеток «интеллектуальной элиты и мировых банкиров» из-за кулис мировой политики в перекрестие софитов, освещающих глобальную политическую сцену.

Из первого доклада Римскому клубу «Пределы роста», подготовленного группой Д. Медоуза из Массачусетского технологического института:

«<...> Описываемая нами модель уже разработана достаточно, чтобы принести пользу людям, принимающим решения <...>. Кроме того, нам кажется, что основные тенденции, проявившиеся в поведении модели, имеют настолько фундаментальный и общий характер, что едва ли наши широкие выводы будут серьезно опровергнуты дальнейшими исследованиями.

1. Если современные тенденции роста численности населения, индустриализации, загрязнения природной среды, производства продовольствия и истощения ресурсов будут продолжаться, то в течение следующего столетия мир подойдет к пределам роста.

В результате, скорее всего, произойдет неожиданный и неконтролируемый спад численности населения и резко снизится объем производства.

2. Можно изменить тенденции роста и прийти к устойчивой в долгосрочной перспективе экономической и экологической ста

бильности. Состояние глобального равновесия можно установить на уровне, который позволяет удовлетворить основные материальные нужды каждого человека <...>.

Если народы мира выберут не первый, а второй путь, то чем раньше они начнут работать, чтобы вступить на него, тем больше у них шансов на успех.

Модель показывает динамику одних лишь „физических" аспектов человеческой деятельности. Она предполагает, что социальные переменные — распределение доходов, традиционный состав семьи, выбор товаров, продуктов и услуг — будут придерживаться нынешней „линии поведения". <...> И конечно, когда численность населения и объем производства начнут падать, ее нужно будет серьезно пересмотреть. <...> Наша модель достоверна только для отрезка времени, заканчивающегося точкой, за которой прекращается рост и начинается коллапс (курс. — Авт.).

<...> Можно заменить наиболее нереальные предложения (о том, что мы в состоянии сразу и полностью стабилизировать численность населения и объем капитала) и вместо них сделать другие:

1. Вводятся идеальные эффективные способы ограничения рождаемости.

2. Число детей в семье в среднем — не более двух.

3. В экономической системе средний объем промышленного производства сохраняется примерно на уровне 1975 года. Огромные производственные мощности используются для производства товаров, а не для того, чтобы обеспечить превышение темпов капиталовложений над темпами амортизации»144 (то есть обрекаются на постепенную деградацию.Авт.) (курс. — Авт). Зафиксируем следующее.

Во-первых, разработанная в МТИ неомальтузианская модель была предложена «людям, принимающим решения» и, судя по последующему развитию событий, включая содержание самой концепции «устойчивого развития», получила их полное одобрение и поддержку. Отсюда самонадеянный пассаж о «фундаментальности» выводов доклада и о невозможности их опровержения дальнейшими исследованиями. Как говорил Михаил Жванецкий: «Какого мы о себе мнения!..»

Следовательно, одобрена была и увязка нарождавшейся концепции «устойчивого развития» с сокращением численности населения, экономического роста и потребления энергии.

Во-вторых, на вооружение был принят и сам метод глобального моделирования. Его, в частности, применял действовавший в структуре Римского клуба Международный институт прикладного системного анализа (МИПСА) в Вене, и не только он. Тот самый, под «крышей» которого еще в 1980-е годы был сформирован костяк «команды Гайдара».

Авторы «Пределов роста» и не отрицали, что стремились произвести на мировое сообщество шок. В этом им здорово помогли. Иначе, как объяснить распространение доклада более чем в пяти миллионах экземпляров? Термины «шок» и «шоковая терапия» вошли и прочно закрепились в политическом обиходе именно благодаря Римскому клубу. На тот момент — в теории, но вскоре за этим последовали и практические действия, хорошо известные и нам в России.

В-третьих, разработка «модели» МТИ под названием «Мир-3», обнародованной в «Пределах роста», не составляла личную инициативу разработчиков. Это было поручение симпозиума «Долгосрочное прогнозирование и планирование», проведенного Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) в 1968 году в Белладжио (Италия). Особо отметим, что условия предоставления помощи были идеологическими — переход к «демократии» и «рыночной экономике». Зачем именно — подробно рассмотрим в разделе III.

Кроме того, доклад «Пределы роста» явился продолжением работ по моделям «Мир-1» и «Мир-2», которые были выполнены еще одним участником симпозиума в Белладжио Дж. Форрестером из того же МТИ, чьим помощником и являлся Медоуз. Причем работал Форрестер по заказу А. Печчеи и с помощью средств, выделенных на эти цели Фондом Фольксвагена66.

Что произошло с контролирующей этот фонд «неформальной группой»? Были ли ее участники бесконечно очарованы первым президентом Римского клуба, проявили частную инициативу, или им просто поставили задачу профинансировать конкретные исследования? Риторический вопрос. Как не случайно и то, что программный труд Печчеи «Человеческие качества» был издан в СССР еще в брежневские времена, в 1980 году.

В-четвертых, как следует из «Пределов роста», «устойчивое развитие» обеспечивает удовлетворение только основных, преимущественно утилитарных человеческих потребностей. Социальный аспект предлагаемой «модели» вполне созвучен футурологическому сценарию не только И. А. Ефремова, но и куда более известной фигуры глобального масштаба — фантаста и по совместительству директора британской разведки Г. Уэллса. В романе «Машина времени» им описано будущее разделение человечества на высшую и низшую расы — «элоев» и «морлоков». Поэтому мы вправе говорить об этом прогнозе как об общефилософском замысле. Тем более что Уэллсом на эту тему создано много других, не менее примечательных трудов.

Будем и дальше — вслед за «либеральным интеллигентом» — закрывать на все это глаза?

Здесь нам, кстати, нужно сделать маленькое, но крайне необходимое отступление. Поскольку важнейшей из утилитарных потребностей является продовольствие, а группа Медоуза прогнозировала сокращение его производства, правомерно связать продовольственную тему с темой «глобального потепления» — особенно в свете летней засухи 2010 года в России. Тем более что в «Пределах роста» шла речь о «природных катаклизмах», но не говорилось, о каких именно. Не исключено, что в период между началом 1970-х годов, когда полноценно заработал Римский клуб, и серединой 1980-х годов, когда впервые заговорили о «глобальном потеплении», шел интенсивный и, возможно, небезрезультатный поиск технологий, позволяющих исполнить этот «самосбывающийся» катастрофический прогноз.

О том, к каким выводам могли прийти авторы исследования и как, возможно, применили их на практике, мы расскажем в завершающей главе раздела III.

Наконец, в-пятых, долгосрочная экономическая и экологическая (и политическая тоже) «устойчивость», как следует из доклада, должна быть достигнута с помощью пересмотра социальных стандартов потребления, а также контроля над рождаемостью. Кстати, не кто иной, как Д. Рокфеллер дал «высокую оценку» китайскому демографическому эксперименту «одна семья — один ребенок»145. Аналогичная оценка, как и следовало ожидать, была обнародована и Римским клубом146. Из этого следует, что данный эксперимент, скорее всего, явился интеллектуальным продуктом отнюдь не ЦК КПК, а других структур, воспользовавшихся тогдашней напряженностью во взаимоотношениях Пекина и Москвы в собственных политических интересах. О том, что для Запада такая политика на китайском направлении считается нормальной, стало известно именно в 1972 году, после памятного посещения Пекина президентом США Р. М. Никсоном.

Другим инструментом достижения «устойчивости» в докладе была названа консервация объемов производимой промышленной продукции — с последующей деградацией средств производства до уровня доиндустриальной эпохи — ввиду их «естественного износа». Однако в явное противоречие с подобным прочтением «устойчивости» входит тезис о «неожиданном и неконтролируемом спаде численности населения и резком снижении объема производства», что, как мы понимаем, подразумевает не консервацию и стабилизацию, а, наоборот, резкий обвал.

Здесь мы подходим к самому главному. К тому, что человечеству, таким образом, по сути выдвигался ультиматум. Звучал (и звучит) он примерно так. Либо добровольный пересмотр «социальных стандартов» в сторону их понижения и постепенное умирание промышленности в рамках «естественного износа», либо инспирированная извне управляемая катастрофа. Эта искусственная дилемма полностью укладывается в продемонстрированную выше модель взаимодействия порядка с хаосом. «<...> Наша модель достоверна только для отрезка времени, заканчивающегося точкой, за которой прекращается рост и начинается коллапс», — это означает, что в случае если достичь «долгосрочной стабилизации» якобы естественным способом не удастся, то в запасе имеются и другие методы, о которых нам уже успел поведать С. Манн. Поэтому потрясает, причем в самом нехорошем смысле «холодка по коже», пассаж о «<. > замене наиболее нереальных предложений и полной стабилизации численности населения и объема капитала» другими, видимо, «более реальными».

Если даже «реальные», открыто провозглашаемые цели, и те включают директивное ограничение рождаемости и введение таких же директивных параметров деиндустриализации, то каковы же эти первоначальные «нереальные» предложения, а следовательно, и конечная цель? Не означает ли подобная «полная стабилизация» на деле «полный стабилизец»? Особенно в условиях упомянутого одобрения глобализаторами китайского демографического опыта.

И еще один риторический вопрос: имеются ли среди читателей не понимающие того, что главным объектом экспериментирования в этой сфере была избрана именно наша страна и что пресловутое монетаристское «сжатие денежной массы» с ее последующей «стерилизацией» в американских ценных бумагах, которого придерживался как Гайдар с Чубайсом, так и Кудрин с Грефом, как раз и было прологом деиндустриализации? Кто считает, что члены правящей «тусовки» действовали неэффективно, тот путается в мотивах их деятельности, обусловленной внешним политическим заказом. А этот заказ заключался как раз в том, чтобы угробить, а отнюдь не спасти отечественную промышленность, а вместе с ней — и оказавшееся ненужным в «новых условиях» население. Кто-нибудь в этом еще сомневается?

Тогда, может быть, решение о национальной принадлежности того минимума, что «отбирается» для обслуживания глобальной инфраструктуры и глобальной олигархической элиты, было принято еще в 1972 году? И наш диалог с готовым расплющиться за западные — материальные, как помним, — ценности «либеральным интеллигентом» не имел никакой содержательной перспективы? В том числе для него самого?

Таким образом, из обсуждаемого нами фрагмента первого доклада Римскому клубу, подготовленного в Массачусетсе группой Медоуза следует стремление инициировавших создание Римского клуба «интеллектуальной элиты и мировых банкиров» обеспечить переход человечества к «новому мировому порядку» в любом случае — «по-хорошему» или «по-плохому».

Как уже отмечалось, в 1987 году вышел 16-й доклад Римскому клубу. Его автор — Э. Пестель — возвратился к проблематике «Пределов роста», назвав его «За пределами роста»147. Подчеркнем, что глобалистские императивы в нем были конкретизированы, а предложениям по их достижению придавался не столько теоретический, общефилософский, как у Медоуза, сколько функциональный характер. Это вполне объяснимо: в СССР в завершающую стадию вступала «перестройка» — в Москве доклад был издан в первую очередь. И приходила пора переходить от слов к действиям, переводя их в плоскость конкретных политических решений.

Подчеркнув это, выделим в докладе два наиболее важных, с нашей точки зрения, момента. Первый из них — оценка Пестелем накопленной за 15 лет общественной реакции на «Пределы роста». Второй — положения, которые обеспечивали развитие и дальнейшее продвижение проблематики, рассмотренной в первом докладе 1972 года, создававшие ей преемственность. Их анализ позволит нам выявить предлагаемый Римским клубом вектор развития человечества.

В первую очередь критики «Пределов роста» обвинялись в непонимании замысла Римского клуба. Однако хорошо известно, что на самом деле уровень и глубина анализа «Пределов роста», скажем, в СССР были достаточно серьезными. Это опровергает обвинения в поверхностности, предъявленные Пестелем оппонентам Медоуза. Приведем только один, наиболее характерный пример, хотя имеются и другие.

Из критического исследования идей Римского клуба, представленного в 1982 году советской научной общественности В. М. Лейбиным:

«<...> Оценка теоретической и практической деятельности членов Римского клуба далеко не однозначна. В зарубежной немарксистской литературе она даже весьма противоречива и варьируется от восторженных отзывов <...> до сугубо негативных суждений <...>.

Одна группа западных ученых считает, что представители Римского клуба — это „независимые интеллектуальные сторожевые псы". Другая группа, напротив, рассматривает Римский клуб как (sic!) технократическую организацию, отстаивающую интересы мультинациональных промышленных корпораций <...>.

<...> Римский клуб <...> верно описывая некоторые болезненные симптомы <...> не только ставит неверный общий диагноз <...> но и предлагает такие „лекарства" и „<...> процедуры", которые свидетельствуют о бесперспективности избранных методов лечения.

<...> Диагноз болезни, поставленный представителями Римского клуба, оказался весьма далеким от реального положения дел. Согласно их выводам, болезнь исследуемого ими организма (мира) обусловлена несогласованностью функционирования его различных частей, физиологическим нарушением общего состояния равновесия или недифференцированным развитием его клеток. В действительности же источником болезни является опухоль, ставшая со временем злокачественной и подтачивающей здоровье развивающегося организма. И для его выздоровления требуются не терапевтические процедуры, предлагаемые представителями Римского клуба, а решительное хирургическое вмешательство <...>.

Попытки вскрыть симптомы болезни западной цивилизации и поставить точный диагноз предпринимались не раз <...>. Причем (sic!) характерные черты болезненных состояний, типичных именно для западной цивилизации, переносились буржуазными теоретиками <...> на все человечество. Эта тенденция весьма устойчива: особенно наглядно она проявляется в современной буржуазной философии, независимо от того, выступает ли эта философия в форме сциентистски ориентированных течений прагматистского, позитивистского и структуралистского толка или антисциентистских направлений типа экзистенциализма, персонализма, фрейдизма. Данная тенденция находит свое отражение и в исследовательских проектах Римского клуба, в которых не только западный мир, но и все человечество в целом признаются больными, нуждающимися в скорейшем эффективном лечении»148 (курс. — Авт.).

Философский замысел Римского клуба, разумеется, здесь был раскрыт не до конца, но в мере, вполне достаточной для осознания тяжести для человечества последствий любой интеграции экологии с экономикой и политикой, зашифрованной в предложенных клубом рецептах. Отдельно и, заметим, совершенно верно — не в классовом, а в цивилизационном контексте — в данном критическом анализе ставился вопрос о неправомерности распространения методов лечения Запада на все человечество, ибо оно, в отличие от западной цивилизации, «больным» в тот период не было. Указывался актуальный и сегодня источник этих болезней — «мультинациональные» (транснациональные) корпорации (а также глобальные банки), подчинившие своим интересам западное общество, составляющие ту самую «раковую опухоль», которую Лейбин справедливо предлагал устранить «хирургическими методами».

И еще один момент. Завершающей в работе Лейбина явилась глава «Горизонты будущего», в которой «общечеловеческие» ценности и методы Римского клуба были расписаны как по нотам, и добавить к такой детализации практически нечего и сейчас. «Шоковая терапия», «новый гуманизм», «человеческая революция» и «революция мировой солидарности». 149 Разве «поверхностно» и разве «с идеологических позиций» были проанализированы в СССР идеология и опыт Римского клуба?

Усиливая эту критику в условиях современности, мы вправе подчеркнуть, что игнорирование подобных оценок привело к самому худшему — заражению неизлечимой болезнью Запада значительной части остального человечества. Прежде всего — «позднего» СССР, а также наследовавшей ему Российской Федерации и других субъектов постсоветского пространства.

«Пределы роста» получили весьма критическую оценку и за рамками «советского блока». Анализ этих оценок, проведенный Пестелем в докладе «За пределами роста», показывает, что такой поворот событий Римским клубом не только прогнозировался, но и провоцировался с тем, чтобы направить обсуждение в «задан

ный» режим, выпустить пар и в итоге прийти к устраивающим «интеллектуальную элиту и мировых банкиров» выводам.

«Профессора экономики и социологии, журналисты и прочие интеллектуалы открыли по Римскому клубу заградительный огонь.

В ход пошло все — от ядовитых стрел до тяжелой артиллерии, и это, больше чем что-либо другое, сделало книгу бестселлером, изданными на двадцати с лишним языках. После этого осталось, кажется, только одно серьезное возражение, связанное с „Пределами роста", исходившее, главным образом, из политических и промышленных кругов. Оно состояло в том, что призыв к нулевому росту, приписываемый докладу, не только ничего не гарантирует, но приведет, если будет принят, к катастрофическим последствиям для индустриального общества, а также (в гораздо большей степени) для бедных развивающихся стран»72 (курс. — Авт.).

«Раскрутка» на негативе и бессодержательной критике — верный признак информационно-пропагандистской спецоперации. Смысл этого приема, введенного в современную российскую практику В. В. Жириновским: «Что бы ни говорили, лишь бы не молчали». Критика, чем более жесткая, эмоциональная и неумная — тем лучше. В таких случаях она нередко специально заказывается и покупается самим критикуемым, чтобы обратить внимание на подвергаемый этой критике продукт. Пусть нам докажут, что в случае с Римским клубом все обстояло иначе, если сам Пестель признает, что пущенные против «Пределов роста» «ядовитые стрелы и тяжелая артиллерия» стали именно теми факторами, которые, повысив общественный интерес к докладу, позволили издать его в двадцати с лишним странах.

А вот с незаказной, содержательной стороной критики — обвинениями в приверженности «нулевому росту», как признает Пестель, поделать ничего не удалось. Ибо, как теперь выясняется, они били не в бровь, а в глаз, раскрывая подлинные цели авторов первого доклада: под предлогом заботы о будущем человечества, протащить интересы Запада, оставив развивающиеся страны «у разбитого корыта», что мы сейчас и наблюдаем. Поскольку эти обвинения исходили не от общественности, а от части самих политических и деловых элит Запада, отмахнуться от них было нельзя. Поэтому постарались их попросту обойти, «поработав», надо полагать, с их авторами кулуарно, в режиме конфиденциальных консультаций и учета соответствующих групповых, частных и индивидуальных интересов критиков.

Кроме этого, противоречивое отношение к докладу в элитных кругах Запада побудило Пестеля попытаться уговорить несогласных с выводами и деятельностью Римского клуба с помощью такого «наперсточного» приема, как обманная коррекция задним числом заявленных постулатов «Пределов роста» в расчете на то, что прошло уже много времени и содержание этого доклада основательно позабылось.

Вот как проделывается это в докладе «За пределами роста»: «Исследуя полное неопределенности будущее с помощью моделей любого типа, необходимо строго определить цель построения модели, должна ли она давать точные прогнозы или использоваться как инструмент, позволяющий получить представление о различных возможных вариантах будущего развития, или „всего лишь" как способ, помогающий лучше понять движущие силы, формирующие будущее. Но из-за неопределенности будущего мы несвободны в выборе цели, которой должна послужить модель. Нужно знать, что в моделях, предназначенных для анализа будущего развития, присутствуют элементы двух различных типов: с одной стороны, определенные или заданные элементы, с другойнеопределенные. Их присутствие в модели и определяет, какой из тех описанных нами целей наиболее соответствует модель.

В моделях, помогающих нам анализировать будущее, почти всегда присутствуют оба типа элементов — и заданные, и неопределенные. Поэтому конечная цель построения моделей решительно зависит от того, какие из них относительно важнее с точки зрения исследуемых взаимосвязей.

Цель прогнозапредсказание будущего. Ясно, что это возможно, если в модели присутствуют только заданные элементы.

Цель предвидения — получить представление о неопределенных случайных обстоятельствах, которые могут повлиять на будущий ход событий наравне с заданными элементами. В таких случаях в модель вводят набор альтернативных предположений, чтобы сделать качественную или количественную оценку их возможных последствий. Здесь используется метод допущений типа „если — тогда" или „что — если", то есть ставится вопрос, что будет, если сделаны такие-то предположения, приняты такие-то решения или произошли такие-то события. Целью „Пределов роста" было именно такое предвидение, но критики упорно принимали работу за прогноз»73 (курс. — Авт.).

Из написанного Пестелем следует, что «Пределы роста» ставили целью предвидение и это якобы отказывались видеть упрямые критики, инкриминировавшие авторам доклада из группы Медоуза попытку выдать вместо него прогноз, раскрывающий их долгосрочные планы. Кстати, сам Пестель, не стесняясь, интерпретирует «Пределы роста» как попытку соотнести экономический рост с потребностями планеты и мирового сообщества, а также выявить основные факторы, влияющие на долгосрочное поведение мировой системы150. Поэтому если бы речь действительно шла о предвидении, то в модели Медоуза, наряду с заданными элементами, должны были бы содержаться еще и неопределенные. Так или нет?

А теперь повторим соответствующую выдержку из «Пределов роста»:

«<... > Наша мировая модель была построена специально для исследования пяти основных глобальных процессов: быстрой индустриализации, роста численности населения, увеличивающейся нехватки продуктов питания, истощения запасов невозобновляемых ресурсов и деградации природной среды <...>»151.

Где же здесь «элементы неопределенности»? Нет их! Мы видим только заданные элементы, из чего следует, что Пестель откровенно лгал, подменяя подлинные цели «Пределов роста», которые, согласно его собственной логике, состояли в том, чтобы дать прогноз, другими, направленными якобы на получение представлений о будущем. «Цель прогноза, — написано у Пестеля, — предсказание будущего. Ясно, что это возможно, если в модели присутствуют только заданные элементы». Что здесь непонятного?

Лгал в самих «Пределах роста» также и Медоуз, писавший о невозможности прогноза, хотя на деле признавал попытку сделать именно это.

Медоуз и Пестель, что — лгали по собственной инициативе и, так сказать, на «индивидуальной основе»? Даже если и так, то почему оба доклада получили высокую оценку Римского клуба? Там что, «лохи» сидели? Или аферисты?

Что? Лексика авторская «либеральному интеллигенту» не нравится — не «политкорректная», видите ли?

А почему, собственно, мы не вправе уличенных во лжи авторов и прикрывающую их ложь организацию назвать своим именем —

лжецами? Поступок прогулявшего школу, пойманного на этом и отчаянно изворачивающегося, как может, подростка разве не называют своим именем? Ему открыто говорят, как именно называются и его проступок, и попытки с помощью обмана уйти от ответственности. По отношению к подростку это можно, а применительно к взрослым дядям из Римского клуба — нет? «Неполиткорректно», видите ли? Увольте!

Продолжаем чтение доклада Пестеля.

«Еще до публикации „Пределов роста" мы очень опасались, что большинство выводов доклада будут считаться крайне пессимистическими. Вопреки сделанным в докладе заключениям, многие могут уверовать в то, что „природу" (если речь идет, скажем, о росте численности населения) нужно немедленно исправить, и показатели рождаемости круто пойдут вниз, прежде чем возникнет угроза катастрофы. Другие могут подумать, что выявленные исследованием тенденции находятся под надежным контролем и будут просто ждать, пока „чего-нибудь не произойдет". Третьии таких, наверное, будет большинствопонадеются, что незначительные изменения политического курса в различных странах помогут постепенно и вполне удовлетворительно урегулировать возникшие трудности и, может быть, даже прийти к равновесию, в то время как технология, рассыпая из рога изобилия спасительные решения, сыграет главную роль в предотвращении грозной судьбы Земли, которую предсказали различные формы коллапса в прогонах модели.

<...> Больше всего критических замечаний, особенно со стороны экономистов, было связано с тем, что практически все допущения, сделанные при построении модели, были очень грубыми. Мы охотно признали это, соглашаясь, что некоторые предположения могли оказаться необоснованными»76 (курс. — Авт.)

Что здесь важно?

Прежде всего то, что авторы «Пределов роста» не скрывали явных опасений провала. Во-первых, потому, что справедливо считали приведенные ими доводы неубедительными, попросту высосанными из пальца; во-вторых, ввиду осознания умозрительности сделанных ими выводов на фоне отсутствия реальной угрозы (ее нет и сейчас). Все это, строго говоря, позволяло отмахнуться от группы Медоуза, как от назойливых мух, или, в крайнем случае, ограничиться полумерами формального характера. И тогда под угрозой срыва оказался бы весь замысел. Но спецоперация на то и спецоперация, чтобы не смогли отмахнуться.

Ясно, почему в Римском клубе так обрадовались и тому, что дискуссия пошла о конкретных параметрах предложенной «Пределами роста» модели. (На то, чтобы произошло именно так, денег, по-видимому, не жалели — «гулять так гулять!».) Дело в том, что согласие научной, политической и широкой общественности обсуждать характеристики этой модели означало — так или иначе — принципиальное с ней согласие, выразившееся в переходе на проектный язык ее авторов. Именно это, как мы сегодня понимаем, и было настоящей победой Римского клуба, которое Печчеи назвал внедрением своего «Троянского коня». И именно поэтому в конкретных цифрах и других параметрах «римские» идеологи так легко пошли на уступки. Наживка общественностью была уже проглочена! По доброй воле или по принуждению, но — была. Остальное становилось делом техники. «Коготок увяз — всей птичке пропасть!.. »

По этой же самой причине, перечислив три группы потенциальных критиков доклада — сторонников жесткого администрирования, тех, кто ждет конкретных эксцессов, и приверженцев полумер, Пестель умышленно умолчал еще об одной, наиболее крупной, серьезной и представительной группе, подвергшей документ тщательному содержательному разбору. О тех, кто, подобно В. М. Лейбину, с самого начала с цифрами и фактами в руках демонстрировал извращенность и лживость самого предложенного Римским клубом подхода, убедительно доказывая, что к катастрофе ведет не индустриализм как таковой, а его бесконтрольное, внеплановое развитие, в наибольшей мере свойственное капитализму.

Если руководствоваться критическими выводами этой группы исследователей, то вердикт, вынесенный идеям Римского клуба, звучит следующим образом. Никакого противостояния между развитием как неотменяемой, в отличие от роста, характеристикой человеческого общества и окружающей средой не существует. Это — выдумка и ловушка, в которую намеренно заманивают любителей сверхновых и модных модернизационных концепций.

А что же есть? Есть различные глобальные проекты, каждый из которых соответствует определенным цивилизационным, государственным, национальным, социальным и классовым интересам, выражается с помощью доминирующей религии и/или идеологии и реализуется посредством всей совокупности идей и норм, свойственных определенным жизненным укладам. Есть силы, выражающие эти интересы, исповедующие эту религию/идеологию и стремящиеся реализовать на практике соответствующие нормы, расширяя с их помощью сферы своего влияния.

И у этих глобальных проектов есть как субъекты, так и объекты.

Поэтому противостояние, якобы имеющее место между человеческим развитием и природой, положенное в основу рассматриваемых докладов, — симулякр, выдуманный и внедренный Римским клубом для того, чтобы дискредитировать другие глобальные проекты, продвинув свой собственный. А заодно замазать глаза тем, кто заранее был определен в «объекты» выдвинутого клубом проекта. При этом «римлянами» абсолютно верно указывалось, что реализация постулатов глобального капитализма всеми странами приведет к катастрофе. Но недоговаривались три вещи. Что катастрофа, о которой идет речь, случится только при дальнейшем глобальном насаждении капитализма. Что возможно развитие и без капитализма, на иной социальной, политической, идеологической и/или религиозной и, шире, цивилизационной основе. И что никакого отступления от капитализма, несмотря на то, что он ведет к катастрофе, Римским клубом не предусматривается, несмотря ни на какие последствия и протесты, ибо интересы власть предержащей «интеллектуальной элиты и мировых банкиров» превыше всего. Как метафорично высказывается в связи с этим С. Е. Кургинян, англосакс при обнаружении препятствия в виде объективных обстоятельств стремится не поменять план, а уничтожить объективные обстоятельства. Только и всего!

Из этого следовало, что неизбежная в случае навязываемого капиталистического выбора катастрофа будет рукотворной и управляемой, с тем чтобы обеспечить снижение численности населения, уровня жизни и развития политической и социальной организации незападных обществ до такого состояния, которое больше никогда бы не позволило им бросить вызов привилегированным «верхам» западной цивилизации. Иначе говоря, предполагалось опустить эти незападные общества в архаику, постепенно и почти поголовно истребив их физически. Именно о приверженности англосаксонского Запада подобным способам решения наиболее деликатных задач, связанных с сохранением собственного глобального доминирования, как помним, и рассказывал Шелленбергу «папаша Мюллер».

Еще одно небольшое, но важное замечание. Прослеживаемая в планах и действиях Римского клуба логика ясно указывает на то, что, как только остальные проектные модели перестанут представлять угрозу для англосаксонского Запада, наступит пора реформировать и сам капитализм, который трансформируется от свободного предпринимательства к тотальному, максимально зарегулированному монополизму.

Заметим: всячески превознося систему частного владения, находящуюся в основе капиталистической модели развития, Римский клуб предложил внести в нее небольшую, но существенную поправку. Доклад Пестеля выдавал высокую оценку не любому частному предпринимательству, а, прежде всего, «групповому», частно-корпоративному, выстроенному на основе принципа монополии. Эта линия Пестелем проводилась четко и недвусмысленно, причем с опорой на описанный Э. Саттоном диалектический метод. Чтобы убедиться в этом, проведем сравнительный анализ помещенных в доклад выводов об исследовании характера и особенностей развития трех стран мира — США, СССР и Японии.

В каждом из этих случаев выделялись наиболее характерные, с точки зрения Пестеля и Римского клуба, черты, позволяющие рассматривать выявленные модели развития этих стран в качестве соответственно тезиса, антитезиса и синтеза. Подтверждением правоты нашего предположения является отсутствие в докладе анализа ситуации в других крупных странах, таких как европейские гранды — Великобритания, Франция, ФРГ, Италия, а также Канада, азиатские тигры, поднявшийся тогда уже достаточно высоко Китай, Австралия и Новая Зеландия, крупнейшие государства Латинской Америки — Бразилия, Аргентина, Мексика и т. д.

Казалось бы, хоть европейские тенденции можно было отследить и указать? Ничего подобного! В логике Римского клуба существуют только три национально-государственные модели, повидимому, наиболее удобные для построения заданной диалектической триады.

Посмотрим, как это проделывается.

«США. В течение первых 150 лет существования США руководствовались системой ценностей, в основе которых лежит понятие индивидуальной конкуренции. Принятая гражданами страны, она естественно привела к возникновению общества, в котором нужно „работать локтями", чтобы добиться чего-нибудь, но неприятные черты отчасти искупались присущим этому обществу состраданием и постоянной готовностью протянуть руку помощи бедным и слабым. Эти ценности и нормы с логической последовательностью определили для политического руководства США идею противодействующих сил (парламентарная демократия с разделением законодательных, исполнительных и юридических органов) и экономическую систему, характеризующуюся свободным предпринимательством.

<...> Сохранится ли впредь эта тенденция или ее можно изменить? Решающим должен стать переход к ценностям и нормам группового сотрудничества, которые не допустят необузданного индивидуализма, но дадут человеку возможность стать частью общества наравне с другими, что так необходимо народу США и особенно политической элите <...>.

Советский Союз. Ленин провозгласил идею о том, что Советское государство породит „нового советского человека", вдохновляемого принципами равенства и коллективизма. Смыслом жизни и способом самореализации для него должна быть не конкурентная борьба, а совместный труд в бесконфликтном обществе <...>.

<...> В чем причина бросающейся в глаза низкой эффективности общественного строя? <...> Рождение „нового советского человека" если и состоялось, то в довольно ограниченных масштабах <...>. Значит, нельзя уже говорить о добровольном согласии с формой правления и его общественными приоритетами <...>.

То же самое относится и к экономике Советского Союза, втиснутой в смирительную рубашку неэффективной плановой системы <...>.

Единственное, кажется, что успешно функционирует в СССР, так это мощная военная машина. Рассматривая военный комплекс как государство в государстве <...>, можно выделить принципы, на которых основан военный порядок: военный кодекс строгой дисциплины определяет все ценности и нормы; с этим хорошо согласуется единое централизованное военное руководство; экономическая система представляет собой хозяйство, которым управляет государство, обладающее четкими техническими и организационными целями, не считаясь ни с денежными, ни с другими затратами <...>.

Япония. <...> Важнее всего то, что японский общественный строй был „здоровым": между его ключевыми элементами царила гармония, которую не смог нарушить даже такой удар, как поражение в войне. Японское„экономическое чудо" объясняется просто: общественный строй в стране был „правильным" не только в период реконструкции, но и остался таким на долгие годы, даже во времена успеха и процветания. Он может послужить моделью для других развитых стран, потому что дает твердую основу главным предпосылкам экономической эффективности <...>.

С давних пор и по сей день в Японии преобладают ценности и нормы группового сотрудничества, корни которого в единомыслии и согласии внутри семьи, основанной на строгих принципах патернализма <...>.

В согласии с этими двумя ключевыми компонентами японскую экономическую систему можно назвать совместным частным предпринимательством, которое идет под руководством „экономического струнного квартета": Министерства внешней торговли

и промышленности, крупных торговых фирм, банков и ведущих промышленных предприятий <...>.

Пути повышения общественной эффективности. Из описанных примеров я могу, не колеблясь, заключить, что сочетание ценностей и норм группового сотрудничества, политического руководства, основанного на единомыслии и согласии, и экономической системы, характеризующейся совместным частным предпринимательством, открывает перспективы наиболее эффективному общественному строю, стабильность которого, однако, полностью зависит от ценностных установок <...>. И поскольку взаимозависимость государств быстро возрастает, позиции и действия той или иной страны на международной арене тоже должны основываться на ценностях и нормах группового сотрудничества <...>»77 (выдел. в тексте, курс. — Авт.).

Не будем придираться к «мелочам», если отнести к таковым характерные оценки, возвышающие Японию, благосклонные к США и уничтожающе критические по отношению к СССР и, особенно, к идее воспитания «нового человека», актуальной сегодня как никогда, даже при жизни самого Ленина. Проследим главное: две тенденции — динамику диалектического процесса и формирование картины будущего мира.

Тезис американского индивидуализма в анализе Римского клуба противопоставлялся антитезису советского коллективизма, который по формальным признакам, без всякого обоснования, вопреки элементарной логике, оценивался как «несостоявшийся» и потому неэффективный. На выходе получался японский синтез — эффективный благодаря групповому частному предпринимательству и политическому единомыслию, но, возможно, нестабильный вне рамок японской ментальности и этики, определяемой... Чем?

Поскольку в выводах Пестеля о японской ментальности упоминалось применительно к временам войны и послевоенного перелома, то понятно, что речь шла о синтоизме, который к тому времени в течение почти столетия являлся государственной религией Японии. Что такое синтоизм?

«<...> Распространенная в Японии религия, выросшая из первобытного культа природы, поклонения родовым и племенным божествам. <...> В ее основе лежит культ природы и предков. <...>

В синтоизме имеется целый пантеон богов и духов <...>, живущих в природе и олицетворяющих ее. <...> Цель жизни по синтоизму заключается в осуществлении идеала предков, причем спасение

достигается в этом, посюстороннем мире путем духовного слияния с божеством <...>.

Находясь в сложной конкуренции с проникшим в Японию буддизмом, синтоизм частично воспринял буддистскую этику. Синтоизм сохраняет заметные позиции в современной Японии, а его новейшие секты активно участвуют в формировании национальной ментальности»152.

Итак, формулой «нового мирового порядка» Пестель считал групповое или корпоративное частное предпринимательство (монополизм) в сочетании с политическим единомыслием, освященном близкой к синтоизму причудливой смесью языческих и буддистских культов и духовных практик. Традиционные монотеистические религии, прежде всего христианство и ислам, Римский клуб не устраивали, ибо исповедание этих религий и основанных на них ценностей, связанных с потусторонним спасением, оказывается, «понижало эффективность общественного строя».

Что за социально-политическая система была представлена таким «синтезом»? Ответ именно на этот вопрос позволяет определиться с картиной будущего.

В действующем в США режиме индивидуального предпринимательства экономическая и политическая власть принадлежит частному сектору, который владеет как средствами производства, так и произведенными с их помощью благами; в условиях советского порядка все это являлось собственностью государства. Итак, тезисом, в конечном счете, является абсолютизация частной собственности, а антитезисом — государственной. При синтезе, как мы убедились на японском примере, они переплетаются друг с другом. Экономической властью наделяется частный сектор — предварительно монополизированный, политической — государство. И вся эта схема, помещенная в рамках модели «нового мирового порядка», Пестелем была распространена до глобального уровня.

Это — не что иное, как фашизм. В чистом виде построенного Муссолини корпоративного государства. Только не национального или регионального, а всемирного.

Но итальянский фашизм являлся религиозным — католическим, а синтез, предлагаемый Римским клубом, как видим, был окормлен духовно противоположным христианству язычеством. Эта поправка, внесенная в корпоративный фашизм Муссолини, есть не что иное, как нацистская оккультная практика гитлеровской Германии, внедренная в экономический, политический, идеологический и квазидуховный фундамент Третьего рейха.

Вот мы и докопались до истины. Идеи Римского клуба о формировании «эффективного» общественного строя неизбежно подталкивают нас на путь, уже пройденный в 1930–1940-х годах прошлого столетия. Только теперь этим путем предлагается пройти уже не одной или трем, пусть и крупным странам, а всему человечеству. Со всеми вытекающими отсюда последствиями, о которых мы расскажем в следующей главе 5, специально посвященной историческим доказательствам институциональной увязки современного англосаксонского глобализма с нацизмом.

Поскольку ко второй части нашего анализа, связанной с поиском в докладе «За пределами роста» положений, обеспечивающих дальнейшее продвижение проблематики «Пределов роста», мы уже приступили, обратим внимание на ряд выделенных Пестелем важных моментов.

Прежде всего, напомним, что у Медоуза главной проблемой человечества были названы пять взаимосвязанных процессов — быстрая индустриализация, рост численности населения, увеличение нехватки продуктов питания, истощение невозобновляемых ресурсов и деградация окружающей среды. Доклад «За пределами роста» не только кардинально поменял угол зрения на рассматриваемую проблематику, перейдя от констатации существования этих процессов к управляемому воздействию на их развитие, но и значительно расширил круг интересов Римского клуба.

Были выдвинуты «четыре избранных», зависящих друг от друга «круга проблем». Среди них «всплыли» меры, которые не значились в списке угрожающих процессов. Их включение — свидетельство того, что бороться за ограничение «пределов роста» собирались не природоохранными и даже не экономическими и социальными, а сугубо политическими средствами.

Первое, что ставилось Пестелем во главу угла, — разоружение, ни само по себе, ни в конкретных деталях никак не связанное ни с численностью населения, ни с нехваткой продуктов питания, ни с природными ресурсами и окружающей средой. Разумеется, то, что мы назвали «конкретными деталями», требует хотя бы перечисления.

Одна «деталь»: «кардинальные перемены в отношениях между США и СССР» связывались, ни много ни мало, с преодолением «идеи национального суверенного государства» как «постоянного источника конфликтов». В § 9.2 мы увидим, насколько серьезно после распада СССР глобализаторы озаботились дискредитацией суверенитета национальных государств. Вторая «деталь», тесно связанная с первой, — демагогическая увязка интересов советского и американского военно-промышленных комплексов (ВПК) и противопоставление их населению своих стран153.

«Кеннет Боулдинг, выдающийся экономист, американец английского происхождения (как и С. Манн, еще и специалист в области теории систем. — Авт.), в своей замечательной лекции „Концепция национальной безопасности в эволюционной перспективе" рассматривал ВПК как (sic!) экологические виды: „Они экологически взаимосвязаны и ведут борьбу за существование с гражданским населением своей собственной страны. Чем сильнее русский ВПК, тем сильнее американский. <...> Насколько мне известно, русский ВПК не нанес ущерба американскому, а американский ничем не повредил русскому. Но американский ВПК постоянно ухудшает экономическое положение американцев <...>, а русский — отражается на русских еще больнее <...>"»154 (курс. — Авт.).

Чего не сделаешь ради достижения вожделенной цели — даже ВПК можно представить доверчивому обывателю частью экологии. Но почему-то сейчас, после разрушения Советского Союза и фактического уничтожения отечественного оборонного комплекса, научные авторитеты на Западе предпочитают помалкивать насчет того, что сохранившийся американский ВПК продолжает выкачивать деньги из карманов американских же налогоплательщиков. Куда больше, судя по всему, их беспокоит растущая мощь китайской «оборонки». Поэтому, надо полагать, мы очень скоро услышим в докладах очередного «клуба» или «комиссии» всю ту же заунывную заботу о благе «несчастных», притесняемых непомерными военными расходами китайцев. Хотя на самом деле развитый ВПК — это прежде всего суверенитет, национальная безопасность, новые технологии, а также рабочие места и немалые экспортные доходы в бюджет. Но ведь именно продажу оружия странам «третьего мира» Пестель и предлагал закончить и запретить!155

С разрушением СССР торговля российским оружием если не прекратилась, то уменьшилась в разы. Но это что, вдохновило американцев или, скажем, французов? Если и вдохновило, так только на то, чтобы под рефрен разоруженческих призывов занять бывшие советские позиции на мировом рынке вооружений собственной продукцией. Разве не так? Вот вам и все морализаторство Римского клуба!

Но главное: не напоминает ли нам приведенный фрагмент доклада Пестеля ленинский лозунг «превращения империалистической войны в гражданскую»? Только в несколько иной интерпретации — не непосредственного поражения собственного правительства, а разрушения собственного оборонного комплекса, после которого падение правительства становится лишь вопросом времени. Однако же В. И. Ленин в свое время ведь признал сначала возможность победы революции «в одной или нескольких странах»156, а затем «оборончество» Советской власти с момента ее возникновения157, в то время как в материалах Римского клуба ни о каком «оборончестве» речи вообще не идет и решение проблем национальной безопасности имитируется с помощью вакуума этой самой безопасности. Это — уже совсем не по Ленину, а, скорее, по Троцкому: «Ни мира, ни войны, — а армию распустить». И будь, что будет.

Троцкий, как установлено многочисленными исследованиями, действовал в интересах Антанты, и риторическим в этой ситуации выглядит вопрос о том, чьи интересы отстаивал Пестель, а с ним — и весь Римский клуб.

Еще отметим, что в рамках разоруженческого круга проблем остракизму подвергалось и сейчас подвергается геополитическое мышление, наличие которого, как мы установили, является одним из главных признаков любой по-настоящему ответственной и компетентной национально-государственной элиты. Устами Пестеля Римский клуб призвал человечество к «переоценке ценностей», взаимному доверию и «новому мышлению». «Осознание этого, — писал Пестель, — станет толчком к дальнейшему разоружению, особенно к сокращению обычных вооружений, на которые уходит более 80 процентов всех военных затрат»158. Разумеется, только решительное сокращение обычных вооружений российской стороной могло открыть дорогу вооруженным провокациям разного рода марионеток Запада. Например, того же Саакашвили.

Не забудем и о том, что любая «переоценка ценностей», как мы установили еще в главе 1, несет в себе попытку замены традиционного духовного начала нетрадиционным, а, точнее, не совместимым с традицией, материальным культом.

Второй «круг проблем» — достижение «общественной эффективности» — увязывался с проблематикой «Пределов роста» еще в меньшей степени, чем разоруженческий. Если в первом «круге», непосредственно связанном с взаимоотношениями двух сверхдержав, Пестелем соблюдалась хоть видимость приличия, то здесь исчезала и она. Стремление насадить в социалистических странах, причем не только в Советском Союзе, но и в Китае, «эффективные» системы, основанные на западных подходах, даже не скрывались, о чем можно судить, например, по следующей выдержке из доклада:

«Как народам и политикам оценить эффективность общества, чтобы исследовать и отыскать пути ее повышения?

<...> 1. Доминирующая в обществе (или, будем говорить, в государстве) система ценностей порождает систему норм поведения, которая определяет взаимоотношения личности и общества <...>.

2. Организационные способности человека, подчиняясь его ценностям и нормам, находят выражение в политическом руководстве обществом. Этот ключевой элемент общественного строя обеспечивает целостность его политических институтов, их методов и действий.

3. Благодаря своим организационным способностям, человек создает и экономическую систему — другой ключевой элемент общественного строя. Капитализм, например, представляет собой тип экономической системы, для которой характерны свободное предпринимательство с его концепцией частной собственности, максимизация прибыли, антагонистические отношения между трудом, бизнесом, а часто и правительством.

4. Способности человека к обучению и изобретательству <...> в течение последних 200 лет породили новый важнейший фактор, определяющий жизнь общества: технологию.

Все ключевые компоненты общественного строя с течением времени изменяются. Но изменения каждого из них требуют разного времени. Ценности и нормы обычно изменяются очень медленно, политические институты, как правило, тоже оказываются весьма устойчивыми <...>. Технология же принесла поразительный прогрессв течение последних 200 лет перемены в нашем образе жизни происходят очень быстро.

Легче всего внести изменения в экономическую систему. <...> Когда, как в современном Китае, начинается либерализация экономической системы и сохраняется централизованное коммунистическое руководство, в общественном строе возникают неполадки, снижающие эффективность общества»159 (курс. — Авт.).

Как всегда, внимательно следим за языком и руками «римских наперсточников». Раз уж так трудно сразу сдвинуть с места ценности, нормы и политические институты, упор приходится делать на внедрении технологий и трансформации экономических систем. Трансформации куда? В сторону либерализации, то есть не только от коллективного к индивидуальному началу, но и от духовного к сугубо материальному.

Чтобы не дразнить могучих еще на тот момент кремлевских «гусей», в качестве соответствующего примера была приведена либерализация в Китае, по освещению которой видно, что объектом подрывной диверсии являлось «централизованное коммунистическое руководство». Но докладом предлагалось внедрение не только рынка, но и политических институтов. Из этого следовало, что согласия на кардинальные экономические преобразования «римским махинаторам» было мало. Им требовалось, чтобы процесс шел непрерывно. Захват экономического «плацдарма» предполагает его использование для атаки на внутриполитическом фронте, где с помощью агентов влияния из НПО и организаций «гражданского общества» осуществляется подмена норм и, наконец, ценностей, трансформация которых являлась и является целью всего этого заплечного замысла.

При этом Пестель продолжал конъюнктурное жонглирование идеями демократии и свободы. Мы помним, как на примере США, СССР и Японии выводилась формула «общественной эффективности», предполагавшая замену свободного предпринимательства групповым, монополистическим. Между тем, невзирая на это, наивным читателям продолжали втирать очки относительно якобы присущей капитализму имманентности именно «свободного предпринимательства». Понятно и почему Пестель так беспардонно лгал: кому же хочется признаваться в фашизоидном характере предлагаемых идей и перемен!

Третий круг проблем, поставленных докладом «За пределами роста», составил технологический аспект, выпавший из логической цепочки «экономические институты — политические институты — нормы — ценности». И рассматривался он в увязке с развитием, с прицелом на выстраивание новой модели взаимоотношений между развитыми и развивающимися странами.

Какой модели?

«Если признать, что пути развития „Севера" и „Юга" расходятся, придется согласиться и с тем, что экономическая пропасть между процветающими странами и „третьим миром" <...> будет непрерывно расширяться. И тогда новая технология, которая могла бы по

мочь поправить положение, будет вечно разделять мир на имущих

и неимущих, вместо того, чтобы обеспечить здоровое развитие»160.

«Новые технологии», если отбросить последующие умствования Пестеля по поводу того, что создавать их могут и сами развивающиеся страны, «третий мир» способен получить по большей части с Запада. В докладе это подтверждалось тем, что в качестве единственного примера самостоятельного соединения традиционных и новых технологий приводилась Япония, которую к развивающимся странам никак не отнесешь. Да еще туманно упоминалось о «примечательной исключительности китайского опыта».

В связи с этим в полный рост вставал сакраментальный вопрос об условиях передачи технологий, которые Пестель сформулировал, но, ввиду их явной двусмысленности, если не сказать подрывного характера, предусмотрительно разбросал по тексту доклада так, чтобы собрать их вместе можно было только с помощью аналитики.

Ну что ж, не погнушаемся проделать этот труд.

Итак, первое условие Запада «третьему миру» звучало по-военному четко и без обиняков. «<...> Все развивающиеся страны должны считать одной из важнейших задач — резко и немедленно снизить темпы роста населения, следуя примеру Китая»161. Комментарии нужны? В том числе и в отношении КНР, демографией которой, помнится, в свое время озаботился сам Д. Рокфеллер?

Не менее конкретным являлось и второе условие: «<...> „Пересадка" передовой технологии „на почву“ развивающихся стран должна быть только составной частью целостной стратегии — политической, социально-экономической, научно-технической <. >»162. Иначе говоря, поставлять технологии разрешалось только на условиях политического подчинения — копирования развивающимися странами западных институтов. По С. Манну, «демократии, рынка и частных СМИ». Ну, еще «гражданского общества» и «федерализма». Все остальное по части ускоренного превращения национальных элит в компрадорские и утраты суверенитета, надо думать, считалось, что со временем приложится само.

Третье условие. Выдвигалось предложение о запуске с целью «пересадки технологий» в развивающиеся страны «небольших заграничных фирм» для создания ими совместных предприятий, основанных на «товарищеских отношениях между партнерами».

«Активная роль в создании таких предприятий» отводилась (sic!) «торговым палатам, существующим в большинстве развивающихся стран <...>»163.

Задумка ясна: под предлогом «товарищеских отношений» вовлечь входящих в торговые палаты представителей политических и деловых элит стран «третьего мира», скупив их на корню и подчинив таким способом влиянию и контролю Запада. Своими корнями этот замысел уходил еще в начало XX века, когда была создана Международная торговая палата — МТП (более известная латинская аббревиатура — ICC). В центре ее деятельности с самого начала находилась либерализация международной торговли, осуществляемая путем разработки унифицированных стандартов, кодексов и правил ведения бизнеса.

И четвертое условие. Развивающиеся страны должны были провести индустриализацию — Пестель признавал, что «будущее общество не может не быть индустриальным, потому что потребности в продуктах производства постоянно растут и в количественном, и в качественном отношении»164. Но не настоящую, «промышленную», а «постиндустриальную». В докладе применительно к развивающимся странам не было ни слова о тяжелой промышленности, особенно о машиностроении. Только химическая промышленность, микроэлектроника биотехнологии и генная инженерия165. Насколько безопасна их продукция — отдельный вопрос. Рядом специалистов высказывается мнение, что употребление генно-модифицированых продуктов, в принципе безопасное непосредственно для того, кто их потребляет, несет в себе «отложенную» угрозу, оборачиваясь бесплодием потомства, начиная примерно с третьего-четвертого поколения. Оставляя любые оценки подобного взгляда на суд профессионалов, не можем не отметить, что приведенная точка зрения практически идеально соответствует тем задачам, которые ставились Римским клубом.

Вот это и есть базовая формула деиндустриализации — замена реального сектора виртуальным. «Производство товаров» вместо «обеспечения превышения темпов капиталовложений над темпами амортизации». И все это на фоне демонстративной, «сахарно-слезливой», пронизывающей весь документ заботы о «бедных» и «развивающихся» государствах.

И лишь четвертый и последний из перечисленных в докладе «За пределами роста» круг проблем непосредственно касался того, о чем говорилось в «Пределах роста», — энергетики и окружающей среды. Но не просто касался, а переводил данную тему в плоскость хорошо уже знакомого нам «глобального потепления».

Суммируем: объем проблематики «Пределов роста» Пестелем в новом докладе был расширен как минимум в четыре раза. К сугубо экологическим, гуманитарным и социальным проблемам добавлялись вопросы разоружения, затрагивавшие отношения сверхдержав, «общественной эффективности», достижение которой связывалось с внедрением западных институтов и общественного уклада, а также с экспортом в развивающиеся страны технологий, оговаривавшегося в свою очередь целым рядом достаточно унизительных условий.

Упоминался Китай, которому все это было навязано под предлогом его укрепления в противостоянии с СССР. Другим развивающимся странам тоже изобретали врагов — не внешних, так внутренних. С тем, каким образом это собирались проделать и проделали, мы познакомимся в заключительном разделе III.

Теперь же обратим внимание на ряд других вопросов, связанных с докладом Пестеля, тоже важных, но по тем или иным причинам до сих пор не получивших необходимого освещения.

Во-первых, критика «людей, принимающих (точнее, не принимающих. — Авт.)» предложения Римского клуба, у Пестеля сводилась к претензиям в адрес правительственной бюрократии. Звучали обвинения в «окостенении» и отсутствии способностей «предвидеть и смотреть далеко вперед»166.

Это и понятно. Сетования на «косность» членов правительств были призваны скрыть явное стремление проигнорировать мнение народов, с которыми в тот момент, по мнению глобализаторов, разговаривать было не о чем. Народы, как увидим в главе 6 и главе 7, потребовались им много позже, когда реализация глобалистских планов вышла из плоскости неофициальных договоренностей между «уважаемыми людьми» в сферу публичной политики. Тогда и прозвучал заимствованный у ООН с ее согласия демагогический лозунг «Мы, народы...», никакого реального отношения к народам, разумеется, не имевший.

Кроме того, Пестель, конечно же, не имел права усмотреть причину неоднозначного отношения к «Пределам роста» в наличии естественных ценностных различий между государствами, принадлежащими к разным цивилизациям («знает кошка, чье мясо съела!»). Но трудно представить, что правительства, которые с осторожностью отнеслись к предложениям Римского клуба, не осознавали, в чьих интересах продвигались эти идеи.

Словом, одних «идей» для достижения своих весьма двусмысленных, если не сказать враждебных, человечеству целей Римскому клубу оказалось недостаточно. Пришлось искать «средства». А именно: «подходы» к части советской элиты. К несчастью, эта спецоперация (а разве нет?), ввиду моральной и нравственной деградации этой самой «части», ее готовности предать и продать национальные интересы СССР и России за «точечное» персональное включение в западную и глобальную элиту, увенчалась полным успехом.

Во-вторых, Пестель попытался встроить в уже появившуюся к тому времени концепцию «устойчивого развития» некую «парадигму органического роста»93. Из этого, прежде всего, вышел методологический конфуз: парадигма, как известно, в концепцию не вписывается. Равно как и в теорию — того же «глобального потепления», например. Иерархия здесь ровным счетом обратная: парадигма — теория — концепция. По-видимому, из-за этого идея «органического роста» дальнейшего развития не получила и позднее практически была сдана в архив.

Кроме того — и это намного серьезнее: «органический рост» вместе с пристроенным к нему «развитием» был увязан с необходимостью создания управляемой структуры: «Мировое сообщество связано в „комплексную систему“, под которой мы понимаем совокупность взаимозависимых подсистем, а не множество независимых элементов. <...> Взаимозависимость — это факт, и выбирать не приходится»167.

Зафиксируем, что взаимозависимость, которой любят спекулировать и сегодня, будучи перенесенной из экологии в политическую сферу, превращается в фактор односторонней зависимости от того, кто определяет правила игры. Или, выражаясь словами североамериканского директора Трехсторонней комиссии Дж. С. Ная-мл., в «фактор силы» хозяина этих правил.

В-третьих, обращают внимание особенности расстановки двух базовых приоритетов доклада Пестеля: ядерного разоружения и окружающей среды.

Рассматривая ядерное оружие в одностороннем порядке как инструмент экспансии, а не сдерживания, в чем, например, видела его роль М. Тэтчер и не только она, Пестель противопоставил ему «баланс сил», который, по его мнению, был способен «не позволить потенциальным противникам поодиночке или в союзе с другими странами добиться превосходства»95.

Что здесь скажешь?

Мало того, что Британская империя с помощью концепции «баланса» (или «равновесия») сил практически управляла континентальной Европой на протяжении нескольких столетий. (Сами британцы называли эту политику «блестящей изоляцией».) Так еще и прогнозируемые последствия приближавшейся к своему завершению «перестройки» однозначно лишали Россию шансов на любой иной баланс, кроме ядерного. Ибо спецоперация по приземлению Руста на Красной площади к появлению доклада Пестеля уже была осуществлена, дав повод к не заставившей себя долго ждать первой «генеральной чистке» высшего командования Советских Вооруженных Сил.

Если не так, то почему о «неядерном балансе» не говорили в 1972 году? Из-за его бесперспективности на тот момент для Запада?

Что касается второго приоритета — окружающей среды или «устойчивого развития», то его Пестель, прямо по упомянутой «миро-системной» теории, связал со стремлением глобальной «периферии» присоединиться к глобальному «центру». Чтобы этого не допустить, не только было предложено взять процесс индустриализации развивающихся стран под контроль с помощью переноса производственных мощностей96, но и, как помним, вместе с технологиями внедрить к ним институты. Западные институты, пересаженные на незападную почву, призваны были либо изменить автохтонные (коренные) социокультурные коды, либо подорвать и разрушить цивилизационную идентичность стран, избранных объектами такого эксперимента.

О чем — еще раз напомним — писал С. Манн? О том, что «демократия, рыночная экономика и частные СМИ» есть способ управляемого насаждения в объекте управления управляемого с их же помощью хаоса. С документами Конференции ООН в Рио-де-Жанейро (1992 г.), которые потом, уже после распада СССР, поставили этот вопрос еще более четко и конкретно, мы ознакомимся ниже, в главе 6.

В-четвертых, обращает внимание часть доклада, посвященная «метановому веку». Сжигание природного газа пропагандировалось взамен использования в качестве топлива нефти и угля для «смягчения последствий парникового эффекта»97. Между тем общеизвестно, что метан является ценнейшим сырьем для химической промышленности. Нашей стране он приносил и приносит еще и значительные экспортные доходы. Получается, что от возможностей и перспектив, предоставляемых глубокой переработкой метана, и человечеству, и нашей стране в добровольно-принудительном порядке предлагалось отказаться, ускорив тем самым движение по пути деиндустриализации. Но и это не все. Данное предложение, меняющее топливно-энергетический баланс, то есть соотношение между удельным весом различных видов топлива, косвенно означало постановку вопроса о глобальном перераспределении контроля над природными ресурсами.

Что это означало для нашей страны? Прежде всего еще одну потенциальную угрозу национальной безопасности. Кроме того, возможность безответственного экспериментирования отечественной ресурсной базой. По сути, Пестелем на глобальном уровне, под предлогом развития «безопасной» атомной энергетики, была предложена та самая «газовая пауза», которая еще в конце 1970-х годов была введена в СССР под модернизацию угольной отрасли. Тяжелые последствия этого шага сказываются до сих пор. Природный газ и сегодня преобладает в топливно-энергетическом балансе России, хотя соотношение постепенно, пусть и очень медленно, меняется в пользу угля.

Все издержки предложенного Римским клубом подхода в России сегодня налицо, но «агенты влияния» Запада, например Чубайс, несмотря на это, продолжают усиленно ратовать за приоритет в нашей холодной стране в качестве топлива природного газа перед углем и мазутом. Таким образом, все эти разработки Римского клуба, так или иначе, неизменно создавали и создают странам, которые внедряли их на практике, немалые проблемы.

Отметим также, что доклад Пестеля готовился через год после Чернобыльской аварии168, после которой всех стали убеждать, что «безопасного атома» вообще не бывает. И коль так, то придется экономить энергию. Ведь выброс парниковых газов тоже «надо» сокращать — уже с точки зрения «экологической безопасности». На какой уровень в итоге выйдут спекуляции вокруг ядерной энергетики после недавней аварии на японской АЭС «Фукусима-1», подстегнут ли они обсуждение «природных угроз ядерным арсеналам», усиливающее нажим в пользу ядерного разоружения, и к каким выводам это обсуждение приведет — пока не ясно. Но то, что данная тема будет эксплуатироваться «по полной программе», что для ее продвижения будут задействованы все политические, финансовые и административные и иные ресурсы, — сомнений не вызывает. Так человечество предумышленно загоняется в цугцванг, выход из которого — если не прямо в каменный век, то в упомянутую глубокую архаику уж точно.

В-пятых, в докладе «За пределами роста» Пестелем был применен комплексный подход, с помощью которого «глобальные процессы», обозначенные в «Пределах роста» Д. Медоузом, были объединены с «четвертым кругом проблем», что позволило интегрировать их в проблему «глобального потепления», ставшую на долгие годы одной из ключевых169.

Итак, с учетом сроков появления доклада Пестеля в год XIX Всесоюзной партийной конференции, провозгласившей «политическую реформу», за два года до знакового отчета Римского клуба «Первая глобальная революция» и за три — до распада СССР, следует признать, что этот документ оказался не просто преемственным и уточняющим по отношению к «Пределам роста». Скорее, он заново поставил поднятую группой Медоуза проблему в новой политической и геополитической обстановке. Его заказчики из Римского клуба явно готовились к масштабным переменам и потому начали приоткрывать некоторые припрятанные в рукав карты.

4.4. Отчет Римского клуба и распад СССР

На протяжении двух десятилетий функционирование Римского клуба осуществлялось с помощью обсуждения докладов по тем или иным проблемам глобальной повестки дня, заказанных этим клубом определенным авторам. В 1990 году эта традиция в первый и последний раз оказалась нарушенной. Появился доклад (отчет) самого Римского клуба под названием «Первая глобальная революция»170.

Почему именно «революция» и почему «глобальная»? Вот как ответили на этот вопрос авторы доклада — президент и генеральный секретарь клуба А. Кинг и Б. Шнайдер:

«<...> Мировое экономическое неравенство, крайняя бедность и чрезмерное богатство несут всякого рода напряженности и конфликты. Они и есть признаки первой глобальной революции, они иллюстрируют ту неопределенность, которой проникнуто будущее планеты <...>.

Глобальная революция не имеет идеологической основы. Она формируется под воздействием геостратегических потрясений, социальных, технологических, культурных и этнических факторов, сочетание которых ведет в неизвестность»100 (курс. — Авт.).

В этой коротенькой выдержке из введения к докладу много чего сказано и в строках, и еще больше между ними.

С расстояния более чем в двадцать лет нам, хорошо знакомым с сонмом появившихся с тех пор глобалистских документов, ставящих в центр глобальной деструкции именно вопросы неравенства и бедности, понятно, что происходящее на постсоветском пространстве, на арабском Востоке и т. д. как раз и является наглядным проявлением «глобальной революции». С этой точки зрения легко объясняется и отсутствие у этой «революции» идеологической основы, на что указывали авторы доклада.

«Глобальные революционеры» подошли к этому вопросу с прагматических, функциональных позиций: идеологией в каждом конкретном случае должно было оказаться то, что несло в себе наибольший подрывной и разрушительный заряд. На постсоветском пространстве за пределами Российской Федерации такой идеологией является антикоммунизм, антисоветизм и русофобский «антиимпериализм» так называемых «национал-демократов»; на арабском Востоке — демократические, антидиктаторские лозунги, а в конечном счете — прикрывающийся ими исламский фундаментализм; в Европе — мигрирующие «бедные номады» и региональный сепаратизм, маскирующийся под коммунитаризм.

«Революционная идея» усиленно отыскивается и для Российской Федерации. Сегодня на эту роль, помимо привычного «оранжевого» дискурса, все активнее претендует преобразованный русский национализм, тесно сближающийся с несистемными и даже системными либералами. Киссинджер в свое время писал о неизменном «миссионерском и имперском» характере русского национализма101. В настоящее время его имперская ориентация уже в прошлом; современными «русскими националистами», по крайней мере значительной и доминирующей их частью, культивируются национально-либеральный подход и в еще большей мере — национально-демократический, близкий к аналогичным течениям в бывших союзных республиках171. В ряде случаев, например в Западной Сибири и в ряде регионов Северо-Западного федерального округа, на этой почве начинают произрастать сепаратистские тенденции.

Таким образом, идеологическая всеядность является имманентным свойством «глобальной революции» и находит выражение в любом из приведенных в докладе факторов — «геостратегических, социальных, технологических, культурных и этнических». Повторяем, для подрыва устоявшейся идентичности вовлекаемых в «управляемое развитие» государств авторы доклада готовы были использовать абсолютно все.

Что еще привлекает внимание в докладе Кинга и Шнайдера?

Двигаясь по тексту этого документа, легко убедиться в том, что поднятые в нем вопросы тесно и однозначно увязывались с начавшимся распадом СССР, то есть с устранением главного препятствия на пути управляемых глобальных перемен. «В некоторых местах, — не скрывая энтузиазма, писали авторы, явно имея в виду нашу страну, — утрата ценностей связана с потерей религиозной веры в политическую систему и ее руководителей»172.

В докладе содержался ряд тезисов, четко указывающих на корни последующего расширения ЕС и НАТО, а стало быть, и на то, что разрушение нашей страны было предопределено еще до того, как состоялось, несмотря на явное сочувствие авторов Горбачеву. В частности, читаем, что после объединения Германии и создания в Европе «мощного блока», «<...> европейские республики СССР со временем, не исключено, пойдут тем же путем, создавая Европу „от Атлантики до Урала“, как выразился Шарль де Голль в 1960 году»173.

Откуда такой вывод? Из констатированных Кингом и Шнайдером «геостратегических перемен», которые проявляются в «появлении трех гигантских торгово-промышленных группировок»:

«Североамериканский рынок, в котором Канада присоединилась к США и к которому позднее присоединится Мексика174, неизбежно будет оставаться индустриальной и постиндустриальной группой огромной силы.

Развитие Европейского сообщества (будущего Евросоюза. — Авт.) сейчас становится реальным, так как его члены видят пользу от экономического и политического сотрудничества. С приближением 1992 года и завершением экономической интеграции Сообщество приступило к обсуждению политического единства.

С объединением Восточной и Западной Германии это стало крайне актуально. Сообщество, охватывающее всю Западную Европу и присоединившиеся соседние восточные страны, составит второй мощный блок <...>.

Третий блок составляют Япония и страны АСЕАН, включая быстро развивающиеся Таиланд, Индонезию и Малайзию. Возможно, позднее в этот блок войдут Австралия и Новая Зеландия»105 (курс. — Авт.).

На примере интеграции Западной и Восточной Европы и включения в этот процесс бывших стран советского блока мы видим, что формирование трех регионов — управляемая глобальная геостратегическая спецоперация, у которой имеется и название — «проект Синдикат». В США выходит периодическое издание именно с таким названием — «Project Syndicate», в котором очень часто публикуются занимательные глобалистские «аналитические» опусы и информационные «сливы».

Целью всей этой спецоперации с самого начала являлся тотальный передел всех послевоенных сфер влияния, то есть фактический демонтаж Ялтинско-Потсдамской системы.

Не так? Пусть тогда нам попытаются объяснить, почему еще в 1972–1973 годах при создании Трехсторонней комиссии в нее были включены именно эти три региона, только в несколько зауженном формате — без Восточной Европы и азиатских стран, кроме Японии — единственного тогдашнего участника нынешней «Тихоокеанской группы» этой комиссии? Поскольку официальных внятных разъяснений не дается, согласимся с тем, что такое, по сути, буквальное совпадение не может быть случайностью и ясно указывает на управляемый и «долгоиграющий» характер всего процесса, тем более что, как указывалось нами ранее, одновременно с Трехсторонней комиссией, в середине 1970-х годов, появилось и ее публичное политическое лицо — «Группа семи».

Есть, однако, неофициальные пояснения, которые даются рядом глубоких исследований, проведенных на Западе, результаты которых не только подтверждают, но и уточняют, детализируют нашу версию.

«Структура Соединенных Штатов Мира.

Первая карта мирового правительства была разработана в Лондоне в 1952 году Всемирной ассоциацией „Парламентарии за мировое правительство". Мир был разделен на восемь зон и 51 регион. Миром должен был править Мировой директор. Никто из директоров зон или регионов не имел права работать в собственной стране. Войсками и полицией в каждом регионе должны были руководить чужаки. Только тогда в регионах не могли бы пробудиться национальные интересы.

Десять зон.

Новый план мирового правительства был предложен в 1973 году „рокфеллеровским" Римским клубом. На этот раз мир был поделен на 10 политико-экономических регионов или зон, объединенных под правлением единого правительства <...>:175

— Северная Америка;

— Западная Европа;

— Япония;

— остальные страны с развитой рыночной экономикой (Израиль, Австралия, Тасмания, Новая Зеландия, Океания, Южная Африка);

— Восточная Европа, включая освободившиеся республики СССР;

— Латинская Америка;

— Северная Африка и Ближний Восток;

— основная часть Африки, Южная и Юго-Восточная Азия, включая Индию;

— Азия „централизованного планирования" — коммунистическая (Монголия, Северная Корея, Северный Вьетнам и Китай).

Три региона.

За те тридцать лет, которые прошли с момента принятия плана 10 зон, то есть с 1973 года (сейчас прошло уже почти сорок лет. — Авт.) — года образования Трехсторонней комиссии, мир стремительно развивался. Скорость, с которой мир марширует в руки мирового планирования, просто поразительна <...>. Основная идея нового плана заключается в том, чтобы превратить ООН в мировое правительство путем разделения мира на три глобальных региона, управление которыми будет более удобно. <...> Концепция трех регионов вполне согласуется с планами Трехсторонней комиссии

1973 года. Центрами этих регионов станут Северная Америка, Западная Европа и Япония.

(Уточним мысль Н. Хаггера: создание трех регионов не просто „согласуется" с планами Трехсторонней комиссии, а сама эта комиссия является продуктом этих планов трехрегионального миропорядка, то есть „проекта Синдикат".Авт.).

1. Американский союз всех государств Северной, Центральной и Южной Америки. Президент Буш активно способствует расширению Североамериканского соглашения о свободной торговле (NAFTA) в Западном полушарии <...>.

2. Расширенный Европейский союз, куда со временем войдут Россия, бывшие советские республики, страны Ближнего Востока и Африки <...>. В июле 2002 года было объявлено о создании Африканского союза, а в начале мая 2003 года президент Буш в своей речи говорил о Ближневосточной зоне свободной торговли. Этот регион охватит <...> и Израиль.

3. Азиатско-Тихоокеанский союз, куда войдут Япония, Австралия, страны Южной и Юго-Восточной Азии и Китай. Этот регион уже сплочен в рамках Азиатско-Тихоокеанского форума об экономическом сотрудничестве (АТЭС. — Авт.) и встречи министров обороны стран Азиатско-Тихоокеанского региона. Семь государств, в том числе Индия и Пакистан, объединились в Южноазиатскую зону свободной торговли. Активно идет создание Азиатского экономического сообщества <...>»176 (курс. в тексте. — Авт.).

За счет кого проводилась и проводится вся эта глобальная спецоперация?

Прежде всего за счет СССР и его преемницы — Российской Федерации, ибо, коль скоро говорилось о возможном включении советских республик в интеграционные проекты, центром которых не является Россия, например в проект «Европа от Атлантики до Урала», значит, ставился вопрос не только о распаде единой государственности, но и о необратимости этого распада и необходимости принятия любых возможных и невозможных мер по предот

вращению попыток и перспектив нового объединения общей «большой страны».

Кроме того, ясно, что эта спецоперация также проводилась и за счет Китая, который, как мы уже отмечали, к тому времени успел попасть в зависимость от «интеллектуальной элиты и мировых банкиров», превратившись в полигон для обкатки программы депопуляции с помощью социальной модели «одна семья — один ребенок».

Но, коль скоро СССР и Китай — главные жертвы этой глобальной геостратегии, становится понятным уклон Кинга и Шнайдера в региональную специфику. Субъектами «нового мирового порядка» предписывалось стать расширяющимся прежним и вновь формирующимся региональным группировкам, в списке которых ни одной из наших двух стран самостоятельного места не предусматривалось. Посмотрим, как виртуозно и притом строго в духе «глокализации» в докладе руководителей Римского клуба увязывались проблемы расширения экономических сообществ и разрушения крупных идентичностей:

«Мы подошли к очевидному парадоксу мировых политических направлений. С одной стороны, существует тенденция к созданию крупных объединений, как в случае с экономическими сообществами. С другой стороны, широко распространено общественное недовольство чрезмерной централизацией. Ситуация особенно остра, так как задевает этнические меньшинства, и мы видим, как этнические группы активно выступают за свою автономию и независимость.

Особенно яркой представляется ситуация в Советском Союзе, наиболее этнически гетерогенной из всех федераций, где появление гласности и перестройки вызвало сепаратизм со стороны десятка этнически разных республик.

Эти два очевидно противоположных направления в реальности совместимы. Очевидный конфликт возникает из-за сложности их применения внутри существующей политической системы, четко ориентированной на модель национального государства»107 (курс. — Авт.).

Что нам здесь не было сказано? Что за независимость выступают не только республики, но и этнические группы внутри них? Что этот сепаратизм вызван к жизни именно «перестройкой»? Что советская система не сможет от него избавиться до тех пор, пока сохраняет централизацию, то есть, попав в замкнутый круг, должна избавляться от самой себя? Советскому читателю доклада буквально вдалбливалась в голову мысль о том, что наилучшим решением проблем, порожденных якобы объективным процессом глобализации, будет не дуть против ветра, а готовиться к распаду страны.

Иначе говоря, именно на примере СССР в отчете Римского клуба была продемонстрирована связь регионализма этнических меньшинств с сепаратизмом. Позволим себе предположить, что другой пример — КНР — в докладе не был приведен только по одной причине — решительности, с которой партийно-государственным руководством этой страны в 1989 году, за год до появления доклада, была пресечена попытка ее подрыва и разрушения, связанная с массовой протестной «оранжевой» акцией студентов на площади Тянаньмэнь.

И именно поэтому авторами доклада предлагался выход в следовании принципу мультикультуральности, находящемуся в основе крупных транснациональных экономических сообществ. С ее помощью изнутри каждого из интегрирующихся субъектов таких сообществ должен был быть изъят стержень — религиозная, культурная, национальная, социальная, идеологическая, наконец, классовая идентичность. Ведь мультикультурализм непримирим к любой иной идентичности, кроме глобальной, «номадистской».

Причем неважно, о каком «номадизме» идет речь — «бедном» или «богатом». Ведь как только число «номадов» превысит критическую черту, процесс «глокализации» из фазы распада начнет переходить в фазу «новой сборки» — на базе уже иной, нетрадиционной, ранее не существовавшей «номадической» идентичности. «Сама концепция суверенитетов <. > ставится под сомнение, и не только как результат развития региональных сообществ. <...> Для многих небольших государств уже характерен лишь слабый контроль над своими делами. Причина — решения, принятые за пределами этих стран <...>. Эрозия суверенитета может быть для большинства стран позитивным шагом к новой глобальной системе <...>»108. Этот тезис отчета Римского клуба не только поощрял формирование внешних по отношению к суверенным государствам центров влияния. Он еще и напрямую апеллировал к упомянутым «специфическим» интеграционным проектам, которые мы вскоре будем рассматривать на примере Европы.

Здесь все расставлено по своим местам, и невооруженным глазом просматривается четкая логика. Раз суверенитет крупных государств и идентичностей устойчив к «глокализации», эти государства и эти идентичности надо предварительно раздробить. Дробить их придется поэтапно во временном измерении и последовательно в пространственном. Поэтому начинаем с выдвижения «десятирегиональной» модели М. Месаровича — Э. Пестеля, создавая одновременно Трехстороннюю комиссию и привязывая к трем «большим регионам» десять малых и средних. Главное: раздробить континентально-евразийский Хартленд, то есть СССР и Россию. Для этого западную часть страны нужно привязать к плану «Европа от Атлантики до Урала», а восточную — включить в форум «Азиатско-Тихоокеанское сотрудничество» (АТЭС). Последующая же трансконтинентальная интеграция, напомним, выражается формулой «Евро-Атлантики» (от Ванкувера до Владивостока), включенной — констатируем это еще раз — в важнейшие, основополагающие государственные документы Российской Федерации.

Теперь попытаемся разобраться с тем, какое развитие получила в «Первой глобальной революции» проблематика доклада «За пределами роста». Прежде всего, это важно для того, чтобы проследить дальнейшее развитие установленной нами тенденции к расширению объема ставившихся документами Римского клуба задач. Как помним, если в «Пределах роста» рассматривалась преимущественно экологическая и социальная проблематика, то в докладе «За пределами роста», наряду с этим, были поставлены и другие вопросы — разоружение, «общественная эффективность» и технологии, что свидетельствовало об активизации процесса перехода интересов глобализаторов в политическую сферу.

В каком соотношении находятся эти направления деятельности в отчете Римского клуба и, следовательно, какие тенденции доминируют? Приходится констатировать, что первый круг проблем, касающийся разоружения, в «Первой глобальной революции» был практически выведен за скобки рассмотрения. Всего лишь тремя годами ранее — в докладе «За пределами роста» — эта проблема едва ли не доминировала, и вот, стоило только пойти вразнос Советскому Союзу, как интерес к теме упал. Авторы отчета объясняли это резким снижением угрозы мировой ядерной войны, но при этом признавали, что «локальные войны будут продолжаться, пока не воцарится всеобщая гармония», и чтобы приблизить наступление этой гармонии, все страны призывались к конверсии177.

Однако то, как и кого именно к этому призывали, сразу же обнаруживает двойные стандарты.

«СССР и Китай, приняв государственную политику демобилизации и конверсии, оставили руководство этими процессами за центром при слабом общественном контроле, в условиях экономического хаоса <...>.

Какую продукцию будут выпускать оборонные предприятия после конверсии? В отличие от стран Восточной Европы и Китая, рынок западных государств перенасыщен, и непродуманная конверсия может обострить экономические проблемы и углубить структурную безработицу <...>.

В нынешней непростой ситуации Римский клуб выступает за строгое соблюдение Договора о нераспространении ядерного оружия, за проведение международных инспекций, ускорение переговоров о запрещении разработки и применения химического и биологического оружия. Мы призываем правительства всех стран к активной конверсии, перепрофилированию военной промышленности по рекомендации органов, включающих промышленников военных и гражданских отраслей, представителей рабочих, правительственных служб, с учетом экологических проблем и требований переподготовки кадров»178.

Таким образом, односторонний вывод Советского Союза из гонки вооружений — это именно то, что Римскому клубу и требовалось. А поскольку эта цель оказалась достигнутой, то и дальнейшую разработку разоруженческой темы, стало быть, предполагалось свернуть.

Отметим, что Кинг и Шнайдер призывали к конверсии, но при этом, пользуясь бездумной политикой горбачевского руководства нашей страны, уже принявшей конверсионные планы и начавшей их претворение в жизнь, рекомендовали Западу не спешить и тщательно продумать все меры, включая борьбу с возможной структурной безработицей.

Иначе говоря, с помощью затяжки с вступлением в конверсию предполагалось воспользоваться внезапно открывшимися односторонними преимуществами перед Советским Союзом. Для этого авторы доклада предлагали включить в государственные структуры, занимающиеся конверсией, военных и гражданских промышленников, способных оценить риски и перспективы. По сути, речь велась о новом, «широком» прочтении безопасности, которое «уже не сводится к военной мощи, но <... > требует укрепления научно-технического потенциала, политического влияния, связей страны с союзниками <...>»111.

То есть непродуманные конверсионные действия советского руководства фактически поощрялись, но остальным так поступать во избежание неприятностей не рекомендовалось. Китай, вслед за США и в отличие от СССР, к этой точке зрения прислушался, вовремя отвернув от принятого было гибельного курса.

Единственная позиция, которая Кингом и Шнайдером была ужесточена по сравнению с докладом «За пределами роста», — предложение передать под эгиду ООН всю торговлю оружием, сделав гласными, то есть общедоступными, все секреты военных технологий. Нужно ли разъяснять, что в условиях распада СССР согласиться на это означало сдать Западу, наиболее перспективные советские разработки, поставив на них крест? Конечно, очень многое и так впоследствии было сдано. Как неоднократно свидетельствовал наш крупный геополитик и военный специалист генерал-полковник Л. Г. Ивашов, проделано это было в обмен на американскую поддержку Ельцина в противостоянии с Верховным Советом и признание администрацией США законности расстрела московского Белого дома. Многое — однако, далеко не все.

Второй круг проблем, рассмотренный докладом «За пределами роста», как помним, именовался «общественной эффективностью» и включал в себя ценностные установки, политический и экономический строй, образ жизни. Э. Пестелем тогда ставилась задача заменить все традиционные приоритеты в этих сферах западными, двигаясь от экономических перемен, которым вменялась подрывная роль некоего «троянского коня», к трансформации политических систем, а от них — к преобразованию норм, ценностей

и, как следствие, образа жизни.

Констатируя крушение традиционных систем ценностей и утрату ориентиров, а также попытки молодежи в рамках конфликта поколений противопоставить этим ценностным ориентирам новые, авторы отчета внятно произнесли только одну-единственную мысль: о неизбежности краха наций-государств и связанных с этой концепцией подходов. Посмотрим, под каким соусом это подавалось и что предлагалось взамен.

«Национализм, ставший <...> заметной силой процесса дезинтеграции стран Восточной Европы, приобрел устрашающие масштабы. Старая концепция нации-государства легко порождает нетерпимость, конфликты, расизм. Многомиллионные потоки мигрантов, нарушая внутригосударственное равновесие, угрожая культурной самобытности, усиливают ксенофобию. В сущности, все противоречивые тенденции — стремление сохранить культур

ное своеобразие и создание обширных региональных союзов типа ЕЭС — взаимосвязаны. Противоречие между ними возникает в контексте нынешних политических систем, жестко связанных с понятием нации-государства, на смену которому должно прийти сообщество различных культур»112 (курс. — Авт.). Государствам-нациям здесь предъявлялось столько претензий, они обвинялись в таком количестве смертных грехов, что удивляешься, как они еще до сих пор существуют! По логике авторов доклада, государства-нации несут одновременную ответственность и за «потоки мигрантов», и за «ксенофобию». Понятно, что «приговаривая» государства-нации, а с ними и Вестфальскую систему, Кинг и Шнайдер рисовали миру перспективу отнюдь не укрупнения, а, наоборот, дальнейшей дезинтеграции государственных образований. Выход ими виделся все в том же размене политической самостоятельности на экономическую интеграцию в рамках крупных сообществ. В пример ставилась Европа, уже находившаяся тогда в завершающей стадии оформления Европейского союза и ожидавшая, надо полагать, только одного — распада СССР.

Отвлечемся от конкретики и зададимся вопросом: что это за картинка? Ясно, что речь идет все о той же мультикультуральной модели, тесно связанной с «номадизмом». Причем, как видим, «богатый номадизм» «интеллектуальной элиты и мировых банкиров», на который работал Римский клуб, дополнялся «бедным», который в глобалистских источниках признается «оппозиционным», действующим «в логике Коммунистического манифеста». Какое еще подтверждение нужно установленному нами непреложному факту: «богатый» и «бедный» номадизм — две стороны одной, единой стратегии, а также общей системы ценностей, трансформированной, превращенной и противопоставленной Западом социокультурным традициям?

Здесь, правда, возникает спорный момент, обходить который мы не вправе и не намерены. Речь идет об уже упоминавшемся в главе 2 и § 4.2 отказе в начале 2011 года от мультикультурализма сразу трех лидеров крупнейших западноевропейских стран — Великобритании, Франции и Германии.

Что здесь можно сказать?

Вопрос о подлинном будущем мультикультурализма сложный. Безусловно, речь, прежде всего, идет о поиске путей выхода из тупика, в который загнала его сторонников неконтролируемая миграция «бедных номадов». И, понимая, что «логика Коммунистического манифеста» на глобальном уровне может не успеть опередить ширящиеся в Европе погромные настроения, «интеллектуальная элита и мировые банкиры» отошли от «демократических» императивов, определившись, по крайней мере на данном этапе, с выбором в пользу «богатого номадизма». Применительно к указанному набору конкретных западных стран, речь может идти о глобальной геополитической игре на обострение, в том числе и об ускоренном формировании расстановки сил, при которой объединенная Европа превратилась бы в некий аналог «четвертого рейха». Случайно ли американцы переложили на европейские структуры и НАТО основную ответственность за осуществление военной операции против Ливии? Разумеется, эта причина не может считаться единственной и исчерпывающей, но одной из ряда таких причин она, безусловно, является.

Не исключена и более сложная комбинация, при которой «бедных» и «богатых» номадов предварительно столкнут между собой, в результате чего левые, неокоммунистические тенденции будут подмяты правыми, неофашистскими, как это произошло во время гражданской войны второй половины 1930-х годов в Испании. Тогда получится тот же «четвертый рейх», только в два хода; именно по этой схеме — со столкновения между самими западными державами — в XX веке начинались обе мировые войны.

Иначе говоря, нам требуется четко усвоить, что любая интеллектуальная конструкция в документе такого масштаба, как официальный отчет Римского клуба, несмотря на его относительную давность, по определению не является и не может являться сотрясением воздуха или игрой аналитического воображения. Речь здесь идет о конкретных проектах и сценарных вариантах, просчет которых необходим не ради удовлетворения присущего человеческой природе любопытства, а для обеспечения национальной безопасности России, ее немногочисленных друзей и союзников. В условиях, все более и более приближающихся к боевым.

Ведь никто более чем за двадцать лет, прошедших после выхода доклада Кинга и Шнайдера, не дал оснований усомниться в том, что курс на форсированную эрозию традиционных ценностей и всего, что с ними связано, выдерживается неукоснительно.

«Действительно ли традиционные ценности вдруг забыты или отменены? Действительно ли духовные ценности отодвинуты в сторону? В главе „Человеческие недуги" мы отмечали, что и ценности на самом деле постепенно отвергнуты новым поколением <...>.

Означает ли это, что новая ценностная система выступает как оппозиция традициям? Можем ли мы говорить сегодня об универсальности человеческих ценностей, которые могли бы быть общими для всех жителей планеты независимо от их культурных различий? Ответы на эти вопросы непросты. Глобальное общество трудно себе представить без такой основы, состоящей из общих и сравнимых ценностей, которые формируют отношения, общую решимость перед лицом глобальных вызовов <...>. Мы не можем надеяться на появление такого общества, пока оно не будет основываться на возможности жить вместе, допуская различия и плюрализм.

Большая часть традиционных этических ценностей еще действительна сегодня, хотя они могут приобретать различную форму. Нынешнее общество повсеместно стало более открытым, более богатым или, по крайней мере, стремящимся ко всеобщему благосостоянию. Оно также лучше информировано. <...> Среди вечных ценностей мы бы назвали свободу, человеческие права и обязанности, семью, равноправие мужчины и женщины, сострадание к старикам и инвалидам, уважение других, терпимость, жизнь, мир, поиски истины.

Вообще следует различать индивидуальный и коллективный уровни, хотя во многих случаях они совместимы: (sic!) борьба против загрязнений хороший пример тому. Взаимозависимость наций и глобализация ряда проблем <...> порождают новую международную этику. На коллективном уровне мы отметим некоторые аспекты этики, вызванные к жизни под давлением новых явлений:

— этика природы, вызванная глобальными проблемами охраны окружающей среды;

— этика жизни, выделяемая нами из-за появления генной инженерии;

— этика развития, проистекающая из возрастающего разрыва между богатыми и бедными;

— этика богатства как противопоставление финансовым спекуляциям;

— этика образов, которая должна определять собой поведение СМИ;

— этика солидарности, продиктованная тем, что размерность проблем, перед которыми оказалось человечество, требует кооперации.

Эти новые этические взгляды с необходимостью отразятся и на национальном уровне. И в заключение следует сказать, что скорость эволюции заставляет нас включить в число этических ценностей и временной фактор.

В какой степени возможно сосуществование различных традиционных и современных, коллективных и индивидуальных ценно-

стей? Возникновение определенных универсальных ценностей не означает конца действия ценностей наших предков, мало того, они могут вступать в противоречие <...>. Важно отметить также опасность фундаментализма, выражающуюся в навязывании индивидуумам коллективных ценностей <...>»113 (курс. — Авт.).

Итак, обо всем по порядку.

Во-первых, бродя вокруг да около проблемы ценностей, Кинг и Шнайдер из всех сил постарались замазать то, на что мы уже указывали. В рамках «общечеловеческих» подходов духовной традиции противопоставляется не что иное, как материальная, точнее материалистическая, инновация. Характерен сам перечень «вечных» ценностей — внутренне противоречивый и потому во многом конъюнктурный, смешивающий разные, порой противостоящие друг другу понятия.

По сути, авторы доклада настаивали на нормальности абсурдного по своему содержанию отказа «нового поколения» от духовного начала и удовлетворения всей полноты жизни ее сугубо материальной, потребительской, мещанской стороной. Но и это не все. Поскольку ими прекрасно понималось, что данная тенденция — далеко не повсеместная и, кроме того, насаждается искусственно, заодно предпринималась попытка подменить эту суть отвлеченными рассуждениями о соотношении индивидуальных и коллективных подходов, хотя вынужденно в отчете и признавалось, что «большая часть традиционных этических ценностей еще действительна сегодня».

Во-вторых, дорогого стоит — подчеркнем это особо — признание Кинга и Шнайдера в том, что глобализация существует не вообще, а в конкретных проявлениях и проблемах, то есть как категория она является результирующей суммой неких самостоятельных, не связанных друг с другом инициатив и действий. Это многое проясняет, в том числе указывает на рукотворный, а не естественный характер этого феномена.

Не менее важно и другое признание: что традиционные «ценности предков» и тот инновационный набор, который пытаются навязать человечеству в качестве «новых ценностей» сегодня, могут находиться (а точнее, уже находятся) друг с другом в противоречии. Причем, на наш взгляд, в жестком и постоянно усиливающемся противоречии.

В-третьих, нельзя пройти мимо утверждения авторов отчета Римского клуба о якобы необходимости становления «новой международной этики», а также перечисления основных ее аспектов. Что такое этика?

«Учение о нравственности, морали179, которое исследует процесс мотивации поведения, подвергает критическому рассмотрению общие ориентации жизнедеятельности, обосновывает необходимость и наиболее целесообразную форму правил совместного общежития людей, которые они готовы принять по их взаимному согласию и исполнять на основе добровольного намерения. Последнее отличает мораль и науку о морали от права, основанного на силе принудительного воздействия, хотя этическое обоснование самого права тоже не исключается»180 (курс. — Авт.).

Итак, вдумаемся: в отчете Римского клуба нам предлагалось выработать даже не представление, а учение. О чем? О нравственности и морали, о природе, о жизни, о развитии, о богатстве, об образах, о солидарности и т. д. Не кажется ли читателю, что такое учение уже существует и что оно составляет религиозные догматы основных вероучений, прежде всего христианства и ислама? Следовательно, авторов доклада не столько волновали проблемы «новой этики», сколько не устраивал моральный и нравственный фундамент существующей религиозно-духовной традиции. Ведь так? Так или нет?!

Понятным в этом случае становится и подчеркиваемое энциклопедическими источниками противопоставление христианской этики утилитаризму и гедонизму социального этического подхода, а также материализму так называемой этики ценностей181. Духовное настойчиво и беззастенчиво пытаются заменить материальным. Ну, а небесное — земным, высокое — низким, трансцендентное — имманентным. Божественное, соответственно, — дьявольским. Такой вот всеобщий отказ от любого идеала как обоснование новой «перестройки» — теперь уже глобальной.

В-четвертых, не удивляет и не нуждается, на наш взгляд, в комментариях предложенное Кингом и Шнайдером внедрение «новой этики» на национальном уровне. Раз с государствами решено покончить — надо приступать.

В-пятых, «двойные стандарты» сквозят в предостережении авторов доклада от навязывания индивидуумам коллективных ценностей. Если это так, то оно должно распространяться и на устанавливаемый Римским клубом приоритет «групповых», корпоративных форм экономической организации, которые к тому же обязательно должны быть помножены на политическое единомыслие и приверженность языческому оккультизму.

В-шестых, все перечисленные узкие и проблемные места как в зеркале отражаются в приведенной отчетом Римского клуба оценке состояния и перспектив современной демократии, которая заслуживает развернутого цитирования.

«Демократияне панацея, она не имеет организационных способностей, не знает пределов собственных возможностей, не в силах решать новые задачи. Народные избранники часто не в состоянии вовремя принять компетентное решение по комплексным вопросам, а чиновники, понимая глобальный характер задач, слабо разбираются в сложных взаимодействиях между ними. Квалифицированное суждение по основным социальным, экономическим и политическим проблемам чаще можно услышать по телевизору, чем в парламенте. Политические партии озабочены очередными выборами, нанося вред той самой демократии, которой призваны служить. Иногда кажется, что интересы партии выше интересов государства, стратегия и тактика важнее целей, а о мнении избирателей забывают сразу же после выборов»117 (курс. — Авт.).

Обратим внимание: после такой уничтожающей и, надо признать, справедливой критики, вдруг, откуда ни возьмись, следует вывод о том, что «кризис современной демократии не дает оснований отвергать ее». Почему? Потому, считают авторы отчета, что «утверждение демократии в странах, освободившихся от авторитарных режимов (то есть прежде всего в России и СНГ. — Авт.)», оказывается, «требует от их граждан смены позиций и общественного поведения»118. То есть замены идеальных базовых ценностных установок, находящихся в основе образа жизни, материальными. Именно это главное, а отнюдь не «демократия»! И, тем более, не «права» слишком много возомнившего о себе индивида, никого на самом деле не интересующего!

Вот так — коротко и ясно, без обиняков. Получается, что критерии и пути повышения «общественной эффективности» по Кингу и Шнайдеру если и отличаются от таковых по Пестелю, то только в сторону большей конкретики и цинизма.

Третий круг проблем, поднятых в докладе «За пределами роста», как помним, был посвящен технологиям. Основных, содержательных идей в том документе нам представили две: о необходимости, под предлогом борьбы с бедностью в развивающихся странах, «пересадки» в них технологий вместе с политическими институтами, а также о переводе технологического развития из реального промышленного сектора в виртуальный, «инновационный».

В отчете Кинга и Шнайдера с этими вопросами дело обстояло примерно так же, как и с разоружением: тренд углубления в проблематику наблюдался обратный — в сторону отказа от нее. В рамках общего курса на деиндустриализацию, принятого уже рассмотренными нами докладами «Пределы роста» и «За пределами роста», но вопреки их предложениям о «новой индустриализации» развивающихся стран, указывалось, что такая индустриализация «под силу только транснациональным корпорациям или покупкам технологии за рубежом»182. Иначе говоря, устанавливались фиксированные формы контроля над любым экспортом технологий. Либо это делают ТНК, либо технологии продаются, но, как помним, на условиях политической лояльности, связанной с «пересадкой институтов». Точка!

Одновременно заявлялось о начале весьма показательного процесса перераспределения технологических изысканий из промышленной сферы в социальную.

«Глобальная революция, — писали Кинг и Шнайдер, — выдвигает требование существенной переориентации исследовательских программ и радикальной переоценки приоритетов. <...> Может быть, будет полезно в общих чертах определить сам подход. В области фундаментальных исследований усилия должны быть направлены на изучение природы человека, его индивидуальности, мотивов поведения, потенциала и ограничений, а также на изучение социальных, образовательных и других структур»183 (курс. — Авт.).

В рамках, надо полагать, именно этого подхода и давалась высокая оценка информационным технологиям и микроэлектронике. Вовсю пропагандировались роботизация и электронная автоматизация, особенно в финансовой сфере. «Уже существуют автоматизированные банки и страны, где нет наличных денег, — восхищались авторы доклада. — Очень быстро производят операции автоматизированные биржи и системы перевода денег; компьютер стал неотъемлемой частью исследовательской деятельности»184.

Речь, таким образом, как представляется, шла о двух взаимосвязанных процессах: поиске путей удовлетворения индивидуальных потребностей «сильных мира сего» по максимальному продлению жизни — мы об этом уже упоминали со ссылкой на «одного РФ-олигарха», а также о расширении спектра возможностей контроля над поведением тех, кто в заветный список глобальных олигархов не попал. Знаменательная эволюция взглядов, особенно если не забывать, что происходила она с 1987 по 1990 годы, на фоне развертывавшейся и явно двигавшейся к своему трагическому финалу «перестройки».

Четвертый круг проблем, как он был описан Э. Пестелем в докладе «За пределами роста», — энергия и окружающая среда. Лишь здесь отчет продемонстрировал полную и всеобъемлющую преемственность ко всему проделанному Римским клубом ранее, поставив в центр проблему «глобального потепления» и его последствий, которыми запугивал как обывателя, так и лиц, облеченных полномочиями принимать решения. «Представляется, — писали Кинг и Шнайдер, — что мы уже переступили ту критическую черту, за которой воздействие человека на окружающую среду становится разрушительным и необратимым»185.

Развивая тему «глобального потепления», вброшенную в глобальную повестку дня в 1987 году комиссией Брунтланд и докладом Пестеля, авторы отчета Римского клуба впервые ввели термин «макрозагрязнение». Из четырех его разновидностей особенно выделялись парниковый эффект, обусловленный накоплением в атмосфере парниковых газов. Основная ответственность за это практически бездоказательно взваливалась на промышленность. Ее же обвинили в еще одном факторе «макрозагрязнения» — разрушении озонового слоя186.

Еще раз сфокусируем внимание читателя на том, что все это происходило на фоне «перестройки» в СССР.

Глобальное потепление в отчете Римского клуба тесно увязывалось с энергетическими аспектами и проблемой ресурсов, а также (sic!) с «сохранением мировых запасов продовольствия». Логика насколько понятная, настолько и лукавая: глобальная температура-де растет по вине промышленности, которую нужно остановить, а продовольственные ресурсы истощаются из-за роста численности населения, который непременно нужно ограничить. Причем прогнозы демографической динамики в докладе завышались до нереальных; говорилось о неминуемом росте населения Земли к 2025 году до 8,5 млрд человек, а в одной только Индии — до 4,46 млрд187. Понятно, что сегодня, по прошествии двух десятилетий, эти цифры не могут вызывать ничего, кроме усмешки. В очередной раз мы убеждаемся в ненаучном, конъюнктурно-политическом подходе «римлян» к оценке ожидающих человечество перспектив.

Приостановка нагревания Земли Кингом и Шнайдером рассматривалась через призму «сокращения выбросов углекислого газа за счет сокращения сжигания органического топлива». Парниковый эффект, по их мнению, потребует и уменьшения потребления в качестве топлива нефти и угля188.

Политически заказной характер этих рассуждений особенно очевиден на примере призыва к переходу на нетрадиционные источники энергии и признания, что они в обозримой перспективе способны обеспечить лишь 8–10 процентов мировой потребности в энергии. К «глобальному потеплению» и обусловленным им климатическим изменениям привязывался и прогнозируемый продовольственный кризис189.

Вытекающая из этого программа действий прописывалась следующим образом:

«Главная проблема сегодня — глобальное потепление. Решить ее можно <...> тремя путями:

— сокращение выделений двуокиси углерода, то есть уменьшение использования ископаемых видов топлива;

— восстановление лесов, особенно в тропиках;

— экономия и повышение эффективности использования энергоресурсов.

На первом этапе приоритет следует отдать третьему направлению, мобилизовав соответственно мотивационные рыночные механизмы и обратив внимание на препятствующие нерыночные факторы <...>.

„Парниковый эффект" усиливают также и окислы азота, применяемые в сельском хозяйстве. Его необходимо срочно переводить на органические удобрения»190 (курс. — Авт). (А поскольку их, конечно же, не хватитразвивать сомнительную генную инженерию.Авт.)

Деиндустриализация, таким образом, выдвигалась в качестве безальтернативного варианта решения проблем будущего, инструментом формирования которого — вновь подчеркнем это — назывался рынок. В следующем разделе, в главе 9, в рамках рассмотрения доклада Комиссии по глобальному управлению и сотрудничеству «Наше глобальное соседство», этот тезис будет рассмотрен максимально подробно.

Особо выделим, что отчет Римского клуба — первый доклад, в котором четко прописывались пути и способы политического воздействия на экологическую проблематику. Кингом и Шнайдером впервые — на примере деятельности партий «зеленых» — было заявлено о позитивности продвижения экологии на уровне «большой политики». Более того, достигнутый на тот момент уровень политизации признавался недостаточным191. И мы видим, как сегодня этот механизм выводится уже на качественно новый уровень, активно внедряясь не только в партийные платформы, но и в широкий спектр европейских и глобальных институтов. «Россия не первый год лидирует по количеству „проблемных" объектов, обсуждаемых на сессии (ЮНЕСКО. — Авт.), — заявляет руководитель «Гринпис России» А. Петров. — И происходит это не из-за природных катастроф или военных конфликтов: все имеющиеся проблемы создаются властями или бизнес-структурами»129. Решением XXXV сессии ЮНЕСКО (конец июня 2011 г.) Российской Федерации было «настоятельно рекомендовано» прекратить строительство экспортного газопровода «Алтай», добычу золота в Республике Коми и т. д.130

Абсолютно конкретными явились основные политические выводы доклада, касающиеся экологической проблематики. Во-первых, Кингом и Шнайдером вносилось предложение начать под эгидой ООН и во взаимодействии с ЮНЕП, ЮНЕСКО и Всемирной метеорологической организацией глобальную кампанию по экономии и эффективному использованию энергоресурсов, включая создание соответствующих государственных органов. (ЮНЕП и ВМО, как помним, послужили организационной основой упоминавшейся в главе 3 МГЭИК — Межправительственной группы экспертов по изменению климата, [то есть этот пункт можно признать практически реализованным. — Авт.]).

Во-вторых, для взаимодействия промышленников, банкиров и государственных структур отчетом Римского клуба предлагалось

создать Совет безопасности ООН по экологии — без права вето с участием НПО и транснациональных корпораций131. Несмотря на прилагавшиеся усилия, включая те, что были предприняты Конференцией ООН по окружающей среде и развитию 1992 года, данный пункт впоследствии был пересмотрен. Сопротивление этим замыслам, стало быть, небесполезно.

Но главное, что не вызывает сомнений. Очевидно, что при наличии на политической карте мира СССР — пусть и в «вегетарианском» горбачевском варианте — подобная программа была бы обречена. Именно поэтому проблема «устойчивого развития», уже три года как сформулированная к тому времени комиссией Брунт-ланд, в отчете Римского клуба практически не фигурировала: ее время на тот момент еще не наступило.

Вместе с тем помимо указанных четырех «кругов проблем», доставшихся в наследство от Пестеля, руководителями Римского клуба Кингом и Шнайдером в доклад был включен еще один «круг», проблематика которого раскрывалась в главе 8, характерно озаглавленной «Управление и способность управлять».

Попытаемся вычленить из нее главное, разместив авторские комментарии, как обычно, в скобках.

«<...> Глобальные проблемы выше компетенции отдельных национальных правительств, они не встраиваются в принятые теории конкурирующего межгосударственного поведения, становясь тем временем во все возрастающей степени доминантой в мировых делах.

Обратим внимание на некоторые несоответствия функционирования мировой системы характеру глобальных проблем:

— в то время как для некоторых стран принцип суверенитета остается „единственной основой сплочения и национальной идентификации", он в то же время не соответствует реальностям взаимозависимости глобальной системы. (Нам изо всех сил внушают, что страны, приверженные суверенитету, „устарели" и должны умереть; ясно, что Россия в этом списке стоит если не на самом первом, то на одном из первых мест.Авт.);

— правительства отдают приоритет политически полезным краткосрочным решениям и оставляют без внимания долгосрочные перспективы. (Это правда, но является следствием внедрения западных разновидностей республиканской формы правления; в ее условиях функция долгосрочного планирования, то есть несменяемой концептуальной власти, переходит от публичных институтов — монархии или политбюро к закрытым — „интеллектуальным группам" и „мировым банкирам".Авт. );

— правительства организованы в основном в виде отраслевых министерств, решающих свои проблемы изолированно. (При наличии внутри страны центров, осуществляющих долгосрочное [концептуальное] планирование, в этом недостатке нет ничего страшного; беда в замещении внутренних центров внешними.Авт.);

— при распределении ресурсов между отраслями (секторами)

<...>, министерства, <...> занимающие сильную политическую позицию, легче получают кредиты, чем их более слабые коллеги. (Здесь полностью актуален предыдущий комментарий.Авт.);

— центральные правительства имеют тенденцию решать проблемы, пытаясь усилить контроль над всей ситуацией, в то время как характер проблем требует децентрализации. (Вот противоположная по смыслу выдержка из этого же доклада: „Современная ситуация парадоксальна. Глобальный характер многих проблем вроде бы требует централизованного их решения, однако это сталкивается с тенденцией децентрализации, региональной автономии <...>132; конъюнктурность, на наш взгляд, комментировать бессмысленно, ее надо разоблачать.Авт.);

— мировая система <...> растет беспланово, новые органы появляются по мере возникновения новых потребностей <...>. Штат набирается не по квалификации, а по квотам на основе равного представительства постов по каждой стране — члену организации. (Отметим, что в этом тезисе осуществляется беспардонная подмена понятий: от анализа деятельности правительств авторы доклада переходят к международным организациям, пытаясь обосновать конъюнктурный вывод о необходимости распределения полномочий в этих организациях не „по квотам", а по „политическому весу"будем бдительны, нас в очередной раз хотят обмануть.Авт.);

— сложность проблемы управления увеличивается из-за числа акторов <...>. Управление не есть больше монополия правительств, а его эффект зависит от способности лидеров выборочно включать в процесс принятия решений новых акторов <...>133.

(Еще раз приходится повторять, что и наличие новых акторов, и конъюнктурность их допуска к процессу принятия решений остаются прерогативами концептуальной власти.Авт.). Прохаживаясь вокруг да около заветного для себя вопроса, связанного с учреждением и легитимацией глобального управления, Кинг и Шнайдер в своих велеречивых рассуждениях перебрали множество вопросов. Среди них: «Структуры, политики и методы управления», а также «Некоторые специальные вопросы», перечень которых включает темы «Сопротивления изменениям», «Коррупции», «Конфронтации против консенсуса», «Правительств и рыночных сил», «Гуманизма в политике», «Способности управлять».

Ничего конкретного в них не сообщалось, и «прорвало» наших «глобальных революционеров» только один раз — в «Международных аспектах». Разумеется, здесь тоже не обошлось без досадных противоречий, вызванных недостижимостью цели. С одной стороны, указывалось, что признание глобальности существующих проблем «повышает значение ООН и других международных организаций», а с другой — «<...> система ООН, как она была задумана и реализована, <...> больше не соответствует тому, что требует мир в эпоху глобальной революции». Но это было только началом. И далее конспективно, речитативом, как бы пугаясь собственной смелости, авторы отчета Римского клуба выдали всю ту программу, которую мы будет рассматривать в конце главы 9. Речь идет о «назревшей», по их мнению, комплексной реформе ООН. От комментариев в скобках автору трудно удержаться и здесь.

«<...> Необходимость реформ давно призвана, но не осуществлена из-за долгого геополитического тупика. Ситуация изменилась. Пришло время для полного пересмотра системы. При этом мы решительно требуем, чтобы процесс не был отдан полностью в руки представителей МИДов. Важный вклад могут внести и эксперты индустрии, и научные круги.

(Перевод этого пассажа с бюрократического языка на нормальный будет выглядеть примерно так: „Создававший тупик"

СССР рушится, действовать надо, не давая русским прийти в себя; поскольку дипломаты все дело завалят, поручить его нужно „интеллектуальным элитам" и представителям „мировых банкиров".Авт.).

Определенное внимание должно быть уделено переоценке круга ведения многочисленных агентств и программ <...>. ООН должна сделать возможным выделение проблемных сфер, требующих комбинированного подхода нескольких специализированных организаций (глобальных министерств.Авт.). <...> Такая схема поднимет роль центра (ООН) — как мирового правительства (Авт.) — в работе специализированных органов.

Новые подходы требуются и на других уровнях. Межправительственные организации не самое подходящее место для проведения исследований (ибо трудно поддаются контролю.Авт.).

Они могут формулировать проблемы и обеспечивать полезные международные дискуссии, но отсутствие достаточных средств в любом случае не дает им возможности принимать глубокие исследования. (Пусть обсуждают себе, сколько влезет, но решения принимать должны те, кто контролирует власть и деньги, а это опять-таки „мировые банкиры".Авт.).

Наконец, мы должны упомянуть вопрос лидерства и особенно — высокого качества процедуры поиска персон Генерального секретаря. Устав ООН определяет Генерального секретаря как исключитель

но главу администрации ООН, но уже давно стало очевидным, что в его роли неизбежны важные функции политического посредничества и лидерства. В реформированной и активной ООН будущего образ Генерального секретаря жизненно важен. (Ясно, что „мировому правительству" нужен полноценный „мировой премьер", подотчетный, надо думать, все тем же „мировым банкирам".Авт.) »134 Итак, мы замкнули триаду наиболее фундаментальных документов Римского клуба, к которым отнесли доклады «Пределы роста» группы Д. Медоуза, «За пределами роста» Э. Пестеля и Отчет А. Кинга и Б. Шнайдера «Первая глобальная революция».

Это не все основные доклады. К числу тех, что имеют принципиальную важность, также можно отнести доклады «Пересмотр международного порядка» Я. Тинбергена (1976 г.), «Цели для человечества» Э. Ласло (1977 г.), «Маршруты, ведущие в будущее» Б. Гаврилишина (1980 г.). Вот, пожалуй, и все.

Но рассмотренные нами три доклада — все-таки стержневые, формирующие выявленную нами логику эволюции воззрений на экологию и «устойчивое развитие» в направлении экономики и политики. «Пределы роста» раскрыли экологическую и социальную проблематику в контексте деиндустриализации, депопуляции и глобализации контроля над природными ресурсами.

Доклад «За пределами роста» значительно расширил круг рассматриваемой проблематики за счет разоружения, вопросов «общественной эффективности» и распространения технологий.

Отчет «Первая глобальная революция», констатировав снижение актуальности при развале СССР разоруженческой и технологической проблематики, окончательно вывел на передний план задачу осуществления спецоперации под названием «глобальное потепление» и, кроме того, поставил в повестку дня вопрос централизованного управления глобальными политическими процессами, увязав ее с проектом реформирования ООН.

* * *

В заключение скажем пару слов решительным противникам самой логики объединения экологии с политикой. Констатируем, что на примере учебного пособия В. А. Тураева135, приведенного в авторском введении в качестве образчика «перестроечно-реформаторской» постановки вопроса по этой теме, такое объединение давно уже признано самостоятельной отраслью знаний — политической экологией (или экополитологией). В рамках этого направления политической — именно политической — науки «исследуется структурный характер экологической политики, связанной со многими элементами политического процесса и сферами общественной жизни». В частности, экологическая политика структурируется по сферам действия — глобальная, региональная, транснациональная, общенациональная и т. д., а также по уровням, среди которых выделяются теоретический и прикладной192.

Теория экополитологии занимается исследованием глобальных «политических форм и средств адаптации отдельных обществ <...> к экологическим императивам» и (sic!) «изыскивает для этого политические механизмы»137 (курс. — Авт.). Это объясняет ключевую роль концепции «устойчивого развития» в управляемых глобальных преобразованиях. Именно по этой схеме путем выведения на улицы масс с помощью социальных Интернет-сетей меняются режимы в странах арабского мира. И останавливаться на нынешних рубежах, судя по обнародованной Пентагоном еще в 2006 году карте «Большого Ближнего Востока»193, отражающей конечные цели этого американского проекта, никто не намерен.

Уходить от публичного обсуждения этих проблем — значит отдавать его на откуп ангажированным транснациональными интересами адептам «устойчивого развития» и «глобального потепления» и/или упоминавшимся нами конспирологам. В России, к величайшему сожалению, предостаточно и тех и других.

Глава 5 К историческим и идеологическим корням«глобального плана»

Практическая реализация выдвинутого Печчеи «глобального плана» предполагает решение двух взаимосвязанных задач. Первая из них предполагает создание унифицированного миропорядка и единого человечества, лишенного существующих ныне перегородок между цивилизациями, народами и религиозными конфессиями, опосредующего их исторический опыт и идентичность. Для решения этой задачи предлагается повсеместное внедрение всеми возможными и невозможными способами универсальной, надцивилизационной системы «общечеловеческих» ценностей, основанных на подмене общественного идеала материальными интересами. Вторая задача требует сохранения единства западной цивилизации, непременным условием которого называется предотвращение «полной изоляции» США и переформатирование в этих целях всей существующей глобальной системы экономических и военно-политических блоков и союзов. В авторской проектной концепции эти задачи рассматриваются отражением цивилизационного и геополитического аспектов глобализации и глобального управления.

Однако у «глобального плана», авторство которого принадлежит отнюдь не только Печчеи, но и ряду других, в том числе и более влиятельных, фигурантов «интеллектуальной элиты и мировых банкиров», имеется еще и третий аспект — метафизический, а точнее оккультный, рассматривающий глобальные перспективы в эсхатологической оптике, противопоставленной как традиционным религиям, так и атеизму.

5.1. Запад, масонство и нацизм. «Революционный консерватизм» Герберта Уэллса

Реализация «глобального плана», тесно связанного с интересами мировой олигархии, определенным образом соединена с принципом так называемого «революционного консерватизма». В том виде, в каком этот принцип был сформулирован Г. Уэллсом и — об этом следует говорить прямо — он послужил предшественником не только «Технотронной эры» и «Кризиса демократии», но и крайне правых идеологических течений, прежде всего нацизма.

Что такое революционный консерватизм?

В качестве метода преобразования социального и политического строя революция получила развитие не только в левых идеологических концепциях — марксизме и анархизме, но и в правых — консерватизме и неоконсерватизме, фашизме, нацизме.

Левые концепции, ставящие во главу угла смену отношений собственности и освобождение человека от эксплуатации и принуждения, рассматривают революцию как преобразования, осуществляемые «снизу» или «слева» (так называемая «революция-замещение»).

Правые концепции, делающие упор на создании в ходе революций новых исторических субъектов, считают, что эти преобразования осуществляются «сверху» или «справа» («революция-возникновение»). Главной общей чертой правых концепций является элитаризм и опора на «верхи» сложившейся общественной иерархии194. И, хотя ленинский тезис о «стихийности масс и сознательности социал-демократии»195 позволяет рассматривать через призму определенной элитарности любую революционную концепцию, в правых концепциях элитарность, как правило, выражена значительно сильнее и отражает интересы претендующего на доминирование «избранного» меньшинства.

Другая сторона этого вопроса.

Энциклопедическое определение революции как «глубокого и качественного изменения в развитии общества, политических институтов и способе производства»196 наделяет этот феномен двумя основными свойствами. С одной стороны, революция является локальным явлением, в рамках которого определяющей в каждой стране становится сумма внутренних факторов. С другой стороны, как указывал Ф. И. Тютчев, локальные революции, объединенные общей логикой и смыслом, превращаются в комплексный инструмент решения глобальных задач142. Ряд исследователей, например американский социолог Ч. Тилли, вообще рассматривают революцию специальной управленческой технологией197. Эти точки зрения находят подтверждение в современных событиях. Например, разве не глобальные задачи решаются цепью явно объединенных общей логикой и смыслом арабских революций?

Кроме того, исследование содержания правых, консервативных революционных концепций, выражаемого представлениями о глубоком качественном изменении общественного развития, требует дополнительного разъяснения в вопросе о том, в чьих интересах такое изменение осуществляется. Одно дело, если это широкое общественное большинство, и совсем другое, если консервативная революция осуществляется в интересах элитарного меньшинства. Это чревато установлением корпоративных порядков, при которых страна управляется не как политический субъект, а как экономический, например как крупное предприятие или компания. Такой строй может привести к фашизму, и давайте признаем, что трудно не увидеть признаков усиливающегося корпоративизма в современной России.

Следуя единой логике и перебрасываясь из страны в страну, консервативные революции могут выходить за пределы национальных границ, распространяясь в региональном и даже глобальном масштабе.

Следует подчеркнуть, что правые и крайне правые идеологические платформы, например фашизм и нацизм, первоначально носили не революционный, а сугубо консервативный характер, представляя собой своеобразную встречную охранительную реакцию на глобальные изменения, порожденные французской и русской революциями. А в случае с Германией — еще и стремление сохранить за ней роль субъекта мировой политики, утраченную после поражения в Первой мировой войне. Известно, например, что Муссолини резко возвысил финансировавшую его приход к власти Римско-Католическую Церковь, восстановив папскую государственность, упраздненную в 1870 году масонской революцией Дж. Гарибальди.

Почему масонской? Наберемся терпения — обо всем по порядку.

В Германии же после прихода к руководству Немецкой рабочей партией (ДАП) в сентябре 1919 года Гитлера, переименовавшего ее в Национал-социалистскую рабочую партию Германии (НСДАП), его правой рукой и партийным идеологом стал выходец из России М. Э. фон Шойбнер-Рихтер, стоявший на монархических позициях. Этот политик, связанный кровными узами с известными дворянскими родами в России и Германии, явился одним из организаторов проведенного в 1921 году в Бад-Рейхенгалле (Бавария) русско-германского монархического съезда. На этом съезде было создано совместное монархическое движение «Aufbau» («Восстановление»), выступившее за реставрацию в обеих странах свергнутых монархий и создание их стратегического союза144. С одной стороны, это свидетельствует о консервативном характере раннего нацизма; с другой — в нем появляются революционные черты, не выходящие пока за рамки религиозно-конфессиональной сферы и ограничивающиеся экуменизмом.

И только после гибели Шойбнера-Рихтера во время «пивного путча» (23 ноября 1923 г.), когда бразды идеологического правления в НСДАП перешли к другому выходцу из России А. Розенбергу, завсегдатаю ряда социал-демократических кружков, лично знакомому с Троцким, нацизм стал трансформироваться в полноценное революционное течение. И в конце концов принял хорошо знакомый нам человеконенавистнический облик.

Постараемся быть правильно понятыми. Раскрывая эти подробности, мы отнюдь не становимся на сторону Шойбнера-Рихтера и его немецких коллег по разработке этих планов. Более того, их взгляды нами не могут оцениваться иначе чем реакционные ввиду двух обстоятельств. Первое: происхождение обеих германских династий — протестантских Гогенцоллернов и католических Габсбургов — было несовместимо с православием, которое находится в основе русской монархической традиции. Второе обстоятельство — укрепление к тому времени в России Советской власти. Крах «Aufbau» явно не был случайным и не объяснялся одним лишь неблагоприятным стечением исторических обстоятельств и экзотичностью предложенной его создателями транснациональной и надконфессиональной проектной конструкции. Подчеркнем это еще и потому, что кое-кто и сегодня предпринимает попытки продвинуть эти экуменические, квази-монархические по своей сути идеи под новым соусом континентально-европейского и даже более широкого альянса с участием России, несмотря на их очевидный подрывной для нашей страны характер.

Поэтому первейшая наша задача — не раскритиковать создателей «Aufbau», которые, безусловно, эту критику заслужили. А проследить на этом историческом примере процесс трансформации нацизма из сугубо консервативного течения в консервативнореволюционное.

Следует признать, что своеобразным Рубиконом послужила его внутренняя трансформация, нашедшая отражение в фактической смене идейно-политической платформы — с монархотрадиционалистской, которой придерживался Шойбнер-Рихтер, на социалистическую и одновременно расовую, сторонником которой являлся Розенберг. Неслучайно работу над «Mein Kampf», в основу которой были положены идеи расового превосходства и «социальной гармонии», Гитлер начал только после гибели Шойбнера-Рихтера, во время непродолжительного заключения, к которому был приговорен вместе с Гессом за организацию «пивного путча». Возникает закономерный и, скорее всего, риторический вопрос о том, была ли гибель Шойбнера-Рихтера случайным стечением обстоятельств, или в ней кто-то был заинтересован?

Из этого вытекают два вывода.

Во-первых, каким бы парадоксом это ни казалось, но социалистические и социал-демократические взгляды в отличие — подчеркнем это — от сталинской версии коммунизма отнюдь не противоречат расистским. Случайно ли, например, что вся предвоенная деятельность западных социалистов и социал-демократов, включая совместную с Коминтерном тактику «народных фронтов», так или иначе вела к укреплению позиций Гитлера и гитлеровской Германии, что стало окончательно ясно в ходе гражданской войны в Испании? Да и то, с какой зверской решительностью нацизм расправился с немецким коммунистическим движением, лишний раз доказывает, что коммунизм и социализм, особенно европейский, — два «медведя», никак не уживающиеся в одной политической «берлоге». Или, вернее, в одной нише партийного спектра.

В контролировавшем Коминтерн Советском Союзе быстро это уяснили и, скорректировав вектор внешней политики, от тактики «народных фронтов» отошли. На Западе же все происходило иначе. Чем сильнее укреплялся фашизм, тем прочнее укоренялся в социалистической и социал-демократической среде антисоветский тренд. Поэтому абсолютно безосновательными выглядят упреки в пособничестве нацизму с помощью противодействия социал-демократии, адресуемые И. В. Сталину. Учитывая выявленную нами тенденцию, фактически превращающую социал-демократизм в «предбанник» фашизма и нацизма, вождь действовал правильно, вполне адекватно складывавшейся международно-политической обстановке.

Во-вторых, вектор мутации нацизма в направлении его послевоенной интернационалистской версии, которую мы будем рассматривать ниже (§ 5.3; § 5.4), доказывает еще и то, что в сочетании «национал-социализм» первичным является отнюдь не национализм, а социализм, разумеется в его западном, оппортунистическом, а не коммунистическом прочтении. Следовательно, социализм в нацизме — это неизменная стратегия, в то время как национализм и расизм — не более чем подстраивающаяся под конкретные задачи тактика.

Мы докажем это в § 5.3, на примере концепции и планов так называемой «еврорегионализации». В современной западной науке, слепо следующей в русле концепции так называемого «тоталитаризма», это до сих пор остается непонятым. Так, Киссинджер указывает, что одной из важных причин успеха консервативных революций является отсутствие противодействия им со стороны традиционных государственных институтов:

«Революционеры <...> добиваются успеха потому, что существующий порядок не в состоянии дать себе отчет в собственной уязвимости. Это особенно верно, когда революционный вызов проявляется не в виде похода на Бастилию, а облачается в консервативные одежды. Немногие институты способны защищаться против тех, кто подает надежды, будто вознамерился их защитить»145 (курс. — Авт.).

Это правда, но не вся. В том, что касается нацизма, здесь легко обнаружить явную недосказанность. Ибо нацисты «подавали надежды» в готовности «защитить государственные институты» именно как националисты, то есть тактически, убаюкивая тем самым инстинкт самосохранения этих институтов; подрывали же они их, выступая с революционных позиций, уже стратегически, как социалисты. Широко известно следующее «революционное» высказывание Гитлера: «Кто видит в национал-социализме только политическое движение, тот ничего в нем не смыслит. Это даже больше чем религия, это воля к новому человеческому творчеству. Без биологической основы и без биологической цели политика сегодня совершенно слепа»198.

«Новый человек» — генеральная задача любого революционного проекта, как раз и представляющая собой «новое человеческое творчество». И, в отличие от коммунизма, избравшего для этого социальную и идеологическую, а по большому счету, как было доказано Н. А. Бердяевым, духовную основу199, нацизм предпочел биологическую и, в конечном счете, оккультно-сатанинскую, несовместимую ни с какой духовностью — религиозной или светской.

Полным и окончательным завершением идеологической и духовной мутации нацизма в революционно-консервативное течение, на наш взгляд, следует считать не 1923 и даже не 1933, а 1935 год, когда НДСАП уже третий год находилась у власти. И связано оно с созданием СС или, как нередко именуют эту организацию, «Черного ордена СС».

Важно, что для осуществления этого проекта нацисты тщательно изучили опыт и ритуалы масонства, а также восточных, преимущественно буддистских и индуистских духовных практик, соединив их с собственным оккультизмом, который еще с начала XX века разрабатывался в Германии рядом тайных обществ. Особое место отводилось обществу «Туле» («Thulegesselschaft»), основанному в 1918 году как баварская ветвь «Германского ордена», который, в свою очередь, в 1912 году отделился от одной из регулярных масонских Великих лож. Именно из общества «Туле» в НСДАП в качестве эмблемы пришла левосторонняя свастика, которую Гитлер собственноручно развернул в правую сторону. В различные периоды времени нацисты сотрудничали с крупным оккультистом Алистером Кроули и созданными им интегрированными парамасонскими объединениями — орденами «Восточных тамплиеров», «Серебряная звезда», «Золотая заря». (В частных беседах Кроули заявлял, что считает себя «реинкарнацией» основателя ордена иллюминатов А. Вейсгаупта.)

Именно в эти структуры уходят корнями многие традиции, а также организационные принципы СС, что формально позволяет участникам ордена избежать обвинений в фактической связи с масонством. Хотя, например, такая форма управления, как «совет» или «малый круг» высших посвященных во все тайны ордена, включавшего двенадцать обергруппенфюреров200, и в нацистской, и в масонской оптике являются калькой с «Круглого стола» короля Артура, заимствованной в конце XIX века при создании «Общества Круглого стола» С. Дж. Родсом.

Уже здесь начинает просматриваться взаимосвязь тайной организации СС с британскими и в целом англосаксонскими традициями власти и олигархическими интересами. Вспомним о точно таком же генезисе современной теневой власти в США, представленной упоминавшейся выше (глава 2) группой «MJ-12».

Чтобы выяснить эту связь, проследим за очень показательными, на наш взгляд, фактами.

Факт первый. В 1871 году, на следующий год после объединения Италии, произошедшего в результате упомянутой революции, которую мы назвали «масонской», американский генерал А. Пайк, не иначе как в порыве охватившего его революционного экстаза, написал письмо видному лидеру итальянских революционеров Дж. Мадзини — правой руке Гарибальди. В этом письме Пайк весьма откровенно изложил некие будущие планы. Поскольку большинство из них в итоге сбылось, считать их воспаленным бредом генерала было бы опрометчиво. Вот выдержка из этого послания: «Мы дадим волю нигилистам и атеистам, и мы спровоцируем громадный социальный катаклизм, который всеми своими ужасами покажет народам эффект абсолютного атеизма, источник дикости

и кровавой сумятицы. Тогда повсеместно граждане, вынужденные защищаться от мирового меньшинства революционеров, истребят этих разрушителей цивилизации, и большинство, разочаровавшееся в христианстве, чей деистический дух будет блуждать без компаса, кто будет жаждать идеала, тем не менее не будет знать, куда обратить свое обожание, они получат чистый свет <...>, наконец-то выданный общественности, — через вселенское воплощение, которое станет результатом общего реакционного движения, за чем последует уничтожение христианства и атеизма, поверженных и побежденных в одно и то же время»201.

Итак, если следовать мыслям Пайка, «реакционное движение», о котором он пишет, является продуктом описанного Э. Саттоном диалектического процесса и образуется с помощью синтеза, который как раз и выводится из взаимного отрицания друг другом тезиса христианства и антитезиса атеизма. Более чем через сто лет после Пайка, в 1975 году, о «правореакционном движении» заговорят авторы рассматривавшегося нами доклада Трехсторонней комиссии «Кризис демократии», что явится подтверждением, во-первых, подлинности, а во-вторых, долгосрочного характера планов, о которых генерал поведал в порыве откровения.

Факт второй. В приведенной цитате имеется один, но важный пропуск: говорится о «чистом свете <...>, наконец-то выданном общественности». О каком именно свете писал Пайк и что побудило приводившего эту цитату Н. Хаггера сделать данный пробел? Мы обнаруживаем это в другом источнике: «<. > Разочаровавшееся в христианстве большинство <...> получит от нас истинный свет люцифера <...>»202.

Вряд ли нужно объяснять, что люцифер (он же дьявол, сатана) — главный оккультный персонаж. И что до своего грехопадения и низвержения с небес он являлся не кем иным, как ангелом света. Значит, Пайк писал Мадзини не о Божественном свете, а о дьявольском, оккультном. Именно его, следовательно, и предполагалось «выдать общественности», чтобы побудить ее к «вселенскому воплощению» в «реакционное движение».

А вот что в разъяснениях действительно нуждается, так это прямая связь этого оккультного, дьявольского «света» с орденом иллюминатов, провозгласившим себя его «просветленными» распространителями. Именно они, запутывая общественность, попытались представить ей «свет», о котором писал Пайк, как Божественный. («Духовной» связью с иллюминатами, как помним, и кичился близкий к нацистам Кроули.)

Чтобы упоминание об этом ордене не послужило поводом к обвинениям в конспирологии, обратимся к классическим, в высшей степени авторитетным дореволюционным источникам.

Из энциклопедии Ф. Брокгауза и И. А. Ефрона:

«Иллюминаты — под этим именем известны четыре общества.

В 1575 году возник в Испании мистико-фанатический союз, члены которого назывались ALombrados. Против них вооружилась инквизиция. В 1623 году аналогичный союз (Guerients) возник во Франции, также скоро подавленный инквизицией. В 1722 году на юге Франции образовался союз с мистико-теософическим направлением, прекративший свое существование только с наступлением революции.

По преимуществу же иллюминатами называются члены общества, основанного в мае 1776 года Адамом Вейсгауптом („реинкарнацией" которого „ощущал" себя Кроули. — Авт.), который сам называл его орденом совершенствующихся (PerfektibiListen). Этот союз должен был бороться с суеверием и невежеством, распространяя просвещение и нравственность.

<...> Орден распадался на три класса со многими подразделениями. К первому классу принадлежали новиссы, минервалы и малые иллюминаты; ко второму — франкмасоны*, и притом сначала символическое, позже шотландское масонство; третий класс, или класс мистерий, заключал в малых мистериях степени священника и регента, и в великих — мага и короля <...>»151 (курс. — Авт.).

Из трудов видного русского дореволюционного историка С. П. Мельгунова — внука крупного масона екатерининских времен, которого, по воспоминаниям самого С. П. Мельгунова, предлагал посвятить в масонство не кто иной, как А. Ф. Керенский:

«<...> Вейсгаупт перебрал несколько наименований: орден Минервы (богини мудрости), орден пчелы (символ трудолюбия), ор

ден парсов (исповедующих религию просвещенного огня), перфектибилистов (совершенствующихся) — и, в конце концов, остановился на названии „Ордена иллюминатов"»203.

Итак, налицо прямая связь отрицающего как христианство, так и атеизм «правореакционного движения», о котором с интервалом более чем в сто лет сообщали нам Пайк и Трехсторонняя комиссия, с орденом иллюминатов. Во второй класс этого ордена включены нерегулярное («символическое») и регулярное («шотландское») масонство. Официальным институциональным центром последнего является Великая ложа Англии, а неофициальным — британская монархия.

С учетом того, что иллюминатские структуры, помимо Германии, еще раньше возникли в Испании и Франции, а также имея в виду произошедшую в 1782 году на одном из масонских конгрессов индоктринацию нерегулярного масонства учением иллюминатов, мы вправе говорить о глобальном охвате этим орденом всего или большей части мирового масонства, вместе с ним распространившегося в США. Случайно или нет, но год основания ордена — 1776-й — совпадает с годом принятия Декларации независимости США.

Факт третий. Кем были участники переписки Пайк и Мадзини?

Справка о Пайке, которую предоставляет нам Н. Хаггер:

«Генерал Альберт Пайк, масон ложи „Великий Восток“, инициатор выступлений на Юге, приведших к гражданской войне в Америке, написал это письмо европейскому революционеру Мадзини. Письмо от 15 августа 1871 года можно найти на аудиокассете Myron Fagan, «The Illuminati», записанной в 1967 году (изданной повторно издательством «Sons of Liberty» в 1985 г.). Это письмо до недавнего времени экспонировалось в библиотеке Британского музея в Лондоне и включено в каталог»204.

Таким образом, зафиксируем, что Пайк не просто масон, а один из создателей упоминавшегося нами ордена «Рыцари Золотого круга», ответственного за развязывание гражданской войны в США, имеющий, по-видимому, высочайший градус посвящения. Доказательства этого содержатся в библиотеке Британского музея.

Принадлежность к нерегулярной ложе «Великий Восток» одновременно указывает на его глубокую вовлеченность в европейские дела. Случайно ли, что к Мадзини он обращается не в 1865 году, когда закончилась гражданская война в США, а в 1871 году, когда из-за итальянской революции и Парижской коммуны в Европе резко обострились революционные тенденции?

Теперь справка о Мадзини, а заодно и о Гарибальди, которую дает А. Гизе — масон, по-видимому, не менее высокой, чем у Пайка, степени посвящения, в 1985–1996 годах возглавлявший Великую (регулярную) ложу Австрии:

«В 1861 году из Туринской ложи „Авзония" образовался „Великий Восток" Турина, затем была основана „материнская" ложа „Капитуляре Данте Алигьери" (шотландский обряд 33), появились „Великий Восток" Неаполя, „Великий Восток" Палермо, Великим мастером которого был Дж. Гарибальди. Незначительное время он был Великим мастером всех Великих лож Италии <...>.

Борьба против Австрии и Папской области завершилась образованием объединенного королевства Италии под управлением Савойской династии. Примерно в это же время активизировались масоны. Так, в 1869 году (за год до революции Гарибальди. — Авт.) во Флоренции состоялся конгресс, на котором встретились представители 150 лож. Вскоре после этого в Риме была учреждена ложа „Объединенный Великий Восток" во главе с Великим мастером Дж. Мадзини.

Для объединения Италии были проведены многочисленные военно-политические акции <...>. Образовались политические партии, которые преследовали четко определенные цели. И в ложах были не только аполитично настроенные братья, но и приверженцы той или иной партии <...>»205 (курс. — Авт.).

Зафиксируем, что, стало быть, и Мадзини являлся отнюдь не просто «европейским революционером», а предводителем всего итальянского масонства, который вместе с Гарибальди — своим фактическим предшественником на этом посту в ордене — объединил Италию и изгнал из своей резиденции папу римского, лишив Римско-Католическую Церковь собственной «папской» государственности. А начало революционной деятельности Мадзини относится к 1830–1834 годам, когда им последовательно были созданы союзы «Молодая Италия» и «Молодая Европа», само сочетание которых указывает на общеевропейский масштаб и вектор эскалации амбиций этого «революционера». С 1837 по 1848 годы преследовавшийся швейцарской полицией Мадзини был вынужден отсиживаться где?.. Разумеется, в Лондоне, где традиционно отсиживались все преследуемые во всех странах революционеры. Отсиживаются они там, как мы знаем, и по сей день.

Имеются ли теперь сомнения в масонском происхождении итальянской революции?

Теперь вспомним о цикличности революционного процесса. По свидетельству упоминавшего ее в связи с «Гарвардским проектом» С. Е. Кургиняна, имеет место последовательная смена друг друга жирондистами, якобинцами, термидорианцами, бонапартистами, реставраторами и т. д. В интерпретации специалиста по «управляемому хаосу» С. Манна эти стадии выглядят «периодическим паттерном, проходящим критическое состояние, катастрофическое изменение, последующее изменение порядка и период метастабильности <...>».

А теперь зададимся вопросом: чем завершился революционный цикл, запущенный Гарибальди и Мадзини? Правильно, установлением режима Муссолини, в ходе которого в инициированный масонством процесс был вовлечен Ватикан, восстановивший государственность, полученную им из рук фашистов в соответствии с первыми Латеранскими соглашениями 1929 года. Круг, таким образом, замкнулся.

Какую роль сыграл Святой престол в дальнейшем развитии европейских процессов в направлении, заданном иллюминатами, мы вскоре увидим. Здесь же лишь заметим, что годом раньше, в 1928 году, в Испании при непосредственном участии иезуитов был создан католический военно-духовный орден «Опус Деи» («Дело Господне»), впоследствии связанный различными, в том числе кровными, узами с «Черным орденом СС»206.

В свете этой информации вряд ли будет большим преувеличением предположение о том, что завершение революционного цикла в Италии, обозначенное, на наш взгляд, первым конкордатом между Муссолини и Ватиканом, послужило исходной точкой для активизации, теперь уже в Германии, нового проекта — нацистского, который, как мы уже убедились, Гитлер рассматривал именно революционным течением. Не забудем при этом, что Э. Саттон указывал на нацизм как на антитезис не просто самостоятельной, но едва ли не главной диалектической триады XX века, роль тезиса в которой отводилась советскому коммунизму, а синтез предполагался в виде «нового мирового порядка». Итак, отметим, что вершащие историю подобные триады плавно перетекают одна в другую.

Получается, что национал-социализм Гитлера — не что иное, как глобальный проект мировой правой, консервативной революции, призванной синтезировать христианство и атеизм в оккультное, сатанинское начало «Черного ордена СС». Случайно ли, что не раз уже процитированный Н. Хаггер посвящает в своем бестселлере этому вопросу целую главу, которую называет «Гитлер: провал мировой революции?»207.

Что привело к этому провалу? Прежде всего советские войска в центре Европы в мае 1945 года, ставшие «костью в горле» и у недобитых нацистов, и у их англосаксонских хозяев и заказчиков. Нарушился сам ход диалектического процесса. Советский тезис отказался самоуничтожаться на пару с нацистским антитезисом и «синтезировать» таким способом «новый мировой порядок». Тезис не только сохранился, но и укрепился, а антитезис приказал долго жить, и никакой синтез при таком раскладе оказался невозможным. Советское руководство во главе с И. В. Сталиным предприняло все необходимые меры и для того, чтобы не допустить возрождения нацистского антитезиса, например, в виде сепаратного неонацистского сговора Гиммлера с Ш. де Голлем и А. Даллесом.

Что? С неонацизмом де Голля и Даллеса у автора «перебор»? Ну, что ж, давайте тогда снова обратимся к фактам.

«4 января 1933 года Гитлер встретился в Кельне с братьями Даллесами (Аленом Даллесом — будущим президентом Совета по международным отношениям и первым директором ЦРУ и Джоном Фостером Даллесом — будущим госсекретарем США. — Авт.). Встреча проходила в доме барона Курта фон Шредера — партнера кельнского банка J.H. Stein и личного банкира Гитлера (как видим, Шредерыфамилия, как говорится, „с историей"; просто так в Германии канцлерами не становятся, нужна соответствующая родословная.Авт.). Даллесы гарантировали Гитлеру средства, что и позволило ему в том же месяце стать канцлером Германии. Братья Даллесы действовали как легальные представители компании «Kuhn, Loeb & С0», предоставлявшей Германии краткосрочные кредиты.

<...> В августе 1934 года было объявлено о том, что «Standart Oil of New Jersey» (Рокфеллеров. — Авт.) приобрела <...> в Германии 730 тыс. акров земли. Компания построила крупные нефтеперерабатывающие заводы, которые снабжали нацистов нефтью <...>.

Почему же «Standart Oil» и другие рокфеллеровские компании так активно поддерживали Гитлера? Возможно, они видели в нем будущего правителя Европы и Азии <...> (выдел. — Авт.).

Президентом «Standart Oil of New Jersey», компании, которая контролировала платежи Гиммлеру и заправку немецких подводных лодок, был Уильям С. Фэриш I, дед американского посла в Британии во время второй иракской войны (2003 г. — Авт.). Один из богатейших людей Техаса, он был близким другом Буша-старшего и управлял его состоянием, когда тот в 1980 году был избран вицепрезидентом США. Связь между семьями, возникшая еще в 1929 году, не прерывается и по сей день. Фэриши были единственной американской семьей, которую в 1984 году, во время официального визита в США, посетила королева Англии»208.

Братья Даллесы, как и семейство Бушей, имели прямое отношение к ордену «Череп и кости», созданному в США влиятельными американскими промышленниками и политиками немецкого происхождения. А фон Шредер, наряду с ведением финансовых дел Гитлера, также являлся совладельцем главного орденского банка — «Union Banking Corp.», который, как нетрудно догадаться, отвечал в США за финансирование нацистов. Одним из создателей и наиболее влиятельных фигур ордена «Череп и кости» в США являлся А. Гарриман — посол США в Москве в годы Второй мировой войны.

К ордену, его истории, месту, роли и задачах в глобальном нацистском проекте, реализацией которого сегодня занимаются влиятельные силы в англосаксонском мире, мы, чтобы не уходить далеко в сторону и не потерять нить исследования, обратимся в этой же главе, но чуть ниже, в § 5.2. Тогда же мы расскажем и о шагах навстречу неонацизму, которые сделал де Голль, в частности о подоплеке послевоенного сближения созданной им Пятой республики с Западной Германией. Здесь же мы ограничимся определением, данным голлизму как политическому и идеологическому течению автором книги «Де Голль, диктатор», забытым французским политиком середины 1940-х годов А. де Кериллисом, охарактеризовавшим его как «национал-социализм, разыгравший карту победившей стороны»158.

Завершая этот небольшой экскурс в историю нацизма и роль, сыгранную в его появлении орденом иллюминатов и масонством, вернемся к ситуации в нацистской Германии после создания «Черного ордена СС».

С 1935 года в Третьем рейхе были распущены и запрещены все масонские ложи. Вместо них, как указывает А. Б. Рудаков, идеологическая и духовная функции, а также формирование кадрового резерва были возложены на комплекс специальных программ под общим наименованием «Орденские замки». В рамках этих программ осуществлялось и внутреннее управление самим орденом СС209. Действовал орден при этом открыто, легально, выстроив в нацистском государстве вертикаль общественно-государственной иерархии, включавшей НСДАП, СС и созданное в том же 1935 году «Аненербе» — «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков» (сокращенно «Наследие предков»).

К чему все эти многочисленные подробности?

К главному — доказательству не случайного, а естественного и органического характера внутренней связи германского нацизма с западными элитарными теориями и концепциями, преимущественно англосаксонскими, а также с западной же политикой и западными организационными структурами и лидерами. Из того, о чем мы поведаем ниже, станет ясно, что Германия, да и пострадавшая от нацизма Европа явились всего лишь полигоном для обкатки и испытания идей и планов куда большего масштаба, чем европейский. Поэтому глубоко и трагично заблуждается тот, кто сегодня рассматривает нацизм лишь как историческую и сугубо германскую ретроспективу, забывая о его непреходящем глобальном и революционном хар