загрузка...
Перескочить к меню

Университет (fb2)

- Университет (пер. В. Задорожный) (и.с. Пропасть страха) 1.03 Мб, 534с. (скачать fb2) - Бентли Литтл

Настройки текста:



Бентли Литтл Университет

Глава 1

1

Казалось. Калифорния в миллионе миль отсюда. Джим Паркер застопорил почвофрезу и выключил бензиновый двигатель. Спина у него ныла самым ужасным образом — тупая, пульсирующая боль пониже пояса. Он потянулся, затем положил обе руки на поясницу и наклонился сначала влево, потом вправо. Такой перенапряг неминуемо отольется бессонной ночью. Что и говорить, давненько у него не было таких больших физических нагрузок — избаловал свое тело, вот оно и бунтует.

Но вместе с тем было в этой боли что-то здоровое, приятное. Его натруженная спина дарила опущение выполненного дела — как бы законная награда за серьезный и полезный труд.

До сих пор он все откладывал и откладывал расширение огорода — большую часть лета бродил по округе, бездельничал один или вместе с друзьями. Мать, впрочем, не сердилась. Когда в июне Джим вернулся домой на каникулы, она попросила его заняться огородом — истребить заросли толокнянки, чтобы в будущем году на месте кустарника посадить кукурузу и кабачки. Но одновременно дала понять, что в этом году все уже посажено, а стало быть, особой спешки нет.

Однако дни, а потом и недели промелькнули с такой скоростью, словно лето вздумало побить рекорд по краткости. Джим и оглянуться не успел, как до отъезда осталось всего семь дней. Словно для напоминания о том, что лету конец, пришел конверт с материалами касательно регистрации. Его уведомляли, какую комнату в студенческом общежитии он будет занимать и к какому времени следует прибыть. Поэтому, проснувшись сегодня утром, он решил: пора приниматься за работу.

Джим ладонью вытер пот со лба. Опершись на высокую ручку почвофрезы, он задумчиво смотрел в сторону Калифорнии. Где-то там Сан-Франциско — далеко-далеко за снежными пиками Сьерра-Невады. Розоватая горная гряда резко контрастировала с голубизной безоблачного неба и зеленью сосен.

Обратно в университет нисколько не тянуло.

Довольно странно, если подумать. Но от правды никуда не деться. Еще учась в школе, Джим из кожи вон лез, чтобы получать самые высокие баллы. Он свято следовал совету Фрэнка Заппы с обложки старого альбома: "Забудь, приятель, о танцульках, чеши-ка ты в читальный зал и, если ты не лох, грызи гранит науки". Этот альбом Джим нашел в сарае, в запыленной стопке пластинок своего отца. И хотя о танцульках Джим все-таки не забывал, он был целеустремленным малым и потому не стеснялся просиживать штаны в библиотеке. Он читал больше, чем требовала школьная программа, и добровольно осваивал темы, не предусмотренные учебным курсом — во время выпускных экзаменов лишние знания отнюдь не помешают.

Так и вышло. Ему удалось блеснуть, и в итоге Джим удостоился стипендии Калифорнийского университета в городе Бреа. Сказочная удача.

Хотя его давняя мечта сбылась, вышло так, что университетская жизнь ему не показалась. Как бы не оправдала его больших ожиданий. Нет, ничего дурного не произошло. Он по-прежнему учился хорошо. Что там хорошо! Отлично! С другими студентами ладил, с преподавателями вроде бы тоже. К тому же на протяжении последних четырех семестров он успешно поднимался по служебной лестнице в университетской газете и мало-помалу дорос до должности главного редактора. У него появилось много новых друзей. Но что-то было не то.

А что не то — понять трудно. Скорее всего он просто не полюбил Калифорнийский университет города Бреа — в обиходе К.У.Бреа. Не полюбил — и все тут.

Да, точнее не сформулируешь. Не нравится ему этот университет.

Конкретных претензий никаких. Просто на территории университета Джиму было постоянно не по себе, а когда он думал об университете вдали от него — охватывало необъяснимое чувство брезгливого страха. Не то чтобы он не любил преподавателей, или ему было противно что-то в студенческом городке, или в учебной программе... Нет, частности не вызывали нареканий. Отталкивало все, вместе взятое.

Джим корил себя за такой иррациональный подход. Проклятие, думал он, как может не нравиться целое, если нет видимых претензий к его частностям!.. Однако неприязненное чувство к университету не поддавалось объяснению.

В предстоящем семестре Джим возглавит редакцию университетской газеты "Дейли сентинел" — достойное увенчание трехлетних усилий, огромное достижение в его академической карьере. Мало того, что этот пост — эффектная строка в автобиографии претендента на престижную должность; редакторство почти автоматом гарантирует ему работу после окончания университета. Быть может. Калифорнийский университет в городке Бреа не так знаменит, как Колумбийский, но среди высших учебных заведений, готовящих журналистов, он котируется исключительно высоко. Достаточно сказать, что предшественник Джима на посту главного редактора университетской газеты сразу же получил место не где-нибудь, а в "Лос-Анджелес тайме". И очень быстро выбился в ранг ведущего репортера.

Однако в глубине души Джиму хотелось плюнуть на университет в Бреа, остаться здесь, рядом с матерью, в родном Уильямсе и скромно вкалывать в местной газетенке, а прошлое забыть как страшный сон.

"Видать, со мной что-то неладно, — подумал Джим, — раз этакий вздор лезет в голову..."

Высоко в небе реактивный самолет тянул за собой широкий белый след, который уже рассеивался у горизонта.

Джим выпрямился, сделал пару наклонов в стороны и нагнулся, чтобы включить двигатель почвофрезы.

"Довольно самоанализа. Подумаю об этом позже — возможно, даже обсужу с матерью. А пока что надо работать и поменьше отвлекаться".

Мотор ожил, зарычал.

Отпустив тормоз, Джим двинулся дальше по каменистой почве, прочь от сарая.

О своих сомнениях он заговорил во время ужина. В награду за тяжкий труд мать приготовила ему бифштекс и яблочный пирог. За ужином, сидя на диване в гостиной, они смотрели телевизор. Во время одной из рекламных пауз Джим сделал добрый глоток молока, прочистил горло и сказал:

— Я вот о чем подумываю: не остаться ли мне здесь?

Мать изумленно нахмурилась:

— Что это ты говоришь?

— Мама, почему-то в этом семестре мне не очень хочется возвращаться в университет. Вот я и прикидываю: а не взять ли академический отпуск? Поработаю какое-то время здесь, осмотрюсь — и решу на досуге, как мне жить дальше.

— Надеюсь, ты просто шутишь? Джим отрицательно мотнул головой. Мать медленно сняла поднос со своих колен и поставила его на кофейный столик. Затем повернулась к сыну и взглянула ему прямо в глаза.

— Вот так бы и отхлестала тебя по щекам!.. Чуть ли не с первого класса школы ты мне талдычил про то, что хочешь учиться в университете! Ладно, мы с отцом делали все возможное, чтобы ты учился, не отвлекали тебя домашней работой, пылинки с тебя сдували. Зато и ты был прилежным мальчиком — душа радовалась. И вот ты своего добился. Теперь остался один-единственный годик до окончания. Ты ходишь в отличниках, стал главным редактором газеты. И вдруг здрасте-пожалуйста — его капризное величество намерено все бросить? Мы с отцом не дезертира воспитывали! Ты же прекрасно знаешь — отец спал и видел, что ты будешь учиться в университете! Судьба подарила тебе шанс, которого были лишены все мы — и твой отец, и я, и все наши родные. А ты что? Этот шанс — да в мусорную корзину?

— Я обязательно вернусь. Но мне нужно какое-то время на размышление...

— Если ты сделаешь перерыв, обратно тебя уже никаким калачом не затащить. Ты вспомни отца — по-твоему, он мечтал всю жизнь корячиться простым механиком? Он бы с радостью занялся чем-нибудь поблагороднее и неприбыльнее. Да вот только возможности не было. А у тебя такая возможность есть! Хорошее образование дает право выбирать, быть хозяином своей судьбы, а не довольствоваться тем, что тебе подсунут обстоятельства. После университета ты сможешь сделать карьеру. Ты не станешь хвататься за первую попавшуюся работу.

— Понимаю, мама, я просто...

— Ты просто что?

Он смущенно отвел взгляд — не зная, что ответить, не смея смотреть ей в глаза. Было ясно, что она разозлилась. И разозлилась по-настоящему. Последний раз в таком бешенстве Джим видел мать много лет назад — когда он старшеклассником неудачно сдал назад в ее "бьюике", врезался в чей-то припаркованный пикап и помял задний бампер. Но и тогда она была в меньшей ярости, чем сейчас. Вот, оказывается, до какой степени серьезно она относится к его высшему образованию! И помыслить не может о том, что сын не окончит университет!

До сих пор Джим как-то не задумывался над чувствами матери относительно его университетских успехов, да и она мало распространялась на эту тему. Но теперь он в полной мере осознал, насколько мать гордится его успехами. И от этого на душе у него невольно потеплело, невзирая на обстоятельства.

Было стыдно за себя, за свое малодушие.

Но как объяснить матери свои темные чувства... этот необъяснимый страх, безымянный тягучий ужас, который шевелится где-то в самой глубине души... Он и себе-то ничего толком объяснить не может.

Внезапно подумалось о Хоуви. Аризонский друг обещал приехать этим летом на недельку, а потом в самую последнюю минуту вдруг отменил поездку. Еще звонил два-три раза и прислал пару ничего не говорящих открыток. Однако с самого мая Джим так и не увиделся с другом.

Это его очень раздражало.

Собственно, именно с неприезда Хоуви все и началось.

Но мать тысячу раз права. Спору нет, бросить университет — значит проявить редкую глупость и черную неблагодарность. И к тому же плюнуть на могилу отца.

И если взглянуть правде в глаза, то, невзирая на всю банальность и всю пошлую избитость этого выражения, образование для Джима — воистину "билет в лучшую жизнь". Сколько бы он ни болтал и чего бы ни думал, он скорее покончит жизнь самоубийством, чем бросит университет!

— Ну, что скажешь? — грозно спросила мать. Он склонился над тарелкой и выдавил из себя улыбку.

— Замечательно вкусный ужин.

— Джим!

— Ладно, я пошутил. Глупая шутка. Извини, пожалуйста.

— Сначала ты говорил, будто это всерьез.

— Не бери в голову. Я валял дурака. Несколько мгновений мать пристально смотрела на него. Было ясно, что она не купилась на последние успокоительные слова. Однако в итоге, к счастью, решила про себя: "Ладно, хватит об этом!"

Мать вернула поднос к себе на колени и взялась за вилку.

— Переключи-ка канал. Сейчас время передачи "Развлекайтесь с нами".

В ее голосе еще чувствовались раздражение и злость, но Джим понял, что тема закрыта,

2

Фейт Пуллен направила свой "фольксваген" резко влево, чтобы объехать бездомную, которая шла по обочине, толкая перед собой тележку со скудным скарбом. Левое переднее колесо "жучка" попало в глубокую выбоину на асфальте, автомобиль повело в сторону и вынесло на следующую полосу. Рулевое колесо словно взбесилось под руками Фейт — понадобилась вся ее сила, чтобы выровнять машину.

Сзади раздался долгий истерический вопль клаксона — справа ее нагонял красный спортивный автомобиль с затемненными окнами. Фейт сбавила скорость, чтобы тот проехал мимо. Только бы водитель не задержался рядом — опустить стекло и сказать несколько "ласковых" слов! Но ничего, пронесло. Когда красный спортивный автомобиль обогнал ее и свернул прочь с Семнадцатой улицы, Фейт облегченно вздохнула.

Она посигналила и осторожно вернулась в правый ряд.

День клонился к вечеру. Прямо перед Фейт, над домами, висело большое оранжевое солнце, словно бы притушенное густым смогом, который лежал над доброй половиной Южной Калифорнии. Девушка посмотрела на солнце и тут же отвела глаза: где-то она читала или слышала, что таращиться вот так прямо на солнце вредно. Особенно во время затмений — хотя это и не кажется опасным. Сейчас можно было глядеть хоть целый час на светило, спрятанное за ширмой желтовато-серого тумана. Однако Фейт косилась только изредка — оранжевый шар поневоле притягивал взгляд, но мысль об опасности заставляла снова поспешно отводить глаза.

Красный свет перед Главной улицей горел целую вечность. Наконец дали зеленый, и девушка проехала сперва мимо мясной лавки Бада, а потом мимо того места, где в прошлом году в закусочной застрелили Хулио.

Затем Фейт повернула налево, в узкую улочку, где было темнее. Она взглянула на часы. Шесть тридцать. Всего шесть тридцать, а солнце уже так низко.

Хорошо.

Проклятое лето никак не кончится. Скорее бы уехать из этой вонючей чертовой дыры!

Она ничего не имела против родной Санта-Анны — город как город, бывают и хуже. Но родительский дом стал для нее "вонючей чертовой дырой".

Перед своим кварталом девушка сбросила скорость и задумалась. Разумеется, она рада, что каникулы скоро заканчиваются. Однако когда была старшеклассницей, она ждала начала нового учебного года с большим нетерпением. Очевидно, университет внушает куда больше робости.

Учиться в средней школе было плевым делом — только уж совсем ленивый ее не окончит. Два года в колледже с неполным курсом — мостик между общедоступным и элитным образованием. И этот мостик Фейт преодолела так же играючи.

Но теперь она вступала в святая святых образования — впереди целых четыре года университета! Большое испытание, которое пугало ее. Хотя бояться вроде бы нет никакого резона. Взрослые грозились, что двухгодичный колледж будет потруднее школы. И что же? Она справилась с удивительной легкостью. Теперь мамаша пугает сложностью учебы в университете. Будем надеяться, что и на этот раз черт окажется не так страшен, как его малюют.

Училась-то она легко, да вот только максимального количества баллов в итоге не набрала и на стипендию не потянула. Стало быть, диплом придется получать за собственные денежки. Это ее больно уязвило. И отчасти именно поэтому родилось какое-то смутное раздражение против университета.

А впрочем, если Брук Шилдс, смазливая глупая актрисулька, ухитрилась получить диплом Принстонского университета, то Фейт уж как-нибудь справится с университетом в Бреа, который отнюдь не входит в первую пятерку самых престижных высших учебных заведений!..

Наконец она свернула на подъездную дорогу к дому. Машины матери, слава Богу, на месте нет. Фейт вышла из "фольксвагена" и разыскала в связке ключей тот, которым открывалась парадная дверь. Зайдя в дом, тут же крикнула:

— Кейт, ты здесь?

Молчание.

Значит, брата тоже нет дома.

Она занялась почтой — и тихо охнула.

Письмо из университетского отдела финансовой помощи студентам.

Фейт облизала вдруг пересохшие губы. В конверте могли быть только дурные новости. По ее убеждению, хорошие новости не приходят вот так — неожиданно. Анонимно. Ведь "отдел финансовой помощи" — это некая зловещая безличность.

Она долго ощупывала конверт не решаясь вскрыть. Ее прошиб пот, сердце бешено заколотилось. Фейт не ожидала от себя такой истеричной реакции. Похоже, она до сих пор до конца не признавалась себе, как важно получить заем на учебу или грант. Только так удастся вырваться из родительского дома. Без займа или гранта ей придется работать на протяжении всех университетских лет — лишь для того, чтобы покрыть расходы на учебу и книги. А уж мечта о самостоятельной жизни — прости-прощай, даже самой дешевой комнатки ей в одиночку не потянуть!

Дрожащими руками девушка наконец разорвала конверт.

Письмо было лаконичным и безжалостным: "Вынуждены с огорчением сообщить вам, что не можем удовлетворить вашу просьбу о предоставлении гранта. Согласно нашим сведениям, доходы вашей семьи выше тех, что позволяют претендовать на данное пособие..."

Фейт смяла письмо и швырнула его на пол. Интересно, черт возьми, как низко надо пасть в наше время, чтобы вымолить себе грант? Очевидно, нужно быть по меньшей мере бездомным. Переспать с кем-либо из поганого отдела финансовой помощи? Или приставить пистолет к виску какого-нибудь тупого чиновника? Она ведь не милостыню просит, прах их побери! Она хочет взять деньги в долг. А долг возвращают, да еще с процентами! Но дебильные чинуши и этого не желают позволить! — Черт. Черт, черт!

Значит, она застряла здесь. В этом доме. Со своей мамашей.

Оставив смятое письмо с отказом на полу, Фейт отнесла остальную корреспонденцию в гостиную, где с брезгливой гримаской бросила все конверты на кофейный столик. Несмотря на открытые окна, чувствовалась легкая вонь от немытой посуды, оставленной в разных концах комнаты. В пепельнице была гора окурков. Диванное покрывало с единорогом валялось на полу.

Похоже, мамаша сняла очередного мужика. И трахалась здесь — на этом самом диване. Фейт передернула плечами от отвращения и через тесную столовую прошла на кухню. В поисках съестного девушка открыла холодильник и даже заглянула в морозилку. Ничего, кроме вчерашних макарон и сырного пирога. Пора бы кому-нибудь в этом чертовом доме сходить за продуктами! Но только это будет не Фейт! Фигушки! Хватит с нее. Достаточно на ней поездили! Больше она в эти игры не играет!

Фейт вынула сырный пирог из упаковки и сунула его в микроволновую печь. И где же теперь мамаша? Не то чтобы интересно было знать, а так... Впрочем, догадаться нетрудно. Девушка налила себе стакан минералки и уперлась взглядом в полочку, на которой лежали книги, только что купленные братом в букинистическом магазинчике. Специально положил здесь, на кухне, чтобы она увидела. Джон Барт, Томас Пинчон, Уилльям Бэрроуз — сплошь заумные интеллектуалы.

Фейт покачала головой. До некоторой степени ей было жалко братишку. Кейт так старался поразить окружающих, с таким остервенением пытался доказать всему миру — и прежде всего сестре, — какой глубокий он мыслитель, какая тонкая у него натура!.. Смех и грех. Если бы он столько же времени тратил на серьезную учебу, сколько сейчас он тратит на дешевую рисовку, из парнишки вышел бы толк. Но Кейт избрал для себя позу недовольного жизнью и правительством интеллектуала и охотно примкнул к ораве непризнанных гениев; теперь они вместе лихо жонглируют поверхностными знаниями и проводят время в высокоумном брюзжании. Только багаж его систематических знаний комически мал.

Год назад он окончил школу и сразу же примерил на себя роль утомленного знаниями молодого человека, совершенно не приспособленного к грубым реалиям жизни — этой пошлой крысиной гонки. Роль понравилась. И Кейт прилежно играет ее и по сей день. А ведь не дурак и мог бы горы в жизни свернуть! Фейт не раз говорила ему: оторви ты наконец свой зад от дивана и попробуй поступить хотя бы в городской двухгодичный колледж, если кишка тонка попасть сразу в университет! Но он отвечает какой-то ерундой о девальвации традиционной системы обучения, цитирует допотопную пинк-флойдовскую песенку, что, дескать, нам не нужно ваше долбаное образование. И с надменным видом сноба объявляет себя свободным от низменных забот о хлебе насущном.

В конце концов парень пополнит собой полчище грустных псевдоинтеллектуалов, самого жалкого отребья богемы. Таких в южной Калифорнии хоть пруд пруди. К ним относится половина наимельчайших клерков в самых разных организациях, которые и в тридцать пять лет получают жалованье, достойное только восемнадцатилетнего новичка, но при этом корчат из себя Бог весть что и смотрят на клиентов свысока — дескать, все кругом неотесанные дураки, занятые деланием денег, и лишь мы приобщены к интеллектуальным таинствам.

Зажужжал зуммер микроволновки. Фейт вынула пирог и быстро съела его — даже не присаживаясь, просто оперевшись на край раковины. Бросив упаковку в мусорное ведро, девушка направилась в свою спальню — смотреть телевизионные новости. В гостиной можно столкнуться с матерью, когда та наконец вернется домой.

Кейт пришел около десяти — сразу же юркнул к себе в комнату и заперся. Мать объявилась ближе к полуночи. Фейт читала в постели и слышала, как она в гостиной старается не шуметь — и безуспешно.

Девушка тут же выключила свет, положила книгу на столик у изголовья кровати и притворилась спящей.

Где-то на улице ревела сирена — то ли полиция, то ли пожарные, то ли "скорая помощь"... Ближе, ближе, громче, громче, а потом дальше, дальше, тише, тише — пока звук не смешался с десятками других ночных городских шумов. Похоже, откуда-то доносились звуки перестрелки; поди разбери, что это — на самом деле выстрелы или кто-то из соседей слишком громко врубил телевизор.

В кухне чавкнула дверь холодильника — мать полезла за кока-колой.

Потом серия знакомых звуков: шаги в сторону ванной комнаты, приглушенный хлопок двери, шипение открываемой большой пластиковой бутылки, затем мерзкое хлюпанье...

Господи, скорее бы началась учеба! Тогда можно будет подольше задерживаться в университетской библиотеке и являться домой, когда мамаша уже дрыхнет.

Фейт зажмурилась посильнее и старалась дышать медленно и ровно.

Вот так, под хлюпающие звуки вагинального душа, она и заснула — у матери была привычка вымывать мужскую сперму при помощи кока-колы.

3

— Предъявите удостоверение личности.

Вики Солтис с нарочитой тщательностью покопалась в сумочке. Еще полчаса назад, только став в очередь, она обнаружила, что забыла дома все документы, кроме просроченной студенческой карточки прошлого семестра. Но сейчас она уповала на снисходительность и глупость служащих. В конце концов тут нет ее вины. Когда она обнаружила отсутствие тех двух удостоверений, без которых нельзя оплатить регистрацию в начале нового семестра и постоянное место для парковки, было уже поздно бросать очередь и мчаться обратно в студенческое общежитие. Поэтому она решила не дергаться и надеяться на счастливый случай. Служащие, ответственные за регистрацию студентов, слишком устанут к концу дня, чтобы цепляться за глупые формальности. Им ведь тоже хочется побыстрее домой. Авось и пронесет.

Закончив с обыском сумочки, Вики приготовилась жалобно клянчить.

Мексиканка за столиком улыбнулась и спросила с сильным акцентом:

— Вы не имеете никакого документа? Вики беспомощно развела руками.

— Ничего, кроме старой студенческой карточки. Женщина покосилась на настенные часы. Без пяти девять. А за Вики по меньшей мере еще пятнадцать студентов.

— Ладно, что с вами поделаешь, — сказала регистраторша. — По правилам мне надо бы отослать вас домой за документами, чтобы вы потом снова отстояли в очереди. Но сегодня последний день регистрации — и время позднее. Поэтому я делаю поблажку.

— Спасибо! — выпалила Вики с улыбкой искреннего облегчения. — Огромное спасибо. Вы, можно сказать, спасли мне жизнь.

Женщина рассмеялась.

— Мы же тут не звери. Тем не менее в ближайшие два дня обязательно зайдите в регистрационное бюро с документами. Если вы не покажете нам водительские права или другое законное удостоверение личности, мы не примем ваш чек к оплате и вы попросту останетесь за бортом университета.

— Непременно зайду.

— Ваш чек я откладываю в сторону. Я постоянно либо здесь, у этого окошка, либо где-то рядом. Поищите. Меня зовут Мария.

— Спасибо. Огромное спасибо.

— Не за что, — с улыбкой сказала Мария, протягивая Вики регистрационные бумаги и студенческий билет. Затем она обратилась к очереди:

— Следующий!

Вики вышла из административного корпуса уже затемно. Луны на небе не было. А фонари в этой части университетской территории почему-то не горели. Что за глупость! Будто начальство не знает, что регистрация еще не закончилась и, несмотря на поздний час, здесь полно народа!

Впереди тянулась длинная-предлинная совершенно темная аллея, в конце которой была автостоянка — капоты посверкивали в тусклом свете от пары малосильных фонарей.

Рядом, как назло, ни души. От страха мурашки побежали по спине. О таком безобразии, подумала Вики, не грех написать жалобу самому декану. В текущем семестре университетское начальство, эти жадные мерзавцы, повысили плату за обучение на сто пятьдесят долларов и накинули пятнадцать баксов за место на автостоянке. Могли бы по крайней мере не экономить на освещении!

Порыв ветра прогнал мимо кусок упаковки от печенья. Ветер был теплый, но дрожь Вики лишь усилилась. Девушка оглянулась на освещенный вход в административный корпус. Не подождать ли других студентов? Вдвоем или втроем все же не так страшно!.. Однако она рассудила, что спутники пойдут скорее всего к автостоянке, а ей необходимо свернуть к общежитию. Таким образом, в любом случае большую часть пути она будет вынуждена пройти в одиночестве.

К тому же еще неизвестно, кого больше стоит бояться — того, кто прячется за кустом, или того, кто вызовется ее провожать!

Время такое, что никому нельзя верить. Даже своему брату студенту.

И если бегом — так тут, в сущности, рукой подать.

Вики сложила регистрационные бумаги, сунула их в папку и пустилась трусцой по цементной дорожке.

Она пробежала самое темное место и с облегчением свернула в сторону слабо подсвеченного пустого справочного киоска. За ним уже начинались уличные огни.

Все произошло так быстро, что девушка не успела толком среагировать. Или хотя бы вскрикнуть. Из густой тени за справочным киоском стремительно выскочил мужчина и с силой толкнул ее в спину. Не успев выставить вперед руки. Вики упала лицом на асфальт. Папка отлетела далеко в сторону. Из сломанного носа полилась кровь. То, что при падении она сорвала кожу с колен и ладоней. Вики даже не почувствовала.

Чужая рука грубо зажала ей рот и запрокинула голову. Она задыхалась, захлебываясь кровью, хлеставшей из носа. Попытавшись сопротивляться, девушка с ужасом ощутила, что тело не слушается ее. Она была слишком ошеломлена, слишком напугана, чтобы действовать толково.

Другая рука задрала ей юбку. Безжалостные пальцы сорвали с нее трусики, заодно вырвав клок волос на лобке. Стало ясно, что ее хотят изнасиловать.

Вики не могла ни вскрикнуть, ни по-настоящему вдохнуть — вдыхала только кровь из носа, которую не могла выплюнуть. Через несколько мгновений все поплыло перед ее глазами, а затем на короткое время она погрузилась в полную темноту. Когда Вики пришла в себя, руки на ее губах больше не было.

Девушку вырвало кровью. Потом еще раз. Теперь, лихорадочно дыша, она пыталась выплевывать кровь, текущую из носа в горло.

Ее ноги были широко раздвинуты.

Пожалуйста, Господи, подумала Вики, пожалуйста, пусть все побыстрее закончится. Пусть хотя бы побыстрее...

Но, похоже, Господь ее не услышал.

Глава 2

1

Войдя в аудиторию, профессор Ян Эмерсон быстрым взглядом окинул группку студентов. Хотя его лицо и не выдало разочарования, он был жестоко уязвлен: когда он читал свой курс в последний раз — три семестра назад, — количество записавшихся на него было рекордно мало. Теперь же студентов было еще меньше, намного меньше. Неприлично мало.

Ян открыл портфель, вынул стопку заметок и положил ее на стол. Давным-давно на его курс студентов собиралось видимо-невидимо — эта аудитория бывала битком набита, а в коридоре разочарованно гудела толпа тех, кто не попал внутрь. Но времена изменились. Теперь популярнее всего лекции по бизнесу; "забавные" курсы вроде эмерсоновского не в чести.

У Кифера должно было хватить ума вообще отменить курс, как только он увидел куцый список желающих прослушать его лекции.

Ян еще раз оглядел аудиторию. Студенты сидели вразброс. Впереди и в центре расположилось пять-шесть его фанатов — лица знакомы по курсу современной американской литературы, который он читал в прошлом семестре. Эти парни и девушки записались то ли из личной симпатии к профессору, то ли из любви к его преподавательской манере. Рядом с ними группка истовых отличников — одеты опрятно, сидят словно аршин проглотили и едят его глазами. Дать волю этим ребяткам, так они бы посещали абсолютно все курсы и двадцать четыре часа в сутки прилежно записывали лекции.

На флангах Ян заметил несколько матерых, "профессиональных" студентов, сразу видно — тертые калачи. Парни постарше щеголяли бородками и давно вышедшими из моды длинными грязными волосами. Девицы были сплошь с деловыми хитрыми мордашками и в строгих костюмах.

В задних рядах ютились студенты-чудаки, про которых говорят "не от мира сего". Этот неприкаянный народец внешней классификации поддавался с трудом. Разве что у всех одинаковое выражение лица — словно они только что опрометью выскочили из кинотеатра, где смотрели фильм ужасов. Группка чудаков состояла из четырех студентов: две девушки со смертельно бледными лицами и в черных платьях — у обеих волосы словно дыбом стоят; тощий нервозный парень в очках, одетый по моде пятилетней давности, и жирный флегматик в майке с надписью "Университет Мискатоник".

Но совсем рядом с выходом сидел студент, которого наметанный взгляд Яна не мог с ходу отнести к какой-либо из известных категорий. На нем профессор поневоле задержал взгляд подольше. Мужчина за пятьдесят, в шерстяной кофте и простой клетчатой сорочке. Для обычного студента староват, но слишком молод для пенсионера, который на склоне лет вздумал получить диплом. У загадочного студента была окладистая черная с проседью борода и пытливые голубые глаза, которые он не сводил с профессора, чем того несколько смущал. На крохотном, почти детском столике перед мужчиной лежал блокнот и стопа книг в бумажных обложках. Видом он больше напоминал, скорее, ученого, коллегу-профессора. Воистину загадка, что подобный человек может делать на лекции Яна Эмерсона!

Часы на задней стене аудитории показывали три минуты десятого, и Ян решил, что хватит приглядываться, пора начинать.

Он откашлялся и сказал:

— Друзья мои, добро пожаловать на курс номер 360 — английская литература о сверхъестественном. Я доктор Эмерсон. Если в вашем расписании написано другое, срочно удирайте — вы ошиблись аудиторией.

Студенты в передних рядах захихикали. Остальные настороженно слушали.

— Вообще-то я не мастак устраивать переклички, но разок попробую. Когда услышите свою фамилию — пожалуйста, встаньте и немного расскажите о себе.

Некоторые из студентов возмущенно переглянулись, другие стали перешептываться. Ропот недовольства прокатился по аудитории. А тощий нервозный парень в очках явно запаниковал.

Ян улыбнулся.

— Да шучу, шучу, — сказал он. — Ведь вы терпеть не можете преподавателей, которые устраивают такие поверки, правда? Мы просто устроим перекличку, без кратких биографий.

Напряжение спало, студенты расслабились. Больше не было настороженных лиц. Ян дал понять, что он свой, а не обычный преподаватель-зануда. И между ними нет глухой стены.

Вся аудитория вдруг объединилась в общем чувстве симпатии к лектору. Похоже, теперь они будут с интересом слушать — о чем бы он ни заговорил. Из любопытства Ян покосился на солидного мужчину у самой двери, которого он про себя уже окрестил Профессором. Однако бородач не улыбался и выглядел таким же непроницаемым, как и раньше. Здесь лед сломать не удалось.

Ян взглянул на записи. Теперь заготовленная лекция внезапно показалась неуклюжей, перегруженной деталями и неуместной перед этими слушателями. Он еще не общался ни с одним из своих новых студентов, но пятнадцатилетний опыт профессорства позволял оценить аудиторию, определить, чем она дышит, что ее интересует и каков будет его успех. А главное — в каком направлении следует вести разговор. У каждого набора слушателей есть свое неповторимое лицо, создаваемое неповторимым сочетанием индивидуальностей. Это еще можно назвать душой аудитории. Каким-то образом опытный лектор ее сразу улавливает. Ян Эмерсон обычно доверял своему инстинкту, а сейчас инстинкт подсказывал ему махнуть рукой на предварительные записи и вести разговор на ощупь, наобум.

Он сошел с возвышения и по-свойски уселся на стол, лицом к аудитории. Чуть покачивая ногами и глядя в первый ряд, он произнес:

— Так, так... Начнем с простейшего вопроса: что такое литература ужасов?

Парень из группы аккуратненьких отличников поднял руку.

— Забудьте о школьных привычках, — улыбнулся Ян. — У меня не надо поднимать руку. Хотите что-либо сказать — просто говорите.

— Литература ужасов описывает страшное и всякого рода страхи, — бойко выпалил "отличник".

— Как тебя зовут?

— Джон.

— Хороший ответ, Джон. Прямо как в книжке — и кафедра английского языка и литературы его бы одобрила. Тем не менее я могу сказать серьезно: ответ в яблочко. "Ужастики" действительно описывают страшное и зачастую вызывают в читателе испуг. В этом заключена часть их привлекательности — но лишь часть. Тут все не так просто. Кто-нибудь еще попробует ответить? Итак, что же такое литература ужасов?

— Рассказы о жутком, — сказал парень в майке университета Мискатоник.

— Рассказы о жутком? Ну, это вариант уже рассмотренного определения. А впрочем, тоже хороший ответ. Еще мнения есть?

Ответом было молчание.

— Стало быть, никто из вас не в силах дать определение литературы ужасов? — спросил Ян и обвел аудиторию медленным взглядом. Кое-кто из студентов поспешил отвести глаза — как будто они были нерадивыми школьниками, которых учитель может вызвать к доске. Другие, встречаясь взглядом с профессором, отрицательно мотали головами. — Что ж, не так плохо. Если бы вы знали ответ, мне бы оставалось только откланяться. — Он взял со стола портфель и вынул из него книгу — В этом семестре мы с вами подробно рассмотрим историю литературы ужасов — от Эдгара По до Стивена Кинга. В наше время для обозначения этого литературного жанра существует кокетливый эвфемизм — "черные фантазии". Мы с вами займемся изучением всех типов "черной фантазии" и попытаемся выяснить, почему это страшные истории и что именно делает их страшными.

Девушка из первого ряда спросила:

— А работы магических реалистов мы будем рассматривать?

Ян посмотрел на нее. Одета со вкусом — модная юбка, красивая блузка, большие очки в тонкой оправе. Он усмехнулся и осведомился:

— Вы, надо думать, специализируетесь по английской литературе?

— Да.

— Что ж, все зависит от того, сколько свободного времени у нас окажется. Не знаю, будем ли мы читать рассказы так называемых магических реалистов, но вполне возможно, что мы обсудим благотворное влияние их работ на процесс легитимизации всей литературы о сверхъестественном. А пока что я намерен прочитать вам рассказ Г.Х-Мунро, известного широкой публике под псевдонимом Саки. Произведение коротенькое — несколько страничек. Послушайте и скажите мне, относится ли этот рассказ к жанру литературы ужасов и если относится, то почему.

Он начал читать — и читал самозабвенно, невольно поддавшись очарованию прозы. Он читал этот рассказ в сотый раз — ив сотый раз восхищался им. Даже здесь, в хорошо освещенной аудитории, среди белого дня, в присутствии студентов, Ян ощутил сладостную дрожь страха и гусиную кожу на руках.

После чтения завязалось живое, умное обсуждение. Джанни Хольман, та девушка, что спросила о магическом реализме, попыталась отнести произведение к жанру христианского символизма. Но в рассказе и не пахло мудреной символикой. А Курт Лодруг, толстяк в майке университета Мискатоник, предположил влияние Говарда Лавкрафта, мастера "черной прозы", хотя этого быть никак не могло, потому что Лавкрафт только начинал свой литературный путь, когда Саки его уже закончил. За вычетом этих двух недоразумений, дискуссия прошла хорошо. В ней приняли участие почти все. Ян не запомнил имен большинства студентов, однако отмечал в уме всякое высказывание. Дискуссия выявила уровень начитанности и круг интересов.

Профессор взглянул на часы. Оставалось еще пять минут, и Ян решил потратить их на инструктаж перед следующей лекцией.

— Хорошо, друзья. Я бы хотел, чтобы все вы отправились в книжный магазин и приобрели вот эту книгу. — Он показал объемистый том — "Классические истории о сверхъестественном". Именно на этой антологии будет базироваться его курс. — К среде прочитайте рассказы Эдгара По "Черный кот" и "Бочка амонтильядо". На их примере мы обсудим тему страха перед погребением заживо. И если вы будете хорошими мальчиками и девочками, я сообщу вам несколько сплетен о сексуальной жизни Эдгара По.

Под смех и говор аудитории он собрал свои записи и сложил книги в портфель, давая понять, что занятие подошло к концу. Большая часть студентов потянулась к выходу Но одна девушка, из группы "матерых" студентов, направилась к преподавательскому столу На вид ей было около тридцати. Терпеливо выждав, когда профессор закроет портфель, она сказала:

— Простите. Меня зовут Мэри-Лу Джонсон. В среду я не смогу прийти — надо отвезти мужа в аэропорт Вы не подскажете, что мне прочитать к пятнице?

Ян усмехнулся:

— Не рано ли вы везете мужа в аэропорт? Если вы начинаете с таких старых проверенных отговорок, к октябрю ваш репертуар будет полностью исчерпан.

Молодая женщина и не подумала улыбнуться.

— Мне действительно необходимо отвезти мужа в аэропорт, — сказала она с серьезным выражением лица.

— Верю, верю. Но, честно говоря, я понятия не имею, над чем именно мы будем трудиться в пятницу. Как раз сегодня вечером собирался решить. Однако я не хочу никого тиранить. Просто прочитайте те два рассказа, о которых я говорил, а остальное позже догоните.

— Спасибо, — кивнула Мэри-Лу и направилась к двери.

Тут Ян заметил, что все уже разошлись, лишь Профессор сидит на своем месте и не думает вставать.

Эмерсону стало отчего-то не по себе. Он неопределенно улыбнулся в сторону бородача и сделал шажок к двери, обозначив свое намерение уйти.

— Профессор Эмерсон! — фамильярным тоном окликнул его бородач. У него оказался сипловатый низкий голос и акцент человека с Восточного побережья.

— Да, что вы хотите?

Бородач встал, двинулся навстречу и остановился в двух шагах от профессора.

По мере того как Ян вглядывался в мрачное лицо человека напротив, у него вдруг загулял мороз по спине.

— Мне надо поговорить с вами, — сказал угрюмый бородач.

— О чем именно?

— О том зле, которое обитает в нашем университете.

Ян быстро покосился на открытую дверь. В коридоре народу становилось все больше — студенты выходили и из других аудиторий. Однако бородач стоял как раз между ним и дверью. Впрочем, всегда можно крикнуть и позвать на помощь, если этот тип окажется сумасшедшим. Сейчас подобное предположение казалось весьма обоснованным.

— Как вас зовут? — спросил Ян, стараясь не терять голову и не выдать волнение в голосе.

— Гиффорд, — произнес мужчина. — Но это не важно. Времени совсем не остается, и надо действовать предельно быстро.

— Ив чем должны заключаться эти быстрые действия?

Пристально глядя на профессора неморгающими голубыми глазами, Гиффорд ответил:

— Мы должны покончить с университетом, пока университет не покончил с нами.

— Это что — такая манера хохмить? — спросил Ян. Но еще до своего вопроса и до ответа Гиффорда он отлично знал, что это не шутка. Люди, подобные Гиффорду, попросту лишены чувства юмора.

— Я не шучу, — сказал бородач. — Здешнее зло крепнет с каждым днем.

Ян почувствовал мощный выброс адреналина. Футы, Господи! В наше время чокнутые разгуливают повсюду! Никогда не знаешь, когда и где нарвешься! Он ощутил противное покалывание на коже рук. Некстати припомнился рассказ о сумасшедшем студенте, который пытал и изуродовал своего преподавателя за то, что профессор не согласился с какой-то его теорией. Ян глубоко вдохнул. Нет, не надо трусить, следует перейти в наступление и поставить бородача на место.

— Послушайте, — сказал он, — из того, что я читаю лекции о литературе ужасов, вовсе не следует, что я верю во всякую ерунду. "Черные фантазии" — часть литературы, это искусство. А для меня они к тому же и работа. Не надо воображать, что я предаюсь черным фантазиям в повседневной жизни. Я человек не религиозный, в церковь не хожу. Однако и гуляние в полночь по кладбищу не является моим любимым развлечением. Да и спиритические сеансы я не посещаю. В передачу космической энергии и целительную силу волшебных жезлов тоже не верю...

— Я пришел к вам в надежде, что уж вы-то должны меня понять. Здешнее зло...

— Увы, я не понимаю, — перебил его Ян. В голосе Гиффорда звучали странные робкие нотки; пожалуй, в нем слышался даже страх. Мрачный бородач казался не агрессивным, а скорее напуганным. И поэтому Ян перешел в решительное наступление.

— Что-то я не помню фамилии Гиффорд в списке записавшихся на мой семинар. — Тут он попал в самую точку. Ведь бородач во время переклички не отозвался ни на одну из фамилий! Ян это отметил для себя, хотя и не спешил выяснять его личность. — После переклички я спросил: чья фамилия не названа? Вы промолчали. Я спросил: есть те, кто только собирается записаться на мой курс? Вы снова промолчали. Как же мне расценивать ваше присутствие? Вы намерены записаться на мой курс или нет?

— Нет, не намерен. Просто хотел поговорить с вами, сообщить о том, что происходит.

— В таком случае предлагаю вам уйти по-хорошему, пока я не вызвал полицию.

Ян решительно двинулся вперед, обогнул Гиффорда и зашагал к двери.

— Погодите!

В грубом окрике было столько внутренней силы, что Ян невольно остановился и повернулся к бородачу.

На лице Гиффорда, прежде просто мрачном, ничего не выражающем, кроме туповатой угрюмости, сейчас был написан животный ужас. Голубые глаза утратили настороженную пытливость. Это были глаза затравленного, до смерти напуганного человека. Губы в зарослях бороды дрожали, как у ребенка, которому приснился кошмарный сон.

— Я и не надеялся, что вы мне сразу поверите, — сказал Гиффорд. — Но я обязан был попытаться. — Тут он быстро вернулся к столику, за которым сидел во время семинара, схватил свой блокнот и принес профессору. — Вот. Вы просто прочтите. Я больше ни о чем не прошу.

— Что здесь?

— Моя диссертация. Она касается зла, которое атакует этот университет, и того, как с ним бороться.

— Ваша диссертация? — удивленно переспросил Ян. — А разве вы...

Гиффорд проворно сгреб книги со своего столика, затем повернулся к профессору.

— Я взрывник и поджигатель, — сказал он и двинулся к двери.

От этих слов Ян вздрогнул. Милый человечек! Хотелось бы знать, это в каком же смысле он "взрывник и поджигатель"?

У самого выхода Гиффорд оглянулся. Казалось, он пришел в себя, но его лицо все еще было искажено страхом.

— Номер моего телефона на первой странице. Позвоните мне. В любое время. Я буду с нетерпением ждать вашего звонка.

Гиффорд вышел в коридор и через пару мгновений уже затерялся в толпе студентов, идущих в сторону лифтов.

Ян повертел блокнот в руках, открыл его и прочитал на первой странице: "Исследование типичных паранормальных явлений в американских университетах". Ниже стояло: "Выводы и рекомендации". И наконец фамилия автора — Гиффорд Стивенс.

Ян мгновенно вспомнил: та антология, которой он пользовался для подготовки семинара, составлена профессором Г. Стивенсом.

Нет, подумал он, не может быть. Это слишком невероятно!

Ян проворно открыл портфель, вытащил антологию и прочитал рекламное объявление на задней обложке: "Профессор Стивенс имеет степень доктора философии, занимался сравнительным литературоведением, в настоящее время — эксперт в области горючих и взрывчатых веществ. Живет в штате Нью-Мексико со своей женой Пэт".

Закрывая портфель и идя по коридору на следующую лекцию, Ян снова и снова обдумывал происшедшее. Но ничего понять не мог. Лишь в одном он был , почти полностью уверен — на руке загадочного бородача не было обручального кольца.

2

Когда Фейт впервые явилась на работу, прошло добрых два часа, прежде чем ее повели на ознакомительную экскурсию по библиотеке.

На прошлой неделе, только что приехав в студгородок, она прочитала на доске объявлений, что требуется помощник библиотекаря, и тут же побежала предложить свою кандидатуру. А пару дней назад из библиотеки пришел положительный ответ.

Даже на собеседование не понадобилось ходить. В письме девушку просили явиться в понедельник после занятий к некоему Филу Лангу, который будет поджидать ее на выдаче книг.

В понедельник случилось так, что преподаватель культурной антропологии отпустил их на четверть часа раньше, и Фейт уже в час тридцать отправилась на новое место работы.

Фил Ланг, высокий и рыжий, выглядел сухим педантом — галстук-бабочка, очки в металлической оправе.,. Он стоял за стойкой выдачи книг и что-то втолковывал трем девушкам — похоже, сотрудницам библиотеки. Фейт подождала, пока он не закончил разговор, затем представилась. Он оглядел ее с ног до головы, солидно кивнул и попросил обойти стойку и следовать за ним в дальний конец зала — в его кабинет Она ожидала, что он тут же поставит ее на рабочее место — и пошло-поехало. Но Ланг заставил Фейт заполнить целую пачку анкет и формуляров, потом пойти с ними в отдел финансовой помощи, где пришлось стоять в длинной очереди студентов, которые тоже ожидали разрешения совмещать работу и учебу. Усталая женщина средних лет просмотрела одну из анкет, расписалась на ней, оторвала себе желтый листок копии и направила Фейт дальше — в отдел кадров. Там тоже выстроилась длинная очередь желающих работать студентов. Наконец Фейт как временная служащая подписала отказ от медицинской страховки и получила все нужные бумаги.

И лишь после этой нудной процедуры смогла вернуться в библиотеку.

Ланг поджидал ее у той же стойки.

— Все улажено? — спросил он.

Девушка кивнула и, как было велено в отделе кадров, вручила ему копии всех формуляров. Он небрежно просмотрел бумаги и унес в свой кабинет. Через минуту он появился снова и сказал:

— Хорошо, сейчас я проведу вас по этажам. Я не надеюсь, что вы все запомните за один раз. Сегодня устроим только обзорную экскурсию. В дальнейшем вам необходимо самостоятельно закрепить полученные знания и побыстрее освоиться со всем, что есть в библиотеке. Вам придется отвечать на самые разные вопросы читателей и негоже за каждым пустяком бегать к более опытным коллегам.

— Хорошо.

Снисходительная манера Ланга несколько раздражала Фейт, но она принудила себя улыбаться.

— Итак, вперед.

Ланг провел девушку сперва по тем коридорам первого этажа, где располагались кабинеты администрации. Затем они зашли в отдел абонемента, в зал внушительных размеров. Книги спускались сверху на вертикальном конвейере с лопастями. Одни студенты-ассистенты хватали заказанные читателями книги, сканером считывали индекс и с помощью компьютера производили первичную сортировку, после чего другие подхватывали готовые стопки и распределяли их на полках.

Когда они вернулись в главный холл, Ланг подвел Фейт к компьютерному терминалу.

— Наши читатели больше не пользуются картотекой, все компьютеризовано. Вы знакомы с компьютерной системой запроса нужной литературы?

Она отрицательно мотнула головой.

Ланг пустился в подробные объяснения, от которых у Фейт немедленно началась желудочная тоска: файлы, потоки информации, поддиректории, мегабайты... Она и пыталась слушать, но уши вяли от массы ненужных деталей. Такая скукотища, думала она. Неужели так же нудно будет каждый день?

И прежнее место работы — у фритюрницы в "Макдональдсе" — вдруг показалось ей куда более романтичным.

— Все понятно? — спросил Ланг. Девушка кивнула.

— Тогда поднимаемся наверх.

— Хорошо.

На лифте они поднялись сперва на второй этаж в отдел архивных документов, затем на третий, где располагался отдел периодики, и на четвертый, где был справочный отдел. Особенно долго Ланг водил Фейт по пятому этажу — там хранились специальные собрания и книги от "А" до "Р".

— Наш университет располагает самым большим в США собранием книг и документов на тему массового уничтожения евреев фашистами, — с гордостью сообщил Ланг. — У нас самое большое количество документальных свидетельств, дневников и фотографий, запечатлевших зверства немцев. Впрочем, студенты не имеют доступа к уникальной коллекции и прочим спецсобраниям; эти раритеты могут изучать лишь преподаватели, да и то лишь по специальному разрешению университетского начальства. — Он заговорщицки улыбнулся. — Но если вы проработаете достаточно долго, вас могут перевести в отдел спецсобраний, и вы вволю наглядитесь на все эти уникальные вещи.

Фейт изобразила на лице счастливую улыбку: дескать, сплю и вижу, как попаду в этот рай библиотечный.

Еще один подъем на лифте.

Разница с предыдущими этажами сразу бросилась в глаза.

Прежде всего — настоящая тишина. Повсюду в библиотеке, даже в читальных залах, она была лишь относительной. Шумы складывались из шепота и приглушенных разговоров, из шелеста страниц и шарканья обуви по коврам. Где-то звякнет, где-то брякнет, а где-то книга упадет. Поэтому истинное беззвучие шестого этажа производило сильное впечатление.

Как только за ними тихо защелкнулись дверцы и лифт с урчанием двинулся вниз, Фейт неожиданно услышала свое дыхание. Оно казалось таким громким, потому что не было других звуков. Тихо, как в склепе.

Ланг продолжил лекцию.

Кощунственно нарушая абсолютную тишину, он указал на карту этажа, висевшую под стеклом напротив лифта. Такие карты имелись на каждом этаже библиотеки. Чертеж показывал расположение стеллажей, на которых размещались книги от "Q" до "Z". Затем Ланг повел девушку между собственно стеллажами — огромными, выше человеческого роста. Было ощущение, что они попали в крысиный лабиринт с бесконечными туннелями и боковыми ответвлениями.

Фейт изумилась, когда увидела у северной стены ряд кабинок для научной работы и несколько десятков занятых чтением студентов. Они сидели до странности тихо. Ни шепота, ни покашливаний. Казалось, молодые люди не то что книжку боятся уронить, а и подбородок почесать стесняются. Фейт решила, что гробовая тишина этого этажа давит на читателей и заставляет избегать малейшего шума.

Наконец и Ланг, очевидно, проникся здешней атмосферой, потому что он произнес едва слышным шепотом:

— На шестом этаже, самый большой беспорядок. Студенты берут литературу с полок самостоятельно, а вернуть на место частенько ленятся или ставят не туда, куда нужно. В конце дня приходится собирать брошенные книги со столов, а иногда и с пола. Частью вашей работы будет приглядывать за этими беспризорными экземплярами.

Ланг провел девушку в западное крыло, где проволочная сетка с металлической дверью отделяла комнатку с парой стеллажей. Ланг достал ключ, открыл дверь и пригласил Фейт внутрь.

— Это сортировочная, — пояснил он. — Сюда вы будете приносить подобранные беспризорные книги. Распределяйте их по алфавиту и складывайте в тележки. Другие работники развезут их по нужным местам.

Они вышли из комнатки, и Ланг запер дверь.

— Не переживайте, первые несколько недель вы будете работать в паре с опытным сотрудником. Мало-помалу вы всему научитесь.

По бесконечным коридорам между стеллажами они прошли обратно к лифту. Нажав кнопку вызова, Ланг сказал:

— И еще одно. У наших сотрудников временами бывают... э-э... недоразумения с посетителями. Библиотека бесплатная, открыта для всех и допоздна, поэтому народ сюда ходит всякий. В том числе бывают и... скажем мягко, чудаки всякого рода. Не имею права не предупредить вас. Тут хватает придурков и глухих углов. Скажем, время от времени... э-э... пусть вас не шокирует, если кто-то приспустит штаны и покажет гениталии.

Тут Ланг еще раз рассеянно нажал кнопку лифта, хотя огонек с надписью "Вниз" уже горел.

— В прошлом семестре, — продолжил он, поборов некоторое смущение, — один козел ходил с зеркальцем на туфле, чтобы заглядывать девушкам под юбки. А семестра три назад другой "чудак" прятался под столами — с той же целью... Правда, большую часть времени вы будете работать в коллективе, в непосредственной близости от других. Так что особенно волноваться не стоит. Но когда остаетесь в одиночестве — поглядывайте вокруг. А не дай Бог, что случится — тут же докладывайте своему начальству. Фейт кивнула и улыбнулась.

— Никогда не предполагала, что работа в библиотеке полна приключений.

— Да, романтики тут до и больше, — усмехнулся Ланг.

Открылись дверцы лифта, и они зашли внутрь. Предупреждение насчет придурков не произвело особого впечатления на Фейт. Отшить подобных типов — дело навыка. Отец обучил ее приемам самозащиты, когда она была еще совсем девчонкой. Так что с мужчиной своего роста или помельче она могла побороться почти на равных. А при удаче справилась бы и с тем, кто покрупнее. Главное — фактор неожиданности. Нападающий самец уверен, что встретит слезы и растерянность. Поэтому отец учил ее нападать первой: сперва врежь мужику по яйцам, а потом разбирайся, что он имел в виду. От хорошего удара по причинному месту сам Шварценеггер в миг согнется и не скоро очухается.

Нет, если чего она и боялась, так это землетрясения, пожара и... и самого этого здания. Шестой этаж.

Что-то в нем нестерпимо зловещее. Нет, нет, глупости. Какой вздор лезет в голову!.. Однако неприятное чувство страха уже было не прогнать.

Шестой этаж.

Фейт не хотела признаваться себе в этом, но при одном воспоминании о последнем этаже у нее бежали мурашки по спине.

— Сегодня я поставлю вас на сортировку книг на первом этаже, — сказал Ланг. — Там ваша работа будет под двойной проверкой. Ренни и Сью считывают индексы, а Пюнна переносит готовые стопы на полки. Будете помогать Пюнне.

Девушка рассеянно кивнула. Ланг ей до чертиков надоел, и она была рада начать работу где угодно и с кем угодно. Впрочем, она испытала неожиданное чувство облегчения от того, что сегодня ей не придется работать на шестом этаже.

Библиотека закрывалась в десять тридцать, но смена, в которой работала Фейт, заканчивалась в семь. Завтра у нее не будет занятий, и она выйдет с семи утра до часу дня.

Этим-то и хороша работа внутри университетского городка — чрезвычайно гибким графиком. Даже когда наступает напряженное время предэкзаменационных тестов, можно откорректировать часы работы и продолжать трудиться хотя бы урывками.

Домой Фейт доехала без приключений. Час пик практически закончился. Хотя шоссе и нельзя было назвать свободным, пробок не было. Дорога от университета до Семнадцатой улицы заняла меньше часа.

У перекрестка ватага сомнительного вида подростков околачивалась возле цветочного киоска, поэтому Фейт, прежде чем притормозить на красный свет, проворно удостоверилась, что обе дверцы машины заперты.

Через несколько минут девушка проехала мимо колледжа, где совсем недавно получила диплом о среднем образовании. Выпускной вечер был в июне. Но здание выглядело чужим и каким-то съежившимся. Вернуться в него сейчас — все равно что вернуться в начальную школу: внутри наверняка стоят детские парты, миниатюрные шкафы и низенькие питьевые фонтанчики.

На душе было хорошо. Какое счастье учиться в университете — в настоящей школе! Прежняя учеба казалась детской игрой. Прошло всего лишь несколько дней новой жизни, но Фейт уже была уверена в том" что она справится с университетскими нагрузками. В Бреа ей буквально все нравилось.

Или, скажем так, нравилось почти все. За малым исключением. И этим малым исключением был последний этаж библиотеки.

Шестой этаж.

Она решительно запретила себе обсасывать эту воистину нелепую мысль. Пустые, немотивированные навязчивые страхи — их лучше избегать!

На другой стороне улицы зияло пустое место — там, где прежде находился кинотеатр братьев Митчеллов. Ей вспомнилось, как крохотной девчушкой, проезжая мимо в машине родителей, она читала по слогам странные названия фильмов на рекламном плакате над входом: "Жрица любви", "Знойное тело", "Дебби не знает отказа".

Если бы этот порнушник не снесли, Кейт отсюда бы не вылезал.

Случайная мысль о брате навела девушку на грустные размышления. Как это случилось и когда это случилось? В детстве они были не разлей вода. После смерти отца — а может, именно из-за смерти отца — они держались всегда вместе, подолгу болтали и секретничали друг с другом.

Теперь же ей трудно вспомнить, когда они в последний раз обменялись хотя бы десятком фраз.

А если она добьется своего и станет жить самостоятельно — что тогда? Конец общению с семьей? С мамашей — с той хоть бы и век не видеться. Но так не хочется обрубать те ниточки, которые еще связывают с братом!

Впрочем, что тут скулить — все равно от нее мало что зависит.

Фейт свернула на родную улицу. Мальчуган в одних трусиках, стоящий на газоне перед особняком, бросил в ее "фольксваген" ком грязи и что-то прокричал вслед. Девушка посигналила — мальчишка взвизгнул и кинулся бежать.

Господи, только бы мамаши не было дома!

Свет в окнах горел. На подъездной дороге стояли мамашин автомобиль и мотоцикл.

Стало быть, привела мужика.

Перед домом Фейт сбавила скорость, потом решительно нажала на педаль газа и проехала мимо. Лучше наскоро перекусить в "Сумасшедшем цыпленке", а потом укрыться в городской библиотеке, которая работает до девяти. Там она успеет кое-что почитать к ближайшим занятиям, а тем временем мамашин "дружок", даст Бог, и слиняет.

Девушка развернула машину и направилась обратно в сторону Семнадцатой улицы.

Глава 3

1

Ричард Джеймсон добирался до "Сентинел" без особой спешки. Именно это нравилось ему больше всего в газетной работе — свобода. Можно явиться с опозданием, уйти пораньше, и в любое время дня ты волен прошвырнуться в соседнюю забегаловку и неторопливо съесть гамбургер. Пока выполняешь свою работу исправно — никто тебе и слова не скажет.

А трудился он на совесть.

Особых иллюзий на свой счет Ричард не питал. Он не был ни блестящим студентом, ни подающим надежды ученым. Учеба давалась ему с превеликим трудом. Зато он был фотографом "от Бога". В фотографии сосредоточились все его интересы, тут он не энергии жалел. Такая одержимость плюс талант давали впечатляющие результаты. Пусть Ричард и не ведал, кто такой архиепископ Фердинанд и чем он славен, а также путал косинус с тангенсом, но "кэнон" в его руках творил чудеса — что было подтверждено многочисленными дипломами фотоконкурсов.

В фотоделе Джеймсон был достойным профессионалом: имел хороший художнический глаз, тонкое монтажное и композиционное чутье, разбирался в химических премудростях проявления и печати. Однако сам Ричард полагал, что своим успехом он обязан прежде всего умению оказаться в нужный час в нужном месте. Можно применять разные объективы, использовать тысячу трюков при проявлении и печати, но, если сюжет снимка никуда не годится, никакие технические штучки-дрючки его не спасут.

Вот почему Ричард никогда не расставался со своим фотоаппаратом. Он едва ли не круглосуточно был в состоянии полной боевой готовности; если происходило нечто, достойное быть запечатленным, он мог начать съемку через десять — двадцать секунд, а то и быстрее. Здесь он действовал почти так же шустро, как ковбой из вестерна со своим револьвером. Поэтому-то он и делал обалденные снимки.

Поэтому-то его и отличали на всевозможных конкурсах.

Занятия были в самом разгаре, но на центральной площади университетского городка студентов хватало. Правда, никто не бездельничал, все спешили по своим делам. Из корпуса социальных наук вышла роскошная блондинка, по всему видно первокурсница. Ричард двигался ей навстречу. Он поправил ремешок фотокамеры на плече, проворно пригладил волосы.

Согласно его наблюдениям, женщины неравнодушны к мужчине с фотоаппаратом. У такого мужчины как бы другой статус, он кажется особенным, в нем видится "художник".

Ричард не считал себя красавцем и очень ценил тот дополнительный шарм, который ему придавала дорогая профессиональная фотокамера на плече. По крайней мере с ней ему было намного легче завязывать знакомства со всякими цыпочками.

А эта блондинка была, вне сомнения, цыпочкой из цыпочек.

Ричард взял немного левее, чтобы их пути пересеклись. Девушка заметила его и задержала взгляд на камере, которую он еще разок вскинул на плече. Потом блондинка подняла глаза и встретилась взглядом с Ричардом. У того екнуло сердце. Как она посмотрела!.. Обалдеть! Ясное дело, крошка на него запала.

Ричард громко откашлялся и окликнул:

— Извините, мисс...

Она остановилась и повернулась к нему. Какие глазищи! Умереть и не встать!

Он ослепительно улыбнулся и заговорил солидной скороговоркой :

— Видите ли, я ведущий фотограф газеты "Сентинел". В данный момент я работаю над темой "Первая неделя в университете" — или что-то в этом роде. Снимки пойдут на первую полосу. Не могли бы вы попозировать мне? Ничего особенного делать не надо. Просто сойдите по ступенькам, как вы только что сошли. И пусть у вас будет серьезное, сосредоточенное лицо, будто вы спешите на занятия.

Еще прежде чем он договорил последнюю фразу, девушка решительно замотала головой.

— Нет, нет, я вынуждена отказаться.

— Почему "нет"? Ваш снимок и ваше имя будут на первой полосе университетской газеты. Чем плохо? Кстати, а как вас зовут?

— Марша.

— Я серьезно, Марша. Ваш снимок действительно будет на первой полосе "Сентинел"! Я позабочусь, чтобы вы получили два десятка экземпляров — сможете разослать родным и друзьям. Итак, вы согласны?

Она снова отрицательно мотнула головой.

— Не люблю, когда меня фотографируют. На снимках я всегда на черта похожа.

— Это от фотографа зависит. На моих снимках вы будете сущим ангелом. Еще ослепительнее, чем в жизни! — Ричард победно усмехнулся. — Право же, бросьте ломаться. Мне эти снимки позарез нужны.

Срок поджимает. Если я опоздаю с материалом — главный голову снесет!

Девушка, видимо, заколебалась.

— Какой вы... Я, честно говоря, не знаю...

— Ну, пожалуйста...

Оно упало как раз между ними. Совершенно неожиданно — не было ни крика, ни шума; похоже, не было даже звука рассекаемого воздуха. Просто нечто большое свалилось откуда-то сверху, и, прежде чем оба опомнились, раздался глухой шлепок и во все стороны брызнула кровь.

На пару секунд Ричард остолбенел, потом сознание вернулось, и он понял, что это тело мужчины. Бедняга упал на асфальт не головой или ногами вперед и даже не плашмя, он приземлился на странно поджатые колени — из-за чего кожа на его животе прорвалась и внутренности вылетели наружу. Кишки, не потеряв связи с телом, еще покачивались. Голова погибшего была расколота, из нее вываливался мозг. Лицо превратилось в кровавую кашу.

Марша словно к земле приросла от ужаса. Наконец девушка в достаточной степени пришла в себя и завизжала, таращась на изуродованный труп. Она даже не заметила, что ее голые ноги и белые шорты забрызганы чужой кровью. Да что там ноги!.. Ричард заметил капли крови на ее лице и в волосах!

Но тут его замешательству пришел конец. Он деловито поднял глаза вверх, потом опустил их на труп, осмотрелся, выбрал наилучший угол съемки, стремительно перебрал в уме варианты композиции. Затем окинул визжащую Маршу быстрым пытливым взглядом — кровь на белых шортах и на белых ногах. В цвете это получится вульгарно. Зато в черно-белом варианте будет отличный контраст.

Он сделал несколько быстрых шагов назад, одновременно срывая защитный колпачок с объектива.

Затем припал на одно колено, проворно направил камеру на Маршу и окровавленный труп.

2

И хладнокровно принялся щелкать кадр за кадром.

В редакции было еще оживленнее, чем за неделю до начала семестра, когда верстали первый номер нового учебного года.

Сотрудники рекламного отдела давно закончили работу и разошлись по домам, но небольшая комната была набита людьми: литсотрудники, соперничая за места за столом, вычитывали статьи; ответственный секретарь сидел перед экраном единственного компьютера и вносил последние срочные изменения в верстку, а две его помощницы лихорадочно переклеивали макет. Радио было включено — какая-то станция непрестанно гнала в эфир ядреный хэви метал.

Чтобы его услышали, Джиму Паркеру пришлось кричать во весь голос:

— Десять минут! Мы обязаны закончить через десять минут! Типография велела, чтобы к восьми все было готово.

Ноль реакции. Словно никто и не расслышал отчаянный вопль главного редактора. Однако Джим знал, что все его услышали и не подведут.

Он подошел к ближайшему столику и просмотрел спортивную страничку. Две статьи и ни одного снимка. В иное время он пришел бы в ярость. Не далее как на прошлой неделе пришлось устроить выволочку заведующим отделов: слишком мало даете фотографий! У страниц нудный вид. В любом разделе должен быть хотя бы один снимок, а колонку редактора следует сопровождать рисунком. Однако сегодня Джим Паркер был озабочен более серьезными делами, чем веселенький вид каждой страницы.

Джим протолкался сквозь группу литсотрудников и принялся изучать первую полосу. В конце ударной статьи зияло небольшое белое пространство, но Тони уже трудился ножницами, раздвигая абзацы. "Шапка" гласила:

СТУДЕНТ ГЕОФАКА ПРЫГАЕТ НАВСТРЕЧУ СМЕРТИ ИЗ ОКНА КОРПУСА СОЦИАЛЬНЫХ НАУК

Джим прочитал заголовок вслух — так сказать, взвесил на языке. Не бог весть как оригинально, зато доходчиво и броско. Сразу под "шапкой" помещался снимок первокурсницы Марши Толмасофф; девушка в ужасе таращилась куда-то вниз, на невидимый труп. За ее спиной было то самое здание, из окна которого выпрыгнул самоубийца.

— Славный снимок, — констатировал Джим. Ричард оказался поблизости, расслышал похвалу и отозвался:

— Спасибо, босс!

В проявочной висели черно-белые фотографии, снятые Ричардом на месте трагедии. Он нащелкал не один десяток кадров — и самые впечатляющие крепко засели в памяти Джима. К сожалению, большинство этих кадров никак не подходили для университетской газеты. Крупные планы кишок на асфальте и беловатых ошметков мозга, забрызганное кровью, искаженное криком ужаса лицо Марши Толмасофф... Зрелище не для слабонервных. Но самый душераздирающий кадр — общий план: скорченный труп на асфальте и толпа радостно возбужденных зрителей, ожидающих прибытия полиции.

Джиму вдруг подумалось: а ведь судя по тому, как Ричард усиленно подчеркивает свое равнодушие к происшедшему, он тоже потрясен увиденным.

Тем временем Джин и ее помощницы закончили возню с макетом. Все статьи были вычитаны и на месте.

— Готово! — торжествующе провозгласила Джин. Джим облегченно вздохнул.

— Теперь надо отправить в типографию. Кто понесет?

— Давайте я, — вызвался Ричард, деловито поправляя ремешок камеры на плече. — Мне все равно по пути.

— Спасибо, — сказал Джим, еще раз взглянул на первую полосу, тряхнул головой и положил листок в коробку — к остальным. — В этом семестре готовый номер будем относить в типографию по очереди. Надо составить график.

Ричард ушел, а Джин с помощницами занялась уборкой столов. Главный редактор повернулся к остальным сотрудникам, которые выжидающе смотрели на него.

— Отлично поработали, друзья, — сказал Джим. — На сегодня все. Увидимся завтра. — Тут он кивнул Стюарту. — С утра выясни побольше об этом самоубийце. Пошли репортеров.

— "Репортеров"? — насмешливо переспросил Стюарт. — Стало быть, у нас есть репортеры? Вот это новость! Покажите мне хоть одного!

Все рассмеялись. Первый номер был целиком составлен с помощью штатных литсотрудников, которые должны были в принципе только редактировать чужие материалы. Они же были единственными авторами и второго номера.

— Ладно, — сказал Джим, — по домам. Сотрудники стали расходиться. Джим оглянулся на Джин — надо бы извиниться перед ней за то, что он ее так безбожно задержал. Но тут в коридоре раздалось знакомое жужжание мотора инвалидной коляски Хоуви.

— Ах ты черт! — процедил Джим. В суете перед сдачей номера он совсем позабыл о своем обещании заехать за приятелем в книжный магазин.

Джим двинулся в коридор, ожидая заслуженной нахлобучки от Хоуви, который, видимо, кипит от праведной ярости. Однако у приятеля был обычный невозмутимо добродушный вид.

— Извини, — поспешно сказал Джим, прежде чем Хоуви успел раскрыть рот. — Тут такая запарка!.. Нам пришлось сдвинуть время сдачи номера из-за самоубийства — целиком переделывали первую полосу..

Хоуви улыбнулся и махнул рукой: дескать. Бог с ними, с извинениями.

— Ладно, простил. Я же понимаю, что такое сдача номера. Когда ты вовремя не появился, я сразу сообразил, что у вас аврал, и направился сюда своим ходом.

На Хоуви был его привычный старенький джемпер, но глаз Джима заметил справа на груди приятеля новый значок. Он нагнулся, чтобы прочитать мелкие буковки.

— "Ешь дерьмо и вой на луну", — со смехом подсказал Хоуви. — Какой-то тип продавал рядом со студцентром. Как я мог устоять перед соблазном!

— Покупочка в твоем духе. — покачал головой Джим. — Ладно, сейчас по-быстрому собираю манатки, и дуем куда-нибудь перекусить. Умираю от голода!

— Заметано, — отозвался Хоуви, нажал переключатель на подлокотнике инвалидного кресла и покатил вслед за Джимом в редакционную комнату. Там он приветственно кивнул Джин и ее помощникам, а потом обратился к Джиму, который собирал какие-то бумаги:

— Так что там случилось-то? Какого хрена парень сиганул из окна? Разбитое сердце? Я слышал, вроде неудачный роман...

— Достоверно еще не знаем, — ответил Джим. — Записки пока не нашли. Возможно, бедолага оставил записку дома или еще где. Полиция пытается связаться с его родителями — пока безрезультатно.

— Вряд ли это из-за учебы. Ведь только одна неделя прошла.

— Пока можно только гадать, — сказал Джим, застегивая молнию рюкзачка. К этому времени они остались в комнате одни. Джим махнул рукой — "сваливаем отсюда!" — и выключил свет.

В этот час в университетском городке стояла удивительная тишина. Пока друзья двигались к автостоянке, в вечернем воздухе были слышны только стук каблуков Джима да жужжание мотора инвалидной коляски. Дневные студенты давно разошлись по домам, а вечерники были на занятиях. Только несколько студентов сидели на террасе кафе рядом с естественно-научным корпусом — пили кофе с пирожками. Хотя осень только-только начиналась, в воздухе царила прохлада, и уже выпала роса.

Джим поймал себя на мысли: отчего же мне так не хотелось возвращаться сюда, в Бреа? Когда он приехал в университетский городок чуть больше недели назад, зарегистрировался, записался на семинары и разместился в комнате студенческого общежития, все его летние страхи показались ему чистым вздором. Чуть было не взял академический отпуск! С какой стати?

Теперь летние настроения он рассматривал, как детский каприз, как досадную дурь. Однако после самоубийства несчастного парня, труп которого так классно сфотографировал Ричард, и в угрюмой тишине холодного вечера на почти безлюдной и плохо освещенной улице студгородка прежние сомнения нахлынули вновь, и Джим с тревогой подумал: что ни говори, а у моей летней неприязни к университету все же были кое-какие основания... Что-то в К. У. Бреа настораживало его, заставляло чувствовать себя не в своей тарелке. Сейчас неприятное ощущение было легко списать на впечатление от слишком натуралистических фотографий самоубийцы. Однако Джим знал, что на самом деле его тревожит нечто другое. Назвать причину страха он бы не смог. Просто чувствовал в темноте некую почти осязаемую угрозу.

Без видимой причины мороз пробежал по его спине, кожа на затылке неприятно заныла.

— Куда мы направляемся? — спросил Хоуви. — Перехватим по гамбургеру у Билла?

— Что? — Джим непонимающе уставился на приятеля. — А! Ну да. Можно и к Биллу.

— Я не был там с прошлого семестра.

— Я тоже.

Хоуви увеличил скорость инвалидной коляски и понесся вперед, затем повернул налево и по специальному скату съехал на автостоянку.

Джим проводил его глазами. Вернувшись в студгородок, он был неприятно поражен видом товарища. Тот был бледнее обычного и еще больше похудел — кожа да кости. Вообще, он стал как бы меньше и выглядел хуже некуда. Когда Джим впервые после лета зашел в комнату Хоуви, сердце у него так и сжалось: какая горестная перемена! Друзья никогда не обсуждали болезнь Хоуви — мышечную дистрофию. Хоуви разговоров на эту тему не любил, а Джим тешил себя мыслью, что болезнь друга удалось как-то приостановить. Сейчас он воочию убедился, что мышечная дистрофия штука коварная, неумолимая — и Хоуви ничего хорошего не светит.

Впервые Джим всерьез подумал о том, что Хоуви может умереть.

Тогда, в комнате Хоуви, Джим вдруг решил перестать прятать голову в песок и побеседовать с другом о том, как протекает болезнь, но застеснялся и вместо этого завел банальный разговор:

— Как лето?

Хоуви ухмыльнулся и пожал плечами:

— Что лето? Сам понимаешь как.

На самом деле Джим не понимал. Но хотел бы понять. Поэтому вдохнул побольше воздуха и спросил:

— Хорошо или плохо?

— И так, и сяк... Старик, слышал обалденную новость? Симмонс подал в отставку. Якобы приставал к студентке. Ну его и попросили.

Они стали оживленно обсуждать эту тему, и момент для серьезного разговора был упущен.

Наблюдая, как Хоуви выруливает по направлению к машине, Джим снова ощутил камень под ложечкой. На душе было очень кисло. Само собой разумеется, Хоуви проведет всю свою жизнь в инвалидном кресле. Против этого факта не поборешься. И совершенно очевидно, что физическая слабость никогда не позволит ему вести "нормальную" жизнь. Однако по крайней мере в рамках этой постоянной немощи его здоровье могло бы оставаться стабильным! Но злая судьба и этого жалкого утешения не оставляет! Увы, увы...

Джим зашагал быстрее, чтобы догнать друга. Он старался спрятать свои горестные размышления, но, видимо, неудачно, потому что Хоуви спросил, когда они оказались рядом у дверцы пикапа:

— Джим, что с тобой? Вид у тебя хреновый. Джим отрицательно мотнул головой.

— Ничего, все в порядке.

— Кончай заливать.

— Просто устал. Эта чертова редакция...

Хоуви недоверчиво покосился на него, но промолчал.

А тем временем Джима вновь прошила неприятная дрожь. Ему опять было не по себе. Казалось, что кто-то... точнее, что-то... словом, нечто наблюдает за ним, и шпионит оно за ним уже давно и неотступно.

Джим устоял перед желанием быстро оглянуться. Это ведь глупости, за его спиной ничего быть не может... Он молча сунул руку в карман и вынул ключи от машины.

3

Ян вернулся домой уже в темноте. Час был поздний — но что с того? Все равно дома его никто не ждал. Некому отчитать его за слишком позднее возвращение. Нет человека, которому было бы небезразлично, в какое время Ян пришел домой и пришел ли вообще...

Наверное, поэтому, из нежелания идти в одинокую берлогу, он стал без особой нужды регулярно задерживаться на работе допоздна. В своем крохотном кабинете он или читал в кресле, или просто мечтал, таращась отсутствующим взглядом в пространство.

Его кабинет нельзя было назвать удобным. Тесно, много лишних вещей; вдоль одной стены книжные полки с учебными пособиями, к которым никто не притрагивался много лет; вдоль стены напротив тоже книжные полки — классика и "черные фантазии", романы и сборники рассказов. Стол завален разными бумагами и журналами — тут смешивалась работа уже сделанная и работа, которую только предстояло выполнить. Словом, сам черт ногу сломит. А разбирать завалы все как-то недосуг. В комнате было одно маленькое оконце, и у Яна периодически возникали приступы клаустрофобии — пространство его кабинета было действительно удручающе замкнутое. Поэтому он, соблюдая психическую гигиену, давно привык избегать этой комнатушки — забегал сюда между занятиями крайне редко, после работы никогда в ней не задерживался.

И вдруг в последнее время гадкая комнатка превратилась в его почти постоянное прибежище. Уже с утра, до занятий, Ян забивался в эту нору и в одиночестве завтракал. И после лекций и семинаров он теперь не ехал домой, как прежде, а шел в свой кабинет. Странную перемену он объяснял себе тем, что тут много требующих работы бумаг что надо много готовиться к занятиям и здесь это удобнее. Но сам же и не верил этому вздору.

Просто ему не хотелось возвращаться домой, где его никто не ждал.

Он припарковал машину на подъездной дороге к дому и какое-то время продолжал сидеть за рулем. Очевидно, таймер опять сломался — свет в доме не горел. Ян не любил возвращаться в неосвещенный дом. Так было еще неприятнее. Отсутствие света подчеркивало одиночество.

Сейчас в доме царила темнота. В окнах отражалась тихая угрюмая улица. Стоял поздний вечер — время, когда газоны перед домом должен заливать свет из окон. Так было, когда дом был действительно обитаем, когда здесь жила Сильвия... Увы, прошлое уже не вернется...

Ян обернулся, взял с заднего сиденья кейс и вышел из машины. Даже лампа над крыльцом, и та не горела! Было так темно, что он потратил пару минут, прежде чем нащупал в связке два ключа от входной двери.

Войдя в гостиную, он тут же включил свет. В романах пустые дома, эти пустые раковины, остающиеся после смерти одного из хозяев или после развода, обычно кажутся героям непомерно огромными — безжизненные пространства, покинутые любимым человеком. Но в действительности происходит прямо противоположное.

Присутствие Сильвии увеличивало дом, как бы раскрывало его в космос. Любой новый столик или шкафчик вместо того, чтобы съедать жилое пространство, дивным образом подчеркивали простор дома, его восхитительную вместимость.

После отъезда Сильвии дом словно усох, уменьшился в размерах до такой степени, что в комнатках не хватало воздуха. В первую же неделю Ян ощутил тесноту и стал планомерно избавляться от мебели: подарил соседям двуспальную кровать, отправил платяной шкаф в какое-то благотворительное общество. Затем обменял огромный сервант на небольшой книжный шкаф. Однако, несмотря на принятые им меры, дом что ни день казался все меньше и меньше. Стены наступали с четырех сторон и грозили раздавить хозяина. Раньше у него были самые общие представления о внутренних пространствах дома — он был как наполовину исследованный континент. Теперь Ян знал каждый дюйм пространства в каждой комнате, и от этого ненависть к дому лишь возросла.

Ян прошелся по всем комнатам и везде зажег свет. Потом вернулся в гостиную и включил телевизор. В старые добрые времена он крайне редко смотрел телепередачи, разве что какой-нибудь фильм или новости. На досуге он преимущественно читал, или писал, или слушал музыку. Но теперь он большую часть свободного времени торчал перед телевизором и благодарил Бога, что существует этот ящик для дураков, который позволяет забыть обо всем на свете. Да, перед экраном не надо думать ни о прошлом, ни о будущем. К тому же благодаря телевизору дом был наполнен людским говором.

К своему удивлению, Ян обнаружил, что не все передачи глупы и каждый вечер бывает что-нибудь по-настоящему интересное. То ли телепрограммы стали лучше, то ли понизились его претензии к их качеству, то ли он освободился от предвзятого отношения к телевидению — ведь в последние годы в академических кругах только ленивый не ругает "ящик для дураков". Наверное, каждая из причин немного ответственна за его внезапную любовь к голубому экрану. В прошлом семестре, когда студенты-снобы стали распространяться о дебильности телевидения, Ян сам себе удивился, потому что вдруг ринулся на защиту телевизионных боссов и стал говорить, что это позор для интеллигентного человека — не знать массовую культуру, отворачивать нос от столь масштабного явления... это в сердцевине своей антиинтеллектуальный подход! Ян тогда разошелся не на шутку и выложил множество убедительных аргументов. После он какое-то время играл с мыслью изложить все это на бумаге и послать в какой-нибудь журнал, но, слава Богу, удержался.

С другой стороны, лишняя публикация ему бы не помешала. Список его печатных работ удручающе короток.

Разумеется, в своих горестных размышлениях профессор перегибал палку — его жизнь не была такой уж пустой и одинокой, какой он рисовал ее в черный час. Спору нет, налицо тенденция слишком драматизировать свои переживания — ощущать себя героем из книжки и страдать на полную катушку. Да, в его жизни был трудный период. На эмоциональном уровне Яну казалось, что он навечно останется в черной яме беспросветной жизни. Однако на интеллектуальном уровне он сознавал, что этому гнусному состоянию рано или поздно наступит конец. По сути, он не был несчастен.

Отсутствие счастья не равно несчастью.

Только долгая привычка к счастью превращала его нынешнее нормальное состояние в депрессию. В такой же ступор впал бы, скажем, миллионер, если бы его заставили жить на зарплату профессора. Но это отнюдь не значит, что профессора влачат жалкое существование. Миллионы людей не ведают счастья — и ничего, живут себе и даже очень весело живут! Так что Яну на самом деле грех ныть. У него отличная и притом любимая работа, много хороших друзей, а в мире столько непрочитанных книг, что ему и за двести лет не перечитать, не говоря уже о множестве прекрасных фильмов, которых он еще не видел... Ну и конечно же, в мире много интересных вещей помимо книг и фильмов.

И все же в такие вот одинокие вечера хотелось с кем-то словом перемолвиться, поделиться внезапной мыслью. Поневоле охватывала тоска — и думалось: ах, если бы Сильвия была рядом!

Сильвия.

Ему с мучительной ясностью вспомнился тот день в прошлом ноябре, когда он без предупреждения вернулся домой в неурочный час — и застал их на полу в этой вот гостиной.

Она лежала голой задницей на полу с широко, невозможно широко раздвинутыми ногами, а тот был на ней — потные мускулы его спины и задницы так и ходили ходуном. Сильвия даже не стонала, а коротко похотливо вскрикивала. Этим поганым криком был полон весь дом. С Яном в постели она никогда не орала — никогда, даже в их первые, самые упоительные недели и месяцы... Да и подобного самозабвенного экстаза на ее лице он никогда не видел...

Сначала ему почудилось, что это только кошмарный сон; затем все его внутренности стал засасывать какой-то вакуум, и Ян испугался, что проснется полым, без кишок, сердца и прочего — одна оболочка... Ему все еще казалось, что он непременно проснется — рядом с крепко спящей Сильвией, которая и во сне думает лишь о нем и только о нем...

Помрачение рассудка длилось полмгновения. Потом он понял, что это не кошмар, а реальность.

Когда Сильвия заметила его, выражение экстаза на ее лице мигом сменилось маской ужаса.

О, Ян наблюдал это изменение во всех подробностях — будто при замедленной съемке. Вот так, наверное, в сказках на глазах у героя жаба превращается в принцессу или наоборот. Сильвия с бешеной силой оттолкнула мужчину, и он скатился с нее, на миг показав торчащий мокрый член. Возможно, именно вид этой быстро промелькнувшей покрытой слизью плоти был ответственен за то, что Яна ничто уже не могло смягчить, и он выгнал жену из дома в тот же час — навсегда. Вышвырнул ее из своей жизни бесповоротно. Сильвия молила простить ее, ревела в три ручья, уверяла, что этот трахальщик для нее пустое место. Она познакомилась с ним в университете, несколько раз пообедала с ним в ресторане — чисто по-дружески, а в этот день они заехали к ней без всякой задней мысли... но потом каким-то чудом оказались на полу и голые... Она клялась: мол, первый и последний раз, она не собиралась спать с этим человеком, да и не хотела... все вышло ненароком... и больше не повторится...

При иных обстоятельствах Ян, может, и простил бы ее. Ведь он ее так любил! Но уж очень яркую картинку он увидел в тот роковой день! Стоило ему закрыть глаза, и перед ним возникало ее искаженное животной страстью лицо, а в ушах звучали неудержимые похотливые вскрики... ну и в завершение в воздухе описывал дугу огромный мокрый член... Ян понимал, что никогда не сможет выбросить это из памяти. Каждый раз, занимаясь с женой любовью и слыша знакомые постанывания, он будет вспоминать что тот, другой, более виртуозный игрок, извлекал из нее совсем иные звуки. И мысль, что он сам не способен по-настоящему удовлетворить любимую женщину, мало-помалу сведет его с ума или в могилу.

Поэтому Ян велел жене убираться вон, в тот же день позвал слесаря и заменил все замки. Как он слышал потом от приятеля своего приятеля, Сильвия сошлась с тем типом. Теперь они живут вместе — где-то в окрестностях Сан-Диего.

Ян вынул из холодильника банку пива и одним долгим глотком ополовинил ее. Он не был по-настоящему голоден, но все равно осмотрел полки холодильника в поисках чего-нибудь вкусненького — лишь бы отвлечься от мыслей о Сильвии.

Очевидно, не секс она искала на стороне, а что-то иное. Нутром он понимал это, хотя тысячу раз уверял себя, что ей нужен был только другой член. О том, что в их отношениях ей не хватает чего-то важного, она намекала ему не раз — всегда во время ссор. Но ее психологическая неудовлетворенность была какой-то неопределенной — причина неизменно ускользала, и Ян, при всей своей доброй воле, так и не сумел понять, чем же не угодил Сильвии, в чем был не прав, что заставило жену смутно томиться по чему-то другому.

В последнее время, еще при Сильвии, он и сам начал ощущать смутное томление. Стали одолевать приступы неясной тоски и неудовлетворенности собой. В жизни ощущалась какая-то скука. Он профессор — то есть достиг того, к чему давно стремился. Большой уютный дом полон книжных шкафов с непрочитанными книгами. И тем не менее... И тем не менее ему чудилось, что где-то на жизненном пути он свернул в не правильном направлении. Где-то на отрезке между браком и разводом он избрал неверный путь и зашел по нему так далеко, что уже нет никакой надежды вернуться к развилке и исправить ошибку.

Но чего же он хочет на самом деле? Плюнуть на все и махнуть на Таити, чтобы остаться там навсегда? Нет, Таити его не особенно прельщает. Тогда что? Жить простой незаметной жизнью рабочего-строителя или водителя грузовика и не забивать себе голову премудростями высокой науки? Нет, физическая работа и радости примитивной жизни ему не по вкусу. Сильвия непрестанно брюзжала, что его не допросишься починить что-либо в доме.

Он по-прежнему наслаждался преподаванием, любил живой обмен мыслями со студентами, но вот уже год, а может быть, и больше, он испытывает растущее раздражение к тому, что неизбежно является частью профессорства, тяжким крестом университетской жизни: тупость начальства, мелкие козни коллег, их тщеславие и снобизм и ревность к успехам другого, погоня за никчемными публикациями в академических журнальчиках, не читаемых нормальными людьми... В нем росло убеждение, что он не создан для этой академической мышиной возни, ему неинтересно набирать очки и пускать пыль в глаза. Но, с другой стороны, Ян понимал, что в университете он как рыба в воде и в любой другой среде просто зачахнет. С университетом у него получался классический тупиковый случай любви-ненависти: и вместе плохо, и порознь нелады. От этого-то раздвоения и наваливалась депрессия.

Возможно, именно душевная смута привела его к тому, что он со значительно большим энтузиазмом обсуждал со студентами романы ужасов и мистические рассказы, чем творения Джейн Остин или Джона Мильтона. С некоторых пор Яну стали ближе запутанные смутные чувства и неясные страхи, которые описываются в произведениях "черной фантазии". Сугубая ясность первостатейных классиков, которые норовили упорядочить хаос, отчленить белое от черного, казалась далекой от жизни. Сумбурный мир Эдгара По, полный мистики, невнятицы и диссонансов, мнился куда более точным отражением реальности.

Ян вернулся из кухни в гостиную и подошел к автоответчику. Лампочка горела и помигивала: кто-то звонил.

Он перекрутил пленку. Сообщений было два.

Первое его порадовало. Звонил Филип Эммонс, который когда-то учился у него на курсе писательского мастерства. Из всех его студентов лишь Эммонс чего-то добился в литературе и даже стал заметной величиной. Филип был несомненно талантлив — уже в старших классах школы он зарабатывал себе на жизнь порнографическими рассказами, которые публиковал в так называемых мужских журналах. В бытность студентом парень писал прозу посерьезнее. Однако в полную силу его талант развернулся лишь тогда, когда он избавился от педантичных правил, которые ему навязывали преподаватели английской литературы, полные добрых намерений, но близорукие. В том, что Филип избавился от многих обременяющих стереотипов и стал писать раскованнее и успешнее, была значительная заслуга Яна. И Эммонс признавал это.

Сейчас Филип проездом находился в городе и хотел встретиться с бывшим наставником. Он сообщал название отеля и номер своей комнаты.

А второе сообщение на автоответчике было от Эленор, его нынешней подружки, если она заслуживает подобного наименования. Ее слова повергли Яна в уныние: она извинялась, что не сможет поужинать с ним в пятницу, как они планировали, у нее неожиданные дела; но она с удовольствием встретится с ним в другой удобный для него день.

Ян добрую минуту неподвижно простоял возле автоответчика.

Он вдруг понял, что просто не сможет провести остаток вечера в одиночестве. Поэтому глубоко вздохнул и решительно снял трубку. Он решил позвонить Бакли Френчу, единственному настоящему другу среди университетской братии. Бакли Френч был холостяком — редкое исключение среди друзей Яна.

Бакли ответил в своей обычной манере:

— Ну-у?

Даже звук его голоса уже поднимал настроение.

— Это я. Слушай, не заглянешь ли ко мне в гости? Бакли досадливо крякнул.

— Старик, пощади. У меня в семь утра семинар.

— Да брось ты!

— Что — призраки донимают?

— Да, — признался Ян.

— Ладно, приеду, так твою растак. — Больше Бакли на стал рассусоливать и сразу же повесил трубку.

Ян на протяжении нескольких секунд слушал короткие гудки, потом наконец положил трубку на рычаг Вообще-то он хотел посвятить остаток вечера чтению диссертации Гиффорда, но он успел пролистать ее за обедом и в паузах между занятиями во второй половине дня — достаточно сухой, несколько напыщенный и наукообразный текст, невзирая на достаточно экзотическую и весьма специфическую тему. Такое вряд ли назовешь увлекательным чтением. К тому же вечер выдался из тех, когда оставаться одному нестерпимо. Ничего, диссертация подождет до завтра.

Бакли появился через десять минут. Его старенький "тандерберд" так тормознул на подъездной дорожке, что было слышно даже при включенном телевизоре. Ян встал, выключил телевизор, но Бакли не счел нужным постучаться — сам открыл дверь и остановился на пороге, потрясая обеими руками: в одной был большущий пакет чипсов, в другой — две видеокассеты.

— "Скорая помощь" прибыла! — провозгласил он, спиной захлопывая дверь. — Картофельные чипсы и порнофильмы! — Пакеты он положил на кофейный столик, а кассеты повертел перед носом приятеля. — У нас имеются "Лапочки из Гонконга" и "Киски в Бойленде". Выбирай на вкус! — Бакли широко улыбнулся. — Если ни лапочки, ни киски не поднимут тебе настроение и все остальное, тогда пиши пропало.

Бакли, штатный профессор, высокоуважаемый специалист по Чосеру, вне университета по манерам и внешнему виду напоминал подростка-переростка.

Ростом под два метра, он весил двести пятьдесят фунтов, имел физиономию закормленного мальчишки с пухлыми отвислыми Щеками и ходил в линялых джинсах и майках с непристойными надписями. Своим громовым голосом он запросто мог вмешаться в разговор за двадцать шагов от себя. К тому же в университете за ним водилась слава злого языка; Ян и сам мог убедиться, с каким смаком Бакли припечатывал всяких дураков. Во внеуниверситетской жизни солидный чосеровед обожал крутые детективы с мордобоем и дешевые фильмы ужасов — в последнем его вкус совпадал с пристрастиями самого Яна. Когда пять лет назад Бакли начал работать в К. У. Бреа, они с Яном подружились чуть ли не с первой встречи.

Эмерсон с улыбкой взял обе видеокассеты. На одной была изображена роскошная грудастая мексиканка, которая со значением облизывала большую клубничину.

— Где ты это раздобыл? — спросил Ян.

— Заглянул сегодня утречком в магазин — с самыми добрыми намерениями. Хотел взять кассету с "Влюбленными женщинами". Я читаю курс американской литературы "от Марка Твена до современности". На этой неделе ни хрена не подготовил для занятий, поэтому собирался выехать на показе фильма. Увы, не повезло, "Влюбленных женщин" не оказалось.

— "Влюбленные женщины" — это по роману Лоуренса?

— Ну да. У моих студенточек всегда мокро в трусиках, когда они видят, как Оливер Рид трясет своим пенисом. Я, к слову сказать, слегка смахиваю на Оливера Рида, так что у девчушек происходит сублимация, и они подставляют меня на место недостижимого актера. А я и не против.

— Ах ты, старый греховодник! — рассмеялся Ян.

— Пусть и греховодник, зато жизнью-довольник! — ухмыльнулся в ответ Бакли.

— Слушай, раз тебе так нужны "Влюбленные женщины", давай объедем несколько магазинов, где продают видео. Они еще не все закрылись.

— А как же "Лапочки из Гонконга"?

— В другой раз. Сегодня меня на них что-то не тянет.

— Ишь ты, его не тянет!.. Ты что, проказник, уже потеребил свою морковку? И может, не один раз? Ян слабо улыбнулся:

— Ладно, поехали.

Он обнял Бакли за плечо и потащил к выходу.

— Старик, куда ты меня тянешь? — возмутился Бакли. — В девять почти все магазины закроются.

— Ну и хорошо. У нас есть целых полчаса. Кстати, магазины, где торгуют пластинками, открыты до одиннадцати.

— Ты молоток!

Друзья вышли из дома. Пока Ян запирал дверь, Бакли уже влез в свой "тандерберд" и завел двигатель. Он нагнулся и открыл замок двери со стороны пассажира.

— Впрыгивай, старина! Ян сел и пристегнул ремень безопасности. Машина резко сдала назад, тормоза завизжали, и через секунду "тандерберд" помчался по улице в сторону залива. Бакли врубил кассету "Лед Зеппелин".

— Я всегда гадаю, — сказал Бакли, — какого черта во всех фильмах мужики нашего возраста слушают исключительно рок-н-ролл, ритм-энд-блюз, соул и прочую старую дребедень. Почему-то на студиях воображают, что белые зажиточные мужчины среднего возраста ностальгируют по пятидесятым и шестидесятым.

Ян ухмыльнулся:

— А мы на самом деле отпетые рокеры.

— Зря смеешься! Мы и есть рокеры. — Бакли прибавил звук, и гитара Джимми Пейджа стала лупить по барабанным перепонкам не хуже ракетного двигателя. — Во! "Метал"!!!

— Я думаю, — прокричал Ян, — современные группы не разрешают им использовать свои песни...

— Что?

— Я говорю, современные группы не разрешают им использовать свои песни. Поэтому студии вставляют в фильмы песни "с бородой".

— Что?

— Ладно, проехали! — крикнул Ян и мотнул головой: дескать, не важно. Бакли явно не слышал его, а пробовать перекричать гитару Джимми Пейджа было безнадежным делом.

Через пару минут песня закончилась. Бакли выключил магнитофон и покосился на Яна.

— Ты знал этого парня?

— Какого парня? — удивленно уставился на товарища Ян.

— Самоубийство.

— Самоубийство? Ничего не слышал.

— Не слышал? Ну ты, старик, даешь! Ты сегодня в университет уши забыл надеть? Студент геофака. Сиганул из окна естественно-научного корпуса. Ты что, не видел целую толпу полицейских и "скорую помощь"?

Ян отрицательно мотнул головой:

— Нет. Я целый день провел в Нейлсон-холле.

— Ив новостях об этом говорили. Ума не приложу, как ты мог пропустить!

— А-а, теперь припоминаю: я слышал, как студенты обсуждают чью-то смерть!

— Господи Иисусе, ты как с другой планеты! На университет может бомба упасть, а ты и не заметишь!

— Чего еще ожидать от рассеянного профессора? Они ехали по центральной улице на территории университета. Бакли рванул на желтый свет, так что их едва не подрубила машина справа. Бакли ругнулся и спросил:

— Куда сунемся в первую очередь?

— В "Блокбастер мьюзик".

— Хорошо. Пусть будет "Блокбастер мьюзик". Они повернули сперва направо — на Первую улицу, затем налево — на Дубовую. Здесь, в отличие от традиций восточного побережья, не было буферной зоны между университетской территорией и городом — никакого пояса роскошных колониальных особняков из красного кирпича вокруг университетских зданий, никакого забора с чугунными воротами, которые преграждают въезд в храм высшего образования. Территория университета начиналась внезапно — как продолжение оживленной городской улицы тридцатитысячного городка Бреа, сразу за мини-маркетом.

"Тандерберд" проезжал мимо университетской автостоянки, забитой машинами — свет фонарей играл на окнах и капотах. Но там не было ни единого человека, даром что в такое время хотя бы пара влюбленных голубков должна целоваться после вечерних занятий. Нет, машин было до черта, но рядом ни единой живой души. Поэтому стоянка выглядела пустынной, заброшенной, страшной. А на фоне добродушных уютных двухэтажных особнячков высокие здания университета казались зловещими, надменными, даже угрожающими.

Ян отвел глаза от этих неприятных темных громад.

— Ну, будем надеяться, что я найду-таки "Влюбленных женщин", — сказал Бакли. — Иначе я в заднице.

— Да-а.

Бакли покосился на друга и спросил:

— С тобой все в порядке? Ян заставил себя улыбнуться:

— Лучше всех.

— Ну и отлично. Давай побыстрее отыщем оливер-ридский член.

Глава 4

1

Не будь этот семестр последним и не нуждайся она в большем количестве прослушанных курсов для получения диплома, Шерил Гонсалес никогда бы не записалась на семинар по маркетингу профессора Мэррика. По слухам, на сухих информативных лекциях толстокожего зануды без чувства юмора можно было заснуть от тоски, а его контрольные работы отличались особенной длиной и въедливым интересом к пустяковым деталям. Но лишь начав посещать семинары профессора, она почувствовала весь мерзкий садизм его натуры. Оказывается, слухи даже преуменьшали педантизм и толстокожесть Мэррика.

Всеми "прелестями" его характера Шерил могла "насладиться" еще тогда, когда записалась в список кандидатов на посещение семинара. Кандидатов было шесть, а свободных мест осталось только четыре (иметь в дипломе отметку о прослушанном курсе маркетинга хотели очень многие, а в группу набирали ограниченное число студентов). Вместо того чтобы принять решение сразу, в самом начале занятия, Мэррик заставил всех шестерых кандидатов просидеть до конца лекции и последовавшей затем дискуссии.

А его первое занятие закончилось не в девять, как полагалось, а в девять пятнадцать.

В девять пятнадцать! Первое занятие!

Тогда как нормальные профессора при первой встрече со студентами отпускали их за полчаса до времени официального окончания лекции.

Шерил поняла, что несладко ей придется в этом семестре. Мэррик ее помучает!

Сегодня вечером профессор явно шел на рекорд — уже девять тридцать, а он все что-то бубнит с кафедры. Несколько храбрецов тихонько покинули аудиторию через пару минут после девяти, но Мэррик проводил каждого дезертира таким кровожадным взглядом, что Шерил про себя решила: у профессора хорошая память на лица, и ввиду предстоящего экзамена не стоит лезть на рожон.

Поэтому, как и прочие трусы, девушка осталась на месте, хотя ее мочевой пузырь грозил лопнуть. Когда-нибудь этот старый дурак должен же закончить!

Как только Мэррик сказал, что следует прочитать к следующему занятию, и распустил группу, Шерил пулей устремилась в туалет.

Потом, моя руки, она рассматривала в зеркале свое бледноватое лицо. Как ни странно, в этом семестре Шерил чувствовала себя старухой. Не взрослой — взрослой она стала ощущать себя уже в старших классах школы. Она ощущала себя ветхой, усталой, как будто жизнь уже пошла под гору. Дело идет к тридцати, а она никак не окончит университет, все еще студентка. В таком возрасте ее мать была уже шесть лет замужем и имела четырехлетнего ребенка.

Шерил вытерла руки бумажным полотенцем. Сегодня утром, когда она шла в редакцию "Сентинел", две первокурсницы, глядя на нее, захихикали. Это было не ново. Ее вид частенько вызывал смех у других студенток. У Шерил были весьма передовые, хотя и своеобразные представления о моде, непонятные для глупых насмешниц. В сочетании с неряшливостью из-за недостатка времени ее наряды производили комическое впечатление. Однако на этот раз предметом зубоскальства стала не ее одежда. Нет, сейчас первокурсницы осмеяли Шерил как представительницу другого поколения — был осмеян весь ее стиль, от прически и макияжа до манеры одеваться и походки. До нее вдруг дошло, что "альтернативное" движение времен ее учебы в старших классах — дело давнего-предавнего прошлого. Когда-то они ниспровергали вкусы взрослых, но нынешняя молодежь смотрит на них как на замшелых консерваторов и чудаков. Точно так же она школьницей смотрела в свое время на тридцатилетних длинноволосых нечесаных и немытых хиппи.

Это в высшей степени неприятно — вдруг обнаружить, что из авангарда ты вылетела в арьергард, из эпатирующе модной девушки превратилась в старую калошу. Ощущение неуютное, отвратительное.

Но, с другой стороны, обратной дороги нет. Она уже выбрала свой стиль и не сможет его изменить, не сумеет подстроиться под современность. Надо или упорствовать в своем прежнем стиле, или... или признать, что на протяжении многих лет она заблуждалась. Изменить славному прошлому было все равно что перечеркнуть его. А значит, в глазах совсем молодых она так и останется руиной прошлой моды...

Шерил швырнула бумажное полотенце в металлическую корзинку и, перед тем как подхватить книги, блокноты и сумочку, в последний раз взглянула на себя в зеркале. Ладно, не такая уж я страшная и не такая уж старая!

И профессор Мэррик, и его студенты уже ушли. На этаже царила тишина. Шерил зашагала в сторону лифта. Стук ее каблуков отдавался в коридоре глухим эхом. Проходя мимо очередной аудитории, она повернула голову и увидела сквозь открытую дверь прозрачные банки с костями и черепами и какими-то другими археологическими находками.

Девушка невольно ускорила шаг.

Никогда ей не нравилось это здание. Особенно по вечерам. Аудитории слишком тесные, слишком много устаревших зловещих наглядных пособий, покрытых слоем пыли. Хитрая система коридоров, в которых так одиноко. В этом здании ей всегда было как-то неуютно, как-то не по себе. Она знала, что это субъективно, что это вздор, но всякий раз, когда Шерил видела в пустом здании, вот как сегодня вечером, кости и черепа и прочие остатки древних цивилизаций, которых тут было видимо-невидимо, ее кожа покрывалась пупырышками от необъяснимого страха.

Пусть она и "старая калоша", но страхи у нее совсем детские. А кто может похвастаться, что с его детскими страхами покончено раз и навсегда?

Шерил подошла к лифту и машинально потянулась к кнопке "Вниз". Однако в этот момент ее взгляд упал на табличку, которая висела над контрольной панелью. "ЛИФТ НЕ РАБОТАЕТ".

— Черт!

Придется тащиться по лестнице.

Она подошла к двери на лестницу, открыла ее и стала спускаться по цементным ступеням. Ступени оказались какими-то скользкими — или это подметки туфель такие никудышные? Ей пришлось сунуть книги и блокноты под мышку, в эту же руку взять сумочку, а другой рукой крепко держаться за перила, чтобы не упасть. Лестница поворачивала круто, между этажами было по дополнительной площадке.

Шерил спустилась с шестого этажа на пятый, с пятого на четвертый. Она внимательно смотрела под ноги, чтобы не загреметь. И вдруг ее боковое зрение зафиксировало что-то постороннее.

Человек.

Мужчина!

Шерил быстро подняла глаза от ступеней.

Ниже, на лестничной площадке, стоял уборщик — просто стоял и ухмылялся, глядя на нее снизу.

Что-то в его ухмылке весьма не понравилось Шерил. Она покрепче вцепилась в перила и замедлила шаг. В руках уборщика была половая щетка. Но с тех пор, как Шерил заметила его, он ни разу не пошевелился. Стоял со щеткой в руке и с мерзкой улыбочкой таращился на нее.

Сейчас самое лучшее — быстренько повернуться и чесать обратно на четвертый этаж, от греха подальше. Однако то же упрямое чувство, которое заставляло Шерил придерживаться стиля ее юности и не отступать, толкало ее вперед. Девушка хоть и медленно, но спускалась вниз по ступеням.

Она шла прямо на уборщика.

А тот стоял столбом, молчал и с улыбкой таращился на нее.

Не будь же ты такой упрямой дурой, мысленно говорила себе Шерил. Беги прочь, чтоб за ушами ветер свистел! На четвертом этаже можно найти исправный лифт. Или на худой конец спуститься по другой лестнице, на противоположной стороне здания.

Но она шла вперед. Ступенька, еще ступенька...

И вот она уже ступила на лестничную площадку.

Тут уборщик пошевелился.

Шерил дико завизжала. Не смогла удержаться. А на самом деле он всего-навсего заработал щеткой — провел ею по полу в паре футов от Шерил. Но девушка отскочила в таком ужасе и так далеко, словно он собирался кувалдой перебить ей ноги. Она с трудом удержалась на ногах и чудом ничего не выронила из левой руки.

Тут мужчина расхохотался и двинулся в ее сторону, медленно работая щеткой. В его басистом смехе было что-то нездоровое, маниакальное. Никогда в жизни она не слышала столь отвратительного, зловещего смеха!

Теперь Шерил была настолько испугана, что решила больше не валять дурака и удирать на четвертый этаж. Но в тот момент, когда она стала поворачиваться, чтобы бежать вверх по ступеням, щетка подъюлила к самым ее ногам и больно ударила по пальцам. От неожиданности девушка отскочила и потеряла равновесие. Когда в следующее мгновение она занесла ногу на первую ступеньку, то сделала это неловко и споткнулась.

Шерил растерянно взмахнула руками; книги, блокноты и сумочка полетели в разные стороны. Еще через полмгновения, выставив руки вперед, она рухнула на ступени. В полете она ощутила удар щетки в спину — в кожу сквозь тонкий материал майки впилась жесткая щетина.

— Помогите! — не своим голосом закричала Шерил. — Помогите!

Ее крик тут же вернулся гулким эхом. Лестничная клетка гудела от многократно повторенного вопля, который мешался с неумолкающим басистым смехом уборщика. Шерил попыталась на четвереньках ползти вверх по лестнице, но щетка молотила ее по спине, и после каждой новой попытки продвинуться вперед девушка получала болезненный удар по позвоночнику, а потом и по рукам. Эти удары прижимали ее к ступеням. Она металась и корчилась, но оставалась все на том же месте.

Шерил разрыдалась — громко, со всхлипами. Плаксой она никогда не была — уж и забыла, когда в последний раз обронила хотя бы одну слезу. Но сейчас она ревела как малое дитя — самозабвенно, горестно, неудержимо. В душе клокотала смесь дикого страха, ярости и отчаяния. Она чувствовала себя такой униженной, такой беспомощной. От ее привычного душевного равновесия и следа не осталось.

Шерил снова громко позвала на помощь, однако теперь это был не членораздельный крик "Помогите!", а что-то вроде рыка раненого зверя. И одновременно, несмотря на свои постоянные всхлипы и хаос в душе, она какой-то частью сознания зафиксировала то, что басистый смех за ее спиной прекратился.

Затем прекратились удары щеткой.

Шерил схватилась за перила лестницы, встала и, покачиваясь, двинулась вверх. Но сильная мускулистая рука схватила ее за кисть.

— Сейчас я тебя трахну, — прошептал уборщик. Как прежде он не мог прекратить смеяться, так и теперь он не мог остановиться и снова и снова повторял эти отвратительные слова:

— Счас я тебя трахну, счасятебятрахну, счасятебятрахну, счасятебятрахнусча-сятебятрахну, счасятебятрахнусчасятебятрахну...

Она кричала, визжала, боролась, рвалась прочь... Тщетно, у негодяя были слишком крепкие руки. В какой-то момент он ухитрился расстегнуть молнию штанов и вывалить наружу налитой член. Шерил инстинктивно попыталась ударить его именно по члену, но он со всего маху саданул ее кулаком по левой груди. У нее перехватило дыхание. Было так больно, что она согнулась пополам.

Пока она хватала воздух ртом, он одной рукой сжимал кисть ее руки, а другой расстегивал ее джинсы.

Потом он одним движением сорвал с девушки и джинсы, и трусы, развернул ее к себе и стащил по ступеням вниз, на лестничную площадку.

Проехав спиной и затылком по лестнице, да еще с неотпускающей болью в груди, Шерил была настолько ошарашена таким обилием боли и ужаса, что уже не могла кричать.

Мужчина нагнулся, навалился всем телом и вогнал в нее свой член по самый корень.

2

На первом этаже в огромном холле царила атмосфера, свойственная лишь двум первым, самым хаотическим неделям учебного года. Тут стояли какие-то киоски и столы, шла кипучая деятельность разных студенческих организаций. Возле столика объединения студентов-республиканцев, покрытого красно-бело-голубым крепом, стоял унылого вида аккуратно подстриженный блондин и раздавал желающим профессионально сделанные брошюрки. Чуть дальше красовался затянутый в зеленый шелк киоск черного братства, который окружала группа негров. У каждого на шее была цепочка с деревянным кулоном — скрещенные полумесяцы. Они шушукались о чем-то своем и громко смеялись. А в двадцати шагах от них бородатый студент возле стенда молодых демократов весело болтал с полногрудой девицей.

Для Яна эти первые недели семестра были самым любимым временем учебного года. Хотя начальство факультета подчеркнуто и навязчиво именовало преподавателей и студентов "университетским сообществом", чувство подлинной общности со студентами у Яна возникало лишь в эти две первые, сумбурные недели нового учебного года. Все студорганизации и коммуны разворачивали агитацию и усиленно вербовали в свои ряды новичков. Царило радостное оживление — еще ничто не стало рутиной. В холле постоянно шло деловитое роение. Именно в такое время Ян чувствовал себя частью университетского сообщества, довольной пчелкой в улье, а не сторонним наблюдателем.

И ему нравилось растворяться в этой молодой веселой массе.

Даром что он опаздывал на свой первый семинар, он не мог не остановиться у доски объявлений. Его внимание привлек желтый листок с расписанием фильмов, которые предлагал к просмотру студенческий клуб любителей кино. В студенческой среде председатель этого клуба Бред Уокер был одним из самых бойких заводил. Пусть парень немного педантичен и слишком предсказуем, зато он отличный организатор. После университета из него получится первоклассный специалист по связям с общественностью.

Ну и какие фильмы они предлагают?

"Дьяволы". Это классика.

"Генри: портрет серийного убийцы". Неплохой фильм.

"Соло".

"Фырк".

Ян нахмурился.

"Влюбленный дедуля".

"Маленькая девочка и большой осел".

Это что — шутка?

Не могли же эстетствующие ребята Бреда Уокера отобрать для показа этакую дребедень! Ян знал, что Уокер обожает серьезные, модные у критиков проблемные фильмы — такие, как "Ганди" или "Малькольм Икс". В последние пять лет в студенческой среде наметилась тенденция отхода от культовых фильмов в пользу "милых" картин. Все чаще оглядывались на старые добрые шедевры десятилетней давности, которые на большом экране смотрелись лучше, чем по видику.

Но "Маленькая девочка и большой осел" или "Влюбленный дедуля"? Это просто ни в какие ворота.

Что-то прогнило в датском королевстве!

Настроение Яна резко испортилось. Хотя вокруг был прежний веселый гомон студентов и оживленная суета, что-то важное, хорошее исчезло. Его радостный энтузиазм по поводу нового учебного года и ощущение единства с молодежью — все исчезло.

Рядом с желтым листком, рекомендовавшим к просмотру откровенную похабщину, Ян заметил странные граффити — кто-то нацарапал карандашом: "Его задница порота самой Кэтрин Хепберн". Здесь, в холле, на доске объявлений, эта нелепая фраза была мерзостнее любой надписи в сортире.

Профессор Эмерсон поиграл желваками и, ссутулившись, побрел прочь.

Обычно курс литературного мастерства был самым занятным. Разумеется, в каждой группе непременно попадалось несколько придурков — псевдоинтеллектуалов, воображавших, будто они полны всяческих гениальных идей. Такие носились с мыслью, что они великие писатели, но до бумаги у них руки как-то не доходили, и вся их энергия уходила в пар высокоумных дискуссий. Однако большинство студентов были более или менее одаренные ребята — целеустремленные трудяги, с которыми интересно вести долгие разговоры и жарко спорить. Семинары литературного мастерства были самыми неформальными, самыми непредсказуемыми и увлекательными.

Но в этом семестре группа подобралась — хуже не придумать. Любимый курс литературного мастерства грозил превратиться в муку мученскую, Конечно, не боги горшки обжигают, и если первые сочинения тех, кто желает писать и только-только начинает творить, бывают ужасными, то к концу года положение заметно поправляется. Однако в первых письменных работах этой группы не было и проблеска таланта. Беспомощный язык, отсутствие образного мышления — и невообразимо скучно. И все писали под Апдайка — его темы, его конфликты. Последняя мода среди "серьезных" студентов.

Исключением был только парень, которого звали Брент Киилер. На сегодняшнее занятие он не явился, и его лица Ян никак не мог припомнить.

Этот Киилер представил на суд преподавателя только одну страничку. Крутое порно.

Однако какой стиль! Четкие и ясные, хорошо закругленные хлесткие фразы. Киилер описывал похотливые фантазии подростка, героиней которых была его родная сестра. Реализм и знание предмета были настолько велики, что Яну стало слегка не по себе, когда он прочитал, а затем и перечитал эту страничку.

"Маленькая девочка и большой осел". Ему очень хотелось заглянуть в глаза парню, который мог потратить столько таланта на этакую грязь. Однако Киилера в аудитории не было. Предстояло полтора часа размеренно метать бисер перед свиньями. Рехнуться можно!

Профессор Эмерсон обвел аудиторию усталым взглядом и начал сыпать словами:

— Отлично, друзья. Сегодня мы поговорим о структуре...

После лекции Ян шел по длинному коридору в сторону лестницы вслед за ватагой студентов, одетых в одинаковые майки. На предплечье у каждого красовалась татуировка — имя какого-нибудь популярного нынче андеграундного ансамбля.

Что за человеком нужно быть, чтобы носить на своей руке рекламу занюханной местной группы музыкантов?

Серьезность, с какой эти ребята относились к своим музыкальным кумирчикам, попросту угнетала Яна. Он вспоминал свою молодость, расцвет рок и панк-музыки, новую волну и хэви-метал. Тогда ведь тоже была молодежь, которая не просто слушала самую современную музыку, но и превращала ее в свой стиль жизни! Что с ними стало? Где они теперь? Кто они теперь? Небось кожаные куртки и штаны сменились элегантными тройками, да и стоячие разноцветные чубы давно канули в лету. Теперь бывшие панки аккуратно зализывают назад остатки волос, чтобы прикрыть начинающую лысеть голову...

Беда заключалась в том, что те давние времена никак не желали забываться. Пришла на память строка Элиота: "Вставай, настало время..." Вставать и убираться восвояси не хотелось. Пригибало к земле сознание, что время пролетело так незаметно. Осталось меньше, чем прожито. Только кажется, что он был студентом год или два назад. На самом деле дети его самых первых студентов скоро пойдут в университет!

Дальше Ян шел глядя в пол. Он заметил, что с годами фанатики моды стали действовать ему на нервы. Стали казаться дураками. А в конце шестидесятых, когда движение хиппи было в самом разгаре, он, помнится, отстаивал и длинные волосы, и потертые джинсы, а также злоупотребление бусами и пуговицами. Профессора, осуждавшие хиппи, казались ему отвратительными ретроградами. Он твердил, что за длинными волосами и потертыми джинсами стоит целая философия, и одежда для хиппи — способ самовыражения.

Но когда в конце семидесятых явились панки, Ян заметил, что его симпатии мало-помалу смещаются в сторону благовоспитанных граждан в нормальных костюмах. Словом, истеблишмент перетягивает его на свою сторону. Панки, по мнению Эмерсона, были намного тупее своих предшественников, их стиль лишен философской начинки и насквозь надуман.

В последнее время стили менялись часто и были настолько бессодержательны и глупы, что Ян не тратил время на то, чтобы разбираться в них.

"Старею", — горестно вздыхал он про себя.

Профессор дошел до конца коридора, открыл дверь на лестницу и стал не спеша спускаться на пятый этаж — на кафедру английского языка и литературы. Тяжелый портфель оттягивал руку. Ян был как медленно двигающееся бревно на реке студентов, которые торопливо сновали по лестнице вверх и вниз. Мимо пробегали парни и девушки, громко болтая о каких-то своих делах, о планах на уик-энд и других вещах, никак не связанных с университетской жизнью. В лестничном колодце стояла духота, одуряюще пахло разными духами и потом. Эхо громких разговоров больно било по барабанным перепонкам. Доносились только обрывки разговоров — по две-три фразы. Большая часть слов тонула в общем гвалте.

Вот, наконец, и пятый этаж — тихая гавань кафедры английского языка и литературы.

Из крохотных аудиторий слышались лишь приглушенные голоса. Коридоры были почти пусты. Сюда редко заглядывали всяческие комиссии.

В отличие от шестидесятых и семидесятых годов, когда курс английской литературы норовили пройти студенты буквально всех гуманитарных факультетов, нынче изучение изящной словесности явно не в фаворе. Прежде трудно было вообразить интеллигента без солидных знаний в области литературы. Теперь курс по связям с общественностью в интеллигентском наборе котируется выше... Да, лучшие времена минули. Кафедра идет ко дну, а с ней и Ян...

"Господи, — подумал он, — что же я так разбрюзжался? Что со мной такое?"

"Маленькая Девочка и большой осел".

Очевидно, всему виной желтый листок с программой фильмов. Он здорово ударил по нервам и с самого утра испортил настроение.

Да, вся муть со дна души поднялась и не желает оседать.

Не хочется признаваться, но происходит черт знает что. Чтоб его, такого прогрессивного обожателя "черных фантазий", любителя эротических фильмов и ярого поборника права граждан иметь оружие — чтоб его повергло в такой шок коротенькое объявление о нескольких глупых порнофильмах! Фу! Эмерсон представлял, каким словцом припечатал бы его Бакли, если бы узнал о происходящем. Он бы презрительно процедил: "Старпер хренов". Может, он и прав. Может, Ян и не заметил, как превратился в банального старпера, ханжу и зануду... Так или иначе, но клубная программа фильмов не выходила из памяти.

Зайдя в свой кабинетик, Ян посмотрел на настенные часы и бросил портфель на стол. 11.10. Заседание кафедры начнется лишь через двадцать минут. Вполне достаточно времени, чтобы смотаться в буфет и перекусить — хотя бы гамбургер на ходу проглотить. Но не было настроения толкаться в очередях. Поэтому Эмерсон рухнул в вертящееся кресло и просто отпил глоток теплой кока-колы из наполовину пустой банки, стоявшей на столе. Затем взял в руки антологию "черной фантазии", по которой он занимался со студентами.

Гиффорд.

Неужели тот чокнутый, который говорил ему апокалиптические слова после лекции, и есть автор этой отличной антологии?

Похоже, так и есть.

Ян полистал книгу. Отменный выбор! Совершенно ясно, что составитель великолепно знаком с жанром и обладает хорошим литературным вкусом. Отобраны не только лучшие работы в области "черной фантазии", но и самые характерные! Причем никто из достойных авторов не пропущен. Имея столько достоинств, антология одновременно короче других, куда менее удачных (а их на рынке десятки!). Этот Гиффорд потрудился на славу и сумел выбрать самые лучшие произведения.

"Нам надо покончить с университетом, пока он не покончил с нами".

Ян отложил книгу и открыл портфель, чтобы найти "диссертацию" Гиффорда. Ее в портфеле не оказалось. Вот досада — дома забыл! Несколько дней назад после работы он попытался прочесть творение Гиффорда, но осилил только десять страниц. Текст был хаотичный, почти неудобочитаемый. Какая-то бессмыслица. Не было ясной композиции и предварительных тезисов, как в нормальной научной работе, зато вся "диссертация" составлена из "умных слов" — сухой, псевдонаучный жаргон не мог не раздражать такого тонкого стилиста, как Ян.

Но сейчас, благодаря мизантропическому настроению, он с удовольствием почитал бы это научное брюзжание. Жаль, жаль, что он забыл гиффордятину дома...

"Маленькая девочка и большой осел".

...было бы любопытно выяснить, что же Гиффорд пытался сказать в своей пухлой работе.

Ян закрыл портфель и откинулся на спинку кресла, глядя на книжные полки у противоположной стены. Возможно, он так угнетен потому, что в последнее время читает исключительно "черные фантазии"? Неужели эта литература исподволь нехорошо действует на его сознание, превращая в подозрительного и всем недовольного настороженного типа? Ведь обхохочешься, что происходит: сидит он сейчас в своем кабинете и вожделеет прочитать "диссертацию" больного человека о том, что университет — гнездилище зла и в скором времени пожрет своих детищ. И это настроение спровоцировано тем, что Ян узнал о постыдной деградации вкусов в студенческом клубе любителей кино!

Надо бы встряхнуться и обновить свой интерес к жизни.

Что значит "надо бы"? Просто необходимо встряхнуться и воспрянуть к новой жизни! Иначе ему кранты.

С тех пор как Эленор оставила на автоответчике сообщение, отменяющее их свидание, Ян так и не связался с ней. А она безуспешно пыталась поговорить с ним. Университетские секретарши передавали ему, что некая Эленор просила его срочно позвонить ей.

Сколько же можно оставаться в позе обиженного и мучить женщину?

Он покосился на телефон и хотел немедленно позвонить бедняжке Эленор, но потом решил, что она, наверное, на работе, а звонить туда... Его одолевала странная вялость.

— Привет, дружище!

Профессор повернулся к двери. На пороге стоял Бакли и жевал жареный картофель.

— Поделиться? — спросил он, протягивая пакетик с картофелем.

Ян отрицательно мотнул головой.

— Занят?

Ян пожал плечами:

— Не то чтобы очень.

— Нам бы надо обсудить стратегию.

— Какую еще стратегию?

— Стратегию нашего поведения на предстоящем заседании кафедры.

Бакли зашел в комнату, плотно прикрыл за собой дверь и сел на стул.

— Кифер только что вернулся с совета попечителей, — сообщил он. — Я прошел в двух шагах от него, а он сделал вид, будто не замечает меня. Паскудник просто потупил взгляд и молча шмыгнул мимо. Понимаешь, чем это пахнет для всех нас?

— Стало быть, ему вставили пистон, — произнес Ян.

— Ты знаешь, такие, как он, сами с готовностью снимают штаны, чтобы им вставили.

— Ив чем же будет заключаться наша стратегия? Бакли запустил в рот пригоршню картофеля и, жуя, сказал:

— Надо выступить против мерзавца с открытым забралом. Этот старпер хренов нас всех продаст с потрохами. Мы должны его хорошенько вздрючить, чтобы в следующий раз он не стелился перед начальством и отстаивал интересы нашей кафедры, как мужчина. А так ему прикажут, и он покорно нами подотрется. Любым из нас.

— Тактика встречного запугивания?

— Срабатывает неизменно.

Ян кивнул.

— Ладно, будем давить на начальство, пока оно нас не задавило. А теперь дай мне картошечки. В животе бурчит от голода.

Заседание кафедры происходило, как всегда, в конференц-зале.

Бакли и Ян прошествовали через холл вместе, заглядывая по пути в кабинеты приятелей и собирая рекрутов-сторонников. Они прихватили Иоахима Переса, Лоуренса Роже, Миджа Коннорса, Элизабет Сомерсби, Тодда Круза и Франсину Эшентон. Группа получилась впечатляющая.

Когда восьмерка, маленькая демонстративно сплоченная толпа, прибыла в конференц-зал, вся старая преподавательская гвардия во главе с Кифером уже была там и подчеркнуто проигнорировала появление бунтарски настроенной не слишком молодой "молодежи".

Новопришедшие расселись вокруг огромного стола. Но обе группы — "молодежь" и "старая гвардия" — держались настороженно.

Постороннему человеку достаточно было один раз взглянуть на сидящих за длинным столом, чтобы сразу догадаться об идущей тут войне и точно показать пустующие стулья, которые отделяют один лагерь от другого.

Ян сел напротив Кифера — левый фланг "молодежи"; Бакли сидел через шесть стульев, замыкая правый фланг.

— Ну, как дела? — осведомился Бакли у противной стороны стола. И тут же предостерегающе поднял руку:

— Не надо, не надо отвечать. Вопрос риторический. Я не желаю получить по голове цитатой из античной классики. На другое ваша переначитанная братия не способна.

— Переначитанная? — ядовито переспросил Тодд Круз.

Остальная "молодежь" с готовностью рассмеялась.

Кифер, заведующий кафедрой, промолчал, рассеянно обводя глазами стены конференц-зала и теребя свой галстук. Экая дубина, подумал Ян.

Он встретился взглядом с Бакли, и тот незаметно подмигнул ему: дескать, знай наших!

Наконец Кифер нервно откашлялся.

— Итак, все в сборе. До одиннадцати тридцати еще несколько минут, но, думаю, можно начинать. Как вам известно, в последние годы наша кафедра тяжело пострадала от сокращения бюджета. Объявлен мораторий на прием новых преподавателей, пришлось отказаться от многих хороших внештатных лекторов, а кое-кого даже уволить. Количество студентов, желающих прослушать наши курсы, упало до трагически малого уровня. Мне горестно выступать в роли вестника беды, но я вынужден сообщить, что в этом году государственное финансирование университета будет снова уменьшено. Сегодня совет попечителей обсуждал перспективы на будущий год; сказано было: надо экономить, потуже затянуть пояса. Таким образом, кафедре на поддержку надеяться не стоит — остается уповать исключительно на собственные силы. Денег у нас будет еще меньше, чем в прошлом году.

— И вы, Кифер, сидели на совещании и помалкивали? — возмущенно воскликнул Бакли. — Вам говорили о расточительности кафедры английского языка и литературы, а вы покорно кивали и обещали исправиться? Тогда как вы должны были вопить о нашей нищете, вносить предложения и биться за нас, как тигр!

— Разумеется, я протестовал против намерения сэкономить за счет нашей кафедры. Я протестовал до хрипоты. Ведь это мой долг — отстаивать интересы кафедры английского языка и литературы!

— И однако... — не унимался Бакли.

— И однако я не смог найти весомых аргументов, почему именно моей кафедре надо выделить побольше денег, когда страдают от недофинансирования все кафедры. Другие могут похвастаться увеличением количества студентов, которое требует расширения штата преподавателей и приобретения нового оборудования. Мне тут крыть нечем. А совет попечителей видит не отдельные деревья, а весь лес. Они думают об университете в целом и распределяют деньги в интересах всего университетского сообщества.

— Да бросьте вы, — вмешался Ян. — Пустые слова! Скажем, бюджет кафедры легкой атлетики неимоверно раздут и никак не соответствует количеству их студентов.

— Университетские спортивные команды...

— ..полное фуфло. Их успехи равны нулю. Кто слышал о спортивных командах К. У. Бреа? Никто. Бреаская футбольная команда никудышная. Баскетболисты никчемные. Проснитесь, Кифер! Раскройте глаза! Славу университета создают его академические, а не спортивные успехи. В нашем же случае даже и этих последних нет. Только денежки переводим. На самом деле все средства надо вкладывать в фундаментальную науку.

— Да! — поддержал его Мидж Коннорс. — Сколько нам терпеть статус второстепенной кафедры!

— Что вы хотите — начальство любит спорт. Бакли с негодованием затряс головой.

— Господи, Кифер, выньте мозги из задницы и попробуйте начать соображать!

— Ладно, мистер хам, что вы предлагаете? Бакли и Ян довольно переглянулись, и Ян с улыбкой сказал:

— Ну, если вы наконец соизволили спросить наше мнение, то мы думаем так...

5

Фейт возненавидела семинар по американской литературе двадцатого века.

Этот досадный факт обнаружился через неделю. Профессор Лоуренс Роже, читающий курс, виноват не был — хотя он мог бы вести занятия и с куда большим жаром. И содержание курса никак не могло оттолкнуть Фейт — она давно планировала прочитать все те книги, которые предстояло проработать.

Все дело было в остальных членах группы.

Никогда она не видела коллектива, где собрано столько дураков и претенциозных жлобов!

Напрасно Фейт воображала, что Кейт превратился в никудышного сноба. Ее брат был сущим ангелом по сравнению с этим интеллектуальным сбродом — юнцами и девицами, которые уже судили обо всем и фыркали на "безмозглость" профессоров.

Ей было особенно тошно от того, что эти дураки и дуры действительно были умны. Очень умны. Рядом с такими блистательными умами Фейт тушевалась. Впервые в жизни она попала в среду, где все были — или казались — умнее ее. Она постоянно чувствовала себя неполноценной. Во время семинара, при разборе рассказов, многие студенты высказывали с ходу такие глубокие и оригинальные мысли, какие не пришли бы Фейт в голову и после целого вечера размышлений! Правда, говорили эти ребята с отвратительным высокомерием, как бы растолковывая профессору очевидные истины, но Фейт в глубине души знала, что злится не на манеру вещать свысока, а на то, что они такие талантливые. Когда профессор пытался разнести в пух и прах их концепции, эти гордецы смело отстаивали свои идеи.

Да, очевидно, именно за это она ненавидела группу — потому что семинары пробуждали в ней комплекс неполноценности. Она чувствовала себя такой дурой...

А впрочем, и это не было истинной причиной ее злости.

Разве что только составной частью причины.

Причина лежала где-то глубже.

К счастью, с другими предметами дела обстояли лучше. Курс литературного мастерства не доставлял никаких хлопот. Там хоть совсем мозгами не работай. Антропология и мировая история, алгебра и ботаника также никаких проблем не порождали.

Зато американская литература...

На семинарах по американской литературе в аудитории было достаточно свободных мест. Большинство студентов уже выбрали постоянные места. И только Фейт каждый раз перебиралась на новое, пристраиваясь то там, то здесь в поисках общения. Сегодня она приглядела самого надменного и претенциозного парня и продрейфовала к нему. Он был лишь на несколько лет старше ее, но уже начинал лысеть. Длинные волосы были собраны на затылке в конский хвост, отчего его женоподобное лицо становилось еще более женоподобным. Зато он не говорил, а ронял слова, одаривал окружающих своей мудростью. Перед началом семинара парень уже успел выдать несколько перлов о том о сем, и в частности, об иностранном фильме, виденном накануне. Его слушали двое таких же высокомерных, самовлюбленных студентов.

— Так, ребятки, — сказал профессор Роже. — Давайте приступим. Сегодня разбираем "Освобождение" Джеймса Дикки. Все прочитали роман?

Лес поднятых рук.

— Хорошо, хорошо. Я, конечно, понимаю, что кое-кто из вас врет, но ценю то, что у вас хватает ума врать. Только инициативные люди берут на себя труд лгать. Поэтому я на них не сержусь. Как сказал герой Достоевского: "Я люблю, когда врут! Вранье есть единственная человеческая привилегия перед всеми организмами". Итак, что вы думаете о романе?

— Он намного лучше фильма, — сказал кто-то. Студенты рассмеялись. Фейт резко обернулась, чтобы узнать, кто это сказал. Первый раз она видела порезанный цензурой фильм по телевизору еще девочкой. Пару лет назад смотрела по кабельному телевидению полный вариант — и он ей не очень-то понравился. Верная дружба грубых мужчин не произвела на Фейт впечатления, а сцены насилия были просто отвратительны. Но, как ни странно, роман ей понравился. Вроде бы тот же сюжет, те же герои, но живые, интересные, их поступки и чувства действительно мотивированы и понятны. Весьма занятный роман.

Мистер Мудрец, рядом с которым она сидела, решил одарить всех своим мнением.

— Я нахожу, — изрек он, — что описания природы крайне затянуты. Слишком много деталей, которые не несут никакого символического или метафорического значения. Описания ради описаний. Роман в итоге чересчур длинный. Будь это повесть, эффект получился бы куда сильнее.

Господи! Сказанул так сказанул!

— А мне понравились описания природы. По-моему, это самое прекрасное в романе.

Голос прозвучал с последнего ряда. Фейт оглянулась. Говорил высокий худой парень с длинными спутанными волосами и открытым интеллигентным лицом. Даже сидел он иначе, чем другие: не вразвалку, а прямо. Знакомое лицо... хотя Фейт прежде его вроде бы не видела.

— Продолжайте, — поощрил молодого человека профессор.

— Когда выезжаешь на природу, происходит так, как в романе — начинаешь обращать внимание на детали окружающего пейзажа. Каждый пустяк приобретает значение. Замечаешь узловатый ствол, запоминаешь, где и что растет, любуешься формой лишайников. Природа вокруг кемпинга становится твоим миром, и ты с энтузиазмом изучаешь его. Дикки отлично запечатлел это неспешное, любовное освоение окружающего пространства.

Мистер Мудрец медленно повернулся на стуле в сторону говорящего.

— На мой взгляд, то же самое можно было изложить вдвое короче. Нам, читателям, совсем нет нужды знать все подробности, если в них отсутствует смысловая нагрузка. Подробности ради подробностей — это непрофессионально.

— А по-моему, читатель наслаждается именно точными подробностями.

— Но какой от этого прок — в интеллектуальном плане?

Фейт глубоко вдохнула, собрала в кулак всю свою смелость и сказала:

— Я считаю, что Дикки прибегает к таким пространным описаниям для правдоподобия. Он стремится создать реальный мир, а всякий реальный мир полон вроде бы ненужных подробностей. Так не бывает, чтобы в романе абсолютно все несло смысловую, символическую, метафорическую или еще какую-то нагрузку. Многие вещи описывают ради удовольствия описывать их, ради создания полноты бытия...

— Да-да, именно так, — подхватил студент с последнего ряда. — Я как раз это хотел сказать!

Фейт оглянулась. Парень с длинными спутанными волосами кивнул и дружелюбно улыбнулся ей.

Его звали Джим Паркер, и работал он в штате университетской газеты. Редактировал и писал заметки.

Фейт беседовала с ним несколько минут — сначала в опустевшей аудитории, а потом по дороге к лифту. Джим казался довольно милым — умный, но без высокомерия — и понравился ей буквально сразу.

Они сошлись в своей нелюбви к мистеру Мудрецу и прочим чересчур претенциозным студентам.

Фейт и Джим так разговорились, что девушка испытала чувство досады, когда пришел лифт Внизу, в холле, они разойдутся каждый в своем направлении. У нее лекция по ботанике, у него какие-то дела... И не долго думая Фейт солгала, что у нее больше нет занятий и... "не выпить ли нам вместе по чашечке кофе?"

Джим извинился — ему надо спешить в редакцию, готовить завтрашний выпуск, очень много работы.

— Но позвольте мне пригласить вас в другой раз, — сказал он. — Всего доброго.

Фейт трудно было решить, действительно ли у него много дел в редакции или это надуманный предлог, чтобы вежливо отказаться от приглашения. Поэтому девушка лишь улыбнулась и сказала "пока". Джим зашел в лифт и уехал вниз. Она с ним не поехала, стала дожидаться следующего лифта.

Пусть свидания и не получилось, в биологический корпус Фейт шла почти вприпрыжку. Она была весело возбуждена.

Парень ей очень понравился.

Как она ни спешила, на лекцию по ботанике она опоздала, и на свое место пришлось тихонько пробираться под недовольным взглядом профессора.

Хотя на лекцию пришли многие студенты, свободных мест в аудитории хватало, потому что это был большой зал с рядами амфитеатром, рассчитанный на двести человек. Во всем университете таких громадных аудиторий насчитывалось всего три, и все они были оборудованы по последнему слову техники — множество разного рода проекторов и демонстрационных экранов. До сих пор профессор биологии никаких электронных чудес не использовал, просто рассказывал с кафедры. Но сегодня столы на лекторской платформе были уставлены клетками и прозрачными ящиками. В клетках сидели разные зверушки — от крыс и морских свинок до собак и кошек. А в ящиках находились какие-то сухие растения.

Фейт нашла местечко сразу у двери и, старясь не шуметь, вынула из своей папки блокнот и ручку.

— ..а теперь я продемонстрирую действие токсичных трав на различных животных, — говорил профессор.

Тут одна из собак громко залаяла.

Профессор надел на лицо белую хирургическую маску. Его голос стал приглушеннее, но все равно достигал и самого последнего ряда.

— Начнем с малышки монокотиледонеи из семейства сцитаминей, — сказал профессор и вынул из прозрачного ящика какой-то цветок и сухой стебель. — Это растение из бассейна Амазонки, но оно легко культивируется и у нас, в Северной Америке. Если его съест крыса, то... сейчас мы увидим... — Он просунул монокотиледонею между прутьями клетки, и голодная крыса накинулась на нее.

Профессор начал распространяться, на что похож яд этого растения, но тут крыса вдруг бросила стебель и стала метаться по клетке. Она с силой наскакивала на тонкие железные прутья, казалось, не замечая боли. Через несколько секунд она была вся изрезана и истекала кровью. Однако снова и снова рвалась на волю.

Затем обмякла, упала, ее окровавленные бока какое-то время еще вздымались, началась короткая агония.

— Еще более любопытное воздействие на живой организм оказывает...

Не прерывая рассказа, профессор сунул в клетку к морской свинке какой-то стебелек. Свинка, будто понимая, что это яд, отбежала подальше. Но профессор настаивал, тыча ей стебельком в морду.

В итоге он буквально запихнул ядовитое растение в рот морской свинке, которую уже через пару секунд начало рвать кровью.

Фейт отвела взгляд. Ее поташнивало от отвращения. Она была возмущена до глубины души.

Ведь это же незаконно — так вот издеваться над животными! Неужели надо убивать зверьков лишь для того, чтобы продемонстрировать действие яда? Да она бы и так поверила, на слово. И все остальные студенты поверили бы!

Но профессор, похоже, наслаждался опытом.

— Глядите, наш пушистый дружок оказался бессилен против этого растения. Что и требовалось доказать.

Затем он с таким же упоением отравил кота. Тот покрутился, покрутился на месте — и упал в агонии.

Фейт не могла на это смотреть. Она прошлась взглядом по аудитории. Десятки студентов аккуратно строчили в своих блокнотах. Казалось, все они находят естественным, что перед их глазами ни за что ни про что — из чистого баловства — убивают живых существ.

Кот испустил последний жалобный вопль и затих навсегда. Фейт содрогнулась. А девушка рядом с ней даже глазом не моргнула.

Возможно, есть закон, позволяющий убивать животных для обучения студентов. Но если такой закон и существует — он не правильный! Ведь это же не научный опыт, черт возьми, а бессмысленная демонстрация банального факта: яд имеет свойство убивать. Жестокость ради жестокости! И ничего больше!

Фейт замутило, и она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы ее не вырвало. Кто-то должен положить конец этому. Кто-то должен...

Джим.

Да, Джим! Она расскажет ему об этом. Он ее поймет! И он работает в университетской газете, а значит, может напечатать заметку об этой бессмысленной гадости. Если все студенты университета, а не только эти сухари-биологи, будут знать о том, что животных убивают практически из баловства, — поднимется общий крик протеста. Вполне возможно, что биологическому факультету или совету попечителей придется уступить перед лицом массового негодования. Надо бороться с этим нестерпимым безобразием!

— Обратите внимание, как вспучился и прорвался живот кота, — пояснял профессор. — Если кто не понял — от нестерпимой боли зверь сам прогрыз себе живот. Видите, сколько крови...

Джим! Скорее к нему! И прочь отсюда. Фейт спрятала блокнот и ручку в папку, встала и, не обращая внимания на удивленные взгляды, вышла из аудитории.

Глава 5

1

Стоял типичный южнокалифорнийский день. Горы на севере прятались за стеной серого тумана, а гимнастические залы в дальнем конце университетского городка были погружены в желтовато-сизое марево смога. Джим надышался этого зловонного и ядовитого воздуха, и у него нестерпимо болела голова.

Он стоял в очереди в столовой и скучал. Поглядев через окно на бледное, серовато-желтое небо, Джим со вздохом вспомнил белоснежные облака над родным Уильямсом, по ту сторону гор. Небо чистейшей голубизны до самого Нью-Мексико!

Вот бы сейчас оказаться там!

Мимо прошла группа студенток, одетых почти одинаково — шорты и майки, обычная летняя униформа, хотя уже вторая половина сентября.

Что ж, есть свои преимущества и у жизни в жаркой Калифорнии...

В животе у него громко заурчало. Джим посмотрел через плечо стоящего перед ним парня — что там копается эта девица? Сколько она будет возиться со своим подносом!

Пока дождешься своей очереди, бухнешься в голодный обморок!

Он проучился в К. У. Бреа уже четыре года, и в столовой не один раз полностью сменился почти весь персонал, а работают всегда одинаково плохо. Из-за одного стакана кока-колы можно простоять в очереди десять минут!

Джим посмотрел на очередь за собой. Какие унылые лица! Какие пустые взгляды! Впервые он обратил внимание на то, что в очереди никто не разговаривает. Стоят и тупо ждут. Зрелище угнетающее. Как глупо! Сколько времени пропадает зря!

Опять он ощутил себя не в своей тарелке, чужаком в чужой стране.

Это тоскливое чувство уже не раз посещало его после возвращения в Калифорнию. Конечно, это ненормально, это аберрация сознания. Ему здесь хорошо, он просто себя накручивает... Но с другой стороны, что это за студенты, которые молча стоят в очереди. Так не бывает. Обязательно будут трепаться. Он переводил взгляд с одного лица на другое и видел только тяжелую, бездумную пассивность. Его внезапно проняла дрожь. Джим заставил себя отвернуться и стал смотреть прямо перед собой.

Ничего не случилось. Ничего конкретного. Но он нутром ощутил в тупых бездумных лицах, в окаменелых позах такой заряд агрессивности, что ему стало не по себе. Такие же лица, полные глухой ненависти, он видел только однажды — на концерте, который проходил на стадионе "Форум" в Лос-Анджелесе, как раз перед взрывом насилия, когда было убито несколько человек и сгорели десятки зданий. И тогда, на стадионе, ничего особенного не происходило. Люди просто смотрели, но вся атмосфера искрилась обещанием насилия. Словно вместо воздуха был взрывоопасный газ: чиркни спичкой — и все полетит в тартарары. Эта гнусная предгрозовая атмосфера не дала ему вполне насладиться концертом. Он был рад-радехонек, когда выбрался из толпы и вернулся в округ Орандж, в тихий спокойный район, где обитали незлобивые представители среднего класса.

Сейчас, в студенческой столовой, царила та же атмосфера — хотя страха она нагоняла меньше, чем молчаливая озлобленность стотысячной массы на стадионе.

Однако Джиму было так неприятно ощущать за своей спиной несколько десятков тихо кипящих яростью студентов, что он уже подумывал о бегстве. Черт с ней, с этой очередью и с обедом, лучше возьму мерзлый бутерброд в автомате!.. Но он уже столько отстоял, что уходить было глупо. К тому же от раздачи его отделяла уже только одна спина. Да и чего он так испугался? День на дворе. И здесь никто не схватится за палки. За окном такой спокойный пейзаж: на газоне два парня пересмеиваются и учат большого черного Лабрадора ловить в воздухе котлетки. По дорожкам толпы студентов перемещаются между корпусами.

Тут не то место, где может произойти что-нибудь дурное.

Расслабиться Джим смог только минут через пять, когда наконец получил обед. На то, чтобы съесть его, он потратил меньше времени, чем в очереди. Подхватив пакет с чипсами, он вышел из столовой и быстрыми шагами направился к редакции. На ходу налегал на чипсы, чтобы быстренько их прикончить — иначе придется поделиться, голодных охотников до чипсов в редакции навалом.

Перед библиотекой Джим замедлил шаг. Где-то там сейчас работает Фейт Пуллен, девушка, с которой он познакомился на семинаре по американской литературе.

Снова на душе стало нехорошо: вспомнилось, как Фейт недавно примчалась в редакцию кипя яростью. Она почти с пеной у рта поведала о "жестоком обращении с животными" на занятиях по биологии. По ее словам, крыс, морских свинок, котов и собак в присутствии студентов травили разными ядовитыми растениями. Без всякой нужды. Фейт утверждала, что профессор хотел этим показать воздействие ядов на живой организм.

Животных мучают без всякого резона? Джим поверил в это мгновенно. Как же он настроен по отношению к университету, если сразу же поверил в такую мерзость? Вот это-то и пугает!

Еще дрожа от возбуждения, Фейт присела на стул возле Джима, чтобы сообщить ему имя профессора и все подробности затеянной им бойни.

— Я не знаю, законно ли то, что он делал, — сказала девушка. — Но если и есть такой закон, с моральной точки зрения это гнусно. Мне кажется, весь университет должен узнать об этом безобразии.

— Я тоже так считаю. И обязательно пошлю нашего сотрудника во всем разобраться.

Впервые за все время пребывания в редакции Фейт улыбнулась.

— Большое спасибо.

Джим спросил, не хочет ли она пообедать с ним — время шло к ленчу. Девушка отказалась — дескать, ей сейчас бежать на работу в библиотеку, и она уже опаздывает. Он не знал, что это — вежливый отказ и она не хочет с ним встречаться или у нее действительно нет времени. Они попрощались. Ему хотелось сказать, что было бы неплохо когда-нибудь выпить вместе чашку кофе... но он промолчал.

Так или иначе он увидит ее в среду, на семинаре по американской литературе.

Джим поискал Фейт глазами за стеклянной стеной первого этажа. В холле библиотеки ее не было. Жаль.

Покончив с чипсами, он вошел в редакцию. В общей комнате сидели Стюарт, Форд и Эдди. Развалившись на стульях, они лениво трепались.

— За работу, ребята, — приказал Джим. — Никто не уйдет домой, пока полосы не будут сданы и отправлены в типографию. Никаких поблажек. Хватит авралов. Работают все дружно и дружно уходят.

Эдди вскочил и выкинул руку, гротескно имитируя фашистское приветствие.

— Яволь, майн коммандант! — браво выкрикнул он.

Джим ухмыльнулся и покачал головой.

— Клоун!

По пути на свое место он обратил внимание на Шерил Гонсалес, редактора отдела развлечений. Она сидела в кресле и с угрюмым лицом смотрела в окно. В последние дни Шерил стала удивительно молчалива. Джим чувствовал, что с ней что-то не то, но поговорить начистоту не решался — вдруг ей не хочется, чтобы лезли в ее личную жизнь! Она была новенькой в редакции — Хоуви отказался работать и предложил вместо себя эту Шерил Гонсалес. Обычно веселая и говорливая, теперь девушка ходила как в воду опущенная.

Быть может, просто поругалась с дружком или еще что-то в этом роде. Надо попросить Хоуви переговорить с ней — ему будет легче, они ведь давние приятели.

— Шерил, — окликнул Джим. Она хмуро посмотрела на него.

— Твоя полоса готова?

— Моя полоса готова на шесть номеров вперед. Был настоящий завал рецензий.

— Отлично, — сказал Джим. Добавить ему было нечего, и он повернулся к Фаруку Джамалю:

— Кто у нас пишет про коммуну Тета-Мью?

— Рон Грегори.

— Скажи ему, чтобы отнесся к делу посерьезнее. В прошлом семестре их представитель зажал меня в коридоре после семинара по американской литературе и с выпученными глазами битый час поносил нашу газету за то, что мы много пишем об одних коммунах и пренебрегаем другими. Больше не хочу таких сцен. Действительно, надо давать информацию обо всех, и регулярно.

— Ясненько.

В коридоре раздались лязг и жужжание, и через несколько секунд в комнату въехал Хоуви. Он широко улыбался, но улыбка мало соответствовала его лицу — болезненно худому, искаженному вечной болью. Джим приветствовал товарища радостной улыбкой, однако поймал себя на том, что опять думает: как заметно ухудшилось здоровье Хоуви! Живой труп.

— Как делишки? — спросил Хоуви, подкатывая к столу Джима.

— Хоть застрелись. Трудишься как ломовая лошадь, а толку чуть. Одна Шерил у нас по-настоящему эффективный работник. Сделала дело и плюет в потолок.

Эдди хихикнул. Но Шерил никак не отреагировала. Могла бы обидеться или отшутиться.

Джим нагнулся поближе к уху Хоуви и сказал шепотом:

— Что случилось с Шерил? Она сама не своя в последние дни.

— Я и сам ломаю голову.

— У тебя есть какие-то предположения?

— Нет.

— Ты бы не мог разведать, что с ней? Ты же знаешь ее лучше меня. Найди какой-нибудь подход.

Хоуви кивнул. Точнее, попытался кивнуть — голова плохо слушалась его.

— Я с ней непременно поговорю. Прямо сейчас. Палец инвалида, который всегда лежал на рычаге управления коляской, сделал едва уловимое движение влево, коляска подчинилась, и он покатил к столу Шерил.

Джим смял бумажный стаканчик от кофе и выбросил его в мусорную корзинку. Затем полистал пачку лежащих перед ним статей. Что-то мало в этом году хороших корреспондентов. С чего бы это? В группы журналистского мастерства записалось народу чуть ли не вдвое больше, чем в прошлом году. Казалось бы, выбор талантов увеличился, ан нет. То ли новенькие менее амбициозны, то ли менее одарены, чем их предшественники. Словом, пишут они более или менее охотно, а печатать нечего — одна неуклюжая ерунда, к тому же на плохом языке.

Надо побеседовать с профессором Нортоном, который курирует газету. Джим пометил в своем блокноте: "Посоветоваться с пр. Нортоном".

Затем отыскал сделанные со слов Фейт заметки об убийстве животных на курсе ботаники, перечел их, пожевал губы и решил это дело никому не поручать. Сам напишет. Поэтому он сунул листок с заметками в карман пиджака, чтобы поработать дома.

Через несколько минут к его столу вернулся Хоуви. Шерил больше не таращилась в окно, она вычитывала какие-то гранки, работая красной шариковой ручкой, однако с лица девушки не сходило отсутствующее выражение. Джим вопросительно посмотрел на Хоуви, но тот глазами показал, что не надо задавать вопросов, пока они так близко от Шерил, что она может услышать.

Джим едва заметно кивнул, показывая, что понял.

Хоуви попытался улыбнуться.

— Сегодня Яна Андерсон дает концерт в клубе, — сказал он. — Я напишу рецензию.

— Имя слышал, но не помню, слышал я ее песни или нет. Она что поет?

— Фолк-кантри-поп. Типа Шона Колвина или Лусинды Уильяме. Хорошая певица. У меня есть ее компакт, могу дать послушать.

— С удовольствием.

— Ты как, не составишь мне компанию сегодня вечером?

Поморщившись от боли, Хоуви повернул голову в сторону, чтобы встретиться глазами с другом.

М-да, в прошлом семестре при разговоре ему не приходилось прибегать к таким усилиям. Мышцы шеи явно отказываются повиноваться. А раньше вообще вертел головой, что твой флюгер...

— Договорились, — сказал Джим. Он чуть не брякнул, что он, конечно, плохая замена симпатичной девушке, но придется Хоуви смириться с этим. В прошлом семестре такая шутка вполне бы сошла. Пусть и плоская, она бы не задела Хоуви. А сейчас как-то не тянуло шутить. — Хочешь, я заеду за тобой?

— Не стоит. Последняя лекция у меня начинается в четыре тридцать, а закончится в шесть, — сказал Хоуви. — Концерт в восемь. Ладно, поболтаюсь в университете — может, в библиотеку загляну, а потом буду ждать тебя перед студенческим центром.

— Заметано. Хоуви ухмыльнулся.

— Ты меня сразу узнаешь. Я там буду один в инвалидном кресле.

— Не дрейфь, дружище, я тебя узнаю.

Как они и договорились, Хоуви ждал друга у входа в студенческий центр. Справа от двери из затемненного стекла стояли парень и девушка — оба с ног до головы в черной коже. Ни на кого не обращая внимания, они исступленно целовались. У девушки была грудь наружу, и парень усиленно мял ее своей пятерней. А рука девицы гуляла у него в штанах.

Хоуви ухмыльнулся.

— В К.У. Бреа нескончаемый праздник, — насмешливо прокомментировал он.

— Похоже на то, — отозвался Джим.

Он придержал дверь для друга, и они направились через холл к лифту, чтобы подняться в клуб.

Наверху, в уставленном столиками большом зале со сценой, народу было куда больше, чем Джим ожидал увидеть. Правда, зрители подобрались большей частью шумные и разбитные. Аудиторию исполнительницы народных песен Джим представлял себе... ну, скажем, более консервативной... По крайней мере не такой воинственно неинтеллигентной.

Джим и Хоуви показали на контроле свои удостоверения представителей прессы, и их пропустили без звука. В зале они пробились поближе к сцене сквозь толпу разряженных юнцов и полуголых девиц и наконец устроились так, чтобы никто не заслонял сцену от Хоуви.

— Джим, достань-ка мою ручку и блокнот, — попросил Хоуви.

Протягивая другу ручку и блокнот, Джим приглядывался к окружающим. Неподалеку двое парней с косичками на затылке устроили матч, кто кого сильнее толкнет. В дальнем темном конце зала грудастая блондинка стояла на коленях перед парнем, у которого был вид байкера. Уж чем она там занималась... Можно было топор вешать — так накурено. И попахивало марихуаной.

М-да, студенческий клуб разительно изменился.

— Странноватую публику собирает эта Яна, — сказал Джим.

Хоуви кивнул. Вернее, обозначил начало кивка — на большее сил не хватало.

— Не то что странноватую. Каких-то полудурков.

— Кстати, как там с Шерил? Тебе удалось поговорить с ней по душам?

— Сказать по правде — не знаю.

— Как не знаешь? Чего же вы там шушукались? Хоуви чуть наклонил голову, пытаясь заглянуть Джиму в глаза.

— Она так ничего и не сказала. Ничего конкретного. Но что-то с ней случилось. Что-то очень плохое.

— Поссорилась с дружком?

— Больше похоже... — Хоуви замялся, потом закончил:

— Кажется, ее изнасиловали. Джим в изумлении уставился на друга.

— Шерил? Изнасиловали?. Не говори ерунды. Если бы попытались изнасиловать, она бы такой переполох устроила — вся полиция стояла бы на ушах. Шерил не успокоится, пока негодяя не засадят за решетку!

— Ну, реакция людей бывает непредсказуемой, — спокойно заметил Хоуви. — Шерил только кажется такой железной и такой скандальной. На деле она весьма ранимая.

Свет начал медленно гаснуть, зрители зааплодировали, засвистели и затопали ногами. Одинокий луч прожектора высветил на сцене Яну Андерсон. Певица стояла в снопе света, держа в руках акустическую гитару. Она подошла к микрофону, застенчиво улыбнулась, потом кивком поблагодарила публику за бурный прием.

— Снимай все к чертям собачьим! — выкрикнул кто-то в зале.

Свист и улюлюканье.

— Может быть, попозже, — сказала Яна, поправила гитару на плече и запела. Это была медленная баллада в стиле блюграсс о путешественнике, который пересек всю страну.

Ее пение словно послужило сигналом для публики — все начали в наглую громко разговаривать. Причем старались перекричать музыку. Сзади, у стойки бара, послышался звон разбитого стакана. Джим недоуменно покосился на Хоуви. У того было нахмуренное лицо — ему тоже не понравилось поведение публики, но он ел глазами Яну и пытался слушать музыку и слова, хотя в таком гаме это было трудновато.

Песня закончилась. Джим, Хоуви и еще несколько приличного вида студентов за ближайшими к сцене столиками зааплодировали.

Яна Андерсон, саркастически скривив губы, сказала в микрофон:

— Вижу, у меня сегодня потрясающая публика!

— Покажи нам свои титьки! — крикнул какой-то парень.

— Ды-ы! Покажь! — поддержал его пьяный женский голос. — Народ хочет знать, чего ты там за гитарой прячешь!

Певица устало улыбнулась.

— Мне и прятать-то нечего. Нулевой номер. Думаю, вас это не заинтересует.. — Затем она обратилась к интеллигентным зрителям за ближайшими столиками:

— Следующая песня называется "Джессика".

Она снова запела — как бы исключительно для небольшой группы зрителей, истинных ценителей, сидящих неподалеку от сцены. Но было трудно не обращать внимание на основную массу публики, которая наглела все больше и больше. Разговоры становились громче, гул все слышнее.

— Покажи нам свой кустик под юбкой! — крикнул кто-то.

— А у меня, малышка, в штанах есть что зарыть под этим кустиком! — проорал другой.

Посреди четвертой песни на сцену швырнули пивную кружку, которая упала и раскололась у самых ног певицы. Яна перестала петь и взбешенно сказала:

— Послушайте, я здесь, чтобы петь. А вы вроде как пришли послушать. Если я вам не нравлюсь — воля ваша, я ухожу.

Какой-то пьяный юнец побрел между столиками к сцене, на ходу наигрывая на невидимой скрипке.

— Баста, — сказала Яна. — Концерт закончен. Я не буду терпеть всей этой мерзости. Мне заплатили не за то, чтобы я получала оскорбления.

— Ишь ты, крутая сучка! — крикнула какая-то девица в кожаной куртке.

Певица тяжело вздохнула. Хоть и не за то, но деньги были заплачены, и она решила, что, как пел Фредди Меркьюри, шоу должно продолжаться. Поэтому она доверительно наклонилась в сторону Хоуви и сказала:

— А эту песню я написала, когда была... Из темноты вылетел баскетбольный мяч и ударил ее по плечу.

Яна вскрикнула от боли, отшатнулась. По залу прокатился хохот. Дружно зааплодировали меткому стрелку.

— Вот бы я ей впендюрил! — крикнул пьяный голос из глубины зала.

— Пошел ты, гнида! Чтоб у тебя яйца отсохли! — выпалила певица, плюнула и пошла прочь со сцены.

Зал негодующе зашумел. С силой брошенная бутылка разбилась о стену за сценой.

— Мать ее! — заорали в зале. — Гордая какая! Джим наклонился к Хоуви и тихонько сказал:

— Старина, нам надо сваливать отсюда.

Хоуви нажал кнопку и сдал назад, развернулся — и они убрались из зала. К счастью, друзья были совсем близко от выхода. Там стоял глупо улыбающийся Охранник. Рукой он елозил под коротенькой юбкой стоявшей рядом с ним девицы.

Джиму хотелось повторить последние слова певицы и плюнуть. Вместо этого он вслед за Хоуви заспешил к лифту.

Им повезло — лифт пришел сразу. Они юркнули в него так быстро, словно за ними собаки гнались. Джим нажал кнопку первого этажа. Друзья в полном молчании пересекли холл и вышли вон из студенческого центра. Только теперь оба вздохнули свободно, ощутив себя в безопасности.

Джим прерывисто дышал. Даже вонючий ядовитый смог казался свежим воздухом после прокуренного клуба.

— Господи, какой кошмар! Ты видел когда-нибудь что-то подобное? Неужели это быдло действительно учится у нас, в университете?

— Здесь происходят большие перемены, — тихо произнес Хоуви.

Джим посмотрел на друга в инвалидной коляске. Такая же мысль вертелась и у него в голове. "Здесь происходят большие перемены". Да, и далеко не к лучшему. Однако это сильно било по нервам — услышать такой же безутешный вывод из уст другого человека.

— Я знаю, ты тоже заметил, — сказал Хоуви. Джим даже остановился.

— Я ничего не... — смущенно начал он, потом осекся и признался:

— Да, заметил.

Хоуви зашевелился в кресле, пытаясь устроиться поудобнее. Его лицо исказилось гримасой боли. Он сделал глубокий вдох и посмотрел на Джима. Говоря о переменах к худшему, он имел в виду и себя.

— Дружище, этим летом мне хреново пришлось, — сказал Хоуви.

Впервые он заговорил о том времени, которое они провели раздельно. И у Джима неприятно сжалось сердце в груди.

— Расскажи мне про лето.

— Да что там рассказывать...

— Ну, валяй. Хоуви вздохнул.

— Началось с судорог После окончания занятий появились приступы. Таких поганых судорог и так долго у меня еще никогда не бывало. Думал, Богу душу отдам. Сейчас полегче... но не намного. — Хоуви отвел глаза. — Я уж совсем было приготовился. Решил про себя: "Ну вот, конечная остановка".

— И поэтому не приехал ко мне в Аризону?

— Да.

— Почему ты не написал мне? Почему скрывал?

— Не знаю... Лето только начиналось... Я решил не портить тебе настроение. Зачем тебя попусту волновать?

— Что за дурная деликатность! Я, по-твоему, кто? Чужой тебе человек?

— Нет, не чужой. Но... в конце концов это ведь моя проблема...

Джим нервно облизал губы и сделал глубокий вдох.

— Честно говоря, я думал, что твоя болезнь... ну... остановлена. У меня и в мыслях не было, что тебе может стать хуже.

— Когда доктора впервые поставили диагноз, они сказали моим родителям, что я вряд ли доживу до двадцати одного года. Если очень и очень повезет — протяну до тридцати. — Он произнес это обычным деловитым голосом, ровным голосом — без всяких всхлипов. Джим не мог не восхититься мужеством своего друга, его умением держать себя в руках. — Я с раннего детства знал, что мне жить совсем недолго. Это просто факт в ряду фактов. И со временем я кое-как привык к нему.

— Привыкнуть-то ты привык. Но смириться с таким фактом никогда не получится.

— А я и не смирился. Просто принял к сведению. Все равно деваться некуда. Правде надо смотреть в лицо.

— Но как же можно жить изо дня в день с таким знанием? Как можно вести при этом нормальное существование? Ходить в университет, выполнять домашние задания и контрольные работы... к тому же тратить время на работу в газете! Как тебе удается делать вид, что все это имеет какой-то смысл? Я хочу сказать, если бы у меня была смертельная болезнь... то есть, черт... ну, если бы меня так скрутило... я бы в тот же момент бросил университет к чертовой матери и попытался бы сделать... что-то такое... что-нибудь этакое... Как-то обогатить свой опыт, испить жизнь до конца, испробовать все ощущения. Хоуви философски усмехнулся:

— Ну, в инвалидной коляске трудновато обогащать опыт и испытывать все ощущения... Но если смотреть в корень — смертный приговор висит над каждым. И над тобой тоже. Почему ты не суетишься? Ведь ты тоже умрешь. Зачем же ты тратишь столько времени на вещи, которые тебе безразличны? Почему не занимаешься самым-самым... чем-нибудь "этаким"?

— Если со мной не случится какого-нибудь несчастья, впереди у меня нормальная жизнь. А она вынуждает тратить бездну времени на безразличные тебе вещи, на всякую никчемную ерунду.

— То-то и оно, — сказал Хоуви. — Я хочу жить нормальной жизнью. И если безразличные вещи и никчемная ерунда тоже часть нормальной жизни, они мне в радость! Ребята моего возраста учатся в университете, заводят друзей, много общаются, у них могут быть разные увлечения — той же редакционной работой... Вот и я делаю то же.

— Но разве тебе не хочется?..

— Чего? Победить в марафонском заезде инвалидных колясок? Забраться в инвалидной коляске на макушку Эвереста? И тем самым явить всему миру, что инвалиды на многое способны? — Он горестно мотнул головой. — Я ничего никому доказывать не хочу. Я такой, какой я есть. Я не образец мужества и несгибаемости. Я просто смирился со своим положением и как-то приспособился...

— Плыть по течению?

— Да, правильное выражение. Плыву, пока плывется.

Джим улыбнулся и кивнул, словно он что-то понял. На деле он ничего не понял. Просто у него возникло идиотское желание поменяться местами с Хоуви. Чтобы у него была мышечная дистония, а Хоуви жил на полную катушку. Наверное, Джиму было бы легче болеть, нежели выносить страдания друга. По крайней мере он не терзался бы оттого, что бессилен помочь, и его душу не разрывала бы жалость.

Глупая мысль!.. Хоуви справлялся со своим несчастьем как настоящий мужчина. Случись такое с Джимом, он не смог бы проявить столько выдержки и силы воли. На самом деле из них двоих — здорового и больного — сильнее духом был именно больной.

— Да, лето выдалось тяжелое, — продолжал Хоуви. — И не только из-за того, что ухудшилось мое состояние. Я собирался проходить практику в Центре планирования карьеры. Однако меня так скрутило, что пришлось отказаться от этой мысли. Тем не менее я оставался здесь и кое-что видел и слышал. Что-то тут меняется. Что-то нехорошее происходит. Люди стали намного хуже, подлее. Ну, не знаю, может, мне только чудится... Но люди здесь стали другими.

— Да, после общения с теми, на концерте, нельзя с тобой не согласиться, — сказал Джим.

— Конечно, не все так оскотинились, однако же... что-то переменилось и в студентах, и в преподавателях. — Хоуви хотел было посмотреть на здание студенческого центра, попытался повернуть голову, но ему было так больно, что он оставил эту попытку. — Похоже, здесь во всем появилось что-то странное. Даже объявления "требуются" стали какими-то чудными...

Друзья какое-то время молчали.

— Так что же происходит с университетом? — наконец спросил Джим.

— А шут его знает, — сказал Хоуви, нажимая кнопку на подлокотнике. Коляска покатилась вперед. — Ладно, давай удирать отсюда, а не то быдло из концертного зала вывалится прямо на нас.

— Пошли, — кивнул Джим.

Он положил руку на спинку инвалидного кресла, и друзья направились в сторону автостоянки.

2

Пятерка стоящих впритык зданий студенческой коммуны Тета-Мью весьма и весьма напоминала трущобы.

Сидя в своей машине, Рон Грегори оторопело осматривался.

В этих краях он никогда не бывал и поражался своему удивлению. Чего он ожидал — двухэтажных особняков с ухоженными газонами? Впрочем, глядя на ребят из этой коммуны, преимущественно загорелых мускулистых блондинов, которые обслуживали киоск коммуны в главном холле, он воображал, что они живут в аккуратных домах с чистыми коридорами и уютными комнатками — вечерами одеваются с иголочки и попивают белое вино, сидя на лужайках с прилично одетыми благовоспитанными девушками.

Ага! Размечтался!

Пять зданий Тета-Мью когда-то были обычными многоквартирными домами. Вид общага-коммуна имела самый удручающий: стены облупились, двери покосились. Во многих окнах на лестничных площадках были выбиты стекла. Трава кругом вытоптана. Вдоль тротуаров плотными рядами стоят машины. Девушки шарахаются от бегунов, которые, похоже, кружат по этим малопривлекательным окрестностям не со спортивной целью, а в надежде закадрить девицу на ближайшую ночку. Чуть поодаль стоит полицейская машина с включенной мигалкой; ее красно-синие огоньки освещают сумерки и парнишку, который мочится на стену.

М-да, картинка!

Рон взял с сиденья блокнот и вышел из машины. Затем хлопнул себя по карману справа — ручка на месте. Хорошо, что президент Тета-Мью подробно описал, в каком доме его можно найти. Тут нет никаких указателей, а искать нужное здание в сумерках совсем не улыбалось. Немногочисленные студенты на этих улицах больше напоминают шпану. У таких лучше не спрашивать дорогу!

На вытоптанном газоне перед нужным домом спал, свернувшись в калачик, пьяный парень. Рон постучал в дверь. На стук вышел верзила с трехдневной щетиной.

— Чего тебе?

— Добрый вечер. Меня зовут Рон Грегори. Я приехал, чтобы собрать материал об успехах вашей коммуны.

— А-а, заходи.

Внутри оказалось не так уж плохо. Сносная мебель, более или менее прибрано. Верзила представился Луисом и сказал, что учится на философском; это с ним Рон говорил по телефону. Луис, глава коммуны, провел журналиста в большую общую гостиную, где несколько студентов сидели на кушетках и диванах и мирно беседовали. Остальные собрались в другом конце комнаты перед телевизором — смотрели запись рок-концерта. Звук был включен не на полную мощность, так что можно было спокойно говорить.

— Эту запись сделал Мэтт, — пояснил Луис. — Он учится на факультете менеджмента. Сейчас раскручивает местную регги-группу, которая называется "Новый мировой порядок". Старается выбить им время на местных кабельных каналах.

В дверь снова постучали, Луис извинился и пошел открывать.

— Устраивайтесь поудобнее, — сказал он. — В холодильнике есть кока-кола и пиво. Берите, что душа желает, а я скоро вернусь.

— Спасибо, — кивнул Рон и обвел комнату внимательным взглядом.

Возле телевизора, отдельно от общей группы, сидела девушка. К ней-то и подошел Рон в надежде завязать разговор и узнать что-нибудь любопытное для статьи.

— Привет, — начал он, присаживаясь рядом и вынимая записную книжку.

— Привет.

Она улыбнулась ему.

Они быстро разговорились. Ее звали Рут. Так же, как и Луис, девушка специализировалась на философии. Она не принадлежала к коммуне, а зашла потому, что брат, живущий здесь, пригласил на вечеринку.

— А-а, — сказал Рон. — Ваш брат здесь? Покажите мне его.

Она улыбнулась:

— Разумеется, его тут нет. Он умер.

У Рона челюсть отвалилась. Ну и шуточки, черт бы ее побрал! Он молча смотрел на девушку, глупо улыбаясь, и надеялся, что она сама разъяснит свои странные слова.

— Он сказал мне перед смертью, что с ним можно будет общаться через матушку Ден, — пояснила Рут. — Сатана позволяет духам общаться с живыми лишь через матушку Ден. — Она горестно тряхнула головой. — Я так скучаю по брату. Мне его очень не хватает...

Продолжая улыбаться, Рон по-идиотски закивал головой — как китайский болванчик. Его что, разыгрывают? Очевидно, у них тут нравы такие — шутки шутить с посторонними. Небось где-нибудь есть скрытая камера.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросила Рут. — Просто умираю от жажды.

— Да, с удовольствием, — сказал он и хотел было встать, чтобы пойти к холодильнику.

Девушка остановила его легким прикосновением руки к его плечу.

— Сидите, сидите. Я сама. Что вы хотите? Пиво? Коку?

— Лучше коку.

— Хорошо. Я мигом.

Она ушла в кухню, а Рон быстренько огляделся. Но Луиса нигде не было. Прежде чем продолжить разговор с Рут, ему бы хотелось кое-что про нее узнать. Может, она слегка того — или даже не, очень слегка...

Но тут до него донеслось:

— Матушка Ден посоветовала нам отложить до пятницы. У нас был выбор: в среду или в пятницу. Конечно, мы послушались ее.

Рон проворно повернул голову. Неподалеку сидели два парня и что-то обсуждали. Это один из них упомянул матушку Ден.

Второй сказал:

— Да, если уж матушка Ден выбрала пятницу, то тут не поспоришь.

Затем Рон прислушался к разговору слева, где беседу вели четыре парня.

— Это, пожалуй, единственный способ пообщаться с сатаной... — говорил один из них.

У Рона мороз по спине пробежал. Похоже, он со всех сторон окружен сумасшедшими.

— Вот, — раздался голос Рут. Девушка вернулась с двумя холодными банками кока-колы.

— Спасибо, — сказал Рон. Открывая банку, он спросил:

— А кто такая матушка Ден? Девушка рассмеялась:

— Разве вы не знаете?

Молодой человек отрицательно мотнул головой.

— Матушка Ден... ну, матушка Ден она и есть матушка Ден. Не знаю, как вам лучше объяснить. У вас в газете, наверное, тоже есть главный советчик или попечитель. Так вот, матушка Ден у нас вроде высшего попечителя. Коммуной руководят выбранные нами студенты. Ну а она за всем наблюдает и дает советы. Когда возникают сомнения, наши руководители обращаются к ней. Она указывает нам верное направление.

Рон сжал зубы и решил огорошить девушку прямым вопросом:

— И что, эта матушка Ден, которая заправляет духовной жизнью Тета-Мью, она... она материальное существо?

Рут сделала изумленное лицо.

— Вы что, не верите? Не верите в матушку Ден?

— Нет — сказал он и решительно мотнул головой.

— Тогда зачем же вы пришли сюда?

— Зачем? Потому что хочу написать объективную статью о вашей коммуне. Добраться до ответа на вопрос, отчего она становится все более и более популярной. Я здесь, чтобы обеспечить вас даровой рекламой. А вы мне заливаете про матушек ден, про врага человеческого и про общение с мертвыми братцами!

Рон не на шутку рассердился и не смог удержаться от этих гневных слов. Теперь ему пришлось втянуть голову в плечи — все присутствующие в комнате замолчали и смотрели на него. Очевидно, он говорил очень громко и все расслышали его слова.

В комнате воцарилось молчание. Только негромко погромыхивала рок-группа на телеэкране. Рон огляделся и немного успокоился. На него смотрели без открытой враждебности! Просто с любопытством. Но и улыбок он не видел Лучше бы ему прикусить язык да помалкивать. А то настроил всех против себя. Так хорошего материала для статьи не соберешь.

В этот момент в комнату отдыха вошел Луис и сразу же заметил напряженную атмосферу и всеобщее молчание. Он посмотрел на Рона, потом на Рут и спросил:

— Что у вас тут происходит? Никто ничего не ответил. Луис пожал плечами:

— Ладно, не хотите отвечать — не надо. Матушка Ден уже готова.

Инстинкт подсказывал Рону, что сейчас самое лучшее убраться отсюда восвояси и навсегда забыть про эту чертову коммуну. Но вместо этого он поплелся вместе со всеми на кухню. Они прошли мимо газовой плиты, мимо холодильника и оказались перед шкафом — в таких обычно хранят щетки и веники.

Луис открыл дверцу, и шкаф оказался не шкафом, а тайным ходом, ведущим в подвал.

Они начали спускаться. Внизу было темно, однако никто не щелкнул выключателем. Вместе с Роном и Рут было еще пять-шесть студентов, кроме Луиса. На расстоянии за ними спускалось еще человек десять.

И вот они оказались внизу, на ровной площадке.

Дальний конец подвала был освещен несколькими лампами. Там находилась матушка Ден.

Поначалу Рон не мог разглядеть ее как следует.

А когда разглядел, то поневоле заморгал глазами, словно отгоняя нечистого.

Но от его морганий толку не было — матушка Ден оставалась на том же месте.

Взгляд Рона как магнитом, притянуло к дальнему концу подвала. Матушка Ден была древняя жуткая старуха — тощая до невозможности. Время высосало из нее весь жир, все соки, оставив лишь обтянутые кожей кости. Иссохшая, сгорбленная и трясущаяся старуха сидела на деревянном помосте — что-то среднее между троном и алтарем. За спиной матушки Ден висели высохшие пальмовые листья. На прибитых к стене полочках лежали пластиковые куклы и еще какие-то фетиши из кукурузной шелухи. Выше ее головы на стене виднелся металлический диск, который в лучах света выглядел кощунственным нимбом. Оранжевая лампа — мини-прожектор — светила карге прямо в лицо. Рон различил слабую страшную улыбку на лице матушки Ден. Сухая кожа разошлась глубокими складками, оголив гнилые лошадиные зубы.

Рон с отвращением отвернулся, затем покосился на Луиса. Лицо руководителя коммуны удивительным образом изменилось — теперь оно излучало самозабвенный почтительный восторг.

Луис повернулся к журналисту и торжественно провозгласил:

— Кланяйтесь! Выкажите свое уважение к великой матушке Ден!

Все пришедшие студенты упали на колени и стали кланяться перед каргой. Рон, от греха подальше, сделал то же самое. Здесь, в подвале, далеко от цивилизации и полицейской мигалки, у него не оставалось выбора.

Только Луис не упал на колени. Он прошел поближе к матушке Ден и остановился с почтительно склоненной головой.

— Матушка Ден, — сказал он, — мы благодарим вас за процветание нашей коммуны.

Мумия не пошевелилась. Пергаментные губы дрогнули, и раздался надтреснутый тихий голос:

— Мир вам.

В подвале было тепло, но Рон дрожал, словно от холода. В другой ситуации он бы расхохотался от всей души, но сейчас ему было не до смеха. Остальные студенты ели старуху глазами и радостно улыбались, услышав ее первые слова.

— Вы наша попечительница, — продолжал Луис. — На вас мы уповаем всякую минуту нашей жизни. Вы простираете свою длань над нами и оберегаете нас. Вы же наше связующее звено с Царем Тьмы. Можем ли мы сегодня побеседовать с ними?

Опять шепот пергаментных губ:

— Да.

Что-то мгновенно переменилось в подземном помещении.

Рон сделал глубокий испуганный вдох. Воздух вдруг загустел, в груди закололо. Дышать стало трудно, да и со зрением что-то происходило — перед глазами все словно утратило резкость. Будто к полумраку подвала прибавилась осязаемая, удушающая тьма.

Матушка Ден медленно склонила голову вправо — сперва звук был как шелест целлофана, затем раздался отчетливый хруст шейных позвонков. Губы живого трупа шевельнулись:

— Спрашивайте.

Первое слово было сказано зловещим шепотом. Затем было повторено громче — ив тоне вдруг обнаружилось столько грозной энергии и силы, что Рон поежился от страха.

— Спрашивайте, и вам ответят.

В подвале царила мертвая тишина. Только странное эхо от громкого яростного шепота старухи гуляло по углам.

Луис кивнул остальным студентам; один из них мелкими шажками вышел на середину комнаты и, почтительно кланяясь, спросил трясущимися губами:

— В этом году я должен иметь только самые высокие баллы. Сейчас решается вопрос о моей будущей карьере. Родичи шкуру с меня сдерут, если я получу хотя бы одну неудовлетворительную оценку!

— Не получишь.

Юноша едва не расплакался от счастья.

— Спасибо, спасибо, — залепетал он, пятясь прочь от матушки Ден.

Тут же ему на смену в центр комнаты вышел другой студент, который выпалил взволнованной скороговоркой:

— Я истово тренировался все лето, чтобы попасть в футбольную команду, но меня взяли только во второй состав...

И этому парню было обещано, что его желание осуществится. Студенты один за другим обращались к матушке Ден с банальными шкурными просьбами и на все получали положительный ответ: будет вам, обязательно будет. Царь Тьмы все ваши желания исполнит.

Эх, какая жалость, что Рон забыл прихватить с собой магнитофон!

И вот очередь дошла до Рут.

— Я хочу поговорить с моим братом Джейсоном, — попросила она робким голоском.

— Привет, как поживаешь, сестричка? — тут же отозвался мужской голос из пустоты.

— Джейсон! — вскрикнула Рут. Однако уже через мгновение ее лицо радостно просияло, и она с улыбкой обратилась к пустоте:

— Привет, а у тебя как дела?

Беседа длилась добрых пять минут. Рон в ужасе таращился на Рут. Приглядевшись как следует, он понял, что это старуха говорит голосом парня. Но Рут воспринимала разговор на полном серьезе.

После того как Рут попрощалась с "Джейсоном", Луис повернулся к Рону.

— А теперь вы, — сказал он.

— Что? — растерянно произнес Рон. Он был не только смущен, но и вконец перепутан. Холодный ком трусости, как клубок змей, шевельнулся у него в желудке. — Я... мне нечего просить.

— Все новопосвященные должны обратиться с просьбой к Царю Тьмы.

Тут Рон понял, что игра зашла слишком далеко. Собрав все мужество, он проворно встал с колен и сказал:

— Да пошел ты знаешь куда! Никакой я не новопосвященный. Я не желаю иметь с вами дела. Я ухожу.

Он решительно направился в сторону лестницы, поднялся по ступеням и вышел в кухню.

По крайней мере он проделал это в своем воображении.

На самом деле он даже с колен не смог подняться и никакой яростной речи не произносил. После обращения Луиса он не проронил ни слова — лишь тупо смотрел на пол, чувствуя, что взгляды всех присутствующих прикованы к нему. В голове у него был какой-то туман, никаких мыслей. Он не знал, что сказать. Рон вдруг ощутил зловещий водоворот черной силы, которая засасывала его мозг.

— Проси и получишь. Но ему не о чем просить!

— Проси!

— Я... я хочу иметь постоянную девушку, — пробормотал Рон.

— Будет тебе девушка.

Воздух в комнате вдруг стал легче, напряжение спало.

После общения с Царем Тьмы матушка Ден казалась не столько ослабевшей, сколько подобревшей. Луис и еще несколько студентов тихо беседовали с ней на протяжении еще трех-четырех минут. Затем Луис позволил всем встать с колен.

Оказавшись вверху, в безопасности, Рон стремительно прошел сквозь кухню и гостиную и устремился вон из здания.

На улице его поразила обычность окружающей жизни. Чьи-то веселые голоса и смех, где-то играет музыка. Появилась еще одна патрульная машина. Полицейские обыскивали четырех парней, которые лежали животами на капоте автомобиля, положив руки на затылок.

В груди Рон ощущал неимоверную тяжесть. Голова шла кругом. В самом дальнем уголке сознания копошилась глупая мысль, что он так и не собрал нужный для статьи материал.

На ватных ногах молодой человек дошел до своей машины. Открыл дверцу, сел внутрь, швырнул блокнот на сиденье пассажира. Затем включил зажигание и поехал прочь.

Домой он ехал, стараясь ни о чем не думать. Но перед тем как лечь спать, закрыл глаза, сложил руки и долго горячо молился, чего не делал вот уже десять лет.

Но частью души он понимал, что никто его не слышит.

Утром зазвонил телефон.

Это была Рут. Она хотела встретиться с ним. И они быстро договорились о свидании.

Глава 6

Из "Бреа газетт", номер от 29 сентября:

"Некий комитет, который называет себя "Объединением встревоженных местных жителей", в понедельник обратился в городской совет с петицией, содержащей требование запретить парковку университетских машин за пределами университетской территории.

По словам Бретта Самуэлса, председателя вышеуказанного комитета, после начала нового семестра в университете резко увеличилось количество актов вандализма и порчи имущества жителей окрестных улиц. Все только что приведенные в порядок стены изгажены граффити. Самуэлс полагает, что такой взлет преступности связан с прибытием студентов.

"У ребят нет никакого уважения к покою других граждан и к их собственности, — говорит Самуэлс. — Они вконец обнаглели. Моя соседка видела, как студент справляет большую нужду на газоне перед ее домом. И это средь бела дня, при большом числе прохожих! Когда она выбежала отругать его, мерзавец обрушил на женщину поток грязной брани. Дошло до того, что матери боятся выпускать своих детей поиграть на лужайке перед домом!"

Представитель университета заявил на встрече с журналистами, что в подобных жалобах нет ничего нового и обитатели ближайших от университета домов не первый год бомбардируют мэрию преувеличенными претензиями к студентам.

"Разумеется, в семье не без урода, — сказал Клифф Муди, пресс-секретарь Калифорнийского университета. — Некоторые студенты действительно нарушают общественный порядок, и к ним мы относимся со всей строгостью. Однако и жители районов вокруг университета ведут себя отнюдь не безупречно. Во-первых, они раздувают каждый неприятный инцидент до непозволительных размеров. Во-вторых, за многие инциденты ответственны именно местные жители, которые не хотят, чтобы университетские машины парковались рядом с их домами. Зачастую они наносят ущерб автомобилям студентов — прокалывают шины, разбивают стекла и так далее. Таким образом, претензии взаимные, и лучше искать общий язык, а не прибегать к запретительным мерам".

Мистер Самуэлс признает, что конфликты между местными жителями и студентами продолжаются не первый год. Однако он подчеркнул, что в этом семестре происходит нечто небывалое: подлинный взрыв безобразного поведения со стороны студенческих коммун.

"У студентов, похоже, изменилось само отношение к жизни, — говорит мистер Самуэлс. — Оно стало вызывающим. Им на все наплевать — хоть трава не расти! Это опасная позиция, и мы не можем сидеть сложа руки. Мы остановим зарвавшуюся молодежь. Мы сделаем все возможное, чтобы очистить город от хамов. Улицы Бреа должны и будут принадлежать его жителям".

Публичные слушания вопроса о парковке в окрестностях университета назначены на среду. Слушания пройдут в главном зале городского совета. Приглашаются все желающие высказать свое мнение".

Глава 7

1

Когда она вернулась домой, в Санта-Анну, ссора была в самом разгаре.

Кейт и мамаша истошно орали — казалось, вот-вот вцепятся друг другу в волосы.

Фейт хотела вовсе уйти из дома, потом решила прошмыгнуть в свою спальню и запереться, но в итоге взяла себя в руки и прошла через гостиную и столовую в кухню.

Кипя ненавистью, они стояли друг против друга:

Кейт в проеме двери, ведущей на задний двор, а мать у кухонной раковины. Она была пьяна и тяжело опиралась о стол, чтобы не упасть.

Глаза у мамаши были красные, физиономия пунцовая, и вся кухня пропахла перегаром текилы.

— Мне плевать, что ты моя мать, — орал Кейт. — Я не обязан слушаться тебя! Ты для меня не авторитет! Ты и свою-то жизнь наладить никогда толком не могла, так что не лезь в мою!

Мамашины глаза сузились до щелочек.

— Ублюдок! — процедила она. — Правильно я не хотела тебя рожать. Лучше бы выскоблила тебя к чертовой матери! Я тобой забрюхатила случайно — и с тех пор вся моя жизнь пошла наперекосяк!

Кейт в ярости двинулся на мать с поднятыми кулаками, но тут встретил взгляд сестры, плюнул, повернулся и выбежал вон, громко хлопнув дверью.

— Тебе не стоило говорить подобные вещи, — пробормотала Фейт. — У тебя что, мозгов нет? Никак не сообразишь, что можно говорить, а что нельзя?

Мамаша презрительно пожала плечами:

— Ничего, проглотит и не подавится.

— А может, и подавится! — стараясь не сорваться на крик, сказала Фейт.

Мать пренебрежительно махнула рукой:

— Слова ничто. Главное — дела.

Какое нелепое убеждение! Фейт знала, что это не правда. Слова порой важнее дел. И очень часто слово и есть дело...

Сколько бы мать ни сделала для них с братом в прошлом, ее теперешние слова перечеркивали все хорошее. Как много всякой дряни она успела наговорить своим детям в последние годы! Все это в сочетании с демонстрацией своего образа жизни убило любовь...

Зазвонил телефон. Мать подскочила к нему и схватила трубку.

— Дэ-э? — Секунду она слушала, потом разочарованно поморщилась и протянула трубку дочери:

— Тебя. Харт.

Харт? Опять? Уже почти год прошел с тех пор, как они расстались. А парень продолжает названивать — как минимум раз в месяц объявляется. Он что, тупой? Как еще дать ему понять, что у них все кончено!

— Скажи, что меня нет дома. Скажи, что у меня свидание.

— Сама скажи! — огрызнулась мамаша и произнесла в трубку:

— Сейчас Фейт подойдет.

Фейт взяла трубку и с силой повесила ее на рычаг. После этого демонстративно развернулась и вышла из кухни.

Мамаша рассмеялась:

— Что ему сказать, если снова позвонит? "Можешь трахнуться с ним сама, сука!" — подумала Фейт и чуть было не произнесла это вслух.

Прикусив язык, девушка отправилась в ванную комнату и закрыла за собой дверь на защелку. Да что же такое творится с матерью? И как быть с Хартом, который никак не отвяжется? Уж мог бы за год забыть! Фейт вспомнила их первое свидание — они познакомились после лекции в колледже. В тот же день он затащил ее в секс-шоп. Ну, не совсем в то, что называют секс-шопом, а в "магазин игрушек для взрослых" — хотя что в лоб, что по лбу... Словом, всякие штучки для самцов-шовинистов, которые воображают "Плейбой" венцом изощренной эротики. Харт решил поразить сверстницу своей раскрепощенностью и интеллектуальной дерзостью. Он провел минут десять, разглядывая накачанные силиконом груди голых девиц и весь остаток свидания дулся, потому что Фейт рассердилась и решила проучить парня — стала в позу разбитной сексуальной бабенки и быстро вогнала его в краску.

Перед тем как наконец уйти из "магазина игрушек для взрослых", Харт остановился у витрины с резиновым пенисом гигантского размера — такой нормальной женщине и в кошмарном сне не приснится!

— Как тебе нравится эта штучка? — игриво осведомился Харт.

— О-о-о!!! — протянула Фейт и сладострастно облизнула губы.

Харт будто пощечину получил. С этого самого момента он и не прекращал дуться на нее.

Было бы глупо доказывать ему, что ее нисколько не возбуждает перспектива сунуть во влагалище этого резинового монстра. Было бы смешно обращать внимание Харта на то, что эта штуковина длиной чуть ли не сорок сантиметров. При малом росте Фейт клоунский член мог бы достать, наверное, до ее диафрагмы. Нет, она промолчала. Дураку не вложишь свой ум! Но она видела, что мужская гордость и мужское самолюбие Харта задеты. У него-то в штанах не могло быть такой дубинки!.. Вот он и принял шутку за личное оскорбление.

Ей бы следовало догадаться, что с таким типом лучше дела не иметь.

Однако они встречались почти целый год до последней эффектной ссоры, которая произошла в универмаге на Главной улице. Они так кричали друг на друга, что собрали вокруг себя целую толпу зевак.

И вот он продолжает названивать.

Есть парни, от которых не отцепишься.

Фейт посмотрела на будильник: уже довольно поздно, пора собираться.

Девушка открыла дверь гардероба, прошлась рукой по вешалкам, прикидывая, что же ей надеть для сегодняшнего вечера. Она в общем-то не врала, когда попросила мамашу сказать Харту, что идет на свидание. У нее действительно свидание — хотя не особенно желанное.

Виноват был не тот, кто пригласил ее. Она познакомилась с этим парнем днем, в библиотеке. Фейт раскладывала заказы по полкам, и он попросил ее помочь найти нужные книги. Поначалу ей показалось, что это очередной придурок, который не пропускает ни одной юбки. Именно с таким презрением относилась к мужчинам ее мать... которая сама не пропускала ни одних штанов. Походить на мамашу не хотелось даже в мелочах, поэтому Фейт не отшила парня сразу, а разговорилась с ним. А кончилось тем, что он пригласил ее на свидание. Его звали Джон Тейлор — первокурсник, специализируется по истории. Приятная внешность, вроде бы неглупый... Словом, никакого особого резона кукситься и отказываться от свидания. Она согласилась.

И тут же пожалела об этом. Как ни странно, у нее возникло ощущение, что этим она предает Джима. Это было просто нелепо! Он ни словом, ни делом не давал ей понять, что между ними существует нечто большее, чем приятельские отношения — просто посещают один семинар, вот и все. Если бы сегодня, после того как Фейт рассказала ему об ужасах, которые творятся на курсе ботаники, Джим пригласил ее вместе поужинать или хотя бы просто перекусить в столовой — ну, тогда другое дело, тогда бы она поняла, что он ею заинтересовался.

Но все же оставалась надежда, что он к ней неравнодушен и только стесняется так сразу назначить свидание.

Вот почему ей не очень хотелось идти на встречу с другим.

Подумав, Фейт выбрала дорогие модельные джинсы и сняла их с вешалки.

Да, занятия по ботанике...

Воспоминания о мертвых животных до сих пор тревожили девушку. Она решила, что больше не будет посещать эти лекции. Правда, необходимо заявить об этом преподавателю — хладнокровному убийце зверюшек! — и получить его подпись на ее заявлении.

Но Фейт было страшно оказаться наедине с этим монстром в его кабинете.

При одной мысли об этом негодяе у нее холодок бежал по затылку. От такого можно чего угодно ожидать. Сунет ей травинку в рот — и она, как тот кот, выгрызет себе желудок... Фу, какой вздор лезет в голову!

Нет, надо быть взрослой. Завтра она пойдет на лекцию и в присутствии других студентов заставит профессора подписать ее заявление. Если это произойдет на людях, он не посмеет причинить ей вред.

Вообще-то с какой стати она воображает, что этот тип, захочет причинить ей вред?

Фейт не понимала причины своего страха. Но при мысли о встрече наедине с преподавателем-садистом у нее душа уходила в пятки.

К стильным джинсам девушка выбрала нарядную белую блузку — и смотрится хорошо, и в достаточной мере консервативно. В этом она будет выглядеть женственно и соблазнительно; вместе с тем сама одежда подчеркнет то, что она не из тех девиц, которые автоматически раскидывают ноги при первом же приближении самца. С этим кавалером надо держать ухо востро. Может, у нее что-то с ним и получится, однако Фейт не могла забыть о том, что Джон как бы суррогат, замена другому, с которым она встретилась бы гораздо охотнее. С таким настроением новую дружбу начинать трудновато...

Хорошо, что она поступила мудро и назначила ему встречу в студенческом центре. Джон живет прямо в университетском городке. Когда они решили сходить вместе на просмотр фильма "Дьяволы" из программы клуба любителей кино, Фейт сказала, что ему будет крайне неудобно заезжать за ней — дорога займет целый час. А потом еще час возвращаться в Бреа. Лучше они встретятся прямо в университете. На самом же деле она не о нем заботилась. Благодаря этой уловке можно не говорить Джону, где она живет. Ему пока что незачем знать ее адрес. К тому же она стыдилась своего дома. Не дай Бог, увидит ее мамашу, которая в последнее время и часу не бывает трезвой!

То-то было бы весело, если бы Джон застал обычную семейную сценку: мамаша пьяно икает и последними словами ругает братца, а тот отвечает ей не менее площадными выражениями.

Фейт приняла душ, высушила волосы, привела в порядок лицо и оделась. Мать висела на телефоне в кухне — весело хохотала с очередным мужиком. Фейт воспользовалась тем, что мамаша увлечена разговором, на цыпочках пробежала через гостиную и вышла из дома.

Хотела бы она знать, куда двинул Кейт после того, как мать вымотала ему все нервы и безобразно оскорбила. А впрочем, брат уже достаточно взрослый и способен позаботиться о себе. Этой ночью он скорее всего останется у одного из своих приятелей. Или дождется, пока мамаша вырубится, и вернется в час или два ночи.

Еще год назад — да, еще в конце прошлого семестра! — Фейт исправно докладывала мамаше, куда и с кем она направляется вечером. Но потом до нее дошло, что мамаше совершенно безразлично, где и с кем находится дочь. С тех пор она перестала даже записки оставлять. Мамаша никак не отреагировала.

Можно сказать, с внутренней усмешкой подумала Фейт, дети никогда не бывают довольны — и когда за ними много следят, и когда за ними совсем не следят..

Добравшись до студенческого центра, она нашла Джона в холле на первом этаже — юноша сидел на диванчике. Идя к нему, она еще раз отметила про себя, какой он красавец. Днем Фейт смотрела на него так настороженно, что не успела толком разглядеть. Теперь было очевидно, что на нее обратил внимание очень приятный молодой человек. По словам Джона, он подрабатывает тем, что продает по субботам и воскресеньям подержанные стереопроигрыватели. При такой эффектной внешности мог бы устроиться и получше — скажем, танцором в баре, или манекенщиком, или натурщиком.

Снова она думает в точности так же, как думала бы ее мамаша!

Фейт на всякий случай провела кончиком языка по передней поверхности зубов — чтобы на них, не осталось губной помады — и широко улыбнулась, подходя к Джону.

— Привет!

Джон окинул ее фигуру быстрым взглядом, одобрительно усмехнулся и сказал:

— Добрый вечер.

Свидание с самого начала пошло как-то не так. Фейт не могла бы сказать, что именно не так и с какой стати у нее возникло дурное предчувствие: зря она пришла на эту встречу. Будь ее воля, развернулась бы и ушла уже через десять минут после общения с Джоном. Просто было неприлично внезапно уйти — без особой причины...

В библиотеке Фейт разговаривала с ним с удовольствием. Он был такой обаятельный, такой дружелюбный, ей искренне нравилось болтать с ним. Но за это время что-то решительно изменилось. У нее язык словно к небу присох.

По дороге к кинозалу говорил исключительно Джон, и девушка радовалась, что ей не нужно поддерживать беседу. Но даже не произнося ни слова, она испытывала неловкость. Теперь рядом с ним она чувствовала себя не в своей тарелке. Удивительное дело!

И ей совершенно не понравилось, когда в середине фильма, во время сексуальной оргии монахинь на экране, рука Джона, лежавшая у нее на плече, вдруг спустилась и стала ласкать ее грудь.

Вежливо, но очень решительно Фейт переложила его руку с груди на плечо.

Затем Джон предложил перекусить что-нибудь в "Падающей башне" — ближайшей от университетского городка пиццерии. Есть ей не хотелось — тем более в компании Джона. Но она машинально согласилась.

Они сели в машину Джона и поехали к ресторанчику. Ведя автомобиль по плохо освещенным улицам, Джон рассказывал что-то о падающей Пизанской башне — на эту тему его навело название ресторанчика. Фейт молча слушала, в нужных местах улыбалась и выдавливала из себя "да", "надо же", "подумать только!"

Пиццерия была битком набита. Гвалт стоял невыносимый. В одном углу зала оголтелые болельщики, прихлебывая пиво и пускаясь в жаркие споры, смотрели по телевизору футбольный матч; по радостным воплям или проклятиям можно было точно вести счет забитым и пропущенным мячам. В другом углу зала пять-шесть старшеклассников стояли у игральных автоматов — оттуда доносилась масса электронных звуков, сопровождающих видеоигры: гудки, стрельба, взрывы. Ну и конечно, из колонок во всех концах зала неслась громкая танцевальная музыка. Фантасмагорический звуковой коктейль безмерно раздражал Фейт. Вести настоящую беседу в таких условиях было невозможно.

С другой стороны, она радовалась, что они зашли в такое шумное и многолюдное место.

Ей нисколько не хотелось разговаривать с Джоном. Ей нисколько не хотелось оставаться с ним наедине. Она поймала себя на том, что думает о Джиме. Любопытно, чем он сейчас занят? Интересно, как бы прошло свидание, если бы на месте Джона был Джим?

Ах, пустые мечтания! Сколько можно жить по канонам любовных романов и ожидать от мужчин какого-то неслыханно романтического поведения? Спустись на землю, подружка, с горечью подумала Фейт.

Джон попробовал говорить сквозь музыку и прочие шумы... Ничего не вышло. Поэтому кончилось тем, что парочка села смотреть футбольный матч. Все места перед телевизором были заняты, но Джон увидел своих приятелей, которые любезно потеснились.

Было не очень удобно висеть на стуле на одной половинке зада и не слишком приятно выслушивать соленые шутки Джона и его приятелей — Джон рядом с друзьями сразу перешел на предельно грубый язык. Однако главным для Фейт было как-то скоротать время — без разговоров и обжиманий. Поэтому футбольный матч по телевизору оказался кстати.

Они досидели до конца матча, который закончился примерно через час.

Пиццерия почти опустела. Фейт за все время выпила только одну кружку пива. Зато Джон осушил не то четыре, не то пять. Когда он, заметно окосевший, сел за руль, Фейт слегка поежилась, но потом решила, что машин на улицах уже мало и ничего случиться не должно. Больше ее беспокоило то, что хмель сделал Джона воинственным. Парень по-хозяйски обнимал ее то за плечо, то за талию, а по дороге к автостоянке возле пиццерии бесцеремонно схватил ее за руку и потащил за собой. Фейт решила все терпеть, в машине сидеть молчком и "не возбухать".

Лучше не ссориться с Джоном, когда он на таком взводе.

Они въехали на территорию университета, и Фейт показала, где припаркована ее машина. Джон остановил свой автомобиль рядом и выключил зажигание.

И потянулся к ней.

Во рту у Фейт внезапно пересохло. Она не ожидала, что он поведет себя так решительно. Весь вечер она надеялась на то, что ей удастся извернуться и никаких объятий и поцелуев не допустить. Но увы и ax — за простодушие надо расплачиваться!

— Было очень хорошо, — скороговоркой солгала девушка. — Большое спасибо за приятный вечер.

Она проворно схватилась за ручку дверцы. Но в этот момент рука Джона крепко сжала ее плечо. Фейт быстро оглянулась на юношу. Его лицо было совсем близко от ее лица. Она ощутила мерзкий пивной перегар.

— Мне тоже понравилось, — сказал он.

И наклонился поцеловать ее.

Она подставила сжатые губы, рукой нашаривая ручку дверцы. Однако его рука соскользнула с ее плеча ниже. В следующий момент Джон так больно вцепился ей в правую грудь, что девушка поневоле откинулась обратно на спинку сиденья.

Вторая его рука легла у нее между ног и стала мять ее тело сквозь джинсы. Фейт запаниковала: каким образом дело зашло так далеко? Как она допустила? Теперь она думала лишь о том, как бы поизящнее удрать. В подобные ситуации ей доводилось попадать и раньше, с другими мужчинами. Случись это свидание месяц или даже неделю назад, она бы считала такое завершение свидания естественным.

Но теперь такого завершения она не хотела. Однако и отшить Джона резкими словами не решалась. Было что-то грозное, пугающее в упрямстве его рук, в его грубом поведении. С таким одними резкими словами не справишься. Эх, дура, следовало расстаться с ним прямо после фильма и не ехать в эту чертову пиццерию! Нет, не послушалась своего сердца, поперлась куда не надо...

Лапища, мнущая ее лобок, делала ей больно. Фейт попыталась сдвинуть ноги, сбросить наглую руку, однако Джон не обращал внимания на немые протесты девушки. Все давил и давил — тупо и настойчиво, словно хотел пробраться в нее прямо так, сквозь джинсы.

— Брось ломаться, — сказал он. — Ты же сама хочешь!

— Нет, — сказала она, — не хочу. Я хочу домой. Она старалась, чтобы ее слова прозвучали убедительно — как будто она полностью контролирует ситуацию и способна настоять на своем. Но вместо сурового энергичного тона получилась просящая интонация — жалкий писк мышки, молящей пощады у кота.

Фейт схватила кисть руки, делающей ей больно между ног Они начали бороться. Джон только посмеивался — он был явно сильнее. В итоге его рука оказалась на молнии ее джинсов.

— Прекрати! — вскрикнула Фейт. Молния жикнула, рука Джона скользнула внутрь, под трусики, и грубые пальцы сгребли волосы ее лобка.

Теперь Фейт стала бороться всерьез, пустив в ход и кулачки и ногти.

Джон с легкостью отбивался и только посмеивался.

— Тебе понравится, — приговаривал он. — Тебе понравится!

Она не испытывала ни малейшего возбуждения, только страх. И когда его палец все же проник в нее, Фейт вскрикнула от боли и отвращения.

Она укусила другую его руку. Без дураков укусила. Всерьез. И почувствовала соленый вкус крови на своих губах.

Джон заорал от боли. Его рука вылетела из ее джинсов, как пробка из бутылки.

Фейт увидела следы зубов и капли крови на его правом предплечье.

Не испытывая ни капли жалости, она воспользовалась замешательством Джона, который с горестным выражением лица рассматривал рану. Девушка схватилась за ручку дверцы, распахнула ее и буквально выпрыгнула из машины.

— Ах ты, сука фригидная! — проорал ей вслед Джон. — Чтоб ты сдохла, падла бесчувственная!

У нее было что ответить, и сегодня она могла бы произнести все те грязные слова, которые никогда не произносила вслух. И еще бы она с удовольствием выцарапала его наглые глаза и вмазала ему по его поганым яйцам. Но ей не хотелось рисковать.

Дрожащей рукой Фейт отперла свой "фольксваген", заскочила внутрь и сразу же заперла дверцу. Она не стала смотреть, бежит ли Джон следом. Сунула ключ зажигания, повернула его и с места взяла предельную скорость.

По почти пустому шоссе она домчалась до дома за полчаса — абсолютный рекорд! Но даже заворачивая на подъездную дорогу к дому, она все еще дрожала от пережитого страха, от возмущения и обиды.

2

— Ну и как? — спросила Синди. Райли попробовал подвигать руками и ногами. Нет, не получается.

— У-у, кажется, отлично.

— Вот и хорошо, — сказала она.

И начала медленно раздеваться.

Он наблюдал, как она неторопливо снимает туфли, носки, юбку, трусики. И его член становился все тверже и тверже, наливаясь кровью в том же неспешном ритме.

Начиналось все довольно невинно.

На семинаре писательского мастерства, который вел профессор Эмерсон, Синди сидела через два стула от него. В первую неделю он и вовсе не обращал на девушку внимания. Но потом она вызвалась быть первой, чье творчество подвергнется разбору на семинаре. Профессор велел ей сделать ксерокопии того, что она пишет, будь то стихи, пьесы или рассказы, и раздать по экземпляру каждому студенту.

На следующем занятии Синди прошлась по рядам и раздала всем студентам по пачечке своих стихов. Когда очередь дотла до Райли, он заметил, что ее рука, протягивающая листки, предательски дрожит Он удивился тому, что пачку страниц для него Синди взяла из-под низа всей стопы бумаг Это было очень неудобно — пришлось совершить руками сложную операцию. Затем девушка быстро пошла дальше, а он посмотрел на первую страницу. Над заглавием были две строчки, написанные от руки крутым женским почерком:

"Ты кажешься интересным. Хочу встретиться с тобой. Позвони мне: 555-9087. Синди".

Ишь ты! Эта Синди та еще штучка!

Он перевернул страницу, чтобы никто ненароком не прочитал записку, а потом обернулся — приглядеться к Синди. Ну, конечно, не Мэрилин Монро. И до тезки Кроуфорд не дотягивает. Однако очень даже ничего. Обаяшка, хороший цвет лица, пышущая здоровьем блондиночка — этакий плейбоевский тип "незаметной женщины, живущей по соседству", в которой на самом деле таится бездна эротической привлекательности Синди оглянулась, заметила, как пристально он ее рассматривает, и очень мило покраснела.

Райли перечитал записку. В общем-то глупый текст Словно старшеклассница писала. Тем не менее он был весьма польщен. "Ты кажешься интересным" — такое даже от последней дуры приятно услышать.

Затем разбирали ее стихи. Большинству студентов они понравились — все находили их честными и эмоционально наполненными. Профессор Эмерсон попросил написать на обороте текстов развернутую рецензию и вернуть их Синди.

Вся рецензия Райли свелась к семи словам: "Я тоже хотел бы встретиться с тобой".

Он позвонил ей в тот же вечер, они проболтали по телефону около трех часов. Обсудили во всех подробностях и его поганое детство, и ее счастливое детство, напоминающее сладенькую патоку телевизионных комедий из семейной жизни. Поговорили о его былых подружках и ее прошлых кавалерах, выяснили, кто из них чем интересуется и как каждому видится будущее. У них нашлось мало общего — ив прошлом, и в планах на будущее. Но это почему-то не имело ни малейшего значения, главным было то, что им приятно болтать. Договорились встретиться в субботу вечером.

Свидание прошло весьма удачно. Кончилось оно поцелуями и нежностями в машине. Далеко не заходили, но он успел легонько погладить ее во всех возможных местах. Да и она не очень стеснялась.

В понедельник, перед семинаром, когда Райли проходил мимо Синди, девушка незаметно сунула ему в руку записку.

Он сел на свое место, развернул ее и прочитал.

"Не тяни, трахни меня".

Его член мгновенно затвердел. Он посмотрел в сторону Синди и встретился с ней глазами.

Она мило улыбалась.

Вот такая получилась короткая дорожка к этому мотелю. К этой вот кровати.

Никогда прежде Райли не бывал с женщиной в мотеле.

А впрочем, он ни разу в жизни не был с женщиной и в постели.

Как-то получилось, что вся его сексуальная жизнь происходила в машине. Вот почему возникал такой невольный каламбур: хоть и не бывал в постели с женщиной, но не девственник.

Ему с непривычки не хотелось встречаться в мотеле — да и денег было жалко. Однако Синди решительно отвергла машину и настояла на комнатке в мотеле. Ему пришлось одолжить денег и покориться.

Райли ожидал, что она захочет шампанского, потом они долго будут говорить всякие романтические слова про любовь. Но стоило им войти в комнату, как она открыла сумочку, зачем-то вынула шелковые платки, бросила их на постель и деловито заявила:

— Хорошо, мой большой и сладкий, снимай штаны, посмотрим, чем ты можешь похвастаться.

Райли разделся; она стала на колени, взяла его член в рот и несколько минут добросовестно трудилась. Затем она уговорила его лечь на постель и дать привязать себя шелковыми платками к столбикам кровати.

Теперь Райли наблюдал, как она вслед за трусиками снимает лифчик. У нее был голый, недавно выбритый лобок, поэтому торчащие синевато-розовые наружные губы смотрелись непривычно на фоне гладкой белой кожи. С похотливой улыбкой Синди подняла брошенные на кровать трусики и провела ими по его лицу. Он ощутил ее запах на шелке.

— Нравится?

— Да, — прохрипел Райли.

Она швырнула трусики на пол и, широко раздвинув ноги, села над его лицом. Он увидел прямо перед собой влагалище и ощутил, как пахнет ее возбуждение. Затем она стала медленно и чувственно спускаться вниз по его телу, ведя влажными наружными губами по его груди, животу... Она была гибкая, как пантера. Погладив его бедра, она изогнулась и легко, нежно куснула большой палец на его правой ноге. Он закрыл глаза от наслаждения.

Теперь Синди присела над его животом.

Райли услышал странный звук, и что-то горячее полилось на его пах.

Что-то тут не то!..

Он открыл глаза и приподнял голову. Боже! Эта сумасшедшая сучка ссала на него! Он заметался, попытался освободиться от пут, но шелковые платки держали крепко. Синди перемещалась вверх и вниз по его торсу и поливала юношу мочой. Он мог только наблюдать за желтой струйкой из-под голого лобка. Вонь стояла отвратительная.

Райли задохнулся от отвращения и с трудом удержал рвотный позыв.

— Что ты делаешь, так твою растак! — заорал он. Теперь в моче был не только он, но и простыни. Причем моча была красноватого цвета. У этой дуры что, к тому же и месячные?

— Развяжи меня!

Струйка иссякла. Сколько же в одной негодяйке может быть мочи! Как в мужике после пяти кружек пива!

— Я думала, — сказала Синди спокойно, — что ты именно этого хотел.

— Я... хотел? С чего ты взяла?

— По крайней мере я этого хотела.

— Черт побери, немедленно развяжи меня! Девушка отползла в изножье кровати и, стоя на коленях, грубо схватила упавший мягкий пенис. Покрутила его в руках и с досадой провела по нему ногтем — да так, что кровь выступила. Хорошо хоть не по головке!

— Боже! — запричитал Райли. — Да ты рехнулась!

Она наклонилась и взяла с пола свои трусики, вытерла ими смешанную с кровью мочу на его животе... и сунула их ему в рот Он замотал головой, а она с силой вогнала этот кляп поглубже.

Райли тут же вырвало. Но рот был забит шелковым кляпом, поэтому рвотным массам было некуда деваться. Он попытался прокашляться, сделать вдох, но все дыхательные пути были перекрыты. Глаза у него полезли на лоб, воздух в легких заканчивался, и он понял, что это конец, он умирает.

Тем временем она сжала в своих руках его яички — словно это был лимон.

Он ощутил страшную боль. А она жала сильнее и сильнее. Похоже, его левое яичко лопнуло, но он уже ничего не чувствовал. Он стал проваливаться в черную бездну.

Синди криво улыбнулась и сказала:

— Погоди, самое потешное только начинается. Если бы он мог кричать, он бы закричал. Но он не мог.

Глава 8

1

— Есть красота в литературе, живописующей ужасы, — говорил Ян, облокотившись о кафедру. — Ужас — это нечто живое, реальное. Страшное находит отклик в сердцах читателей. Даже специалисты по английской литературе не сразу припомнят, кто такие Пол Морель или Кэвин Стивенс — герои достаточно известных классических произведений. А вот Франкенштейна всякий школьник знает. То же самое с Дрякулой. Самый запомнившийся персонаж Диккенса — всем вам известный Скрудж — появился в рассказе о привидениях. В отличие от романов Томаса Манна и Марселя Пруста, жизнь в которых держится за счет неустанных усилий литературоведов-реаниматоров, старинные романы ужасов читают широко и с удовольствием — они выжили самостоятельно, даже вопреки критикам-душителям, и продолжают успешно существовать в сознании все новых и новых поколений...

— Как крокодилы среди шустрых млекопитающих, — подсказал Курт Лодрук — Что ж, можно сказать и так. Скорее, как латимерии — ископаемые рыбы, которых мы давно похоронили, а они, оказывается, живут и здравствуют в глубинах океана. Если посмотреть на литературную историю человечества, то выяснится, что ужасные рассказы и фантастические страшные чудища сопровождают нас с начала письменной истории. Скажем, первое дошедшее до нас произведение западной литературы — "Беовульф". По сути, это "страшилка" — ведь Беовульф сражается с драконами и в итоге погибает, отравленный ядовитым дыханием самого страшного из них. "Черные фантазии" имеются и в Библии, и в древнекитайской литературе. Практически все великие писатели прошлого на каком-то этапе своего творчества обращались к страшному рассказу. Высокоумные профессора, мнящие себя великими знатоками литературы, вольны относить данные произведения к сорнякам на поле классики. Но эти сорняки отлично устояли перед безжалостным серпом времени и до сих пор привлекают читателей!

Перри Магнусон, аккуратного вида тонкогубый студент из первого ряда, имевший вид первого ученика средней школы, при упоминании Манна и Пруста недоверчиво потряс головой, словно не соглашался с преподавателем. А по окончании речи профессора поднял руку.

Ян протянул руку в его сторону и сказал:

— Да, пожалуйста.

— Проблема литературы ужасов в том, что она массовая, сниженная. Она не является серьезным исследованием действительности. Это обочина литературы.

— Вот как? — возразил профессор. — Значит, подобные книги читать не" следует? Странное представление о литературе и чтении. Вы занимаете антиинтеллектуальную позицию, мистер Магнусон. Не хотите ли вы сказать, что цена литературного произведения зависит от изображаемого предмета? Выберешь достойный — будет великая литература? Выберешь попроще — будет литература "массовая", никчемная?

— Нет, конечно, я так не думаю.

— Отчего же вы позволяете себе такие обобщающие заявления? На самом деле не существует явной и незыблемой границы, которая отделяла бы "популярную" литературу от "серьезной". В свое время у Диккенса и Харди, которых мы сейчас относим к "серьезным" прозаикам, была огромная читательская аудитория. Десятки тысяч людей набрасывались на новые романы Толстого и Достоевского. "Преступление и наказание", "Война и мир", "Анна Каренина" — все эти романы можно по праву назвать бестселлерами девятнадцатого века. И после этого вы будете утверждать, что признание массового читателя унижает литературное произведение, обесценивает его?

— Разумеется, нет.

— Тогда почему вы выбрасываете на задворки литературы все произведения "черной фантазии" только на том основании, что они нравятся "простому" читателю? Лишь время расставляет все по местам и решает, какому произведению быть классикой, а какому — увы и ах. Вы уж меня извините, но, по моему мнению, тягомотину Сола Беллоу забудут через десять лет, а романы Сидни Шелдона будут с удовольствием читать и через сто лет.

Студенты дружно рассмеялись.

— Разумеется, я слегка преувеличиваю, но если говорить совершенно серьезно, то, по-моему, это в высшей степени опасное заблуждение, это удручающий снобизм — полагать, что исключительно профессора расставляют по ранжиру произведения искусства, исключительно они решают, кто первоклассный, кто похуже, а кто и вовсе третий сорт.

— Но что вы скажете о писателях вроде Стивена Кинга? — спросила Джани Хольман. — Не кажется ли вам, что они гробят свои произведения тем, что в них столько актуальных намеков, столько замечаний на злобу дня, такое обилие модных словечек-однодневок? Все названное мной обесценит их произведения уже через десять — двадцать лет, а то и раньше. Читателю будет скучно пробираться через лес непонятных ему намеков и забытых слов.

— Вы знаете, у меня такие трудности со Стейнбеком. Он описывает незнакомые мне времена Великой депрессии, какие-то тогдашние заботы и проблемы. А знали бы вы, как я мучаюсь с Хемингуэем... Отчего он не писал про наше время, а упрямо строчил о своем? То про Первую мировую, то про гражданскую войну в Испании. Да еще рабски копировал ныне забытую манеру говорить тогдашних людей...

Студенты опять дружно рассмеялись.

— Вот-вот! Вы смеетесь. Но ведь это очень распространенная ошибка. Людям кажется, что если в произведении описывается во всех подробностях какая-то эпоха, то в следующую эпоху книга уже не будет интересна. На самом же деле время в романе создает контекст, рамку; содержание вечно. В широком смысле любое произведение искусства есть произведение своего времени. Зачастую многие книги читаются сейчас с таким удовольствием не вопреки тому, что в них масса черточек ушедшей эпохи, а именно благодаря тому, что в них масса черточек ушедшей эпохи. Скажем, произведения Джорджа Аддисона и Ричарда Стила, Самуэля Джонсона и Александра Попа в наше время ценят в равной степени и как литературные шедевры, и как дотошные исторические документы. А может, они даже важнее именно как памятники прошлого.

— Что же касается "модных словечек-однодневок", — продолжал Ян, — то я советую вам вспомнить произведения Томаса Пинчона. Его работы никто не назовет легковесными, и они одобрены общим гласом профессоров английской литературы. А ведь его романы просто набиты просторечными и жаргонными выражениями — он точно отражает говор тех, о ком пишет. Новое поколение заговорит на другом языке, но документ Пинчона останется. И никто не ставит ему в упрек это увлечение текущим этапом американского языка. — Ян посмотрел на часы. — Ладно, наше время истекает. Заканчиваем. К следующему занятию будьте добры прочитать на выбор любые два рассказа М. Дж. Джеймса и повесть "Поворот винта" Генри Джеймса. Будьте готовы к обсуждению обоих Джеймсов — в чем они похожи, а в чем разнятся.

Как всегда после семинара его окружила группка студентов — задать какие-то вопросы, высказать мнение, которое они стеснялись произнести перед всеми. Но сегодня Ян решительно извинился, сославшись на отсутствие времени, и поспешил к себе в кабинет, где ему надо было просмотреть кое-какие книги и бумаги перед тем, как отправиться в "Акапулько" — он договорился пообедать с Эленор.

Эленор.

Так звали эмоционально неуравновешенную главную героиню в рассказе Эдгара По "Привидение Хилл-Хауза".

Отчего ему пришла в голову такая ассоциация? И почему она раньше не приходила ему в голову? Ладно, не важно. Ян запер дверь своего кабинета, спустился по лестнице и направился к автостоянке.

Эленор поджидала его в ресторане. Разумеется. Очень положительное существо. Она уже сидела в отдельной кабинке и дала метрдотелю такое исчерпывающее описание своего друга, что Яну не пришлось даже называть себя — его тут же провели к столику.

Они не виделись две с половиной недели — с тех пор как начали встречаться, в их отношениях еще не было столь длительного перерыва. Ян обнаружил перед свиданием, что слегка волнуется. Впрочем, только он успел сесть, как его рука сама потянулась и легла на колено Эленор — еще прежде чем от них отошел метрдотель, положивший на стол меню.

— Сегодня можем предложить наши фирменные блюда — суп с маисовыми лепешками и креветочные фаджитас, — сказал он.

Ян рассеянно кивнул: мол, хорошо, хорошо. Как только они остались наедине, он сказал:

— Я скучал по тебе.

Надув губки, Эленор лукаво улыбнулась:

— Ой ли?

— Ты же сама знаешь — я очень скучал. — Он убрал руку с ее колена и заглянул ей в глаза. — А я-то думал, что мы больше не будем ссориться.

Она мотнула головой.

— Извини. Давай не будем. Просто я сидела тут и размышляла о том, как ты игнорировал мои телефонные звонки, жил себе и в ус не дул — будто меня вовсе не существует. Я всерьез задумалась: а что я значу в твоей жизни? Похоже, немного. Если бы я не бомбила тебя телефонными звонками, то, вполне вероятно, ты и не заметил бы, что я куда-то исчезла.

Он изобразил на лице обиду.

— Ты же знаешь, что это не правда!

— Да ну? Откуда мне знать? Ян помолчал.

— Ну, должна догадываться. Не догадываешься? Эленор улыбнулась и кивнула:

— Может, и догадываюсь. Только приятнее из твоих уст услышать.

Он встретился с ней взглядом и вдруг вспомнил, что когда-то, перед окончательным разрывом, сказала Джинни — его подружка до Эленор. После очередной ссоры они решили по-доброму расстаться и были заняты разделом имущества, нажитого за время совместной жизни. Когда они принялись делить фотографии, Джинни заявила: "Мои снимки — с людьми".

Это замечание, ненароком оброненное, поразило его своей точностью. Он удивился тому, отчего он этого сам раньше не замечал.

На всех фотографиях, сделанных Джинни, был он, или они вместе, или их друзья и родственники — и дома, и в тех местах, где они с Яном путешествовали.

На снимках, сделанных Яном, людей практически не было — то есть крупных планов. Лишь здания, памятники, мосты, пейзажи — словом, неодушевленный Мир. Его фотографии были композиционно выстроены, немного искусственны. А в ее незатейливых снимках чувствовалось человеческое тепло — вопреки беспомощной композиции.

Ян вспомнил один особенно показательный случай: когда он снимал Джинни в Долине Монументов, так вышло, что она загораживала один из горных пиков; поэтому он сдвинулся в сторону и выбросил ее из кадра.

Да, она произнесла одну короткую фразу: "Мои снимки — с людьми". И все. Это главное, что осталось от расставания. Она подвела черту под их взаимоотношениями и одной фразой очертила все то, что было неприемлемо для нее в его характере: "Мои снимки — с людьми".

И эти слова гвоздем сидели в голове.

Ян принудил себя улыбнуться и взял руку Эленор в свою.

— Слушай, а что, если мы махнем на все и проведем день вместе? Отменю к чертовой матери две мои последние лекции и буду свободен как птица. А ты позвони к себе на работу и отпросись. Ну, соври им что-нибудь. Поедем на берег моря. Или завалимся в киношку.

Она рассмеялась.

— Да нет. Я серьезно.

Тут к их столику подошла официантка — принять заказ.

— Добрый вечер. Могу предложить вам... О, профессор Эмерсон, здравствуйте!

Он поднял на нее глаза и наморщил лоб. Лицо знакомое. Вне сомнения, она когда-то училась у него, а вот имя вылетело из памяти.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Марианна Гейл, — подсказала девушка. — Училась у вас два года назад.

— Как дела? — спросил Ян, так и не припомнив ее, но делая вид, что вспомнил.

Девушка скороговоркой рассказала, что в этом году заканчивает университет и собирается работать в рекламном бизнесе — уже подала заявку на стажировку к Мак-Махэну и Тейту.

После того как она приняла заказ и ушла, Эленор покачала головой.

— Боже, твои студенточки повсюду. Он пожал плечами.

— Привыкнешь. Ну, так что насчет моей идеи пробездельничать остаток дня?

— Я бы с удовольствием, да вот только...

— А-а, брось!

Эленор минуту подумала, затем решительно кивнула.

— Хорошо, — сказала она, — гулять так гулять! — И добавила, вставая:

— Я недолго — надо позвонить на работу.

Они провели день на берегу моря, потом бродили по магазинчикам на побережье и в Бреа вернулись уже в сумерках. Эленор осталась у него на ночь — в знак полного примирения. Перекусили бутербродами, приняли душ и занялись любовью.

Потом, лежа в постели, они в сотый раз смотрели по телевизору "Жар тела", и Эленор рассказывала, что происходило с ней в эти последние две с половиной недели.

Яна подмывало рассказать ей о тех странных чувствах, которые обуревали его с начала учебного года: о неопределенных страхах и неясных сомнениях, о том, каким неприкаянным и одиноким он вдруг стал себя ощущать. Но он решил, что сейчас не время и не место заводить такой разговор.

— А у меня все в порядке.

— Как занятия на семинаре по литературе ужасов?

— Даже успешнее, нежели я думал. Поначалу записалось совсем мало студентов. Но уже после первых двух занятий прибавились новые — добрый признак. Значит, прошел слух, что стоит записаться. Нынче всеобщий ажиотаж к "ужастикам" упал, но думаю, эта тема всегда будет любопытна и всегда найдутся желающие поподробнее узнать об этой области литературного творчества.

— Да, это проще, чем грызть гранит поэм Мильтона.

— Ну, пожалуй.

— Кифер перестал давить на тебя? Ян фыркнул:

— Смеешься? Чтобы этот гад слез с моей шеи? Увы, не дождусь. Мало того, что мне всякий раз приходится с боем отстаивать семинар по литературе ужасов, так в этом семестре он порадовал меня новым заявлением. Говорит, в будущем году официальное название курса надо изменить. Дескать, "Литература ужасов" звучит как-то несерьезно. Надо что-нибудь вроде "Фантастические темы в мировой литературе".

Эленор рассмеялась:

— Кифер в своем репертуаре!

— Да. Зануда из зануд.

— Настоящая задница.

Ян шутливо хлопнул ее по попке и ухмыльнулся:

— Не надо обижать этим сравнением задницу. Бывают очень даже приятные задки.

Она перекатилась на живот, чтобы ее "приятный задок" открылся зрению весь. Затем лукаво покосилась на Яна и игриво заявила:

— Моя попка в твоем полном распоряжении. Он вопросительно уставился на Эленор из-под взлетевших вверх бровей.

— Ты серьезно?

Она решительно кивнула и слегка засмущалась, но тут же дерзкой улыбкой попыталась скрыть это.

— Нет, правда? — Ян все еще не верил. Прежде она никогда не соглашалась.

— Я подумала... отчего бы нам не попробовать? Мне даже любопытно, понимаешь?

— Но ты же...

— А теперь я думаю иначе.

— Нет, я отнюдь не против. Просто считал...

— Ну, если не хочешь, я принуждать не стану...

— Фу-ты, я не то имел в виду. Ты знаешь, что я имел в виду.

Эленор хитро улыбнулась.

— Хватит болтать, — сказала она. — Неси-ка лучше вазелин.

Ян быстро чмокнул ее в щеку и выпрыгнул из постели.

— Я тебя люблю, — сказал он с ласковой улыбкой. — Ты прелесть!

Впервые он сказал ей "я тебя люблю", и они оба отметили это про себя. Но Эленор не придала этим словам слишком большого значения — в этой ситуации они означали совсем не то, что она хотела бы услышать.

Поэтому она просто улыбнулась ему в ответ и без особого нажима сказала:

— И я тебя очень люблю.

2

— Пятнадцать человек получили ранения? — переспросил Джим, зажимая телефонную трубку между плечом и головой и поглядывая на Хоуви. При этом его пальцы продолжали печатать. — Троих увезли в больницу? Погодите секундочку.

Он перестал печатать, выпрямил шею, зажал рукой телефонную трубку и сообщил Хоуви:

— Беспорядки на футбольном стадионе. Драка между болельщиками. Хоуви фыркнул.

— Разумеется, махаловку начали наши? — спокойно осведомился он.

Джим кивнул.

— Ну да, нашим оболтусам не понравилось решение судьи, и пошло-поехало. Я думаю, все по обычному сценарию — толпа вываливается на поле, давка, мордобой... Форд говорит, там была настоящая свалка — и большое счастье, что серьезно пострадали только три человека.

— Вспомни Яну Андерсон — ее концерт в клубе, — сказал Хоуви.

Джим приложил трубку к уху и вернулся к разговору с Фордом.

— Ладно, — сказал он редактору спортивного отдела, — докладывай дальше. Итак, трое в тяжелом состоянии доставлены в госпиталь...

Через десять минут Джим целиком перечитал записанную заметку Форду, вместе они сделали кое-какие поправки, и Джим повесил трубку.

Он откинулся в кресле и положил ноги на стол.

— Уф-ф! Что за жизнь пошла! Рехнуться можно! Изнасилования, самоубийства, злостное хулиганство, массовые беспорядки. Этот семестр — сущий праздник для журналистов.

— И кошмар для читателей, которым среди этого жить, — сказал Хоуви. Прожужжав мотором, инвалид подъехал поближе к столу Джима. Тот спросил его:

— Ты уже слышал, что воспитателей Детского центра обвиняют в растлении детишек?

Хоуви попытался помотать головой, но это у него не получилось — мышцы шеи не слушались. Пришлось выразить отрицание с помощью слова:

— Нет.

— Над темой работает Стив. Поставим в номер во вторник. Родители одного мальчика и родители одной девочки одновременно и независимо друг от друга подали жалобу на воспитателей Детского центра — якобы те развращают их детей. Не знаю, сколько правды в этих обвинениях — после скандального дела Мак-Мартина университетское начальство утвердило драконовские правила, по которым детишки никогда не остаются наедине с воспитателем, будь это подрабатывающий студент или профессионал. Однако родители мальчика утверждают, что воспитатель гладил его в неположенных местах, а родители девочки — что ее принудили к оральному сексу.

— Похоже, с начала нового учебного года в нашем богоспасаемом университете совершены абсолютно все возможные разновидности отвратительных преступлений. А ведь еще и первый месяц семестра не закончился!

— Ну, положим, совершены еще не все виды преступлений. Но у меня такое нехорошее предчувствие, Хоуви, что до декабря мы наверстаем упущенное.

— Все это не кажется тебе... ну, подозрительным... Джим снял ноги со стола и несколько удивленно переспросил:

— Подозрительным? Что ты имеешь в виду?

— Как-то странно — столько мерзостей на территории одного университета, и за такой короткий отрезок времени. Вопреки логике и вопреки статистике. Отчего такая вспышка? По-моему, это в высшей степени удивительно.

— В общем-то ты прав.

— Я хочу сказать, что даже тупые головы в городском совете — и те заметили. — произнес Хоуви, глазами показывая на лежащий у него на коленях последний номер "Бреа газетт". Шапка на первой полосе сообщала, что городской совет принял решение резко увеличить количество полицейских патрулей на улицах.

— Ив чем же причина, по-твоему? — спросил Джим.

— Откуда мне знать. Просто у меня на душе погано от всего этого.

Джима тоже вдруг кольнуло нехорошее предчувствие. По спине пробежали мурашки.

— Ну, преступность растет повсюду, — сказал он, в большой степени для собственного успокоения.

— Но не на две тысячи процентов за один месяц! — воскликнул Хоуви. — Ты знаешь, существует такая теория, будто бы появление в определенное время определенных идей и изобретений просто неизбежно. Гений якобы ничего не придумывает, он только первым формулирует идею, которая уже носится в воздухе. Иными словами, если бы Томас Эдисон не изобрел электрическую лампочку, ее бы изобрел кто-то другой. Потому что существовали все объективные предпосылки для этого изобретения. Приходит время — и нечто созревшее в глубине эпохи неотвратимо вырывается наружу. Мне кажется, что сейчас здесь, в университете, происходит нечто подобное. Возможно, в чреве нашей эпохи выношено великое зло — и вот наступило время ему проявиться в полную силу. Вспышка насилия в студенческой среде — это не ряд случайных происшествий. Это отчетливое проявление духа времени. Созрели объективные предпосылки для жестокого насилия — и оно материализовалось в нашем злополучном университете. А если бы оно материализовалось не здесь, то обязательно произошло бы в другом месте. Его час пробил — и вот оно, перед нами...

Джим встал и нервно заходил по комнате.

— Нет, — сказал он после минутного размышления. — дикая гипотеза!

— Позволь не согласиться. Будем стоять на почве логики. Есть ли единый источник всех этих преступлений? Его не существует. Все акты насилия, которые произошли в машем университете за последние три недели, никак не связаны друг с другом. Тут не группа преступников действует: И нет речи о внезапном появлении сразу нескольких шаек. Heт, это что-то вроде всеобщего ускоренного морального разложения. Следовательно, мы имеем дело с тенденцией. И эта тенденция совершенно однозначна — обвальное увеличение количества зла.

— Ну, на это могут быть разные точки зрения...

— Давай, возражай.

— Слушай, не лучше ли нам отложить дискуссию на потом? Сейчас я должен быстренько отстучать заметку о побоище на футбольном поле и перестроить всю первую полосу. А в типографию номер надо было сдать еще сорок пять минут назад. Так что я в большом замоте. Придется позвонить в типографию и сказать, что мне нужен еще час.

— Поискать кого-нибудь из ребят тебе в помощь?

— Нет, все уже разошлись. Даже Джин я отослал домой.

— У Фарука вечерние занятия. Я мог бы притащить его сюда.

— Спасибо, я сам справлюсь. Тут работа для одного. Так что и ты можешь спокойно отправляться домой. Увидимся в общаге.

— Только обещай, что мы еще вернемся к теме тотального насилия в нашем университете!

— Обсосем все варианты, — заверил Джим. Хоуви рассмеялся:

— Ладно, великий босс. До встречи!

— До встречи!

Джим проводил Хоуви до двери и проследил за ним взглядом. Когда инвалид благополучно добрался до лифта, Джим повернулся и направился звонить в типографию.

На исправление первой полосы ушло гораздо больше времени, чем он предполагал.

Про себя Джим решил, что потратит час. Типографии сказал, на всякий случай, чтоб ждали через полтора часа. На деле же провозился все два. Заминка вышла не из-за статейки Форда. Даже перегруппировка первой полосы заняла не так уж много времени. Просто попутно он заметил столько ошибок и опечаток в других статьях, что пришлось вычитывать их со всей тщательностью.

Напуганный количеством огрехов на первой полосе, Джим заглянул в другие. И пришел в ужас.

Он был вынужден править номер от начала до конца.

Ну, погодите, завтра он задаст перца редакторам. Совсем обнаглели!

В итоге он задержал типографию на три часа. Джим позвонил бригадиру смены и рассыпался в извинениях. Тот в этот вечер не серчал — работы было относительно мало, и затянувшаяся возня с газетой особых проблем не создала. Они успеют напечатать весь тираж и приготовить к разноске, как обычно, к шести утра.

Джим быстро смахнул в мусорную корзинку ненужные бумаги, выключил компьютер, подхватил свой портфель, погасил свет и вышел в коридор.

Был двенадцатый час. Итого, он провел на территории университетского городка целых шестнадцать часов — с семи утра.

Джим так устал, что чуть было не уснул в лифте, убаюканный мерным жужжанием спускающейся вниз кабинки. Он очнулся, когда лифт тряхнул его, остановившись на первом этаже. Затем, разойдясь, гулко щелкнули створки кабины.

Первый этаж был погружен в тишину. Даже неутомимые продавцы пирожков, приходящие первыми и уходящие последними, и те давно разошлись. Запрятанные в потолке люминесцентные лампы достаточно ярко освещали холл. Но их свет отражался на стеклянных стенах и превращал заоконный мир в темную нерасчленимую массу.

Джим направился к выходу. Его шаги мрачным эхом отдавались в огромном холле. Наконец он дошел до двери и открыл ее. В лицо ударил прохладный ветерок.

Никогда раньше он не задерживался до столь позднего часа.

Обычно когда Джим уходил, поблизости всегда была по меньшей мере дюжина-другая студентов: одни шли от библиотеки к своим машинам, припаркованным на стоянке; другие — парочки — сидели и обнимались на лавочках вокруг цветочных клумб.

Но сегодня библиотека уже давно закрылась и погасила большую часть огней. Вечерние занятия закончились еще раньше. Во всех университетских зданиях горел минимум света — в основном в помещениях ночных сторожей.

Темнота в сочетании с пустынностью неприятно подействовали на Джима.

Он покрепче прижал к боку свой портфель и пошел к автостоянке. Туфли громко стучали по цементу: бух-бух, бух-бух. И сердце его в унисон — бух-бух, бух-бух. Эти два звука были единственными конкурентами далекого приглушенного шума шоссе Империал.

— Приятный вечерок.

При внезапном звуке человеческого голоса Джим дернулся всем телом. Он чуть было не споткнулся и не растянулся на плитах дорожки.

Из тени за углом здания выдвинулась мужская фигура — невысокий крепыш с густой всклокоченной бородой.

— Или все-таки не очень приятный, а? С этими словам мужчина вышел на хорошо освещенное место, и у Джима немного отлегло от ,сердца. Он не знал этого человека, но у бородатого коротышки средних лет был весьма интеллигентный вид — вполне вероятно, что он преподаватель с ученой степенью. И одет достаточно прилично — хороший чистый свитер. Впрочем, было в незнакомце и что-то странное, настораживающее. Глаза умные — и вместе с тем взгляд какой-то остановившийся... Этот тип не моргает и смотрит с пристальностью инквизитора!

— Да, вечерок... ничего себе, — пробормотал Джим, не останавливаясь и норовя пройти побыстрее мимо загадочного бородача.

— Вы же знаете, что тут происходит, — сказал тот Джиму в спину.

Джим резко остановился, обернулся и уставился на бородача.

— Этот университет — гнездилище зла, — медленно, с расстановкой произнес незнакомец. — С каждым днем будет все хуже и хуже. Необходимо уничтожить это проклятое место — дабы спасти мир. Здесь все надо истребить — камня на камне не оставить!

Мужчина улыбнулся. Эту улыбку можно было угадать лишь по тому, как широко раздвинулась его борода. Он улыбнулся одними губами — глаза оставались торжественно-мрачными, предельно серьезными. Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась.

— Извините, уже поздно, — сказал Джим. — Мне надо идти.

И он быстро зашагал в сторону автостоянки.

— Спросите у профессора Эмерсона, — крикнул ему вдогонку странный незнакомец. — Он в курсе. Еще не поздно!

Джим и не подумал останавливаться. Не оглядываясь, он торопливо шел к своей машине.

Перед ним была погруженная в темноту стоянка. Машин на ней оставалось совсем немного. Тем не менее огромный практически неосвещенный квадрат производил пугающее впечатление — черное пространство, В котором периодически появлялись круглые пятна слабого света, похожего на золотистый туман.

В целях экономии электроэнергии университетское начальство поставило малосильные лампы; в этот час они к тому же горели вполнакала и помигивали. Настоящего света они не давали, только плодили множество переменчивых теней и сбивали глаз с толку: освещения ему не хватало, но и к темноте он не привыкал.

Наконец Джим увидел свою машину. Когда он парковался днем во время ленча, тут все было занято, и он лишь чудом нашел местечко. Теперь его "хундай" стоял одиноко — до ближайшей машины метров двадцать — тридцать.

Джим облизал пересохшие губы и ступил на асфальт стоянки.

Было очень неприятно оказаться на юру и идти сквозь темень — здесь он отовсюду виден, со всех сторон уязвим. И к тому же он чувствовал на себе взгляд странного бородатого профессора — не оборачиваясь, нутром ощущал, что тот стоит где-то там сзади и пристально наблюдает за ним своими немигающими глазами.

Джиму стало стыдно от такой нелепой трусости. Он даже попробовал сбавить шаг идти обычной размеренной походкой. Однако ноги не слушались: чем медленнее он пытался идти, тем быстрее они несли его вперед. Джим с досадой чувствовал, что походка у него какая-то подпрыгивающая, неестественная, а руки плетями висят у бедер. В конце концов он не выдержал и оглянулся — проверить, смотрит ли на него бородач.

Но тени возле здания, где он встретил зловещего незнакомца, были слишком густы...

Слева раздался странный громкий звук — будто кто-то на сучок наступил.

Джим так и подпрыгнул от неожиданности, плюнул на чувство собственного достоинства и мелкой трусцой побежал к машине.

Глава 9

1

По всей видимости, ночью произошла авария и на долгое время отключался свет, потому что Фейт проснулась не как обычно в темноте и от крика радио, а в залитой солнечным светом комнате и сама, без радиобудильника, электронное табло которого помаргивало бессмысленным "ОО.ОО". Девушка поспешно накинула халат и побежала в комнату матери. Как она и ожидала, мамаша уже ушла. Часы на туалетном столике показывали 9.35.

Фу-ты, черт, пропустила целых две лекции!

Проклятие, почему же у мамаши не хватило ума разбудить ее? Она же знает, что по понедельникам, средам и пятницам занятия начинаются в семь утра!

А может, и не знает.

Нынче трудно угадать, сколько эта сука уделяет внимания подробностям жизни дочери и сына.

Фейт отправилась в ванную комнату, стала расчесывать волосы да так и замерла с поднятой щеткой, задумчиво глядя на свое заспанное лицо в зеркале. А хочется ли ей идти в университет? Поскольку она бросила курс ботаники, то сегодня остается лишь одна лекция. Ну и шут с ней! Лучше пойти в библиотеку и поработать там несколько дополнительных часов — людей всегда не хватает, поэтому с начальством всегда можно договориться.

Но и в библиотеку не очень тянуло. Вообще надо сказать, что какая-то часть ее сознания с первого дня восставала против К. У. Бреа. Фейт ходила на занятия почти из-под палки. Не нравился ей университет — именно этот университет. Было в нем нечто такое, от чего почему-то становилось не по себе. Она до сих пор не могла точно решить, что же ее раздражает, или отпугивает, или возмущает.

Разумеется, больше всего бесили студенты. Однако лишь одна группа состояла сплошь из отпетых снобов и дураков, а именно — семинар по американской литературе. В других группах встречались студенты посимпатичнее, с добрыми глазами и менее высокомерные. Впрочем, на семинар по американской литературе ходил и Джим, а он один в ее сознании перевешивал сотню университетских козлов.

Так что причиной ее ненависти к университету были все-таки не студенты. Что-то другое.

Фейт не была большим специалистом в области толкования собственных смутных предчувствий и не обладала особенной женской интуицией, поэтому дальше неопределенного "что-то" ее сознание в данном вопросе не шло. У Фейт был рациональный ум — она привыкла четко знать, за что любит или не любит; кого-то или что-то. Так оно и было в колледже. Но университет в Бреа вызывал у девушки двойственные, неопределенные чувства — это приводило ее душу в смятение, держало в постоянном малоприятном напряжении.

Однако если не пойти в университет, то чем заняться? Болтаться без дела дома? Дожидаться мамашиного возвращения, чтобы узнать, какого мужика она притащит сегодня вечером? В университете хотя бы чувствуешь, что дело делаешь — или учишься, или деньги зарабатываешь. К тому же работа в библиотеке ей искренне нравилась.

А если уж совсем начистоту, она надеялась встретить Джима.

Фейт убеждала себя в том, что хочет повидаться с Джимом насчет статьи о профессоре Остине, который губит зазря животных. Однако в глубине души она отлично знала, что статья тут лишь предлог... Просто нравился ей Джим — вот и все.

Стало быть, решено.

В университет.

Фейт быстро закончила расчесываться, почистила зубы, натянула джинсы попроще и гринписовскую майку, взяла с туалетного столика в спальне сумочку и ключи.

Она-таки успела на семинар по американской литературе — прибежала за секунду до прихода преподавателя.

На этом занятии обсуждали "Мудрую кровь" Фланнери О'Коннор — роман совсем короткий, но Фейт и до половины его не прочитала и поэтому сидела как мышка и не принимала участия в обсуждении. Зато сидевший рядом Джим высказывался много и часто, не соглашаясь с интерпретациями других студентов. Поскольку Фейт книги до конца не дочитала, то и не могла судить, кто прав, а кто нет Однако про себя она взяла сторону Джима и ободряла его выразительными взглядами, словно литературная дискуссия — это что-то вроде футбольного матча, и Джим полузащитник в ее команде.

После занятия девушка шла к лифту вместе с Джимом.

— Так как насчет статьи об убийстве животных? Ваш корреспондент выяснил что-нибудь? Джим вздохнул.

— Странная штука получается, — сказал он. — Твой рассказ не получил подтверждения. Профессор Остин решительно отрицает, что он травил зверьков. А в понедельник я сам переговорил с несколькими студентами, которые присутствовали на той лекции. Они в один голос говорят, что ничего подобного не было!

— По-твоему, я лгунья? — так и вспыхнула Фейт.

— Нет, но просто...

— Стало быть, ты мне не веришь?

Джим посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

— Нет, верю.

Они несколько секунд стояли в коридоре — Друг против друга, молча.

— Но почему? — наконец вымолвила Фейт. — Я хочу сказать, почему ты мне веришь? Я бы на твоем месте не поверила!

— Сам не знаю почему, — ответил Джим. — Возможно, потому, что ты мне кажешься честной. А возможно, потому, что издевательство над животными отлично укладывается в общую картину происходящего в университете.

Лишь глупая робость не позволила ей спросить, что он имеет в виду, говоря об "общей картине происходящего в университете". Фейт почудилось, что тут кроется нечто понятное им обоим, что они мыслят в этом вопросе одинаково.

— Видишь ли, — сказал Джим, — мы можем дать заметку, но она будет выражать исключительно твою точку зрению. Я возьму у тебя интервью, точно процитирую твои слова. Обычно мы стараемся, чтобы у информации было по меньшей мере два источника. Для тебя я могу сделать исключение. Однако тебе здорово надают по шапке за это интервью. Скажут, что это наглая клевета и все такое. На тебя обрушится все университетское начальство.

— Я могла бы сама написать заметку, — предложила Фейт. — Пусть будет как письмо главному редактору. У вас есть такая рубрика?

— Иногда даем.

— Тогда твоя газета была бы выведена из-под критики. Тебе бы не пришлось идти на компромисс и ломать привычный стиль "Сентинел" — дважды проверенная информация. И вся ответственность легла бы на меня.

— Не знаю... Ты рискуешь заработать еще больше шишек.

— Но мне очень хочется, чтобы все узнали о происходящем!

Джим улыбнулся:

— Э-э, да у тебя писательский зуд. Тебе стоит записаться на курс журналистики. Хочешь, помогу? Фейт пожала плечами:

— Как знать, может, со временем и до журналистики руки дойдут.

— Ладно. Письма к редактору мы публикуем по четвергам. На этой неделе ты, ясное дело, уже не успеваешь — полоса еще вчера сверстана. Если намерена опубликоваться на следующей неделе, принеси мне заметку не позже понедельника. Иначе будешь ждать еще неделю.

— Я принесу уже в пятницу.

— В пятницу меня не будет на занятиях.

— О! — Фейт даже не старалась скрыть свое разочарование. — Хорошо, я принесу заметку прямо в редакцию.

— Еще не знаю, как у меня сложится пятница. Давай лучше в понедельник. Она кивнула:

— Хорошо.

— В восемь утра — идет?

— Да, в понедельник утром. Ровно в восемь.

— Это даст мне время спокойно прочитать, а тебе — переработать материал, если понадобится.

— "Переработать"?

— Я могу иногда погрешить против общей политики газеты, но против стандартов языка и стиля — никогда.

Фейт рассмеялась.

— Договорились!

Они подошли к лифту. Джим нажал кнопку.

— А ты... — начал он нерешительно.

— Да, — отозвалась девушка, — мне надо бежать на работу. Я сегодня работаю дополнительно. Зато вечером раньше освобожусь.

Дверь лифта открылась, звякнул звоночек и зажглась стрелка "Вверх". Стоявшие в лифте люди потеснились, освобождая место Джиму. Он вошел в кабинку и сказал:

— Пока, увидимся.

— Пока.

— Запомни: в восемь утра.

— Буду на месте.

Двери закрылись. Фейт не стала ждать лифта вниз, пошла к лестнице. Она немного волновалась насчет заметки — справится ли? И срок достаточно короткий.

Однако несмотря на это, в душе у нее пели соловьи.

Кому как, а Фейт работа в университетской библиотеке нравилась. Конечно, тут платят не ахти, зато атмосфера довольно приятная: покой, тишина, студенты прилежно работают... И праздничные ряды книжных стеллажей.

Больше всего она любила раскладывать книги по полкам — хотя именно от этой работы все студенты бежали как черт от ладана. Ей нравилось рассматривать книги, о существовании которых она даже бы не догадывалась, не работай она в библиотеке. Обычно Фейт прочитывала аннотацию на задней обложке. Порой, когда время не поджимало, заглядывала под обложку, пролистывая то один, то другой томик.

Это пролистывание было очень полезно хотя бы потому, что ясно показывало ей, как мало она еще знает, какие ужасающие пробелы существуют в ее образовании, как мала ее внутренняя вселенная, С другой стороны, это пролистывание наполняло девушку упоительным чувством великих возможностей — казалось, весь мир распахнут перед ней, только учись и познавай. Столько интересного и прекрасного предстояло узнать! Выбор был огромен — целое море литературы. И в этом море Фейт начинала мало-помалу ориентироваться. Когда она перебирала увесистые тома, порой в торжественных золотых переплетах, то ощущала, что ее пальцы касаются сокровищ.

Спору нет, Фейт еще совсем маленькой девчушкой обожала книги, и летом они с Кейтом ходили в детский зал городской библиотеки, где брали сразу по десять — двенадцать книг — целую гору. Это было от ненасытности — на деле они успевали прочитать к концу дня едва ли четверть из взятого.

С тех счастливых детских дней осталось воспоминание об упоительном запахе книг — неповторимом, легко узнаваемом.

Она не знала, из каких компонентов создается этот аромат — сколько в нем от бумаги, сколько от краски или переплетного картона, но этот особенный запах всегда казался ей ароматом самих знаний. И даже сейчас, когда она была совсем взрослой, от одного запахи книги на душе становилось тепло и уютно и возвращалось детское безмятежное ощущение, что ты в безопасности, что все кругом прекрасно и мир дружелюбен к тебе. А в университетской библиотеке стоял такой густой книжный дух, что от одного прохода между рядами стеллажей у Фейт приятно кружилась голова. Вот только одно царапало душу. Шестой этаж. О нем она старалась не думать. Девушка взяла очередную книгу из тележки и, кладя ее на полку, взглянула на обложку. "Розовый бархат: эротическая лесбийская поэзия 1900 — 1940". Рука невольно остановилась.

Прежде чем открыть книгу, Фейт осторожно выглянула из-за стеллажа и поискала глазами Гленну. Гленна ей нравилась, она считала ее своей подругой... и лесбиянкой. Вроде бы все признаки: низковатый мужской голос, даже с намеком на хрипотцу, нескладное тело, прическа под мальчика, некрасивое лицо, отсутствие интереса к парням... По крайней мере в глазах Фейт этот набор, несомненно, указывал на склонность к однополой любви. Хотя Фейт было решительно наплевать на сексуальную ориентацию подруги, все-таки не хотелось давать какие-то объяснения, если та застанет ее с подобной книгой в руках. Лучше избежать неловкой ситуации.

Фейт открыла книгу наугад, где-то в середине, и прочитала:

Я разворачиваю ее, как книгу,

Я ее открываю,

И губы мои пьют подсоленный мед

Ее нежного влажного лона.

Ф-фу! Неужели это написано так давно? На заре двадцатого века! Очень выразительно.

Неподалеку послышались быстрые шаги. Фейт проворно захлопнула книгу и поставила ее на нужное место на полке.

Около тележки остановилась запыхавшаяся Гленна.

— Я правильно угадала, что ты здесь, — сказала она. — Фил срочно созывает общее собрание — явка всех сотрудников обязательна.

— К чему такой пожар?

— Вообще-то мне не велено говорить, но... но тебе я скажу. — Тленна быстро оглянулась и прошептала:

— Это из-за Сью.

— А что она натворила?

— Нет, она ничего не натворила. На нее напали. Мужчина повалил ее между стеллажами и всю истискал. К счастью, она удачно вмазала ему по яйцам и вырвалась. — Тут Гленна перешла на совсем уж неслышный шепот:

— И этот тип оказался профессором истории!..

— Господи! Когда это случилось?

— Примерно час назад, — ответила Тленна. — Наверху. На шестом этаже.

2

Ян окинул взглядом помещение клубного пивного зала, нашел Бакли за дальним столиком и направился к нему. Бакли жестом подозвал официантку и заказал по кружке пива — себе и Яну.

— Самое время оттянуться после ленча, а народу что-то негусто, — сказал Ян, оглядываясь по сторонам.

— О времена, о нравы! Перехватить кружку-другую пивка за ленчем теперь не считается признаком мужчины. А на того, кто прибавит к этому стопку водки, нынче пальцем будут показывать — вместо того, чтобы восхищенно ахать. Все стали такими серьезными, такими солидными и ответственными и так озабочены своим здоровьем, что глядеть тошно! Прежде мне случалось читать лекции, будучи в стельку — буквально на автопилоте. А теперь меня совесть поедом ест, ежели за обедом я по неосторожности заглотну полкружки пива. Да, куда катится мир...

Ян рассмеялся:

— Ну, сегодня, похоже, тебе предстоит крупная разборка со своей совестью.

— Нынче особый случай. Мой день рождения, мать его перемать! Гуляю.

— Кстати, о дне рождения. У меня в кабинете подарочек для тебя.

— Твои подарок можно насадить на штырек проигрывателя?

— Не исключено.

— Молодец. Умница. Симпатяга. Подошла официантка с пивом, и Бакли потянулся за бумажником. Но Ян удержал его руку.

— Плачу я. В честь твоего дня рождения.

— Ха! С таким, как ты, приятно водиться. Ян расплатился с официанткой — тоже, кстати, его бывшей студенткой — и дал ей царские чаевые, чтобы она не подумала, что профессор — жмот. Он порой диву давался — отчего его так заботит доброе мнение о нем бывших студентов? Эта глупая особенность характера приводила к тому, что, сталкиваясь со своими прежними учениками, которых работало в университете великое множество и в самых разных местах, он вечно покупал ненужные вещи и за несуразную цену, а также давал непомерные чаевые.

Бакли прикончил первую кружку и взялся за вторую. Потом взглянул на Яна и возмущенно потряс головой.

— Сраные республиканцы!

— За что ты их так?

— У меня в трехсотой группе есть несколько молодых республиканцев. Правые фанатики. Тошно от них. Поневоле вспоминаю милашку Рейгана.

— "Извините, президент обговорился", — процитировал Ян "милашку Рейгана".

— "Никаких мне вопросов во время фотосъемки!" — подхватил Бакли.

— "Если вы видели одну штуковину из красного дерева, вы видели их все".

— "За восемьдесят процентов загрязнения воздуха ответственные растения и деревья".

— "Кетчуп — это вкусный овощ".

— Да-а, старые добрые времена!.. Этот артистик полагал, что во всех наших трудностях виноваты конгресс, юристы и пресса. Все, кроме него.

Ян ухмыльнулся:

— Вот главные беды нашей страны: представительная демократия, американская система юриспруденции и свободная печать. Избавиться от всего этого — и Америка превратится в рай земной.

Бакли молча пожевал губами, потом сделал большой глоток пива, довольно крякнул и изрек:

— М-да, нам по сорок пять, а неба в алмазах мы так и не увидели. Скажи по совести, разве ты думал, что все так повернется, когда тебе было двадцать? Не такой мы представляли свою страну через четверть века!

— Ладно, брось ностальгировать. Нам еще рано заниматься старческим нытьем.

Бакли с мрачным видом уставился в свою кружку:

— Нет, приятель, это не нытье. Когда видишь полчища "двадцатилетних" махровых консерваторов — а ведь молодежи сам Бог велел ершиться и протестовать против косности, — то я готов в штаны наложить от страха. Пошла всего-навсего четвертая неделя нового учебного года, а я уже нагляделся на этих ультриков до блевотины. Откуда они взялись в таком количестве? В этом семестре что-то невероятное творится! — Бакли допил пиво и закончил:

— Меня мутит при мысли, что фашиствующие молодчики, вооруженные до зубов, ждут не дождутся, когда же наша страна развалится. А страна наша уже трещит по швам.

— Ну, эти горе-консерваторы не новость, — успокоил Ян. — Ты обратил внимание, что все так называемые американские патриоты ни капельки не верят в американскую систему управления? Как-то странно, что они хотят уничтожить базовые американские ценности для того, чтобы защитить Америку. Все равно что выдвинуть лозунг: "Цианистый калий — лучшее лекарство от гриппа". Наши фашисты уже которое десятилетие ждут, когда американская политическая система рухнет или когда выдастся удачный момент, чтобы ее развалить. Но судя по моим наблюдениям, эта система удивительно стабильна и крепка.

Бакли со значением поднял палец:

— Если мы еще существуем, то лишь потому, что наши Брэнты имеют достаточно оружия, чтобы держать коммунистов подальше от границ.

— Брэнты?

— Да. Самого ярого фашиста в моем семинаре зовут Брент Киилер.

— Да он же учится у меня писательскому мастерству!

— Черт, этот гад во все дырки лезет.

— Кстати, парень классно пишет порнорассказы. Бакли удивленно вскинул брови:

— Порно? Брент? Ты шутишь!

— Нет, совершенно серьезно.

— 0-хо-хо... Что ж, быть может, парнишка не окончательно потерян для общества. Бакли жестом подозвал официантку.

— Ты уверен, что тебе стоит еще пить? — осторожно спросил Ян.

— Нет, пить мне больше не стоит. Но день рождения есть день рождения, а потому пошла она к черту, всегдашняя наша осторожность! — Бакли улыбнулся подошедшей официантке. — Голубушка, еще кружечку, пожалуйста. И запишите на счет моего приятеля.

— Спасибо, нахал, — сказал Ян. Когда официантка ушла, Бакли наклонился через стол к товарищу и спросил:

— А этот Киилер, он в свою порнуху политику тоже протащил?

Ян отрицательно мотнул головой.

— Странно. У меня курс английской литературы, притом не современной, а этот парень при каждом удобном случае переводит речь на текущую политику. Зато у тебя он имеет возможность на бумаге выразить свои взгляды — и вместо этого описывает траханье. Меня порой подмывает сказать ему: кто про что, а вшивый про баню. Очнись, парень, мы изучаем литературу девятнадцатого века — у нас не курс политологии! Вечно ты лезешь со своей политикой, ультрик поганый! Ян рассмеялся.

— Не вижу ничего смешного, — сердито буркнул Бакли.

Лицо Яна посерьезнело, и он сочувственно спросил:

— Что, парень тебя действительно достал? Боишься его?

— Да, черт побери. Боюсь. Потому что слишком уж их много. Я тут преподаю двадцать лет и достаточно нагляделся на этих доморощенных фашистов. Они у меня вот где!

Ян улыбнулся. Он прекрасно понимал, кого имеет в виду Бакли. Его и самого бесили подобные люди — особенно во время избирательных кампаний. Политические примитивисты, философы с одной извилиной — такое впечатление, что свои взгляды на жизнь они почерпнули из патриотических фильмов и телесериалов про полицию. В их сознании честные работящие полицейские никогда не ошибаются — всегда арестовывают именно того, кого нужно, но их работа постоянно идет насмарку, потому что слезливые судьи и слишком добросердечные присяжные затем отпускают предельно опасных преступников на свободу. Патриоты-консерваторы распинаются о своей приверженности к американскому образу жизни и одновременно питают настораживающее презрение к той незыблемой основе этого образа жизни, которой является система правосудия — с присяжными, адвокатами и всем прочим. В своих мечтах "патриоты" видят Америку отданной на растерзание истинному беззаконию — скорому и не праведному суду, которым печально знамениты все тоталитарные сообщества.

Немудрено, что эта публика доводит Бакли до белого каления.

Бакли тряхнул головой и сказал:

— А впрочем, конкретно Брент имеет свои особенности психики... Ну и черт с ним. Что мы все о грустном! Хватит о засранцах. Сменим пластинку.

— Хорошо. О чем поболтаем? О сексе?

— Теперь твоя очередь чесать языком. Касательно нашей официанточки... Ты имел честь освидетельствовать ее передок?

— Нет, никогда не кладу глаз на девиц, у которых такой висячий задок. Это моя бывшая студентка.

— Давнишняя?

— Нет, училась у меня в прошлом году.

— А-а, тогда понимаю, почему ты такой привередливый! — сказал Бакли. — Просто зелен виноград. Трусишь подступиться. Теперь стоит только взглянуть на студентку — и тут же жалоба начальству или телега в суд: сексуальное домогательство. А помнишь старые добрые времена? Особенно когда мы начинали. Кажется, это было в другой жизни. Сколько студенточек мы перебрали, а? Ведь они так и бегали за профессорами — богами для всех этих интеллектуалок-простушек. Ловили каждое наше слово, и у них трусики были мокрые от того, какие мы умные и блистательные.

— Ишь, "размыкался"! Ты за себя говори. Стало быть, ты бесчестно использовал свою начитанность, опытность, образование и служебное положение для того, чтобы растлевать восемнадцатилетних дурочек?

— Да, ваша честь, и хрен вы меня заставите в этом раскаяться.

— Вы грязная свинья, мистер Бакли!

— Но заметьте, ваша часть, свинья жизнерадостная, свинья, поимевшая в жизни много удовольствия.

— Ф-фу! — рассмеялся Ян. — Ладно, какие у тебя планы на вечер своего дня рождения?

— Посмотрю спортивные программы по телику, уговорю шесть банок пива и трахну проститутку по вызову.

— А серьезно? Бакли хохотнул:

— Посмотрю спортивные программы по телику и уговорю шесть банок пива. Составишь компанию?

— Сочту за честь.

— Ладно, свидание назначено. Кстати, о свиданиях... Как у тебя делишки с Эленор?

— Кажется, нормально.

— Кажется или нормально?

— Кажется.

Они замолчали. Официантка принесла еще кружку пива для Бакли, Ян заплатил и опять дал чрезмерные чаевые.

Бакли в несколько глотков осушил кружку — так жадно, будто она была первой.

— Ты что это разошелся? — спросил Ян.

— А-а, не важно.

— Ну а все-таки?

Бакли мрачно посмотрел на него.

— Сукин сын Брент... — Бакли тряхнул головой и отвел глаза. — Все не идет у меня из головы.

3

— Рабство было весьма прибыльным институтом. Югу не следовало зацикливаться на сельскохозяйственном производстве. Если бы южные штаты проявили большую экономическую гибкость и перебросили часть рабской силы на создание крепкой индустрии, они бы превратились в подлинно великую державу с могучей экономикой.

Джим прекратил записывать за профессором и оторопело уставился на него. Ничего себе позиция!

Элвин Джефферсон, единственный темнокожий во всей группе, поднял руку.

— Извините, профессор, но как вы представляете себе процветание экономики, в которой подавляющая часть работников ничего не зарабатывает? В таком обществе предложение будет постоянно превышать спрос, и оно не будет вылезать из кризиса перепроизводства. Да, конечно, произведенные рабами товары можно сбывать за рубежом по демпинговым ценам. Но даже внешние рынки не спасут, потому что другие державы рано или поздно примут самые жесткие меры против бросового экспорта, дабы оградить свою экономику. Общество, где на производстве работают рабы, обречено на преднамеренную стагнацию. Никакой "подлинно великой державы с могучей экономикой" из Юга получиться не могло!

Профессор терпеливо выслушал Джефферсона, раздраженно жуя губы.

— Спасибо, Элвин, — сказал он. — По-своему любопытное мнение. Однако все зависит от того, что именно вкладывать в понятие "процветающая экономика". Одно дело, если вы стремитесь обеспечивать минимальный прожиточный уровень даже для самых низших слоев населения, и совсем другое дело, если вы озабочены исключительно повышением уровня производства и увеличением национального валового продукта и вам плевать на обездоленных в самом низу социальной лестницы. Однако наличие рабов снимает огромную часть бремени с остальной части общества. Блага распределяются среди меньшего количества людей, а значит, уровень жизни свободных людей возрастает. На Юге оно могло послужить фундаментом экономического рывка, который стал невозможен после отмены рабства.

Элвин промолчал.

Джим облизал пересохшие губы. Что происходит, черт возьми? Что же несет с кафедры этот тип с докторской степенью?

Джим оглянулся на других студентов. Они прилежно строчили за профессором. Неужели никто не замечает, что лекция становится какой-то... мягко говоря, странной? Да что там говорить, это же махрово реакционный взгляд и на историю, и на экономику, и на права человека!

Похоже, один только Элвин так же встревожен, как и он. Джим и Элвин встретились глазами. Элвин с отвращением тряхнул головой — дескать, ну и дает этот профессор! Замшелый реакционер!

Джим внезапно вспомнил рассказ Фейт о курсе ботаники, где профессор ради забавы убивал зверьков. Теперь он был еще больше склонен поверить Фейт.

Тем временем профессор оперся о кафедру и самодовольно вещал дальше:

— С экономической точки зрения рабство имеет массу преимуществ.

Элвин опять не удержался и вскочил с места.

— Позвольте возразить против вашей узкоэкономической трактовки рабства. Вы напрочь отбрасываете человеческий фактор. Рабы — это люди...

— Сядьте, мистер Джефферсон, — сказал профессор, ненавидяще сузив глаза и с холодной улыбкой. — Мы с вами в данный момент изучаем экономику и будем трактовать все именно с экономической точки зрения. А если хотите пораспинаться о правах человека — для этого существует курс этики. Что касается рабства, то, как я уже объяснил, оно было великим благом для Америки. Что бы ни говорили узколобые борцы за права человека, мы упустили грандиозную экономическую возможность. Да, рабство было воистину великим благом для Америки!

Девушка у левой стены подняла руку:

— А что случилось бы, если бы в Гражданской войне победил Юг и Северу пришлось бы ввести у себя рабство?

Профессор дружелюбно улыбнулся:

— Хороший вопрос, мисс Пауэлл! По моему мнению, которое совпадает с мнением виднейших историков и экономистов, введение рабства на индустриальном Севере сказалось бы на его экономике самым благоприятным образом. Рабство стало бы важным подспорьем в период завершения индустриальной революции.

Элвин вскочил и, нарочито шумя, сгреб свои книги и блокноты в портфель. Затем демонстративно направился к выходу.

Профессор, не обращая внимания, продолжал:

— Распространение рабства и на северные штаты в конечном итоге стало бы мощным стимулом для экономики всей страны...

Элвин с силой захлопнул за собой дверь. Профессор замолчал, пару секунд смотрел на закрытую дверь, потом расплылся в презрительной улыбке.

— Что вы хотите, — сказал он. — Ниггер! Одни студенты заухмылялись, другие хохотнули.

— Черная обезьяна! — крикнул кто-то.

— Черномазый! — поддержал другой голос. Профессор обвел аудиторию торжествующим взглядом и со смаком повторил:

— Ниггер!

И хихикнул сам.

4

— Сюда, — сказала Рут, — где все машины. Рон сделал хитроумный маневр и припарковал автомобиль за джипом.

Рут открыла дверцу, заглянула в бумажку в своей руке и сказала:

— Это где-то здесь, надо идти по тропинке.

— Пошли.

Рон вышел из машины и запер двери. Затем подошел к Рут и взял ее за руку.

С тех пор как он побывал в коммуне Тета-Мью, повстречал матушку Ден и поговорил с Царем Тьмы, его жизнь коренным образом изменилась. Теперь у него появилась Рут — это было наибольшее приобретение. Но и многое другое в его существовании повернулось к лучшему. Тратя не больше сил, чем прежде, он стал лучше заниматься и получать более высокие баллы на контрольных работах. Его начали больше ценить в "Сентинел", где ему поручали все более и более ответственные задания. Он с легкостью стал заводить новые знакомства, одновременно приобретая все большую популярность среди своих старых приятелей. Там, где Рон подрабатывал, хозяин накинул ему зарплату. Словом, все вдруг пошло как по маслу — ив личной жизни, и в университетской.

Он не привык к подобной легкости бытия, к таким успехам. Скажем, его почтили приглашением на вечеринку в профессорский дом. Мог ли он хотя бы мечтать о таком до посещения коммуны Тета-Мью?

Но хотя его жизнь набирала правильные обороты, на душе у Рона было неспокойно. Что-то тут было не то. Он не чувствовал себя уютно в своем новом существовании. По ночам, лежа на постели в одиночестве, Рон снова и снова перебирал в памяти события последних дней и неизменно приходил к выводу, что лучше бы ничего не случилось, лучше бы он не ездил в коммуну Тета-Мью. Да, пусть бы уж он оставался прежним — скучным заурядным студентом без подружки..

— Мы опаздываем? — спросила Рут. Он ласково посмотрел на нее, улыбнулся и отрицательно мотнул головой.

— Нет, не думаю.

Извилистая тропинка привела их к дому профессора — белому деревянному особняку посередине холма. Небольшое здание, характерное для сороковых годов архитектуры, было позже дополнено более современной пристройкой, которая чуть ли не превосходила его по размерам.

Парадная дверь была открыта настежь. На веранде и в просторной прихожей толпился народ. Не увидев знакомых лиц. Рут и Рон прошли дальше, в холл.

Интерьер гостиной был ультрасовременным. Однако кое-какие следы сороковых годов сохранились — арочные дверные проемы, закругленные потолки. Прежние крохотные комнатки, согласно духу времени, были заменены залами с минимумом мебели: только кушетки, диванчики, стеклянные столики. Самый крупный предмет — концертный рояль, величавый черный "Стейнвей". Паркет одних комнат и персидские ковры других резко контрастировали с белыми стенами и мебельной обивкой пастельных тонов. На стенах висело несколько ценных работ импрессионистов.

— Рад, что вы смогли приехать! — раздался голос профессора Култера.

Он вынырнул откуда-то из толпы гостей и заспешил прямо к Рут и Рону. Рядом с ним была азиатская красавица, по меньшей мере вдвое моложе него.

Рон улыбнулся профессору:

— Это вам спасибо, что пригласили нас.

— О, мы любим собирать народ — хотя бы несколько раз в год. Это бодрит, от этого жизнь веселее, — сказал Култер, добродушно посмеиваясь. — Только не воображайте, что я буду менее строг к вам во время экзамена!

— Я и не рассчитывал.

— Это была только шутка, не берите в голову. Вы уже знакомы с моей женой?

Рон и Рут отрицательно замотали головами.

— Мияко. Несколько лет назад она училась у меня. Кстати, наш роман завязался на одном из моих сборищ.

Мияко кивком подтвердила слова мужа и улыбнулась гостям:

— Рада познакомиться с вами. Рон ответно кивнул и тоже улыбнулся. Он был поражен красотой азиатки, не мог отвести от нее взгляд, хотя, конечно, неприлично таращиться на жену хозяина так долго. Да, разумеется, профессор Култер — представительный мужчина, умнейший человек, прекрасный рассказчик и вообще харизматическая личность... Но все равно трудно поверить, что он достоин этой юной восточной богини. Женщин столь безупречной красоты Рону еще не доводилось видеть! Она как супермодель, только еще роскошнее! Обычно стоит супермодели повернуться немного не так, немедленно вылезают какие-либо недостатки лица или фигуры. А тут крути хоть вправо, хоть влево, смотри под любым углом хоть снизу, хоть сверху — ни единого изъяна не найдешь!

То, что Рон бесцеремонно пялился на нее, нисколько не смутило хозяйку дома. Мияко стрельнула глазами на его пах и снова встретилась взглядом с обалдевшим студентом.

Рон ощутил, как Рут больно сжала его ладонь. Надо полагать, она заметила неприличную реакцию друга на красоту Мияко.

Рон наконец отвел глаза в сторону.

— Ну, ребятки, чувствуйте себя как дома, — сказал профессор. — В кухне полно аперитивов и кое-чего покрепче. Берите, что душе угодно. — Он посмотрел им за спины и заторопился. — Извините, еще гости. Должен поприветствовать. — Профессор чмокнул Рут в щеку и потрепал Рона по плечу. — С вами, ребята, поболтаем попозже.

Мияко тоже фамильярно тронула Рона за плечо и удалилась легкой танцующей походкой.

— Чертовски дружелюбная особа, — заметила Рут Рон ухмыльнулся:

— Ревнуешь?

— Еще чего!

— Ну и отлично. Пойдем-ка нальем себе чего-нибудь.

В кухне была целая толпа гостей — не протолкнешься. Рон взял банку кока-колы для себя и банку пива для Рут. Но тут оказалось, что Рут встретила какого-то приятеля и беседует с ним, поэтому Рон отдал ей пиво, а сам в одиночестве вышел в главный холл.

Он пошарил глазами по лицам гостей и не обнаружил ни одного знакомого. Заводить разговор с неизвестными людьми что-то не тянуло, и парень отошел к стене, откуда стал разглядывать интерьер и гостей, потягивая холодную кока-колу.

Через огромное окно он видел неглубокий каньон и ленту реки. На окрестных холмах золотилась трава в свете заходящего солнца. Неплохой пейзаж. И хорошее, достаточно дикое место, хотя и не слишком далеко от цивилизации. Поселиться бы когда-нибудь в этаком раю!

Да еще с такой женой, как Мияко...

Кто-то легко тронул его за плечо. Это была жена профессора — легка на помине!

У Рона дыхание перехватило от смущения. В растерянности он молчал, не зная, что сказать.

— Скоро начнется, — сказала красавица. В ее речи чувствовался слабый японский акцент. — Хочешь быть первым?

— Первым в чем? — спросил он.

— Будешь первым, кто трахнет меня. Не веря своим ушам, Рон ошарашенно заморгал. Ни с того ни с сего ему подумалось о матушке Ден и Царе Тьмы, который выполняет все желания...

— По неразъезженному проселку лучше едется, — бодро выпалил он, довольный тем, что так счастливо нашелся. — Быть первым всегда и везде хорошо.

Дальнейший разговор прошел как в хмельном тумане — Рон мало что запомнил. Мысль лихорадочно работала. Богиня спрашивала, хочет ли он ей вставить, и стояла перед ним, безумно красивая, в обтягивающем платье — женщина его мечты. Какая удача! Однако, в сущности, она просила его быть всего-навсего застрельщиком в групповом сексе — первым в очереди мужчин. Что тут особенно лестного, если вдуматься...

Рон слышал ее слова, что-то ей отвечал, но это был словно не он; возникло ощущение, что он слушает собственный диалог с Мияко со стороны, а вместо него говорит кто-то другой.

— Я с удовольствием трахну вас, — сказал этот другой.

— Пойдем к роялю. Там все и начнется. И как раз в этот момент большая часть ламп погасла, и холл погрузился в полумрак. Ударил гонг. За морем голов и плеч Рон увидел возле рояля хозяина, профессора Култера. Он переоделся в черный японский халат. В руках у него была барабанная палочка с плющевым наконечником. На крышке рояля еще продолжала дрожать тарелка гонга..

— Пора! — провозгласил профессор.

Мияко быстро взяла ладонь Рона, пожала ее и через толпу расступающихся гостей проворно зашагала к мужу.

Мужчины выстраивались и очередь. Рон кинулся вперед, заработал локтями и пристроился в голове цепочки. Правда, не первым и даже не вторым, но третьим.

Потом он наконец вспомнил про Рут, воровато заозирался, но его подружки нигде не было.

Он опять повернулся в сторону и увидел, что Мияко раздевается. Через несколько секунд она осталась совершенно голой. Обнаженная, девушка была еще прекраснее. Груди маленькие, аккуратные, красивой формы. Большие широкие соски. На лобке оставлен только маленький пикантный кустик темных волос.

Она легла спиной на широкую кожаную скамеечку перед роялем, подняла ноги, взяла себя за щиколотки и сложилась пополам, выставив на всеобщее обозрение широко открытое влагалище.

Профессор Култер ухмыльнулся.

— Обслуживаем в порядке живой очереди, — сказал он. И, хихикнув, добавил:

— Кто первым начнет, тот первым и кончит.

Вперед шагнул стоявший в самом начале очереди дебильного вида прыщавый студент, которому едва ли и восемнадцать исполнилось. Он заранее расстегнул штаны и вынул возбужденную плоть. Потом забрался на Мияко.

Профессор Култер с ухмылкой наблюдал за ним. Через две-три минуты студентик отстрелялся, и на нее взгромоздился второй гость, мужчина средних лет.

Рон ждал своей очереди. Одна часть его сознания испытывала отвращение ко всему происходящему; другая была бешено возбуждена. Он не заметил, как его руки сами сперва расстегнули пояс штанов, верхнюю пуговицу, а затем и молнию и вынули член.

— Следующий! — весело провозгласил профессор. Предыдущий мужчина вынул мокрый пенис из Мияко, и Рон подошел к кожаной скамеечке перед роялем.

Рон отпустил штаны, и они упали до самых щиколоток. Мияко улыбалась ему из-за разведенных колен. Он вдруг ощутил страшную пустоту в душе. Ему стало нестерпимо грустно — так грустно, что даже слезы выступили на глазах.

В очереди за ним было по меньшей мере мужчин пятнадцать, да и гостей, глазевших на него, была едва ли не сотня. Однако Рон никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким. Все эти люди были чужими. Совершенно чужими. Непреодолимо чужими.

Но Рон не был сам себе хозяином. Им руководил только торчащий голый член. Он шел за ним, как слепой за поводырем.

Рон вогнал своего поводыря в мокрую, полную чужой спермы дыру — пенис вошел с легкостью.

Рон задвигал тазом.

Через две минуты все было закончено. Он подтянул штаны, застегнул молнию и ремень и направился в дальний конец холла в поисках Рут.

Большинство женщин оказалось в кухне или около кухни. Они болтали, пили, ели бутерброды — как будто ничего особенного в доме не происходило. Однако Рут среди них не было.

Возможно, она в туалете.

Она появилась в коридоре неизвестно откуда минут через пять — тремя совокуплениями позже. Рон помахал ей рукой, но девушка нарочито проигнорировала его. Испытывая острое чувство вины, донельзя смущенный, он и не попытался пойти за ней и как-то объясниться.

Он вернулся в холл, подошел поближе к роялю и стал наблюдать за работой японки. В промежутке между мужчинами Мияко заметила его в толпе и улыбнулась ему. Она опустила ноги и сказала мужу:

— Я устала.

— Жена устала, — громко объявил профессор Култер. — Кто-нибудь хочет занять ее место?

— Я хочу.

Это был голос Рут.

Рон уже открыл рот, чтобы возразить, чтобы умолять ее не делать этого. Нужно схватить ее за руку и утащить прочь... Но кругом было столько людей... Как-то неловко устраивать сцену на виду у всех. Поэтому он ничего не сказал и ничего не сделал. Он просто молча наблюдал, как Рут раздевается возле рояля. Оказавшись голой, она забралась на скамейку и стала на четвереньки.

— Навались, ребята, пока не простыла! Рон безмолвно наблюдал, как мужчина из очереди, лет пятидесяти, прошагал к Рут и вогнал в нее свой необычно большой член.

Нет, это невозможно. Бред какой-то! Ничего подобного не предполагалось! Их с Рут просто пригласили на вечеринку к солидному профессору, который разменял шестой десяток лет. Рон ожидал высокоумных бесед. В самом худшем случае — большой пьянки... Рут вскрикнула.

Рон мог только гадать — от боли или от удовольствия. Но что-то словно оборвалось в нем от этого вскрика. Он резко повернулся и пошел на кухню, где как ни в чем не бывало щебетали женщины.

Мияко нашла его там — парень стоял с банкой пива. Он хотел побыстрее напиться, но был слишком оглушен происшедшим, чтобы сообразить начать прямо с водки.

Японка улыбнулась ему:

— Тебе понравилось?

Ему хотелось ударить ее по лицу, которое теперь вызывало лишь отвращение. Более уродливой рожи он в жизни не видел. Узкоглазая тварь.

Но Рон не ударил ее. Вместо этого он устало улыбнулся и браво сказал:

— Еще бы!

Она взяла его за руку:

— Пойдем.

— Куда?

— Они уже заканчивают. Рон последовал за ней в холл. Рут одевалась. На ее бедрах он заметил влажные следы — то ли пота, то ли спермы.

Теперь в холле собрались все гости — мужчины и женщины.

Мияко провела молодого человека через толпу к роялю, в центр огромной гостиной. Профессор Култер раскладывал на черной крышке что-то завернутое в шелк.

Японка больно сдавила руку Рона. В ее лице прочитывалось радостное возбуждение и нетерпеливое предвкушение.

Рону вдруг стало страшно, его даже затошнило от ужаса и предчувствия чего-то уж совсем отвратительного. И снова ему вспомнились матушка Ден и Царь Тьмы. Нет, не надо ему было ходить в тот подвал...

Профессор развернул большой шелковый платок. Там оказались разнокалиберные ножи.

Он обвел гостей торжествующим взглядом и с ухмылкой провозгласил:

— А теперь настало время кровавых игр!..

Глава 10

СТАТИСТИЧЕСКАЯ СВОДКА ПРЕСТУПНОСТИ НА ТЕРРИТОРИИ УНИВЕРСИТЕТСКОГО ГОРОДКА 10 ОКТЯБРЯ

Тип преступления / Данный семестр / Весь текущий год / Весь предыдущий год

Нападение / 24 / 59 / 26

Кража машины / 22 / 25 / 9

Изнасилование / 10 / 25 / 12

Грабеж / 256 / 1135 / 903

Вандализм / 14199 / 25203 / 10087

Глава 11

1

"В библиотеке стоят аккуратные ряды параллельно бегущих книжных стеллажей, освещенных лампами дневного света. Три верхних этажа отданы этим нескончаемым параллельным рядам стеллажей. Все книги разложены в хитроумной последовательности — согласно буквенному и цифровому шифру, а также дате публикации. Исторические сочинения отделены от книг по социологии, а те не смешиваются с философскими работами. Все продуманно, здесь везде царят порядок, атмосфера аккуратности и плодотворного педантизма. Разве что истовые компьютеролюбы, самые рассеянные читатели, разбрасывают свои книги где придется.

Но одновременно в упорядоченном и разумном мире библиотеки существует шестой этаж".

Фейт вздохнула и перечитала написанное.

Слова вышли из-под пера легко и быстро, ее ручка практически безостановочно порхала над желтой линованной бумагой. Фразы вылетали с такой скоростью, что девушка даже не успевала понять, насколько они удобочитаемы.

Фейт осталась довольна: написано понятно и гладко, даже прослеживается некий естественный ритмический рисунок в организации предложений.

Она подивилась самой себе.

Говоря по совести, на курс писательского мастерства она записалась только потому, что, по всеобщему мнению, это был простенький семинар, в конце которого легко получить высший балл, тем самым набирая лишние очки для диплома. Фейт здраво рассудила, что легкость этого курса несколько уравновесит сложность других предметов.

В старших классах она сочинила несколько стихотворений и, подобно многим подросткам, пыталась создать нечто глобальное, амбициозное — трудилась над статьями с названиями типа "О любви и смерти" или "Толкование искусства". Однако она мучилась над каждым словом, и результатом изнурительно медленной работы были темные и тяжеловесные фразы — даже после неоднократного переписывания и "полировки" текста.

Теперь же, неизвестно почему, ее мысли стали яснее, они сами просились на бумагу, как будто уже давно сложились в голове и только ждали, когда же их запишут. Это было замечательно, хотя от такой неожиданной легкости становилось несколько не по себе. Фейт ощущала себя не автором текста, а лишь проводником для слов. Казалось, не она пишет, а с ее помощью пишет некий нездешний разум. Неужели это именно то, что называют божественным вдохновением?.. Вот какую бурю эмоций вызвал у нее первый в жизни невымученный текст, пусть и простенький, но написанный под диктовку музы.

Еще одно смущало Фейт — никогда раньше она не писала страшных рассказов. В ее прежних писаниях не было даже намека на ужасное. Подростком она сочиняла слащавые сонеты и жизнерадостные псевдофилософские верлибры. Но теперь она писала типичную "страшилку". И весь рассказ уже сложился в ее голове, был продуман каждый поворот сюжета, характеры героев, их поступки и слова — словом, все, вплоть до последней мощной фразы, венчающей повествование.

Фейт хотела остановиться, лечь спать и закончить рассказ утром — до отъезда в университет. Но она была так возбуждена, что не могла ждать до утра. Да и не будет завтра времени на писание — ведь текст должен быть готов к завтрашнему занятию и отксерокопирован для всех членов группы, а стало быть, надо появиться в университете пораньше, чтобы успеть сделать копии.

Но в принципе отложить написание рассказа Фейт не боялась. Он был настолько готов в ее уме, что не играло никакой роли, когда она запишет его на бумаге — сегодня, завтра или через месяц.

Она еще раз перечитала написанное и снова взялась за ручку.

"Сама не знаю, чем именно шестой этаж приковал мое внимание", — начала Фейт.

И уже не останавливалась — вплоть до последнего предложения.

Кейт вернулся домой, когда она, сидя в гостиной, печатала текст готового рассказа на старой мамашиной машинке.

Фейт подняла на него глаза и ахнула про себя. У брата была новая стрижка.

Половину головы он выбрил и длинными волосами другой половины прикрыл рукотворную лысину. Ничего более отталкивающего Фейт не видела! Но она решила благоразумно не лезть со своим мнением, в кои-то веки придержать язык — и поэтому наблюдала за ним молча.

Кейт швырнул на диван связку только что купленных книг.

— Каковы твои успехи в крысиных бегах, сестричка? — насмешливо осведомился он. — Вижу, они тебя здорово напрягают!

— Я называю это — получать образование. Он презрительно пожал плечами.

— Вовсе не факт, что то образование, которое тебе предлагают, является тем образованием, которое тебе нужно.

— Фраза, достойная продавца из отдела пластинок.

Брат смерил ее уничтожающим взглядом, хотел что-то сказать, раздумал и отправился на кухню.

Фейт тут же пожалела о своих словах. Вечно она говорит не подумав! Зачем наседать на бедного затурканного парня? И без того мамаша без конца читает ему мораль.

Бросив печатать, Фейт задумчиво сидела за машинкой и смотрела в сторону кухни. Она заметила, что ее слова больно задели брата, несмотря на его браваду. У нее сердце кровью обливалось, что она обидела его. В чем, собственно, его вина? Он просто очень юный и незрелый. Это же не преступление, черт возьми! То, что Кейт частенько принимает нелепую позу усталого интеллектуала, не может не раздражать, однако не стоит уж так накидываться на беднягу. Она-то взрослее, ей пора научиться сдерживать свои чувства.

Подумав минуту-другую, Фейт встала и пошла на кухню.

Кейт вынул из холодильника кувшин и пил апельсиновый сок. Затем поставил кувшин на стол и исподлобья уставился на сестру.

— Теперь ты будешь орать на меня за то, что я пью не из стакана?

Она отрицательно мотнула головой. Ей очень хотелось извиниться за предыдущие обидные слова, но язык как-то не поворачивался. Да, их отношения с братом совсем ни к черту.

Фейт открыла шкаф и вынула пакетик чипсов. Есть не хотелось, но руки надо было чем-то занять.

— Где мать? — спросила она.

— Шут ее знает.

— В последнее время она крепко наседает на тебя.

— Как будто раньше не наседала. Кейт допил сок и поставил пустой кувшин в раковину.

— Сколько мужиков, по-твоему, уже трахнули мамашу?

— Кейт, как ты можешь!

— Да ладно тебе, будто вчера родилась. У тебя ведь тоже глаза не в заднице. Так сколько же у нее было трахалыциков?

Фейт пожала плечами:

— Откуда мне знать, я учета не веду.

— Ты полагаешь, она... и при отце трахалась направо и налево?

— Нет, вряд ли, — с искренним убеждением сказала Фейт.

Отрицательный ответ вылетел мгновенно. Ей не раз случалось думать над этим вопросом — она перебирала в памяти время, когда отец был жив, и неизменно приходила к выводу, что мать ему не изменяла.

— Если бы отец был жив, — продолжал Кейт, — она бы все равно свернула на эту дорожку?

— Ну, сказать точно трудно. Но мне кажется, она бы такой не стала. Она была очень молоденькая, когда папа умер. И здорово растерялась. Двоих детей растить, да и для себя пожить хочется. Ну и начались метания... А потом пошло-поехало, уже остановиться не могла.

Кейт согласно кивнул. Он украл горсть чипсов из пакетика сестры, потом молча вышел из кухни, прошел по коридору и скрылся в своей комнате, плотно прикрыв дверь.

Фейт еще минуту постояла в задумчивости, прикончила чипсы и вернулась в гостиную — допечатывать рассказ.

На следующее утро она выехала из дома очень рано — даже не позавтракала. Перед алгеброй, которая была первым занятием, Фейт забежала в копировальный центр.

После алгебры, переходя из корпуса в корпус, она очень нервничала. Девушка стеснялась читать вслух перед другими людьми — тем более что-то ею же и написанное. А вчерашняя уверенность в высоком качестве своего рассказа как-то незаметно улетучилась.

Она вынула текст из портфеля и на ходу перечитывала его про себя. Но напрасно Фейт надеялась на свое боковое зрение — через несколько шагов она столкнулась с каким-то парнем.

Смутившись, девушка подняла глаза от рассказа и проворно сказала:

— Извините, пожалуйста. Простите.

Выкатив на нее тупые, пустые глаза, студент процедил:

— Чтоб ты сгнила, сука поганая! В его голосе было столько злобы, что она поневоле остановилась и проводила парня недоуменным взглядом.

Шагов через двадцать он столкнулся с другим студентом. Тот вместо извинений развернулся и толкнул его в спину. Через пару секунд завязалась серьезная драка.

Господи Всемогущий! Что же стало с университетом? Отчего здесь столько злобы?

Фейт не стала наблюдать за дракой, сунула рассказ под мышку и заспешила на семинар по писательскому мастерству.

У нее; теплилась робкая надежда на то, что большая часть группы по каким-то причинам сегодня не придет на занятия. Однако, к ее разочарованию, пришли почти все. Она села в первом ряду.

Профессор Эмерсон улыбнулся ей и спросил:

— Готовы?

Фейт кивнула и браво ответила, чтобы показаться уверенной в себе:

— Не то чтобы готова, но готова показать, что готова!

Тут кто-то с заднего ряда крикнул:

— Профессор Эмерсон!

Фейт оглянулась на парня, который тянул руку.

— Да, мистер Киилер, что вы хотите сказать?

— На следующее занятие мне назначено читать мой рассказ, а я, к сожалению, не смогу прийти. Можно мне поменяться и прочитать сегодня?

— Ничего против не имею. Но решать должна мисс Пуллен. — Профессор повернулся к Фейт:

— Что скажете? Можем мы сегодня обсудить рассказ мистера Киилера вместо вашего?

Фейт посмотрела на бледного студента в последнем ряду. Хотя она не испытала особого облегчения от того, что сегодня не нужно читать перед всеми, было неловко отказываться. Поэтому она кивнула:

— Хорошо, я согласна.

— У вас есть копии вашего произведения? — спросил профессор Эмерсон Киилера.

— Нет. Простите, я забыл размножить.

— Ну, тогда не стоит ли нам отложить обсуждение до лучших времен...

— Да ведь это очень короткий рассказ. Я могу прочитать его сейчас, а потом оставить вам копии — вы раздадите на следующем занятии.

В голосе студента было столько отчаянной мольбы, что Фейт стало не по себе. Отчего он так клянчит, будто сегодня последний день и больше не будет другой возможности прочитать свое творение!..

Профессор Эмерсон на секунду-другую задумался, потом сказал:

— Хорошо. Не будем больше терять времени. Начнем. Вы готовы, мистер Киилер?

— Да.

— Тогда вперед. Уступаю вам свое место.

— А это обязательно — читать перед всеми? Или можно отсюда?

— Как вам удобнее.

Бледный студент с заднего ряда обвел глазами аудиторию и встретился взглядом с Фейт. На ней его глаза задержались. Он криво ухмылялся.

У Фейт вдруг заколотилось сердце от недоброго предчувствия. Что-то знакомое было в выражении его лица, что-то пугающее.

Киилер поднял листочки и стал читать:

"В библиотеке стоят аккуратные ряды параллельно бегущих книжных стеллажей, освещенных лампами дневного света. Три верхних этажа отданы этим нескончаемым параллельным рядам стеллажей..."

У Фейт при первых же словах пересохло горло. Руки у нее дрожали, на лбу выступил пот.

А Киилер продолжал ровным голосом:

"Все книги разложены в хитроумной последовательности — согласно буквенному и цифровому шифру, а также дате публикации..."

2

— Поверишь ли, просто мороз по коже! — сказал Джим.

Фарук пожал плечами.

— Эка невидаль! Ваш преподаватель — гнусный тупоголовый ханжа и оголтелый консерватор. Таких дураков во все времена хватает.

— Дело не в том, что преподаватель осел. Ужас в том, что... — Джим искал слова, чтобы выразить всю сюрреалистичность сцены в аудитории, всю ошеломляющую обыденность того, что произошло. — Да, ужас именно в том, что никто из студентов и ухом не повел. Все кивали головами и прилежно записывали бред о том, что рабовладельческий строй — самый эффективный с экономической точки зрения. Словно подобные мысли бесспорны и общеприняты. Лишь Элвин восстал против диких взглядов профессора. Но меня поражает наглость этого преподавателя — ведь за такие вещи по головке не погладят, если начальство узнает. Ведь запросто могут уволить! А не уволят — так опозорят по гроб жизни!.. Однако студенты покорно скушали — и никто не пожелал ударить в колокола!

Стив хихикнул.

Джим возмущенно воскликнул:

— Что тут смешного, черт возьми?

— Твоя реакция. Обычное интеллигентское жеманство. Очень мы нежные... Это университет. И ты готовишься в журналисты. Слышал о такой штуке, как свобода слова?

— Свобода слова тут ни при чем.

— А что при чем?

— Не знаю, как выразить... Но был бы ты там, в аудитории, ты бы тоже почувствовал, как это... странно.

Стив фыркнул.

— Ну да, весьма членораздельное объяснение. Чувствуется, что говорит человек, владеющий словом.

Джим с упреком покосился на приятеля, затем решил перевести разговор на другое и спросил:

— Стив, ты свою полосу подготовил?

— Отвали, Джим.

— Что-о?

— Не твое дело. Я отвечаю за свою полосу — и как-нибудь обойдусь без надсмотрщика.

— Не мое дело? Стив, спустись на землю! Я главный редактор, а ты — редактор отдела. Получается, что ты вроде как мой подчиненный. Если я сошел с ума и ошибаюсь, то поправь меня, дурака!

— Если ты главный, что мне — зад тебе лизать?

Фамильярная хамоватость в редакции всегда сходит за шутку, но сейчас у Стива был настолько серьезный тон, что было очевидно — это отнюдь не зашедшее слишком далеко зубоскальство. У Джима кулаки зачесались. Взять бы этого негодяя за шкирку и встряхнуть хорошенько — чтобы в себя пришел!

Но в итоге Джим совладал со своим гневом. Орать и топать ногами — только позориться. Все равно дубину, вроде Стива, не перевоспитать...

Однако что же тут происходит, в этом чертовом университете?

Джим обвел глазами редакционную комнату. С большинством из сотрудников газеты он работал не первый год, и до сих пор у них были распрекрасные отношения. Однако в этом семестре...

Да, в атом семестре все словно с цепи сорвались. Все кругом, в том числе и в редакции, разваливается на глазах. Милая болтушка Шерил замкнулась в себе. Стив стал агрессивен — так и лезет на рожон, так и напрашивается на драку. А некогда жизнерадостный и отзывчивый Фарук превратился в равнодушного циника. Что касается остальных редакторов, то и о них ничего хорошего не скажешь — резкие и нервные, грубят друг другу, хамят корреспондентам. Словом, мрак какой-то!

Что-то тут меняется. Что-то тут нехорошее происходит.

Да, Хоуви прав.

Но не меняется, а уже изменилось.

Джим не мог бы сказать, когда именно пошли эти зловещие перемены и отчего они начались. Даже сами изменения было трудно логически вычленить, чтобы с уверенностью утверждать: иначе стало это, это и это. Потому что каждое "это" имело самое невинное объяснение. Скажем, Стив только что нахамил потому, что ему просто "шлея под хвост попала". А Фарук, предположим, стал апатичным и вялым потому, что в последнее время неведомо для всех страдает от запоров. Лишь совокупность мелочей, эта лавина агрессивности и злобы, создавала удручающее впечатление глобальных перемен в университетской жизни.

Джим был напуган "тектоническими сдвигами" — глубинным движением пластов университетского бытия, неясным гулом, который предвещал что-то вроде землетрясения.

Возможно, Хоуви прав во всем — и действительно в определенное время определенные события неизбежны, как приход зимы после осени. К примеру, социальные потрясения в Америке в шестидесятые годы не имели одной-единственной причины, не имели даже явных катализаторов... они попросту произошли. Скажем, Мартин Лютер Кинг не был ни причиной, ни следствием. Он появился, потому что время потребовало Мартина Лютера Кинга; вместо него мог быть какой-нибудь Джон Апджон Смит, калибром поменьше, но с теми же последствиями.

Вот и в университете происходит то, что не может не произойти.

Нет, глупые мысли. Напрасно он принимает все так близко к сердцу. Как выразился Стив, "очень мы нежные".

Джим несколько растерянно посмотрел на Фарука, словно спрашивал его: что мне делать со Стивом — поставить на место или пропустить его слова мимо ушей?

Фарук равнодушно пожал плечами и отвернулся.

— А что ты можешь сделать? — сказал он.

Ну, сделать Джим мог многое. Пригрозить Стиву увольнением. Профессор Нортон, курирующий "Сентинел", несомненно, поддержит главного редактора в этом вопросе. А если Нортон и не выгонит Стива, то может припугнуть его низкой оценкой за журналистскую практику. Если применить силу и показать, кто тут начальник, то в редакции все быстро станет на свои места. Однако прежней дружеской атмосферы такими мерами не восстановить...

Джим молча направился в кабинет Нортона. Он был так взволнован, что даже не постучался. Просто открыл дверь и вошел.

— Нам надо поговорить, — выпалил он с порога.

Нортон сидел за столом. Бледный и злой. Джим и прежде замечал, что куратор в последнее время плохо выглядит. Но сегодня он казался тяжелобольным. Возможно, это впечатление было особенно острым потому, что Нортон теперь очень редко появлялся в редакции и Джим видел его в лучшем случае раз в неделю.

В прошлом семестре, еще весной, все было иначе. Нортон заглядывал чуть ли не каждый день, частенько самолично переписывал неудачные заметки и статьи, помогал правильно расположить материал на полосах — словом, вкалывал вместе с ними, а не ограничивался ролью наблюдателя и советчика. Но в этом учебном году он даже роль наблюдателя и советчика почти игнорировал — если и приходил в редакцию, то уединялся в своем кабинете и по мере возможности избегал общения с сотрудниками газеты.

Джим озабоченно спросил:

— Простите, профессор Нортон, вы в порядке? Как вы себя чувствуете? Вы не больны?

Куратор отрицательно покачал головой и попробовал изобразить улыбку. Она получилась очень печальной.

— Нет, я здоров. Все в порядке. Только устал. Джим кивнул, хотя про себя подумал: "Черта с два вы здоровы: вон испарина на лбу, да и руки дрожат". Было так мучительно смотреть на Нортона, которого вдруг подкосило, что Джим отвел глаза и уставился на стену над его головой.

— Нам надо поговорить, — повторил он.

— Выкладывай.

— Мне кажется... вы, конечно, извините... но, по-моему, вам следует больше участвовать в ежедневной жизни газеты. В этом семестре вы как-то в стороне, и поэтому некоторые сотрудники газеты вообразили, что им все позволено...

— Ну, ведь им и впрямь все позволено, — с болезненной улыбкой произнес Нортон.

— Но мне кажется, вам самому надо убедиться, что позволенное позволенному рознь...

— Что, Джим, достали тебя?

— Нет, не то чтобы достали, просто...

— Что "просто"?

Джим заставил себя взглянуть в глаза куратору. Тот все еще улыбался, но такой жалкой грустной улыбкой!

— Профессор Нортон... — начал Джим.

— Я увольняюсь, — перебил его куратор. — Я уже переговорил с деканом.

Улыбка на его лице окончательно потухла и сменилась выражением смертельной усталости.

— Но почему?

— Меня точно достали.

Теперь Джиму показалось, что профессор вот-вот расплачется. Вполне возможно, что Нортон на грани нервного срыва.

— Расскажите мне, — быстро сказал Джим. Он был полон сострадания. — Если вам надо выговориться — не держите в себе. Если вам нужно...

— Единственное, что мне нужно, так это побыть одному. Проваливай!

Джим попятился, нащупал дверную ручку у себя за спиной.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал он. Он открыл дверь, на прощание виновато улыбнулся и вышел вон.

Стив стоял у стола художника и встретил главного редактора наглой ухмылкой:

— Ну что, сел на ежа? С Нортоном где сядешь, там и слезешь.

Джим бросил на него холодный взгляд и произнес:

— Ты уволен. Собирай вещички со своего поганого стола. Больше в газете ты не работаешь. Ухмылки как не бывало.

— Эй, ты что?

— Ты не глухой.

— Да я просто дурака валял. Джим, я же только шутил!

— Ты здесь больше не работаешь, — сказал Джим и, не оборачиваясь, прошел к своему столу.

3

— Добрый день, профессор Эмерсон. Ян кивнул Марии, направляясь к ящику для корреспонденции и проходя мимо стола секретарши кафедры английского языка и литературы.

— Как жизнь? — осведомился он.

— Была бы проще, если бы вы дали мне свое расписание. Уже месяц от вас добиться не могу. Студенты то и дело звонят и спрашивают о часах ваших занятий, а я не в курсе.

— Извини, — сказал Ян. — Пэлова дырявая. Сегодня обязательно занесу.

— Вы меня этими "сегодня" не первую неделю кормите.

Ян вынул все, что находилось в его отделении ящика для корреспонденции, затем, не отходя от стола Марии, быстро рассортировал почту, ненужное сразу выбрасывая в корзину для мусора. Туда полетел рекламный проспект только что изданного учебника по английской литературе периода романтизма, брошюра о какой-то новой компьютерной программе и протокол последнего факультетского собрания.

А это что такое? Толстенный конверт с его фамилией. Ни марок, ни штемпеля — стало быть, пришел не по почте, а кем-то принесен. Заинтригованный, Ян вскрыл конверт и обнаружил внутри сперва подробную карту всей университетской территории, а затем еще несколько чертежей. Как он понял, в руках у него была поэтажная планировка университетских зданий — все помещения, а также схемы размещения электропроводки, канализации и водопровода.

На каждом чертеже имелось два-три жирных красных крестика.

Весьма удивленный, Ян повернулся к Марии, показал ей конверт и карты и спросил:

— Ты не помнишь, кто это доставил? Она внимательно взглянула на конверт и отрицательно мотнула головой:

— Сегодня никто не приносил — точно. Должно быть, вчера вечером доставили.

Под картой и схемами оказался еще листок — список каких-то химикалий, то ли какая-то формула, то ли рецепт для изготовления чего-то. Чего именно — в листке указано не было. Однако Яну бросилось в глаза упоминание глицерина. Его скудные познания в химии подсказывали, что это вещество может входить в состав взрывчатки. Выходит, он получил рецепт, как изготовить бомбу?

Ян снова просмотрел схемы, обращая внимание на расположение зловещих красных крестов. Кто-то угрожает произвести несколько взрывов на территории университета? Обозначают ли эти кресты места, где бомбы могут быть подложены или уже подложены?

Он проворно сложил бумаги, чтобы сунуть обратно в конверт. Надо без промедления отнести все это в полицию. Пусть там сами решают, что предпринять...

— Профессор Эмерсон... Ян вопросительно поднял глаза. Мария показывала на небольшой квадратик бумаги на полу — чуть больше визитной карточки.

— Это не из вашего ли конверта выпало? — спросила секретарша.

Ян поднял бумажку, на которой оказалась одна строка, напечатанная на машинке: "ПЛАН ИСТРЕБЛЕНИЯ ЗЛА".

Под этими словами было приписано от руки почти неразборчивым почерком: "Скоро позвоню".

И далее инициалы — Г. С.

Гиффорд Стивенс?

Согласно краткой биографии на обложке антологии Гиффорд Стивенс был экспертом-подрывником.

М-да, в высшей степени странно...

Ян перечитал записку, еще раз просмотрел карту и схемы, а также рецепт для изготовления бомбы. Он понимал, что единственное правильное решение — идти в полицию, рассказать там все, что ему известно, и вручить им помимо этого конверта еще и пресловутую "диссертацию" Стивенса. Совершенно очевидно: маньяк задумал взорвать университет и надеется на помощь профессора Эмерсона.

Но что-то удержало Яна от немедленного обращения в полицию.

Он сложил бумаги, сунул их в конверт и направился через холл в свой кабинет. Там сел за стол и призадумался. Затем взял листок с перечислением химикалий и вытащил из ящика стола книгу с университетскими телефонными номерами.

Он решил позвонить на химический факультет Ральфу Скофилду и удостовериться, что в его руках действительно рецепт изготовления бомбы.

По дороге домой Ян заскочил в "Макдональдс", взял пару гамбургеров, жареный картофель и шоколадный коктейль.

Ему было стыдно, что он покупает эту дешевую отраву. Сказывались просветительские лекции Сильвии на тему здоровой пищи.

Тем не менее он с удовольствием съел все прямо в машине — урывками, во время остановок на перекрестках. Управился с едой за десять минут, раньше чем свернул к своему дому.

В полицию Ян так и не позвонил. Хотя пару раз даже начинал набирать номер. Он сам себе не мог объяснить, почему не выполнил своего долга добропорядочного гражданина и не сообщил куда следует о чокнутом Гиффорде Стивенсе.

Химик подтвердил: это рецепт взрывчатки, причем очень мощной. Хуже того, Ян обиняками переговорил с несколькими работниками службы эксплуатации. Они в один голос заявили, что красные кресты поставлены подлинным экспертом в деле разрушения — если заложить взрывчатку в этих местах, то будет достигнут максимальный эффект.

Но и владея такими фактами, он в полицию не позвонил!

Как это ни ужасно, нельзя было не признаться себе, что на каком-то уровне сознания он купился на разглагольствования Стивенса.

Вот что по-настоящему страшно.

Ян зашел в дом, налил себе стакан холодной воды из кувшина в холодильнике и пошел в гостиную — позвонить Эленор. Ее дома не оказалось. Однако на автоответчике было сообщение от нее — она выезжает к нему.

Гостиная была в том же виде, в каком он оставил ее утром: повсюду разбросаны газеты, посуда после завтрака не вымыта, рядом с постелью на полу стоят стаканы. Ян принялся за уборку. Собрав газеты и вымыв всю посуду, он еще кое-что подправил на быструю руку, сел на диван и включил телевизор. Теперь можно было и расслабиться.

Молодец, что купил эту дешевую отраву. Сыт, и никаких хлопот с ужином.

Ян взглянул на часы. Новости по местным и общенациональным каналам в начале часа он прозевал, но был самый разгар телевизионного вечера, поэтому он переключился на Си-эн-эн.

— Новость дня, — как раз говорил теледиктор. — При взрыве в Мехико в Мексиканском национальном университете погибло десять человек и по меньшей мере еще сорок три получили ранения разной тяжести.

Камера показала многоэтажный дом, одна стена которого рухнула. Несколько этажей были частично разворочены взрывом. Спасатели разбирали обломки и лезли по лестницам на пострадавшие этажи. Все это напоминало сцену после серьезного землетрясения.

— У нас на связи, — продолжал диктор, — профессор Гиффорд Стивенс, эксперт-взрывник, который случайно находился в Мехико на территории Мексиканского национального университета, когда там произошла трагедия.

Картинка сменилась, и Ян увидел знакомого бородача, стоявшего у развалин стены с микрофоном в руках.

У Яна похолодело сердце.

В углу экрана появилось изображение диктора в студии.

— Здравствуйте, профессор Стивенс. Насколько я понимаю, вы были в поврежденном здании прямо в момент взрыва.

Стивенс кивнул — словно бы пряча довольную ухмылку.

— Да, я был здесь в момент взрыва. И позвольте вам сказать, это одно из сильнейших переживаний в моей жизни.

— Ведь вы специалист в области горючих и взрывчатых веществ, не так ли?

— Совершенно верно.

— Вы можете предположить, что именно стало причиной взрыва?

— Ну, разумеется, еще рано делать окончательные выводы. Пока мы не исследовали эпицентр, трудно что-либо утверждать наверняка...

В этот момент резко зазвонил дверной звонок, и Ян подскочил на месте.

— .однако уже сейчас можно сказать, что это была пластиковая бомба, возможно, того же типа, который...

Звонок повторился, и Ян встал открыть дверь. Идя по коридору, он прислушивался к телевизионному разговору.

— Спасибо, профессор Стивенс, — говорил диктор. — Как мы уже сообщали, погибло десять человек и по меньшей мере еще сорок три получили ранения разной тяжести. По мере поступления новых деталей этой трагедии мы будем немедленно о них информировать. А сейчас другие новости...

Эмерсон открыл дверь. На крыльце стояла улыбающаяся Эленор. Когда она увидела Яна, улыбка мгновенно исчезла и ее лицо вытянулось.

Очевидно, у него был еще тот видок!

— Боже! — воскликнула Эленор, протягивая руку и осторожно касаясь его щеки. — Что случилось? Ты в порядке?

Он чуть было не выложил ей всю историю.

И про Стивенса, и про "диссертацию", и про рецепт взрывчатки, и про карту университета с красными крестами, и про сообщение из столицы Мексики.

Но в последний момент опомнился и прикусил язык. Вместо этого он изобразил на лице улыбку, перехватил руку Эленор и поцеловал ее.

— Я в порядке. Просто чертовски устал.

Он закрыл за ней дверь, и они прошли в гостиную.

Глава 12

1

Сдав в печать номер, который получился на редкость удачным и содержательным, и послав Стюарта с готовыми полосами в типографию, Джим поблагодарил сотрудников газеты за проделанную работу и в одиночку направился к автостоянке.

"На редкость удачный и содержательный номер".

Большое ли это счастье? Нужно ли радоваться такой "содержательности"?

Еще одно изнасилование. Развитие судебного сюжета о растлении ребятишек детсадовского возраста. Исчезновение профессора — не появлялся на занятиях в течение недели, сейчас его розыском занимается ФБР.

С некоторых пор — типичный университетский день.

Газета становится с каждым днем все интереснее и интереснее, потому что жизнь с каждым днем становится все более и более поганой...

Тошно смотреть, как быстро люди привыкают к ужасному, с какой удивительной скоростью ненормальное, противоестественное становится для массового сознания обыденным.

Да и в своей душе Джим находил тревожащие изменения.

Он всегда считал себя эмоционально тонким, сострадательным и отзывчивым человеком, небезразличным к чужому горю. Он не верил, что со временем превратится в одного из тех прожженных журналистов, которые стали такими толстокожими, что муки и страдания других людей для них не более чем хороший материал. Однажды Джиму довелось видеть, как в одной газете журналисты заключали денежное пари: сколько минут или часов протянет человек, получивший несколько пуль от грабителя и доставленный в отделение "Скорой помощи". Джим поклялся себе, что никогда не станет такой бесчувственной деревяшкой и никогда не унизится до подобных мерзостей.

Однако сегодня он поймал себя на том, что делает необходимые перестановки на первой полосе, чтобы втиснуть информацию об изнасиловании, и совершенно не думает о самом горестном факте изнасилования — рассматривает эту информацию лишь как элемент композиции газетной страницы. И ему наплевать на то, что за сухими словами заметки — боли живого человека, студентки, его ровесницы.

Даже сейчас, на пути к автостоянке, упрекая себя в черствости, он оставался в глубине души безразличен к жертве насильника. Часть его сознания не прекращала радоваться тому, что сообщение об изнасиловании пришло вовремя и украсило первую полосу, сделало ее более насыщенной. Если дела пойдут и дальше также успешно и поток насилия будет на том же уровне или даже выше, "Сентинел" даст в этом семестре столько любопытного и эффектного материала, что соберет большую часть премий для университетских газет за наиболее сенсационные или удачные статьи года.

Господи, как назвать подобные мысли? Практичными, дружище, практичными. Если "Сентинел" под его руководством соберет кучу наград и премий, это будет большущим плюсом для него лично, когда после получения диплома придет время устраиваться на работу.

Диплом!

Джим вдруг впервые со всей остротой осознал, что это его последний год в университете. Потом год практики — и он выйдет в большой мир, станет хозяином своей судьбы, будет сам зарабатывать на жизнь. Какая ответственность!.. Не то чтобы он боялся полной самостоятельности, но как-то робел.

Еще в старших классах школы Джим поставил перед собой четкую цель — стать журналистом. Поэтому он учился на пределе сил, с легкостью поступил в университет, высокими баллами заработав хороший грант на обучение. В К. У. Бреа он был почти круглым отличником, блистал как на экзаменах по теоретическим дисциплинам, так и на практических занятиях по журналистскому мастерству. Затем на протяжении двух семестров вкалывал в университетской газете "Сентинел" и доказал, что способен совмещать учебу с напряженной работой, а также справляться с повседневной газетной напряженкой, которая предполагает быстрые редакторские решения и ставит жесткие временные рамки.

Но несмотря на столь явные успехи, Джим все же не был убежден в своей готовности ко взрослой, самостоятельной жизни за пределами университета. Он сомневался в том, что справится с конкуренцией в жестоком мире большой журналистики. Лишь внешне он выглядел таким уверенным в себе главным редактором. Втайне он думал, что университетская газета — это понарошку, это что-то вроде игры, студенческой практики или бесшабашной репетиции.

Настоящая жизнь, она другая.

Однако в его представлении настоящая жизнь не была и вот этим — изнасилования, грабежи, нападения, акты вандализма и, для разнообразия, растление малолетних... Череда мерзостей — неужели это и есть "взрослая жизнь", журнальным летописцем которой ему предстоит стать?

Что ж, быть может, человеческое бытие именно таково, и негоже бояться грубой реальности. Однако Джиму казалось, что здесь, в университете, за ростом насилия стояло нечто особенное. Это не банальная вспышка преступности.

Вспомнился сумасшедший профессор, которого он встретил поздно вечером по пути на автостоянку.

Бородач сказал, что университет в Бреа — гнездилище зла.

Джим подумал также и о словах Хоуви, об убийстве животных на лекции по ботанике... Ну и о профессоре-экономисте, нахваливавшем рабовладельческий строй. Да, не зря Джим чувствовал себя не в своей тарелке с самого начала семестра. Прав Хоуви. Прав и сумасшедший бородач. И прав его собственный инстинкт, который уже давно подсказывал, что вокруг происходит нечто странное. Вся эта лавина безобразий не может быть естественной. В университете творится что-то страшное, необъяснимое. То ли тут завелись злые привидения, то ли над университетом в Бреа производится некий гнусный научный эксперимент... Ну, скажем, подсыпают что-то в пищу или распыляют над территорией университета какую-то гадость... Мало ли что способны придумать современные ученые!

Так или иначе, университет вдруг стал проклятым местом, и его атмосфера самым разлагающим образом воздействует и на студентов, и на преподавателей.

И сам Джим ощущал влияние этой гнусной атмосферы.

Сегодня он искренне порадовался изнасилованию, потому что оно стало поводом для эффектной статьи, которая даст "Сентинел" лишние очки в борьбе за ежегодную премию.

Он подумал о Шерил — она превратилась после изнасилования в живой труп, — и ему стало стыдно за себя.

Какова бы ни была причина творящихся безобразий, Джим обязан быть готовым к схватке. Он ни на что не должен закрывать глаза, постоянно оставаться начеку и не поддаваться воздействию отравляющих миазмов зла, которое поселилось в их университете.

На автомобильной стоянке было пустынно, машин осталось не больше двух-трех дюжин, однако сегодня Джим не испытывал панического, параноидального страха. Его мысли были заняты другим страхом — серьезным, мотивированным, глубоким.

Он оглянулся на университетские учебные корпуса и присмотрелся к темным контурам на фоне ночного неба, словно ожидал различить нечто зловещее в самом их абрисе. Нет, ничего особенного. Здания как здания. Кое-где горят окна. Ни из одного не торчат рогатые головы.

Джим задумчиво шмыгнул носом и побрел в сторону общежития — к Хоуви.

Общежитие он раньше услышал, чем увидел. Грохот музыки с разных сторон, жуткая смесь рэпа с тяжелым роком. И сквозь бум-бум-бум и па-па-па — хохот и громкие голоса студентов.

Джим постучал в комнату на первом этаже:

— Хоуви! Это я!

— Заходи. Дверь открыта.

Джим толкнул дверь и зашел. Хоуви сидел перед телевизором и играл в одну из нинтендовских видеоигр. Джим закрыл дверь, подошел к другу и понаблюдал за его действиями.

— Сложная штуковина, — сказал он. — У меня не хватает терпения разобраться. А ты, я вижу, настоящий ас.

— Нет, но говорят, что управление джойстиком и мотание головой перед экраном помогает мне улучшать моторику и мышечный контроль.

— Ерунда.

— Ладно, твоя правда. Просто играть приятнее, чем готовиться к завтрашнему семинару. Доволен?

— Ну, это ближе к истине.

Джим окинул взглядом небольшую комнату с множеством приспособлений, облегчающих жизнь инвалида. В ванной никого не было. Хоуви был совершенно один.

— А где же Дейв? — удивленно спросил Джим.

— На свидании.

— А если тебе нужно будет?..

— Если мне понадобится покакать? — ухмыльнулся Хоуви. — Ну, я могу и потерпеть до его возвращения. А впрочем, ты появился очень кстати. Я чувствую потребность отлить.

— Брось! Ты же не сыграешь со мной такой злой шутки!

— Тебе нужно только поднять меня и отнести в туалет. Не бойся, я легкий. Подержишь меня над унитазом.

— Ага, вынуть твой хрен и нацелить его! Хоуви лукаво улыбнулся:

— Кончай ломаться, ты же сто лет как мечтаешь подержаться за мою бетономешалку.

— Ты и в самом деле хочешь помочиться? — нерешительно спросил растерявшийся Джим. Хоуви рассмеялся:

— Нет, просто хотел попугать тебя. Купился, приятель?

— Уши тебе надрать за это! — Садясь на диван, Джим добавил:

— Никак не пойму, почему тебе не живется дома, с родителями!

— Я же говорил тебе — хочу быть независимым.

— Как будто здесь ты независим! Ведь за тобой ухаживает Дейв. По мне, лучше забота родных, чем платные услуги постороннего человека. Даже с практической стороны это выгодно — сколько денег экономится!

Хоуви ничего не ответил. Только помрачнел.

— Извини, если я что не то сказал, — поспешно произнес Джим. — Просто ты говорил, что твое здоровье резко ухудшилось...

— Да, летом мне пришлось туго. Но сейчас я в своей обычной форме. То есть калека, но не при смерти.

Джим воздержался от комментария, хотя ясно видел, что Хоуви сильно сдал по сравнению с прошлым семестром. Он отнюдь не в лучшей форме.

— Слушай, Джим, если ты явился только затем, чтобы портить мне настроение...

— Нет, я не за тем явился.

— А зачем?

— Просто не хотелось оставаться одному. Захотелось общнуться.

Оба несколько секунд молчали, потом Джим сказал:

— По-моему, ты был прав относительно нашего университета.

Хоуви попытался обернуться и посмотреть на сидящего на диване друга. Однако шея не подчинилась. В итоге ему пришлось нажать на рычажок и развернуть инвалидное кресло.

— Происходит чертова уйма непостижимо странных вещей, — сказал Джим.

Он рассказал Хоуви все: начиная с того, как ему не хотелось возвращаться в университет после летних каникул и заканчивая сегодняшним гаденьким чувством. Джим понимал, что чем больше насилия будет в университете, тем заметнее станет его вклад в процветание "Сентинел", и это, конечно, отразится на его будущей карьере.

Хоуви понимающе кивал. Правда, из-за слабости мышц кивки больше походили на странные подрагивания головы.

— Вопрос в том, — сказал он, — что нам делать с этими знаниями? Не сидеть же сложа руки!

— А что можно предпринять в подобной ситуации?

— Ты не разговаривал с профессором Эмерсоном? Джим отрицательно мотнул головой.

— Твой бородач назвал его фамилию, — напомнил Хоуви. — И я уважаю профессора Эмерсона. Тебе бы надо с ним побеседовать на эту тему. Или мне. Возможно, бородач просто чокнутый. А может, он попал в самую точку. В любом случае встреча не помешает.

— В прошлом семестре я учился у Эмерсона. Толковый преподаватель.

— Ну вот и побеседуй с ним.

— Что же тут происходит? — задумчиво произнес Джим. — Если мы и впрямь имеем дело с нечистой силой... или аномальными явлениями... — Он помолчал, потом выпалил:

— Знаешь, в Аризоне есть одна гора, в народе ее зовут Чертовой. По поверью, кто на нее забирается — тот сходит с ума. Ученые проверили. Действительно, ближе к вершине с человеческой психикой начинает твориться что-то неладное. Затем, через некоторое время после возвращения вниз, голова начинает снова нормально работать. Существует целая теория о том, что причина этого временного умопомешательства — наличие магнитной аномалии где-то под Чертовой горой. Мощные магнитные поля искажают работу мозга. Возможно, в физической лаборатории университета в Бреа ведут какие-нибудь тайные исследования по заказу Пентагона, и в результате опытов появляются какие-нибудь сверхмощные магнитные поля. А все мы оказались в роли подопытных кроликов — случайно или преднамеренно.

— Может быть, может быть... — пробормотал Хоуви. Но в его голосе Джим не услышал особой уверенности.

— А ты что думаешь?

— Я пока ни к какому выводу не пришел. Поэтому готов рассматривать любые варианты. Джим встал.

— Ладно, завтра непременно встречусь с профессор Эмерсоном.

Хоуви слабо улыбнулся:

— Что ж, если и в дурном видеть светлые стороны, то происходящее весьма любопытно.

— Да, — согласно кивнул Джим, — пахнет большим приключением.

Они посмотрели друг на друга. Ни один из них не улыбался.

— Только нужно ли нам такое приключение? — сказал Джим.

2

После того как смена Фейт закончилась и она ушла домой, Гленна осталась одна на шестом этаже.

Возле нее была тележка с сотней возвращенных книг по искусству, и она расставляла их на полках в правильном порядке.

Она терпеть не могла книги по искусству. Не за их содержание, а за то, что большинство из них были большого формата и весили чуть ли не десять килограммов. Управься с сотней таких томов — будто не библиотекаршей работаешь, а грузчиком! Большие книги по искусству, особенно альбомы, неудобно брать и трудно ставить на место — порой эти дылды книжного царства едва-едва помещались на самых высоких полках. К тому же их было слишком много для выделенного количества стеллажей, поэтому они стояли плотно и случалось буквально вбивать огромный фолиант в нужное место.

Но вообще-то Гленна любила эту часть шестого этажа. Стеллажи тут стояли очень тесно, столы для занятий не помещались. Если студенты сюда и забредали, то лишь на пару минут — найти нужную книгу, после чего шли читать или в другую часть шестого этажа, или на другие этажи, где были по-настоящему просторные читальные залы.

Таким образом, тяжесть и большой формат книг по искусству компенсировались тем, что Гленна разбирала их в одиночестве.

А она не любила работать, когда рядом шастают студенты.

Так приятно побыть одной, в полной тишине после шумных университетских холлов и коридоров, где все спешат, толкаются, громко разговаривают.

Шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп.

В почти мертвой тишине звук шагов был подобен ударам молота. Кто-то идет от лифта по, центральному проходу между стеллажами. И этот "кто-то" обут во что-то солидное — не в кроссовки и не в туфли. Это тяжелые ботинки.

А-а, ковбойские сапоги!

Гленна проворно встала с колен и отряхнула джинсы — она расставляла книги на нижней полке. Мышцы ее лица напряглись. Могла бы и раньше сообразить, что он непременно явится, чтобы извиниться и помириться!

Гленна торопливо покатила тележку к дальней стене, где находилась "клетка" — отделенный металлической сеткой закуток с запирающейся дверью.

Однако Гленна оказалась недостаточно проворной и чуть не столкнулась с Кэлхоуном, когда пересекала центральный проход между стеллажами. Одет он был как обычно: прямые джинсы, фланелевая рубашка и ковбойские сапоги с металлическими финтифлюшками. Увидев Гленну, парень сделал виноватое лицо.

Пару секунд и она, и он молча смотрели друг на друга.

Глаза Гленны горели праведным гневом, а его глаза униженно молили о прощении.

Первым заговорил Кэлхоун:

— Прости меня. Я просто...

— Катись-ка ты знаешь куда! — холодно перебила она его.

Девушка собралась покатить тележку дальше, к "клетке", но Кэлхоун крепко схватил металлический край тележки и не дал сдвинуть ее с места.

— Да, согласен, я вел себя по-свински, — сказал он. — Я должен был позвонить и предупредить тебя, что не приду...

— Два часа! — воскликнула Гленна. В тишине шестого этажа эти два слова прогремели как два выстрела. Поэтому она заставила себя сбавить децибелы и уже почти шепотом возмущенно повторила:

— Два часа! Я ждала тебя битых два часа! Вся извелась! Уже стала думать, что с тобой случилось несчастье! Машина сбила или какой-нибудь придурок напал.

— Прости.

— Потом я позвонила тебе домой — и что же? Оказывается, ты преспокойно отправился с дружками в клуб! Хорош! Ничего не скажешь, хорош!

— Я забыл. Как еще мне извиняться? Потом я вспомнил про наше свидание и пытался до тебя дозвониться.

— Врешь. Я была дома весь вечер.

— Ну, может, когда я звонил, ты уже отключила телефон и заснула...

— Я ждала возле этого проклятого ресторана два часа!

— Да что ты заладила! Слышал уже.

— Пусть и слышал, а я еще сто раз готова повторить: я ждала тебя два часа, а ты так и не явился. — Гленна стряхнула его руку с тележки и покатила ее вперед. — Я тебе дам полезный совет на будущее, Кэлхоун. Если приглашаешь девушку на свидание, то на него надо приходить.

— Кончай дуться, — сказал он. — Ты ведь не хочешь, чтобы маленькое недоразумение испортило наши добрые взаимоотношения.

— Какие такие добрые взаимоотношения? У нас с тобой нет никаких взаимоотношений! У нас с тобой было всего лишь одно свидание. Точнее, полтора, если считать и то, на которое ты не явился.

Сопровождаемая понурившимся Кэлхоуном, Гленна дошла до проволочной сетки, открыла металлическую решетчатую дверь и вкатила тележку в "клетку". После этого с силой захлопнула дверь перед носом у провинившегося приятеля.

Тот с видом побитой собаки смотрел, как девушка поворачивает ключ в замке. Теперь их встреча напоминала свидание в тюрьме — с решеткой посередине. Гленна набрала побольше воздуха в легкие и, стараясь говорить спокойно, сказала:

— Разговор закончен. Раз и навсегда. Пожалуйста, уходи.

Он несколько секунд таращился на нее, потом удрученно потряс головой.

— Мне просто не верится...

— Пожалуйста, уходи, — повторила она.

— Это университетская библиотека, а не твой дом, — вдруг рассердился Кэлхоун. — Ты не имеешь права прогнать меня отсюда. И вообще, нечего мною командовать. Кто ты такая, чтобы мною командовать!

— Если ты не оставишь меня в покое, я кого-нибудь позову и тебя выставят, как нарушителя порядка. Он взбесился не на шутку.

— Ах ты, паскуда! Какого черта ты корчишь из себя не знаю что! Сколько гонора! Чего ты добиваешься? Хочешь ноги о меня вытирать? Я и так дал тебе выговориться, пока не надоест. А теперь, когда ты провезла меня мордой об стол, ты хочешь вдобавок вызвать охрану и вышвырнуть меня из библиотеки. Я не верю, что у тебя настолько крыша поехала!

Кэлхоун вцепился пальцами в решетку и так энергично придвинул лицо вплотную к металлическим прутьям, что Гленна с другой стороны невольно отпрянула назад.

Она упрямо молчала.

— Ну я был не прав, — снова начал парень. — Я дико извиняюсь. Чего еще ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Хочу побыть одна.

— Отлично, — сказал Калхоун.

Он отпустил решетку. Его лицо перекосилось от жалкой и вместе с тем циничной улыбки, как будто он еще не решил, что сделать — заплакать или облить девушку холодным презрением.

— Напрасно я так переживал. Думаю, в постели ты колода колодой.

С этими словами он подскочил к двери и изо всей силы ударил по ней. От этого проволочная сетка затряслась. Ужасающий грохот.

— Мать твою! — завопил Кэлхоун. — Сука поганая! Гленна попятилась в дальний конец "клетки".

— Сейчас я позвоню и вызову университетскую полицию, — произнесла она громко и твердо.

— Все, ухожу, ухожу, дрянь ты этакая!

Он развернулся и пошел прочь.

Девушка в изнеможении закрыла глаза и слушала.

Шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп.

Она мысленно проследила весь его путь по центральному проходу между стеллажами. Но глаза открыла лишь после того, как услышала два щелчка: пришел лифт, дверь — щелк — открылась, пауза, дверь — щелк — закрылась, и лифт пошел вниз.

Только тут Гленна заметила, что ее всю трясет. И ладошки мокрые. Ну и трусиха, просто стыд! Когда Кэлхоун не явился на свидание, она рассердилась всерьез. Но к этому часу гнев перегорел, и в разговоре с провинившимся парнем она только имитировала ярость. В воспитательных целях. Похоже, немного пересолила. Кстати, и возле ресторана она ждала всего-навсего сорок пять минут, а не два часа.

Но самое смешное было то, что она и воспитывать-то Кэлхоуна не собиралась. Он ей вообще не нужен. То, что он так легкомысленно забыл о свидании, стало для нее прекрасным поводом порвать с ним. Однако она не умела вежливо сказать парню, что она не хочет больше встречаться с ним. В таких случаях ей было проще закатить сцену, довести дело до зверской ссоры — и расстаться врагами. Ей казалось, что скандал лучше вялого "извини, мне кажется, нам не стоит больше встречаться". По-хамски наскакивая на парня, она испытывала меньшее чувство вины: он видит в ней грубую дуру, и ему мнится, что это он стал инициатором разрыва, а следовательно, благодаря Гленниной парадоксальной тактике его мужское самолюбие страдает в меньшей степени.

Тленна не любила обижать людей.

Все еще дрожа, она думала: слава Богу, что блеф насчет охраны сработал. Никакого телефона в "клетке" не было. Кэлхоун был так ослеплен гневом, что не заметил этого.

А впрочем, он не стал бы ломиться сюда. Не до такой же степени он взбесился! Да и проволочная сетка крепкая, черта с два порвешь...

Но оставался без ответа главный вопрос: какого дьявола она вообще снова и снова ходит на свидания с парнями? Она совершенно ими не интересуется. Ради внешнего приличия, для отвода глаз? Дескать, пусть все видят, что я встречаюсь с мужчинами? Да плевать ей, что про нее думают!..

Гленна только храбрилась. На самом деле она не имела сил наплевать на общественное мнение. В этом-то и заключалась вся беда. У нее не поворачивался язык даже родителям признаться в том, что она не интересуется мужчинами и предпочитает женщин. Какое там родителям!.. Она и сестре-то не способна сказать!

Самое грустное в этом желании сохранять вид "нормальной" девушки было то, что в итоге у Гленны не возникало никаких прочных отношений — ни с кем. Только череда ненужных, ни к чему не приводящих свиданий.

Неподалеку раздались шаги. Гленна вся напряглась. Но звук был приглушенный, деликатный. А кэлхоунские сапоги — бесцеремонные. Значит, идет кто-то в кроссовках или в мягких туфлях. Гленна облегченно вздохнула. Новой перепалки с Кэлхоуном она бы не вынесла.

— Похоже, наша альма-матер превратилась в какой-то насилодром, — донесся мужской голос. — Девиц насилуют на каждом углу.

— Да уж, достается им, бедняжечкам! — отвечал другой мужской голос. И после противного хихиканья добавил:

— А впрочем, видал я тут несколько клевых телок — я бы их с превеликим удовольствием припер к стеночке, не спрашивая разрешения.

— И был бы молодцом.

— Ты видел молоденькую преподавательницу, которая у нас ведет антропологию? Такая аппетитная южаночка! Если бы я не боялся сесть в тюрягу, я бы ей так залудил где-нибудь в темном углу!

Оба студента рассмеялись.

Гленна затаилась, прислонившись к стене. Сердце бухало в груди. Ну и разговорчик!

Она не шелохнулась, пока шаги не стихли. Ей вспомнился профессор, который приставал к Сью на прошлой неделе. Профессор Николсон. Она училась у него на первом курсе — он читал мировую историю. Милый спокойный нормальный мужчина. Никогда бы не предположила, что он способен на такое! Как говорится, в тихом омуте...

С мужчинами всегда так — по лицу не разберешь, на что он способен.

Мысли Гленны естественно перескочили на Кэлхоуна. Она вспомнила, что он знает, какая у нее машина, и вполне может поджидать ее поздно вечером на автостоянке или, того хуже, где-нибудь в кустах между библиотекой и стоянкой. Кэлхоун тоже милый и спокойный. А на решетку сегодня бросался. Тихий-то он тихий, но возьмет и "залудит" ей где-нибудь в темном месте — в отместку за обиду. С него станется!

Она содрогнулась от отвращения.

Фу, это же настоящая паранойя! Не надо зацикливаться на подобных мыслях. Незачем себя накручивать! Дойдет до того, что будешь бояться выйти из этого огороженного закутка!

Но правда была в том, что она накрутила себя в достаточной степени и уже боялась выйти из "клетки".

Напрасно Гленна хорохорилась перед собой и твердила про себя, что нисколько не боится и сейчас повернет ключ в замке и выйдет. Вместо этого она стала складывать книги с полок на тележки, что отнюдь не входило в ее работу. Этим следовало заняться следующей смене. Через минуту девушка убедила себя в том, что она занимается совершенно необходимым делом — помогает товарищам из другой смены.

Так или иначе, из "клетки" Гленна вышла лишь через полчаса — когда пришел Фил и сказал, что пора сделать перерыв в работе.

Глава 13

1

Ричард увидел плакат и услышал гул толпы одновременно.

Он находился в клубной столовой: обедал с Анжелиной и деликатно выспрашивал девушку, не бывало ли у нее эротических фантазий с участием ее подружки Кристал. Когда же он вышел на яркий солнечный свет, его внимание привлек ярко-красный плакат на доске объявлений перед студенческим центром:

ВСЕ НА МИТИНГ! НЕ ПРОПУСТИТЕ! СЕГОДНЯ В ПОЛДЕНЬ НА ГЛАВНОЙ ПЛОЩАДИ ВЫСТУПАЕТ БРЕНТ КИИЛЕР, КАНДИДАТ В ПРЕЗИДЕНТЫ СТУДЕНЧЕСКОГО СОВЕТА. СООБЩИТЕ ДРУЗЬЯМ И ПРИХОДИТЕ САМИ!

Ричард понятия не имел, кто это такой — Брент Киилер.

Со стороны главной университетской площади доносился одобрительный шум большой толпы.

Обычно о таких масштабных сборищах объявляют заранее — и на волнах студенческой радиостанции, и на страницах "Сентинел". Однако на этот раз Ричард не слышал и не видел никаких объявлений. Вряд ли он мог пропустить. Даже этот красный плакат появился не больше часа назад — по пути в столовую он его не видел.

Да и Джим непременно сказал бы ему о таком событии. Стало быть, Джим тоже не в курсе. Так или иначе, совсем не помешает заглянуть на стадион и сделать десяточек-друтой снимков — авось и пригодятся. Надо бы и толпу сфотографировать, и кандидата на пост главы студенческого совета.

Можно по-разному относиться к студсовету, главному органу самоорганизации студентов, который, по уставу, обязан заботиться о благополучии учащихся и защищать их интересы, находясь в постоянном контакте с администрацией. Одни находят работу студсовета вполне эффективной, другие считают его прислужником администрации. Однако в любом случае пост его главы — заманчивая должность.

Ричард выбрал самый короткий путь к центральной площади — через двор за книжным магазином. На ходу он снял с камеры защитный колпачок.

Народу собралось уйма. Ричард никак не ожидал увидеть столько студентов. На его памяти ни один из подобных митингов не собирал такой огромной толпы!

Ричард остановился и сменил объектив на широкоугольный, чтобы сделать панораму всей площади и в полной мере отразить на снимке масштаб мероприятия.

На ступенях административного корпуса стоял худой строго одетый парень, чистенький, холеный и аккуратно причесанный, на вид образцовый законопослушный гражданин.

Очевидно, это и был Брент Киилер. Сжимая в руках громкоговоритель, он кричал в микрофон:

— Американские университеты должны стать местами, где могут получать образование американские студенты. Но мы видим, что добропорядочные и лояльные американцы остаются за воротами университетов, потому что их оккупировали япошки и прочие разные узкоглазые азиаты, а также арабские погонщики верблюдов и африканская шатия-братия. Вся эта шушера заграничная и языка-то нашего толком не знает...

Толпа встретила эти слова ревом одобрения.

Великолепно! Такой массовый митинг — и поперек общепринятым взглядам. Настоящая сенсация. За снимки этого похабного сборища Джим его просто расцелует.

Ричард стал проталкиваться поближе к ступеням административного корпуса, чтобы снять самого Брента Киилера.

Тем временем оратор распинался дальше:

— Вы знаете, я — Брент Киилер, и я открыто придерживаюсь проамериканских взглядов. Кое-кто из вас может спросить: а зачем нам иметь президентом студенческого совета человека, который придерживается проамериканских взглядов? Какой нам в этом прок? Я отвечаю: большой прок! И сейчас объясню почему. Многие из вас, американских граждан, просили кредит на учебу — и вам отказали. А рядом со мной на занятиях по алгебре сидит япошка, которому предоставили кредит тотчас же, по первой просьбе, без промедления — разве что не расшаркались перед ним! И таких нахлебников из-за рубежа здесь сотни. Вам случалось записываться на какой-нибудь популярный курс и получать от ворот поворот — дескать, мест больше нет? Да, для вас места не нашлось — потому что оно занято каким-нибудь тюрбанистым иранцем или малохольным индусом. По-вашему, это справедливо? Сколько можно смешивать с грязью истинных американцев? Не век же нам терпеть засилье иностранцев! Пора с этим кончать!

— Кончать! — взревела толпа.

— Кончать! — повторил за всеми Брент. Хрипло рассмеявшись, он продолжал:

— Всем этим странам нет резона воевать с нами. Мы уже проиграли войну. Мы уже сдали свои позиции. Они нами давно подтираются! — Он сделал паузу и вдруг, еще больше приблизив микрофон к губам, перешел на грозный шепот:

— Но это война. Потому что кое-кто из нас все-таки не сдался. Потому что кое-кто из нас готов биться до конца и не желает сидеть сложа руки.

— Убить всю сволочь узкоглазую! — выкрикнул голос из толпы.

— Да, — тем же зловещим шепотом согласился Брент. — Убить всю сволочь узкоглазую!

— Открутить яйца арабам!

— Да, — опять же шепотом поддержал Брент. — Открутить яйца арабам!

Как раз в этот момент по несчастной случайности за спиной Брента появился студент явно азиатского вида. Ни о чем не подозревая, он вышел из дверей административного корпуса с тяжелым портфелем под мышкой.

Ричард почуял жареное. Он протолкался в первый ряд толпы и припал на одно колено, чтобы сделать классный снимок: красный от ярости Брент с громкоговорителем и спускающийся по ступеням студент-азиат, который с рассеянной улыбкой смотрит на огромную толпу.

— Япошка! — выкрикнул кто-то. Брент ухмылялся.

— Япошка! — повторил тот же голос в толпе. Тут и другие закричали, показывая пальцами за спину Брента:

— Япошка! Смотри, япошка!

Ричарду показалось, что Киилер не понимает этих криков и не догадывается, что происходит. Он просто смотрел на толпу с самодовольной ухмылкой и слушал вопли "Япошка!". Но как только японец оказался на одной ступени с ним, Киилер вдруг повернулся, в два прыжка преодолел несколько метров между собой и студентом из Японии и выбил у него портфель.

Портфель упал на ступени, открылся, и из него посыпались книги и тетради.

— Куда ты, по-твоему, идешь? — грозно спросил Брент в микрофон.

Студент ошарашенно озирался. Он не понимал, что происходит. С какой стати на него напали, да еще на виду у такой массы людей?

Наконец он нагнулся, чтобы собрать книги и тетради и поднять портфель.

Киилер ногой оттолкнул портфель подальше и схватил японца за руку.

— Я тебе задал вопрос, тварь желторожая!.. Куда намылился?

Студент попытался вырваться.

— Ребята, я с этим гадом в одиночку не справлюсь! — обратился Киилер к толпе.

Сразу же нашлась дюжина добровольных помощников, которые взбежали по ступеням и окружили японца. Желающих было так много, что схватили парня только трое или четверо, остальные просто топтались вокруг, помахивая кулаками.

— Дайте ему хорошенько под зад, чтоб знал наших! — подсказал кто-то из толпы.

Раздался одобрительный шум, и через несколько секунд площадь скандировала:

— Под зад! Под зад!

Толпа все больше и больше заводилась.

Ричард снова сменил объектив и стал щелкать крупные планы самых яростных кричалыциков. Он ощущал перемену в настроении толпы — она была почти осязаемой. Насмешливая злость сменилась кровожадным умопомрачением. Это отражалось на лицах. Они были отвратительны. Распяленные рты, вытаращенные глаза. Великолепные снимки!

Даже зеваки, которые присоединились к толпе только что и стояли по краям людской массы, и те поддались всеобщему настроению и скандировали вместе с другими:

— Под зад! Под зад! Под зад!

Блондиночка рядом с Ричардом, румяная милашка с физиономией положительной девочки, возглавляющей группу поддержки на баскетбольном матче, сейчас громко выкрикивала эти два слова, и ее лицо было искажено животной ненавистью. Ее прелестные глазки, которые, несомненно, туманились от слез, когда в фильме умирала кошечка или собаку переезжал автомобиль, превратились в глаза жестокой ведьмы.

Ричард проворно повернулся и сфотографировал кровожадную блондиночку.

В аппарате кончалась пленка. Он готовился перезарядить его и полез в карман за новой кассетой. Во время этой паузы в съемке Ричард перестал быть фотографом и разглядывал толпу невооруженным глазом, а не через видоискатель. Ему стало не по себе: он никогда не видел, чтобы митингующие опускались так низко. Эта толпа способна на что угодно. Заряд агрессивности просто небывалый!

Но в следующую секунду Ричард занялся кассетой, и все его личные чувства ушли на второй план.

Он снова стал приложением к фотоаппарату. Он опять бурно радовался уникальной ситуации и уникальным кадрам.

Ему нравился этот митинг. Ему нравился этот живописный бардак, эти искаженные лица, этот материал.

Тем временем японец пытался вырваться, но энтузиасты-добровольцы держали его железной хваткой.

— Достаточно они попили нашей кровушки! — провозгласил Брент Киилер. — Достаточно они поиздевались над нами. Теперь давайте мы поиздеваемся над ними!

Треск рвущейся одежды был заглушен ревом толпы, которая продолжала яростно и тупо скандировать все те же два слова. Но Ричарду показалось, что он не только видит, как добровольцы разорвали сорочку японца, но и слышит, как рвется ткань.

Поощренные хохотом и одобрительным улюлюканьем сборища, хулиганы стали сдирать с японца брюки. Через несколько секунд с него сорвали и брюки, и трусы. Голый студент расплакался от унижения. Толпа пришла в полный восторг.

— Отрежьте ему член, чтоб не плодил новых япошек! — крикнула блондиночка рядом с Ричардом, который щелкал кадр за кадром почти без перерыва.

— Это мы можем, — сказал Брент в микрофон, отвечая на ее предложение. — Мы много чего можем! Мы его, подлеца, повесим! — И он кинул в толпу клич:

— Повесить желтожопого!

— Повесить желто-жопо-го! — ликующе подхватила толпа. — Пове-сить желто-жопо-го!

Откуда-то тотчас же появилась веревка, ее передали по живой цепочке Бренту, а тот протянул ее добровольным палачам.

Один из них проворно завязал на веревке скользящий узел и накинул удавку на шею голого японца. Теперь студент визжал от страха и звал на помощь.

Брент довольно хохотал. Он с силой ткнул громкоговорителем японцу в пах. Благодаря микрофону удар был слышен всей площади — словно кто-то ухнул молотом по жести.

— Что, узкоглазый, не больно-то много у тебя было в штанах! — сказал Брент.

Толпа покатилась от смеха.

И Ричард тоже рассмеялся. Не хотел... а вот как-то так вышло, что рассмеялся. Ведь это забавно — жалкий, белугой ревущий голозадый студентик...

Ричард быстро взглянул на счетчик кадров. Какая досада! Осталось только четыре. Всего-навсего четыре кадра! И это последняя кассета.

Эх, дурак, поленился носить с собой больше! Вперед наука!

Однако если повезет, они японца повесят — и получатся четыре обалденных кадра.

Практичный Ричард поискал глазами, к чему можно приладить веревку. Увы, поблизости нет ни дерева с крепким суком, ни балки, через которую нетрудно перебросить веревку. Ричард досадливо крякнул. Ребятам придется или всей толпой идти в другое место, или просто задушить японца — а это будет малоэффектным зрелищем и для толпы, и для камеры.

Хуже того, если будут душить, обязательно образуется свалка, потому что они дилетанты в этом деле, и какой-нибудь дурак случайно загородит жертву свой спиной. Ах, как обидно, как обидно...

— Копы! — крикнула какая-то девица. Ричард увидел, что к ступеням административного корпуса через толпу пробиваются пятеро полицейских.

— Отпустите парня! — заорал один из них.

И тут же вскрикнул — запущенный кем-то камень попал ему прямо в лоб.

Остальные полицейские заработали дубинками. Но и студенты в долгу не остались. В полицейских полетело все, что оказалось под рукой.

Массовые беспорядки! Нападение на полицию!

Кайф!

Это даже лучше, чем повешенный японец.

Раненые.

Кровь.

Ричард кинулся к бетонной тумбе, вскарабкался на нее и направил фотоаппарат на студентов, которые повалили полицейского и избивали его ногами.

Ричард видел, как копы бросились спасать упавшего товарища.

Камера зафиксировала момент, когда дубинка рассекла бровь одному рыжему студенту.

Господи, какая удача!

Ах, если бы у него был еще один ролик пленки!

2

— Я полагаю, главным материалом первой полосы будет очерк о студенческих самоубийствах — нынешний всплеск и обзор случаев за последние пять лет. С фотографиями.

— М-да, — насмешливо сказал Джим, — что и говорить, ты проявляешь тонкое журналистское чутье! На территории университета творятся массовые беспорядки, все кругом наводнено полицией, а ты хочешь пофилософствовать на первой полосе о самоубийствах. Мудро. Я сделал правильный выбор, поставив тебя во главе отдела новостей.

Фарук покраснел:

— Хорошо, хорошо, сдаюсь! Я просто подумал, что без фотографий массовые беспорядки на первой полосе смотреться не будут.

Джим схватился за сердце.

— У нас нет фотографий? — воскликнул он. — Ты не послал туда кого-нибудь с камерой? Ты обязан был сделать это при первом же известии! А будь ты по-сметливее — отправил бы фотографа еще раньше, на митинге Фарук испуганно облизал пересохшие губы.

— Да я собирался, но никого под рукой не оказалось...

— Никого под рукой не оказалось? Если такое происходит и никого нет под рукой, ты сам обязан схватить фотоаппарат — они у нас тут! — и мчаться на место.

— Извини, я виноват.

Джим возмущенно тряхнул головой.

— Черт побери! У нас нет фотографий! Какой позор!

Но тут в комнату вбежал взбудораженный Ричард.

— Есть фотографии! Есть! — с радостной улыбкой провозгласил он. — И фотки хоть куда! Будь я проклят если не получу за них Пулитцеровскую премию!

— Ты там был? Ты сделал снимки? — Джим подскочил к Ричарду и заключил его в объятия, словно много лет назад потерянного брата. — Я тебя обожаю! Ты молодчина!

— Не надо меня так тискать, — со смехом отстранился Ричард. — Я правильной сексуальной ориентации. Так сколько у меня места на первой полосе?

Фарук вопросительно покосился на Джима.

— На первой полосе дадим семь на пять, три полные колонки, в рамочке. — Джим быстро пролистал страницы макета. — И еще три колонки уйдут на третью.

Они быстро обсудили технические мелочи. Но тут вмешалась заведующая производственным отделом — Джин.

— Послушайте, — сказала она, — у вас тут наполеоновские планы. Две полосы хотите перекроить и столько фотографий добавить! Но помни, Джим, что мы заканчиваем работу через полчаса. Повторяю по слогам: через пол-ча-са. И у меня, и у других сотрудников полно вычитки. Если ты собираешься все переиначить, то мы тебе не помощники. Мы не намерены сидеть тут до полуночи!

Джим посмотрел на нее недобрым взглядом:

— Когда ты бралась за эту работу, ты знала, что рабочий день не лимитирован.

— Знала. И я не против посидеть лишний час. Иногда. Но тут пахнет тремя-четырьмя часами. На прошлой неделе мы четыре раза оставались на три лишних часа. Это уж слишком. Брось, Джим, не напрягайся так и не напрягай других. В конце концов это не "Нью-Йорк тайме". Это студенческая газета.

— Нет, ошибаешься! Мы тут не в игрушки играем. У нас настоящая газета — единственная, которая сообщает все подробности университетской жизни. Наш долг — чтобы наши читатели вовремя узнавали все новости.

— По-твоему, городские газеты пропустят такое событие? Будь же ты серьезнее. Люди прочтут об этих беспорядках во всех местных изданиях. А уж снимки — это вообще ненужная роскошь...

— Для меня важно, чтобы наши читатели узнавали факты из нашей газеты, — отчеканил Джим. — Пока я главный редактор, так и будет.

— Не будь ты таким козлом! Проще смотри на вещи.

— Если ты смотришь на вещи "проще", поищи себе другую работу!

— Что ж, и поищу!

Оба в бешенстве смотрели друг на друга. Ни один не хотел первым отвести глаза.

— Эй, эй! — раздался голос Хоуви из дальнего угла комнаты. — Остыньте, ребятки! Не надо так кипятиться!

Джим прервал матч "кто кого переглядит" и повернулся к Хоуви.

— Ты прав, дружище, — сказал он со вздохом и слабо улыбнулся другу. Затем примирительно обратился к Джин:

— Ладно, извини. Сегодня трудный для всех день. Я не хотел сорвать злость на тебе. Если тебе так нужно идти домой, чтобы готовиться к завтрашним занятиям, — иди. Я за тебя все сделаю.

Джин несколько секунд хмурилась, потом сказала:

— Черт с тобой, я и сама справлюсь. Если я и полезла в бутылку, то лишь потому, что это входит в правило — оставаться допоздна. Может, для вас, парней, это в порядке вещей — вы мечтаете о наградах, Ричард вон на Пулитцера замахнулся! А мне надо готовиться по вечерам к занятиям — нравится вам или нет, но для меня учеба главнее газеты.

— Знаю, — кивнул Джим. — Для меня учеба тоже на первом месте. Но я здорово все подзапустил.

Зажужжал мотор инвалидного кресла, и Хоуви выехал в центр комнаты.

— Ребята, чего мы ждем, чего резину тянем? — воскликнул он. — Все помирились. Значит, за работу. Раньше начнем, раньше закончим!

— За час справимся, если навалимся все вместе, — сказал Джим.

— Ладно, поверим, что за час, — отозвалась Джин. Джим обратился к редакторам:

— Если кто закончил свою полосу и свободен, пусть идет сюда. Распределим работу.

Через пару минут Джим и Ричард ушли в темную комнату — проявлять снимки. И работа закипела.

В одиннадцать вечера "Канал 2" сообщил о массовых беспорядках в университете.

Судя по общим планам сверху, кто-то из студентов, специализирующихся на тележурналистике, наблюдал за митингом из окна естественно-научного корпуса, имея при себе видеокамеру. Не растерялся и снял все до конца — вплоть до крупных планов избиения полицейских. Теперь этот счастливчик продал пленку "Каналу 2" и, видимо, неплохо заработал.

Джим смотрел одиннадцатичасовые новости в комнате Хоуви.

— Ну и ну! — воскликнул Хоуви. — Я только сейчас понял, насколько далеко все зашло. Фотографии одно, а видеосъемка все-таки другое.

— Да, меня тоже лишь теперь по-настоящему проняло, — признался Джим.

Тем временем диктор рассказывал:

— Четыре человека получили ранения средней тяжести. Арестовано шесть студентов. Руководство университета заявило, что причиной беспорядков послужили расовые трения.

Какая-то часть Джимова сознания не могла не позавидовать студенту, заснявшему побоище. Вот кому подфартило так подфартило — эта пленочка будет хорошим аргументом при поиске работы после окончания университета!

И вообще у телевидения большие преимущества. Газета выйдет только завтра утром, когда эта новость уже перестанет быть новостью.

Но Ричард все-таки молодец, сделал отличные снимки.

И в газетной заметке много такого, о чем телевизионщики не рассказали. Что ж, сила газеты — в подробностях и в обстоятельном анализе.

Пошла реклама, и Джим стал переключать каналы — хотел посмотреть, как местное телевидение осветило массовые беспорядки в университете. Однако нигде речи о них не было — то ли новость уже прошла в эфир, то ли ей совсем не уделили внимания.

Джим выключил телевизор и какое-то время задумчиво таращился на темный экран.

Он ощущал в себе новый, огромный страх перед университетом. Прежде он боялся за свою безопасность, за своих друзей, его пугало или раздражало то одно, то другое. Но это был личный страх, как бы шкурный страх. Увидев на экране ужасы побоища с полицией и помня фотографии чуть было не линчеванного голого японца, Джим смог посмотреть на университет словно бы со стороны. И теперь его страх приобрел иной масштаб. Это был внеличный ужас. Так боятся темноты, смерти, привидений, злых инопланетян — боятся прежде всего не потому, что темнота, смерть, привидения или злые инопланетяне могут причинить конкретный вред именно мне, а потому что... страшно! Непонятно и страшно!

Университет впервые представился сознанию Джима как нечто единое, живое — и смертельно опасное. Не гнездилище зла, а само зло!

Нелепые, иррациональные мысли. Он это понимал, но избавиться от них не мог.

Баста, завтра надо непременно переговорить с профессором Эмерсоном. Пора выяснить, насколько ненормален тот сумасшедший бородач. Трезвомыслящий профессор Эмерсон поможет расставить все точки над "i" и отделить бред от реальности.

— Ну и что ты думаешь теперь? — спросил Хоуви. — По-прежнему полагаешь, что это естественный ход событий?

— Я никогда не называл происходящее естественным.

— А как ты его назовешь сейчас?

— Не знаю.

Они помолчали, погрузившись в невеселые размышления.

— Включи-ка музыку, — наконец сказал Хоуви. — А то тишина как-то давит.

Джим встал и подошел к книжной полке — там находился небольшой запас лазерных дисков.

— Что поставить? — спросил Джим.

— Без разницы.

Джим выбрал группу "Джудибетс" и сунул диск в проигрыватель. Через несколько секунд комната наполнилась начальным гитарным проигрышем классной песенки "В зарослях спутниковых антенн".

— Да, — сказал Хоуви. — чуть было не забыл! Пока вы вместе с Ричардом проявляли снимки в темной комнате, приходила какая-то девушка. Она принесла заметку в виде письма к главному редактору. Спрашивала тебя. Я сказал, что ты очень занят. А заметку положил на твой стол.

— Почему ты не попросил ее подождать?

— Зачем? Спеха не было. Ведь заметка не в номер.

— Тьфу ты, черт!

— Ага! — понимающе протянул Хоуви.

— Она еще что-нибудь говорила?

— Все допытывалась, когда можно с тобой связаться. Я сказал, чтобы приходила завтра. Она обещала.

— Хорошо. — кивнул Джим. — Прекрати ухмыляться, болван!

— Как так получилось, что я про нее ничего не знаю?

— Знать еще нечего. Я только собираюсь пригласить ее на первое свидание.

— Она того стоит, — сказал Хоуви.

— Штука в том, что мы посещаем один семинар. Если у меня будет пролет — сам понимаешь...

— А что тут бояться? Ну, пересядешь в другой конец аудитории — и все.

— Э-э, не говори. Ходишь как оплеванный и стесняешься глаза поднять.

— Не знаю. В таких ситуациях не бывал, — сухо прокомментировал Хоуви.

Джим помолчал, а затем решился спросить:

— Как вышло так, что ты "в таких ситуациях не бывал"?

— Да уж так вышло. — нехотя отозвался Хоуви.

— Нет, я серьезно спрашиваю.

— А на фиг мне кого-то на свидание приглашать?

— Что значит "на фиг"? Очень даже не на фиг! Я ведь не в смысле секса. Или, точнее, не только в смысле секса...

— Зачем добиваться того, чтобы кто-то ко мне привязался? Все равно мне скоро помирать. Одно расстройство. Разве сам не понимаешь?

— Но я-то к тебе привязался.

— А у меня и на твой счет были сомнения. Дружба с тобой, можно сказать, мой большой грех.

Джим хотел благодарно улыбнуться, но лицо свела болезненная судорога.

Все летит в тартарары, нигде ничего хорошего. Университет превратился в огромный кусок дерьма. Здоровье Хоуви резко и необратимо ухудшается. Хоть волком вой на луну...

— Ты что? Не хмурься, — подмигнул Хоуви. — Я насчет греха пошутил. Ты ко всему слишком серьезно относишься. Жизнь есть жизнь. Жестокая штука. А ты не бери в голову.

Джим печально помотал головой. — Я и не беру, — сказал он, зная, что лжет и что Хоуви знает, что он лжет. — Я и не беру...

3

По дороге из университета домой Фейт остановилась у бензоколонки "Тексако" на углу Империал-стрит и Кампус-драйв. Других машин не было, и владелец колонки, средних лет араб, сразу же направился к ее "фольксвагену". Девушка вышла и открутила колпачок бензобака.

— Добрый вечер, — сказал араб.

— Добрый вечер, — отозвалась Фейт. Пока она заправляла машину, у них завязался разговор.

— Вы студентка? — спросил владелец бензоколонки.

— Да.

— Из Бреа?

— Ага.

— Во время беспорядков были там? Она отрицательно мотнула головой.

— Только слышала про них. Араб печально вздохнул и заявил:

— Не нравится мне этот университет. Что-то с ним неладно.

Фейт ничего не ответила, только посмотрела на мрачное лицо хозяина колонки. Но внутри нее словно молния полыхнула. Странные слова араба попали в самую точку — ведь в последние дни именно это было самым больным вопросом для Фейт. Однако не боль она испытала, а приятное чувство разделенной ноши, которую до сих пор считала своей и только своей.

Становилось не по себе от того, что совершенно посторонний человек так отзывается об университете в Бреа. И вместе с тем услышать такое от постороннего человека было облегчением. Прежде она мучилась от необоснованности и невнятности своих страхов и казалась себе не то дурочкой, не то полусумасшедшей. И вот кто-то со стороны подтверждает, что интуиция ее не подвела и не она одна видит неладное. Конечно, это было большим облегчением.

— Если совсем честно, — сказал мужчина, — то я уже давно недолюбливаю этот университет. Моя дочь проучилась там год, а затем перевелась в Ирвин. Когда она жила в общежитии в Бреа, студгородок ей совершенно не нравился — и я был согласен с ней. Поэтому я сразу же поддержал ее, когда она надумала сменить место учебы.

— Я вас вполне понимаю, — кивнула Фейт. Раздался щелчок, давший знать, что бак полон. Араб забрал у девушки шланг и повесил его на место. Счетчик показывал девять долларов и сорок центов. Фейт протянула владельцу десятку.

— Я учусь на первом курсе, — призналась она, — но уже почти возненавидела этот университет.

Араб отсчитал ей шестьдесят центов и, вручая их, посоветовал:

— Будьте осторожны.

— Быть осторожной? Что вы имеете в виду?

— В вашем университете происходит слишком много нехорошего. Столько... насилия. — Он посмотрел на нее печальными глазами. Было ясно, что он говорит совершенно серьезно, искренне. — Я прожил здесь пятнадцать лет. За это время много всякого случалось на территории университета. Одни годы были лучше, другие хуже. Память у меня хорошая, и я человек любопытный. Вот я и примечал. Поверьте мне, хуже этого учебного года еще не бывало. А он только начался. По лицу вижу, вы милая добрая девушка. Милая и хорошенькая. Так что будьте начеку, глядите в оба.

— Спасибо, обязательно, — с благодарной улыбкой произнесла Фейт и села в свой "фольксваген". Араб кивнул и тоже дружелюбно улыбнулся.

— Приятного вам вечера. Ведите машину поосторожнее!

Фейт помахала ему рукой, выехала на Империал-стрит и направилась в сторону скоростного шоссе.

Час пик уже миновал, машин было довольно мало, однако на Пятьдесят пятой улице велись строительные работы, пришлось делать объезд, и в итоге она добралась до дома лишь через час.

Чем ближе Фейт подъезжала к своей родной Семидесятой улице, тем муторнее у нее было на душе. Возвращаться домой нисколько не хотелось. Ах, если бы библиотека работала двадцать четыре часа в день! Или если бы у нее были деньги, чтобы жить отдельно от семьи, в университетском общежитии!

Тогда она бы месяцами не заглядывала в проклятый дом на Семидесятой!

Фейт проехала мимо мясной лавки Бада. Уже стемнело, но смог был все равно заметен: воздух туманился в желтом свете ламп, казался как бы зернистым — словно на очень большой фотографии, увеличенной с плохого негатива. На тротуаре группа подростков в обтягивающих голубых ветровках глумились над мужчиной и женщиной, не давая испуганной паре пройти к собственной машине.

Господи, как не хочется домой!

Они, разумеется, опять грызлись — Кейт и мамаша. Еще от машины Фейт услышала разговор на повышенных тонах. Слов она разобрать не могла, но было ясно, что идет очередная бессмысленная разборка. У соседей слева тоже громко ругались — правда, испанской скороговоркой. Соседи справа врубили телевизор на полную мощность.

Фейт застыла возле своего "фольксвагена" и всерьез подумала о том, не сесть ли ей в машину и не уехать ли отсюда к чертовой матери. Катить куда глаза глядят — скажем, на восток. За бензин платить мамашиной кредитной карточкой, пока та не хватится и не перекроет кислород. А потом устроиться официанткой или еще кем в каком-нибудь маленьком городке на Среднем Западе, где такие аккуратненькие белые ограды вокруг скромных домиков и где живут счастливые дружные семьи...

В доме разбилось что-то стеклянное, и этот резкий звук вернул Фейт на землю. Существуют ли они в природе, эти скромные домики с белой оградой и счастливыми семьями?..

Девушка поспешила в дом — посмотреть, в чем там дело. Похоже, уже тарелки летают!

На пороге кухни стоял пунцовый от ярости Кейт. На полу возле его ног лежали осколки стакана и растекалось молоко.

Мамаша, руки в боки, орала на него из гостиной:

— В моем собственном доме я никому не позволю разговаривать в подобном тоне!

Кейт отвечал с издевательской лаской:

— Правда, мамулечка? Правда, не позволишь?

— Прекратите! — попросила Фейт, становясь между ними. — Вас слышно за километр. Я еще двигатель не выключила, а уже была в курсе того, что здесь творится.

— Мне плевать! — выкрикнула мамаша.

— Ладно тебе. Что случилось-то?

— Я вернулся домой, — ответил Кейт, — а она тут у какого-то мужика член сосет.

— Ты не смеешь говорить такие вещи! — так и взвилась мамаша.

— Ты этим занимаешься, а я не смей об этом и слова сказать? Хорошенькое дело!

Фейт поташнивало от отвращения. Она хотела выступить в роли примирительницы, остудить страсти. Но вместо этого сама закипела гневом и стала на сторону брата. Неужели эта баба уже совершенно утратила здравый смысл? Неужели у нее не хватает ума вести себя прилично перед своими детьми? Чем она думает? Тем, что у нее между ног? Могла бы по крайней мере развратничать в другом месте, не дома!

— Голубчик, кстати, все еще тут — в ванной, — добавил Кейт. — Смывает то, что она не долизала.

— Вон из дома! — заорала мамаша. — Это мой дом, и ты не смеешь говорить здесь такие вещи! Он холодно усмехнулся:

— Отлично, мамочка, отлично. Если настаиваешь — Бога ради! Я с превеликим удовольствием уберусь из этого дома.

Он повернулся, прошел через кухню и вышел во двор через заднюю дверь.

— Кейт, вернись! — закричала Фейт — Нам надо поговорить. Погоди!

— С этой похотливой сучкой мне не о чем говорить.

— Пусть проваливает, — крикнула мамаша. — Неблагодарная тварь!

— Мама! — умоляюще сказала Фейт.

— И ты катись куда хочешь!

С этими словами мамаша уселась на диван. Очевидно, именно на этом диване Кейт и застал ее, когда зашел в дом...

Или она стояла перед мужчиной на коленях?

Фейт несколько секунд молча смотрела на мать. Почему умерла не она? Почему умер отец? Отчего такая несправедливость? Если бы они сейчас жили с отцом, все было бы иначе, совсем иначе...

Намного лучше.

Она знала, что это мерзкая мысль и думать так нельзя. Но ей было наплевать. Никакого чувства вины эта мысль не вызывала. Ей даже хотелось произнести эти слова вслух — прокричать их этой гнусной женщине в лицо. Беда в том, что эти слова никак не подействуют на мать. Она только пожмет плечами и примется орать дальше. Ей плевать на осуждение со стороны собственных детей.

А потому лучше приберечь эти страшные слова для более удобного случая. Когда они ударят больнее.

Фейт даже приготовила ответ на возмущенные крики мамаши:

— Что, правда колется?

Мамаша посмотрела на дочь и сказала:

— Ну, что вытаращилась? Иди к себе. У меня гость. Шлюха, подумала Фейт. Но промолчала. Развернулась и пошла в свою комнату.

Когда она проходила мимо ванной комнаты, дверь открылась. Оттуда, вытирая мокрые руки о джинсы, вышел плюгавенький парень — блондин с косицей и тонкими, почти неразличимыми усиками.

— А-а, семейная война! — Он улыбнулся и подмигнул Фейт.

Она не улыбнулась.

Посмотрела на него враждебно, зло.

Двинулась дальше по коридору. Зашла в свою комнату и с силой захлопнула дверь.

Глава 14

КАЛИФОРНИЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ, БРЕА

СООБЩЕНИЕ О НЕСЧАСТНОМ СЛУЧАЕ С СОТРУДНИКОМ

Наниматель: __________

Имя жертвы несчастного случая: __________

Возраст: __________

Семейное положение: __________

Место работы: __________

Дата несчастного случая: 19__________ Время: __________

Описание полученной травмы: __________

Кем и где оказана первая мед, помощь: __________Имя и адрес врача: __________

Получивший травму оставил раб. место?

Дата и время: __________

Произошел ли несчастный случай при исполнении служебных обязанностей?

Имена свидетелей: __________

Где и как произошел несчастный случай?

Дата: __________

Ответственное лицо: __________

Глава 15

1

Вообще-то это был официальный час для приема студентов, но Яну совершенно не хотелось выслушивать просьбы о дополнительных кредитах на учебу или о переэкзаменовке. Поэтому он запер кабинет изнутри, сел в кресло, откинулся на спинку и положил ноги на стол.

Этим летом, во время отпуска, он нисколько не скучал по университету и без нетерпения ждал начала нового семестра. Даже не будь всех этих странных событий, всего того, что Хантер Томпсон назвал бы "дурной чокнутостью", все равно Ян заранее предчувствовал, что семестр выйдет какой-то жалкий, никчемный. По крайней мере для него.

Хантер С. Томпсон.

Любопытно, читал ли кто-нибудь из студентов Хантера Томпсона. Когда-то, особенно в конце семидесятых, этот журналист гремел. Да и читают ли нынче студенты что-либо, кроме указанного в учебной программе?

Почесывая лысинку на макушке, которая из года в год увеличивалась, Ян обвел взглядом забитые до предела книжные полки кабинета. Кто из нынешних противников истеблишмента является кумиром современного поколения? Для поколения Яна это были такие фигуры, как Курт Воннегут, Роберт Хайнлайн, Ричард Браутиган, которые всегда двигались против течения. Ровесники Яна жадно читали "Бойню номер пять", "Чужого в чужой стране", "Ловлю форели в Америке"... Еще несколько лет назад культовой фигурой для них был Давид Линч, снявший фильм "Человек-слон" с Энтони Хопкинсом в главной роли. Но для поколения, выросшего в посткнижную эпоху, похоже, даже посмотреть хороший и серьезный фильм стало непосильным трудом: "что-то там больно тоскливо".

А вот фильмец типа "Маленькой девочки и большого осла" — это они с энтузиазмом глядят...

Да, разворчался не по делу. Где же находится подлинный источник его раздражения?

Одна из первопричин удрученного состояния, несомненно, касается странности происходящих в университете событий. Весь этот бред наложился на его личные проблемы и усугубил их тем, что создал некий сюрреалистический фон для его и без того малоприятных переживаний. С самого начала нового учебного года вокруг произошло столько необъясненного и необъяснимого, столько напастей свалилось на университетский городок — впору схватиться за голову.

Однако Ян был честен с собой и не списывал все свои беды на внешние события. Основная причина его смятенных чувств, его смутной тоски лежала все-таки в нем самом, в его душе. Это было глубинное чувство неудовлетворенности — как академической жизнью в целом, та'; и повседневной преподавательской деятельностью. Его неудовлетворенность университетским бытием медленно росла на протяжении нескольких последних лет, и сейчас наступило что-то вроде кризиса давно и почти незаметно развивавшейся болезни.

Но жизнь уже отдана академической карьере. И возраст не тот, чтобы коренным образом все изменить. Да и что он может делать, кроме как преподавать?

Его опыт работы в "реальном мире", то есть вне замкнутого особенного университетского мирка, исчерпывался одним годом: сразу после получения диплома Ян двенадцать месяцев подвизался техническим редактором в авиационной фирме "Нортроп эйркрафт" и только потом стал преподавать в университете. Жизнь вне ученой среды ему резко не понравилась. Те, кто работал рядом с ним в "Нортроп эйркрафт", были полностью погружены в повседневные заботы, задавлены будничными хлопотами, одержимы желанием побольше заработать — словом, у них не было ни времени, ни желания задумываться о жизни вообще, рефлектировать о себе и своем месте в мире и прочих тонких материях. Разговоры этих людей вертелись вокруг грубо материального, их жизненные взгляды и политические убеждения складывались как-то стихийно и уже больше не менялись — им и в голову не приходило периодически подвергать сомнению жизненные ценности или хотя бы просто вдумываться в слова очередного кандидата в президенты страны.

Понаблюдав за этим будничным, бездуховным, полурастительным существованием, Ян пришел в ужас. Он был подавлен и напуган. Особенно его смутило то, что они с Сильвией с легкостью вошли в эту колею. Уже через пару недель они привыкли к убийственной рутине подобной жизни: просыпаться по будильнику в шесть, ложиться спать в десять; в будни заниматься любовью по средам и пятницам — вечером, перед сном. День был похож на день, неделя на неделю, они тупели, вели разговоры о том, что и где можно дешевле купить, у какой машины движок мощнее и куда выгоднее ехать отдыхать. Ян отлично понимал, что происходит. Он понимал, что опускается, что будничное благополучное существование его засасывает, но не видел возможности выпрыгнуть из трясины. В пятницу вечером посещение кинотеатра; в воскресенье утром закупки продуктов в супермаркете.

Если бы не положительный ответ из университета в Бреа, то могло случиться так, что Ян Эмерсон был бы обречен до самой пенсии крутиться белкой в колесе обыденной жизни, с ее суженными и неизменными горизонтами и одуряющим однообразием.

Таким образом, именно университету он обязан чудесным спасением из тисков рутины.

Поначалу Ян был в полном восторге от академического мира и упивался новым образом жизни. Все коллеги казались ему восхитительно умными и дерзкими мыслителями, обитающими на горних высотах духа — вот она, та насыщенная интеллектуальная атмосфера, та полная умных людей вселенная, о которой он чуть ли не сызмала мечтал!

В бытность техническим редактором в "Нортроп эйркрафт" ему начало казаться, что его надежды напрасны и прекрасного мира высокодуховных людей нигде на земле не существует И вдруг — такое счастье!

Первый год в университете Ян буквально на крыльях летал, довольный тем, что его упрямство и упорство в итоге принесло плоды, не зря он так долго и так интенсивно учился — теперь он преподаватель, он вхож в интимный кружок профессоров и интеллектуалов, его приглашают на вечеринки, на премьеры, на поэтические чтения, он посасывает коктейли в обществе людей, которые встречались с Юджином О'Нилом или учились в семинаре Артура Миллера и с которыми так приятно порассуждать о Фицджеральде или Хемингуэе, о сублимированных сексуальных влечениях в их творчестве.

Но эйфория от академической жизни быстро прошла.

Очень скоро он обнаружил, что преподаватели кафедры английского языка и литературы отнюдь не так блистательно умны и интересны, как показалось вначале, сразу после нудного существования в авиационной компании. Подобно всем людям они имели недостатки. Они были полны мелкого тщеславия и зависти, думали не столько о служении науке, сколько о собственных академических успехах. За великолепными фасадами интеллектуалов могли скрываться лицемерие и ханжество, ограниченность взглядов и туповатость и даже нелюбовь к расширению знаний и кругозора. Многие профессора только надевали маску интеллектуалов — просто вели себя как герои романов или пьес про интеллектуалов. Скажем, вне учебной аудитории и вечеринок с умными разговорами Роз Джейнвей, специалистка по Шекспиру, была глупой невротичкой, совершенно беспомощной в обычной жизни — можно было только гадать, как она самостоятельно управляется с покупками в супермаркете. Элизабет Соммерсби, признанный авторитет по творчеству Д. Г. Лоуренса, вне своего предмета была сухой педанткой, занудой и ханжой — она никогда не была замужем и с мужчинами, насколько Яну было известно, встречалась только по работе.

Из прежних кумиров лишь Бакли выдержал проверку критическим взглядом, лишь у этого колосса не оказалось глиняных ног. Бакли стал его настоящим другом, хотя Ян и в нем находил кое-какие недостатки — впрочем, извинительные. К примеру, приходилось терпеть его скабрезный язык и нарочитую вульгарность, которая была годами выработанной позой. Однако со временем эта хамоватость и непотребные словечки стали для Яна глотком свежего воздуха в спертой академической среде, где все были приторно вежливы, употребляли только литературные выражения и делали большие глаза, когда речь заходила о грубых реалиях жизни.

Но как бы Ян ни презирал большинство своих ученых коллег, видимо, он стал в изрядной степени похож на них, потому что Сильвия мало-помалу отдалилась от него, и в итоге он потерял ее.

На его рабочем столе до сих пор стоял двусмысленный подарок жены, полученный года три назад. — кусок картона с шутливо-мрачной переделкой известного афоризма. Ян скосил глаза и прочитал: "Академическая жизнь развращает, абсолютно академическая жизнь развращает абсолютно".

Зачем он сохранил эту картонку?

Затрезвонил телефон. Ян тотчас же снял трубку — он был только рад вырваться из замкнутого круга горестных размышлений, жалости к себе и самокопания.

Звонила Эленор. Ее машина сломалась. Не мог бы он после работы подбросить ее до ремонтной мастерской "Пеп бойз"? Она уже вызвала машину техобслуживания, которая отбуксирует ее автомобиль в "Пеп бойз".

— "Пеп бойз"? — удивленно переспросил Ян.

— Ну да. А у тебя есть какие-то другие предложения?

— Нет.

— Поскольку мы с тобой оба ничего не понимаем в машинах, а "Пеп бойз" — ближайшая автомастерская от моего офиса и как раз по дороге к тебе домой, то я решила прибегнуть к их услугам.

— Хорошо. Когда за тобой заехать?

— Как насчет пяти часов?

— Устраивает.

— Целую, — сказала она.

— Я тоже.

Он повесил трубку.

В дверь постучали. Ян застыл. Он боялся не только пошевелиться, но даже громко дышать — так не хотелось, чтобы тот, кто стоит у двери, узнал, что профессор Эмерсон в своем кабинете.

Однако стук не прекращался.

— Ян! Я знаю, что вы внутри! Кен Кифер. Черт принес самого заведующего кафедры!

— Ваша дверь в это время должна быть открыта, чтобы любой желающий студент мог обратиться к вам.

Ян нехотя встал, открыл дверь и сразу перешел в нападение, едва Кифер переступил порог.

— Можете наказывать меня, хоть на электрический стул посадить. Но сегодня я разваливаюсь от усталости, поэтому отменил прием студентов. Я надеялся немного отдохнуть в своем кабинете, немного прийти в себя в тишине и покое — чтобы никто не наскакивал.

На лице Кифера появилась несвойственная ему сочувственная озабоченность.

— Мне зайти попозже или в другой раз? — спросил он.

Ян устало мотнул головой.

— Нет. Что вы хотели?

— Надо обсудить список ваших публикаций.

— Вам интересно, что я намерен писать? Извольте, я работаю над эссе о Борджесе, над статьей о Гарсиа Маркесе и над рецензией на фильм "Кошмар на улице Вязов" для "Пари ревю".

— Будьте же серьезны!

— А я совершенно серьезен. "Кошмар на улице Вязов" — отличный пример дальнейшего развития — или, скорее, вульгаризации — некогда элитарного литературного направления. Или же, если вам угодно, это образчик мощного влияния литературы американского Юга на всеамериканское сознание.

— Я смотрел этот фильм со своими детишками и скажу вам прямо: дерьмо дерьмом. Спуститесь на землю, Ян. Тут не до шуток. Речь идет о вашей научной карьере.

— Тогда я бы предложил исследование на тему влияния Троллопа на романы Стивена Кинга.

— Прекратите, Ян! Не ерничайте.

— Ладно, ладно. А в чем, собственно, проблема, Кен?

— Это не моя проблема, а ваша. У вас публикаций кот наплакал. В прошлом семестре вы обещали мне обязательно пополнить список своих опубликованных работ. Но воз и ныне там.

— Я честно пробовал. Ничего не вышло.

— Да бросьте вы! А как насчет вашего романа?

— Какого романа?

— Над которым вы трудитесь в течение последних пяти лет.

Ян стал серьезнее, поднял наконец глаза на заведующего кафедрой и произнес маленькую речь:

— Знаете ли, Кен, я все больше склоняюсь к мысли, что все великое в искусстве делается не столько благодаря таланту или способности к усидчивому труду, а исключительно благодаря безграничной самоуверенности. Потому-то большая часть значительных произведений создана молодыми авторами. Как раз юности и свойственна эта безграничная самоуверенность. Только молодые люди свято верят в то, что им все известно, что их мысли совершенно новые, а их подход к искусству небывало оригинален. Чем дольше живешь, тем больше узнаешь, тем яснее малость твоих знаний, тем очевиднее похожесть твоих идей на откровения мыслителей прошлого. "От многого знания многая печаль". Десять раз подумаешь, прежде чем что-то записать на бумагу. Спонтанному творчеству мешает сознание того, какой это ответственный и сложный труд и как сложно сказать свои, истинно оригинальные слова.

— А как же вы объясните феномен поздних авторов — скажем, Джойса, Пруста, Лоуренса, которые расцвели, когда им было за сорок?

— Ну, эти остались нагло самонадеянными до самой могилы. Они решительно отказывались видеть то, сколько у них общего с работами прежних авторов. Каждый мнил себя первотворящим Богом, каждый воображал, будто создает невиданную вселенную. Короче говоря, они были никудышные критики.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, что я старая изношенная калоша. Я уже перегорел и ничего стоящего произвести на свет уже не сумею.

— Ха! Публика с удовольствием прочитает еще один роман о том, как университетский преподаватель литературы тяжело переживает приход среднего возраста.

Ян рассмеялся:

— Отличная шутка! Вы умеете шутить! Стало быть, для вас еще не все потеряно. Кифер почти застенчиво улыбнулся.

— Мое чувство юмора мы обсудим позже. А пока что не уходите от темы. Я ведь неспроста завел этот разговор. Начальство давит на меня: дескать, почему ваши коты мышей не ловят, почему ваши профессора не появляются в печати? Ну и я давлю на вас. Ян, в ваших интересах опубликовать в этом семестре по меньшей мере пару статеек и один рассказ. — Направляясь к двери, Кифер добавил:

— Хорошенько подумайте. Я подчеркиваю, это в ваших интересах.

— Ладно, учту.

Ян запер дверь и снова уселся в кресло.

Он толкнул целую речь перед Кифером, и это была чистой воды импровизация — досужая болтовня. Просто, как говорится, понесло по кочкам.

Однако теперь, взвешивая сказанное, он находил свои мысли правильными. Ведь так оно и есть — академическая жизнь подавляет влечение к творчеству. Слишком глубоко изучаешь литературу, чтобы не появилась робость перед актом творчества. Именно незнание того, что все тропы уже исхожены, позволяет молодому автору бесшабашно идти вперед — ив итоге он большую часть пути пройдет уже хоженой тропой, но где-то срежет угол, а где-то продерется через кусты, вот и получится новый кусочек тропинки. И Толстой, и Достоевский, и Фолкнер отправлялись в путь, мня себя первопроходцами.

Если бы они сперва двадцать лет преподавали литературу в университете и разбирали со студентами приемы творчества, то черта с два осмелились бы пустить в ход эти самые приемы творчества и никогда бы не создали свои гениальные романы!

Перед глазами примеров более чем достаточно. Сколько коллег-преподавателей начинали как поэты, драматурги или романисты, а потом сломались, потому что ежедневно взирали на труды своих великих предшественников, обсасывали их гениальные находки и мало-помалу приходили к выводу: куда нам со свиным рылом в кувшинный ряд! Их задушило слишком великое почтение к прошлому. Не копайся они так пристально в достижениях минувших поколений, они, возможно, и сами создали бы что-то стоящее.

Да, юношеский запал важен.

У Яна этого запала совсем не осталось. А после развода с Сильвией он даже коротенькой рецензии не способен написать.

Это надо менять.

Кифер в кои-то веки прав. Пора стряхнуть с себя сонную одурь и накатать что-либо для печати.

— Публикация или смерть! — вслух провозгласил Ян.

Он встал и, глядя в окно, потянулся.

На газоне шла драка. Два студента катались по траве и колошматили друг друга кулаками. К ним уже бежали другие. Вскоре драка превратилась в побоище с участием десятков студентов. Причем в нее втянулись случайные прохожие — только ради удовольствия помахать кулаками. Сверху свалка напоминала драку на хоккейном или футбольном поле. Тут уже не разбирались, кто прав, а кто виноват, кто свой, а кто чужой — просто крушили направо и налево, разбивая носы и выбивая зубы почем зря.

Надо покончить с университетом, пока он не покончил с нами.

Ян наблюдал за дракой несколько минут. Она не утихала, только становилась ожесточеннее. В нее втягивались все новые участники из толпы зевак.

Наконец Ян, так и не досмотрев мерзостный спектакль до конца, отошел от окна и тяжело опустился в кресло. На душе было муторно.

Он подумал-подумал и потянулся к "диссертации" Гиффорда Стивенса — сейчас самое настроение почитать ее.

Откинулся на спинку кресла, устроился поудобнее.

И начал читать.

Он прочитал все залпом, не отрываясь. Потом закрыл папку и положил ее на стол.

По Стивенсу выходило, что университет — это живое существо.

Согласно его теории, причина причин не в том, что на территории университетского городка поселилась нечистая сила или это место проклято. Никаких старых клише вроде того, что университет осквернил собой священную землю или был построен над старинным кладбищем и покойники мстят.

Университет — живое существо, единый живой организм.

Объяснений этому факту в "диссертации" не было — возможно, этот пункт остался до конца не ясен даже самому Стивенсу. Но рядом с доморощенной философией и скучными претенциозными пассажами Ян обнаружил в работе Стивенса некоторые любопытные наблюдения и довольно оригинальные выводы. В достоверности приведенных случаев, которые касались жизни других университетов, можно было сомневаться — однако совокупность описанных событий достаточно близко подводила к пониманию сути происходящего в Бреа. Параллели были настолько удручающими, что впору за голову схватиться.

Если верить Стивенсу, то за последние четыре года обвальный рост преступности зафиксирован сразу в трех университетах — в Сандерсоне, штат Нью-Хэмпшир, в Оукхерсте, штат Флорида, а также в Спрингфилде, штат Иллинойс.

В этих трех учебных заведениях был зафиксирован необычайно высокий уровень преступности по сравнению с университетами такого же размера и социального состава учащихся. Причем отмечался внезапный скачок в количестве изнасилований, разбойных нападений, драк с тяжелыми ранениями, а также самоубийств и убийств. Впечатлял тот факт, что за последние два года двенадцать профессоров, тринадцать работников и пятьдесят учащихся этих трех учебных заведений попали в психические клиники. Пятнадцать преподавателей, десять работников и около ста учащихся были обвинены в разного рода тяжких уголовных преступлениях и угодили в тюрьму — в том числе за изнасилования и убийства. Еще восемь преподавателей, двенадцать работников и более пятидесяти учащихся были арестованы, а затем выпущены за недоказанностью преступления.

Что и говорить, статистика удивительная. Ошеломляющая.

Но еще больше ошеломляли и пугали примеры, которые Стивенс приводил, утверждая, что факты получены им из первых рук.

Скажем, в Сандерсоне три профессора — английской литературы, истории и философии — создали сплоченную религиозную тройку, которая придерживалась древнего друидического культа, включавшего в себя поклонение деревьям и человеческие жертвоприношения. Эти профессора кастрировали лучшего студента, который на протяжении трех лет имел самые высшие баллы по всем дисциплинам, затем прибили его гениталии к вязу, растущему на главной площади студенческого городка. Таким образом, они хотели обеспечить счастье, здоровье и долгую жизнь для всех членов университетского сообщества.

В Оукхерсте футбольная и баскетбольная команды и две студенческие коммуны повадились еженедельно приносить человеческие жертвы в гимнастическом зале. Было убито около двух десятков человек, прежде чем нагрянула полиция. А полиция нагрянула лишь после того, как совершилось нечто совершенно неописуемое по своей мерзости: кровь жертв вылили в бассейн, в котором декан университета и его супруга совершили заплыв под поощрительные крики толпы студентов. Этот жуткий ритуал был призван излечить дочь декана от синдрома Дауна.

В Спрингфилдском университете группу из пятнадцати европейских иммунологов, приехавших на конференцию по СПИДу, изнасиловала в Центре здоровья сотня ВИЧ-инфицированных студентов.

Эти три эпизода были самыми дикими. Однако происшествий страшных, но более заурядных было хоть отбавляй. Чего только не случалось за эти четыре года в трех университетах — вплоть до того, что в библиотеках слышали голоса, а университетские машины начинали ездить сами по себе. Все это Стивенс объяснял тем, что университеты суть живые существа, которые способны как мыслить, так и совершать поступки.

"Университеты, — писал Стивенс, — способны контролировать все многообразные процессы, происходящие в их теле, то есть на их территории". По его мнению, это касается буквально всего — от размера аудиторий и температуры внутри помещений до количества насекомых и деревьев. Студенты, обслуживающий персонал, преподаватели и администрация — все они только бессознательная обслуга живого организма, называемого университетом. Они исполняют все капризы этого существа, которое становится все безумнее и безумнее и вместе с тем все сильнее и сильнее. Чтобы развлечь повелителя, они дерутся, калечат и истребляют друг друга, выбрасываются из окон и травятся. Словом, университет — что-то вроде Молоха, пожирающего людей.

Стивенс приводил еще одно сравнение — с взбесившимся компьютером из романа Артура Кларка "2001: Космическая Одиссея". Тот же случай единой разумной системы, которая полностью контролирует свое внутреннее пространство.

Из всего вышеизложенного Стивенс делал вывод, что университет должен быть "убит". Нельзя позволять ему и дальше наращивать силу. Нельзя, чтобы университет перескочил на более высокий уровень сознания и мощи — "получил диплом", как выражался Стивенс. Потому что именно такова конечная цель этой единой разумной системы.

Согласно выкладкам Стивенса, процесс роста от покорного университета до совершенно независимого, неуправляемого безумца занимает четыре года — столько же, сколько обычно требуется для получения диплома о высшем образовании. По истечении этих четырех лет университет превратится в нечто другое. Он перестанет быть привязанным к границам университетского городка и превратится в нечто неостановимое. Поскольку тела у него нет, есть только как бы личность, совокупный разум, то никаких физических границ для распространения университета вширь не имеется. Как только у него будет достаточно сил, он начнет невидимо растекаться, захватывая все новые и новые пространства — скажем, ближайшие супермаркеты, перекрестки, городские кварталы, а затем заполнит собой и целый город...

Да, город, десятки тысяч людей. И это может быть только началом...

От внимания Яна не ускользнула судьба всех описанных Стивенсом университетов — до истечения "четырехлетнего обучения".

Сандерсоновский университет сгорел дотла.

Оукхерстовский был полностью уничтожен ураганом "Хьюго".

И, наконец, торнадо сравнял с землей Спрингфилдский университет.

Все три университета решено отстроить, но на новом месте и с новым архитектурным решением.

То неизвестное, что было составлено из уникального сочетания зданий, местоположения и окружающей среды, и стало базой или фактором зарождения "жизни" университета как самостоятельного организма — это неизвестное было уничтожено во всех трех университетах и уже не восстановимо.

Ян смутно вспоминал, что несколько лет назад он что-то читал о трагедии Сандерсоновского университета. Но о гибели Оукхерстовского и Спрингфилдского университетов ничего припомнить не мог В конце своих записок Стивенс перечислял другие высшие учебные заведения, за которыми он вел наблюдение, — из тех, что проявили, как он выражался, "тенденции к самосознанию".

Среди этих заведений упоминался университет Мехико.

А также К. У. Бреа.

Ян посмотрел в окно на подернутое смогом беловатое небо. Вне сомнения, теория Стивенса — дичь, чистое мракобесие, жуть-жуткая. По мрачному безумству фантазии предположения Стивенса превосходят любые романы в жанре ужасов.

Однако нечто в повествовании Стивенса, а также в его цифровых данных заставляло Яна задуматься всерьез, не отмахиваться от прочитанного. Да, Стивенс не приводит убедительных аргументов в пользу своего центрального тезиса — то, что университет есть живое существо, никак не доказано. Что ж, пусть выводы сомнительны, зато факты очевидны. Такие масштабные проявления зла просто нельзя игнорировать! Пусть источник черных событий неясен, а их конечная цель непонятна: зато яснее ясного, что зло цвело пышным цветом в трех перечисленных Стивенсом университетах. Теперь оно расцветает в К.У. Бреа.

Зло.

Кстати, в своей "диссертации" Стивенс ни разу не употребил этого слова, хотя так и сыпал им во время их разговора. Возможно, в промежутке между написанием работы и их беседой произошло нечто, давшее повод прийти именно к этому термину?

Ян неожиданно вспомнил об отсутствии кольца на руке Стивенса.

Значит ли это, что один из тех зловещих университетов убил его семью?

Тут в дверь постучали, и Ян от неожиданности невольно дернулся всем телом.

Хотя никто и не видел, как нелепо он подпрыгнул в кресле, Ян был немало смущен своей реакцией. Он встал и открыл дверь.

Перед ним стоял студент, лицо которого показалось знакомым. Ян не мог с ходу припомнить, видел ли он этого парня где-то на территории университета или этот студент ходит на его лекции. Поэтому навесил на лицо неопределенную улыбку и сказал:

— Чем я могу вам помочь?

— Меня зовут Джим Паркер. В этом семестре я главный редактор "Сентинел". И я... Студент замялся, и Ян подбодрил:

— Да-да, я слушаю.

— Вы, очевидно, не помните меня... — Джим снова смутился. Тряхнул головой и продолжил скороговоркой:

— Не знаю, как сказать то, что я хочу сказать, а потому буду говорить прямо, без обиняков. Профессор Эмерсон, вы верите в привидения?

Ян насупился:

— Я верю в них как в транскультурный социологический феномен, как в сказочный элемент, который присущ всем фольклорам мира. Ну и конечно, я считаю призраков мощной литературной метафорой. Но если вы спрашиваете, верю ли я в физическое существование привидений, то, боюсь, я разочарую вас, потому что мой ответ будет — решительное "нет".

— И с вами никогда не случалось ничего сверхъестественного?

Ян на секунду задумался, прежде чем ответить "нет".

Джим Паркер вдруг покраснел и выпалил:

— А вам не кажется порой, что... что в нашем университете происходят весьма странные вещи?

Ян посмотрел на парня и ничего не сказал. Он ощутил неприятное трепыхание в желудке.

— Я потому спрашиваю, что видел одного человека, — быстро продолжал Джим, — по-моему, профессора. Я шел к автостоянке, было уже часов одиннадцать — я засиделся в редакции, сдавал номер в печать. И вот иду я к своей машине, как вдруг из-за угла выходит мужчина, бородатый такой, останавливает меня и начинает толковать о том, что университет в Бреа находится во власти зла и его надо вроде как взорвать. Он еще сказал, чтобы я переговорил с вами — мол, профессор Эмерсон знает, о чем тут речь.

Сердце Яна бешено колотилось, но он принудил себя к внешнему спокойствию.

— И вы поверили этому... бородачу? Джим сделал глубокий вдох, будто собрался в холодную воду прыгать, и сказал:

— Не знаю, заметили ли вы, профессор Эмерсон, но в последнее время произошло множество странных вещей. Я-то редактирую университетскую газету, так что вся информация у меня перед глазами, все стекается к нам. И я ошарашен. Изнасилования, нападения, беспорядки, самоубийства, драки...

— Заметил, — сухо произнес Ян.

— И вам не кажется все это... ну, хотя бы необычным?

— Нет, — машинально сказал Ян.

Слово вылетело прежде, чем он подумал. Это была защитная реакция сознания на подсознательное желание выложить парню все как на духу: и то, что Стивенс написал в своей "диссертации", и то, что он сообщил в беседе, а также свои собственные мысли по поводу происходящего. Джим производил впечатление умного, интеллигентного парня, стоящего союзника. К тому же, чего греха таить, Ян испытал некоторое облегчение от того, что кто-то озвучил его собственные сомнения и страхи. Причем этот кто-то самостоятельно дошел до этих сомнений и страхов.

Но в последний момент что-то помешало ему открыться. Здравый смысл? Трусость? Или осторожность?

Так или иначе, Ян предпочел солгать.

Своим "нет" я оберегаю студента, убеждал он себя. Лучше этому симпатичному парнишке не соваться в это непростое дело.

Но Ян отлично сознавал, что причина его скрытности отнюдь не в великодушии.

Джим был сбит с толку столь неожиданным ответом.

— Как? А тот чудной профессор-бородач уверенно заявил, что вы в курсе...

— Понятия не имею, с кем вы беседовали, — солгал Ян.

Джим пристально смотрел на него, и профессор Эмерсон испытал то же, что он чувствовал, когда в детстве лгал матери: как будто он прозрачен для нее, и его вранье и мотивы этого вранья ей совершенно очевидны.

Но сейчас каковы были мотивы лжи? Зачем он говорил не правду этому юноше? Тут он сам себя понять не мог. Что это — стремление не потерять лицо в том случае, если все предчувствия и страхи окажутся вздорными? Никогда прежде Ян не был со студентами таким скрытным и лицемерным. Так почему же именно сегодня он впервые отступает от собственных принципов?

Нет, тут что-то другое, тут что-то более глубинное, чего он пока не может ни понять, ни объяснить и чему он не хочет посмотреть в глаза. Поэтому Ян снова вызвал бессмысленную официальную улыбку и сказал:

— Извините, молодой человек, у меня через двадцать минут начинается лекция, и мне необходимо кое-что подготовить к ней.

— Да, конечно, — поспешно кивнул Джим, — я больше не буду вас задерживать. — Порывшись в кармане, он вынул визитную карточку и протянул ее профессору. — Если что-нибудь случится... ну, мало ли что... позвоните мне. Здесь номер редакции. А мой домашний телефон указан на обороте.

Ян кивнул.

— И будьте начеку — смотрите и слушайте внимательно, — сказал Джим Паркер. — Вас может немало удивить то, что вы увидите. Или услышите.

— Обязательно, — отозвался Ян, несколько ошарашенный бесцеремонностью студента.

— Вы не возражаете, если я через некоторое время загляну к вам еще раз? Скажем, через неделю. Может быть, снова объявится загадочный бородач или еще что случится...

— Если я увижусь с этим человеком, то непременно дам вам знать, — обещал Ян, провожая студента к двери и выходя с ним в коридор. — Спасибо, что зашли. Всего доброго.

Он какое-то время смотрел в спину удаляющемуся Джиму, потом зашел обратно в кабинет, закрыл за собой дверь, прошел к столу и рухнул в кресло.

Руки у него дрожали, ладони вспотели, пульс не успокаивался. Так чувствует себя преступник, находящийся на волосок от разоблачения, когда зашедший будто невзначай детектив под покровом невинной светской болтовни задает убийственно точные и опасные вопросы.

Было странно даже в мыслях сравнивать себя с преступником.

Или он действительно совершил нечто нехорошее?

За свою жизнь ему довелось прочесть достаточное количество страшных историй, чтобы понимать, как выглядит его теперешнее поведение. Оно окрашено витающим в воздухе злом, какова бы ни была природа этого зла. Ян Эмерсон как бы еще не утратил способность мыслить здраво, он все еще тут, то есть на стороне добра, но в его мозг уже проникло постороннее, оно уже влечет его к самоубийственному поведению, толкает на путь ошибок и обмана.

Нет, это все наваждение. Он преувеличивает. Разговор со студентом не был столь уж драматичен. Во время беседы Ян не настолько утратил ясность мышления и не настолько изменил своему характеру, чтобы можно было говорить о том, что некое зло уже поселилось в нем и распоряжается его поведением.

К тому же реальная жизнь — не то же самое, что роман ужасов. Хотя в К.У. Бреа совершается много странного, а Стивенс в своей "диссертации" твердит о каких-то сверхъестественных вещах, на самом деле тут не проклятый замок и не дом с нечистой силой.

Однако факт есть факт: в университете творятся в высшей степени загадочные вещи, и не один Ян это замечает. Хочешь не хочешь, а ощутишь себя действующим лицом "страшилки".

С одной стороны, Ян был напуган. С другой стороны, он невольно испытывал некоторое возбуждающее покалывание — от необычности всего приключения, если тут можно говорить о своего рода приключении. Эта мысль привела его к неожиданному выводу: не здесь ли скрывается разгадка его странного поведения с Джимом Паркером? Он как бы недостаточно насладился переживанием странности событий; он еще не готов к какому-либо развитию этого переживания, не готов поделиться им с другими и лишиться права полной собственности. До сих пор все это было чем-то вроде любимого детища его мозга — объектом теоретизирования, интеллектуальной игрой, в которую он пока что не хотел принимать других игроков.

Ян посмотрел в окно, на газон, где совсем недавно происходила отвратительная драка. Теперь газон был пуст.

Он нахмурился. Живешь тут наверху в своей башне из слоновой кости, забавляешься умственными играми, а там внизу творится Бог знает что — мордобой, изнасилования, вооруженные нападения, массовые беспорядки. Даже убийства.

Это безразличие — не признак ли того, что зло уже запустило щупальца в его душу?

Нет, он не сдастся без борьбы.

Ну а если совсем уж прижмет, всегда можно позвонить Гиффорду Стивенсу. А если того уже не будет в живых — что ж, у Яна остался рецепт изготовления бомбы.

И где-то в ящике стола лежат подробные поэтажные планы всех зданий университета...

2

Фейт зашла в редакционную комнату в седьмом часу.

Выпал редкий вечер, когда не было никаких срочных новостей в номер, и его сдали точно вовремя. В редакции остались только Джим и Хоуви. Остальные сотрудники разошлись: одни отправились домой, другие — на вечерние занятия. В углу бубнил старенький приемник, настроенный на волну той единственной радиостанции в округе Орандж, которая двадцать четыре часа в сутки передавала музыку в стиле кантри.

— В моей родной Аризоне, — говорил Джим, — по крайней мере половина радиостанций гонит в эфир первосортную музыку. А здесь большое счастье, если найдешь что-либо приличное в море рэпа и дерьмэпа...

Он осекся, увидев Фейт — девушка как раз в этот момент возникла на пороге открытой двери, постучав костяшками пальцев о дверной косяк.

— Извините, — сказала она. — Можно вас побеспокоить?

— Можно, можно, — ответил Джим. — Заходите. Хоуви заговорщицки улыбнулся ему и тут же положил палец на рычажок управления своим креслом, — Я как раз собрался уезжать, — сказал он и поехал к двери. Фейт отошла в сторону, чтобы пропустить его. — Пока, Джим, до завтра!

— Пока, — отозвался Джим.

Фейт подошла к его столу. Джим наконец заметил в руке девушки сложенный сегодняшний номер "Сентинел".

— А-а, ты уже видела.

— В библиотеке я стала героиней дня.

— А как отреагировали те, с кем ты вместе занимаешься?

— Именно об этой реакции я и пришла поговорить. Ты уже в курсе, как люди приняли мою заметку?

Джим пожал плечами:

— Понимаешь, я весь день в бегах или здесь, в редакции. Не было времени спросить кого-нибудь и узнать, какое впечатление произвела на публику эта взрывная информация.

— В том-то и штука, что почти никакого, — сказала Фейт со вздохом и села на стул неподалеку от Джима.

— Всем наплевать, да? Она удрученно кивнула.

— Я боялся, что так и будет.

Молодые люди пару секунд молча смотрели друг на друга.

Фейт была так взволнована, что не могла сидеть. Она вскочила и выпалила:

— Такая вялая реакция — практически никакая! — была бы понятна, напиши я про что-нибудь банальное. Скажем, про клубные будни или про спорт., или про другое обычное... Но ведь тут животных убивают! И не просто — а мучают и убивают! — Она возмущенно тряхнула головой. — Возможно, я попросту написала плохо, не сумела пронять людей? Не нашла верных слов, чтобы достучаться до их сердец...

— Написала ты хорошо, не переживай. Даже не просто хорошо, а отлично. Так что дело не в стиле. И не в том, где мы поместили заметку и под какой шапкой. Виной всему...

— ..университет! — закончила она за него. Джим кивнул.

— Да, вся загвоздка в здешней атмосфере.

— Я уже звонила в отделение общества защиты животных округа Орандж. Они обещали прислать своих людей — побеседовать с профессором Остином и разобраться в происходящем.

— Вот ты какая умница! Видишь, обошлась и без нашей газеты.

— Нет, помощь газеты я очень ценю, — с благодарной улыбкой сказала Фейт. — Большое спасибо, что ты поверил и поддержал.

— Ну, если заметка ни к чему не приведет — по крайней мере в твоем активе будет публикация.

— Я свистнула пятьдесят экземпляров газеты с газетной стойки. Сам понимаешь, друзьям, родственникам. А когда приедет комиссия из общества защиты животных, я буду выглядеть в их глазах убедительнее, если дам им газету с моей заметкой.

— Правильно. Не твоя вина, что праведные слова упали в пустоту. Здесь уж дух такой — дух безразличия.

— Но я, честно говоря, сильно разочарована.

— Предупреждал тебя: не жди чуда.

— Да, конечно...

— Пусть пройдет несколько дней. Может, кто и отреагирует. Прочитают профессора, прочитают сотрудники администрации... вдруг аукнется. И возможно, начальство решит, что в их интересах осадить садиста Остина. Чтобы лишнего шума не было.

— Дай-то Бог, — вздохнула Фейт.

— Наш университет переживает странные времена... — произнес Джим. Он явно хотел добавить еще что-то, развить свою мысль, но неожиданно осекся, поднял руки к лицу, которое смешно исказилось, и чихнул — раз и еще раз.

— Благослови тебя Бог! — сказала Фейт. Он протестующе взмахнул рукой.

— Погоди, еще рано. Я всегда чихаю трижды. И он действительно чихнул в третий раз.

— Благослови тебя Бог! — повторила Фейт со смехом.

Джим шмыгнул носом, вытер нижнюю часть лица тыльной стороной ладони.

— Знаешь, почему люди стали в таких случаях говорить "Благослови тебя Бог"? Когда-то думали, что, пока ты чихаешь и твой рот открыт, в тебя могут заскочить злые духи. Так что это присловье было превентивной мерой против нечистой силы.

— А я знаю, что чих может быть юридически законным оправданием в суде. Если ты совершил нарушение за рулем — смело говори, что оно произошло из-за чиха. Когда чихаешь, то рефлекторно закрываешь глаза — это неизбежная реакция, признанная всеми медиками. А раз ты вынужден был закрыть глаза, то ты и не виноват в нарушении. Что и требовалось доказать.

Джим рассмеялся:

— Надо же! А мы с тобой, оказывается, доки в области чихания. Великие чиховеды и чихолюбы. Может, обоим чиховедам наступила пора где-нибудь перекусить?

— Перекусить? — весело переспросила Фейт и лукаво покачала головой. — Я-то думала, что ты предложишь что получше!

— Что ты имеешь в виду?

— Я-то думала, ты хочешь пригласить меня на свидание. Вместо этого ты робеешь и небрежно зовешь меня перекусить. Если я откажусь, это никак не ударит по самолюбию — можно сразу в кусты: дескать, я звал ее всего-навсего перехватить что-нибудь за компанию...

— Но я действительно хотел пригласить тебя перехватить что-нибудь за компанию, — сказал Джим. — Время уже позднее, я проголодался, дел у меня в редакции больше нет, и я подумал: отчего бы нам и не поесть вместе.

Она покраснела. "Господи, какой хороший щелчок по носу! Вот мне урок не высовываться и не пытаться вынести знания по психологии за пределы аудитории!"

Джим посмотрел на девушку, выдержал паузу любуясь красными розами на ее щеках, а потом расплылся в улыбке и сказал:

— Если честно, то я только что соврал. Ты права. Я просто трусил и не решался членораздельно пригласить тебя на свидание.

— Но теперь-то это приглашение? Я правильно понимаю? Ладно, я согласна.

Он встал, схватил свою кожаную папку и проводил Фейт до двери. Затем выключил свет и запер дверь.

В коридоре он сказал:

— За ужином можем обсудить твое письмо редактору в сегодняшнем номере.

— Что угодно, только не это.

— Тогда будем беседовать об американской литературе.

— Идет — Или станем болтать о чем придется. Они шли в сторону лифтов. Джим старался не подать виду, как сильно он волнуется.

— А что из здешней еды тебе больше нравится?

— Я здесь ничего не пробовала, кроме гамбургеров на ходу. Я живу с матерью и братом в Санта-Анне. И поэтому не в курсе, чем тут кормят.

— Есть кухня китайская, мексиканская и итальянская, — начал Джим. Тут его осенило, и с сияющим лицом он объявил:

— Мы пойдем к Биллу!

— К Биллу?

— Ты что, никогда не слышала про заведение Билла? — удивленно спросил Джим. Она отрицательно мотнула головой.

— Ну, классное местечко! Это кафешка совсем как в фильме "В субботу вечером, в прямом эфире" с Джеймсом Белуши. Помнишь, у них там все повара иностранцы, ни слова по-английски, кроме "пошаста, ха-бугера, сэра, вкусная ха-бугера". И все им говорят:

"Пошаста, хабугера", — и показывают на пальцах, сколько именно. У нашего Билла самые вкусные гамбургеры в округе. Да что там, я таких вкусных гамбургеров, как у него, нигде больше не ел! Фейт улыбнулась:

— А я думала, ты из фанатиков здоровой пищи. Или даже вегетарианец.

— Это я только с виду такой положительный. Так что же выбираем?

— Сегодня командуешь ты.

Джим довольно ухмыльнулся и воскликнул:

— В таком случае идем к Биллу!

Кафе находилось рядом с огромнейшей автостоянкой возле торгового центра на границе двух городов — Бреа и Пласентии. К тому времени, когда Джим и Фейт добрались до места, все магазинчики уже были закрыты. Кроме оружейной лавки. Сквозь витрину было видно, что за прилавком стоят два близнеца — толстяки во фланелевых рубашках, которые только-только не лопались на них.

Проехав мимо оружейной лавки, Джим припарковал автомобиль возле кафе. Пока он запирал дверцу со своей стороны, Фейт уже выпрыгнула из машины — он так и не успел помочь ей.

Как на грех, поваров, о которых Джим с таким упоением рассказывал, за стойкой не оказалось. В раздаточном окне стоял мужчина средних лет, вполне европейской наружности, одетый в белый халат и с белым колпаком на голове.

Фейт вопросительно посмотрела на Джима.

Тот пожал плечами.

— Похоже, нам не повезло со сменой.

Они заказали чизбургеры, кока-колу, картошку-фри и огуречные колечки и сели за столик. Столиков было всего два, и второй занимала группа хулиганистого вида парней — человек шесть. В одном из них Джим узнал студента, с которым он занимался на первом курсе — вместе посещали какой-то семинар.

— Ну, поговорим, — сказала Фейт.

— Поговорим.

Вместо этого молодые люди неловко молчали. В машине они болтали без умолку и тем вроде бы хватало. Джиму показалось, что Фейт раскованный, интересный собеседник. Рядом с ней ему было хорошо, он не смущался, и не было тех досадных промахов, которые сопровождают разговоры при первом свидании. Однако в кафе, за столиком, они оба вдруг заробели, и Джим обнаружил, что не знает, в какую сторону повернуть разговор, да и вообще что бы такого сказать, чтобы не показалось натянутым и ненужным.

Фейт добродушно тряхнула головой.

— Тогда уж чихни, чтоб не молчать. — посоветовала она.

Оба рассмеялись. Лед был опять сломан.

— Насколько я понимаю, — храбро начал Джим, — в данный момент ты ни с кем не встречаешься?

— Если бы встречалась, меня бы тут не было.

— Мне нравится такое отношение.

Их заказ был готов. Джим взял поднос и вернулся к столику. Они ели не спеша, чинно беседуя. Обсудили университетские сплетни, коснулись темы, с кем кто встречался раньше, а потом разговор стал перескакивать с предмета на предмет и одновременно становиться более глубоким. Джим рассказал Фейт о своем отце, о надписи на обложке пластинки с записями Фрэнка Залпы, о том, как встретился и подружился с Хоуви.

— Мой отец тоже умер, — тихо произнесла девушка, не поднимая глаз на Джима.

— Сочувствую.

— Это случилось уже давно. Давным-давно... — Она замолчала, рассеянно ковыряя палочкой жареного картофеля озерцо кетчупа на тарелке.

— А как это случилось? — спросил Джим. — Он погиб?

Фейт улыбнулась ему слабой, тут же исчезнувшей улыбкой.

— Да, погиб при исполнении. Единственный полицейский, которого убили в Коста-Вьехо за тридцать лет. Брали наркоманов во время вечеринки, ну и кто-то в него выстрелил...

Джим слушал, затаив дыхание.

— Года поймали. Он был под таким кайфом, что и не подумал бежать. Да и куда бежать — полицейские перекрыли все выходы. Но отца уже было не спасти. Даже до госпиталя не довезли.

— А тебе тогда сколько лет было?

— Девять.

— Ты видела его мертвым? Фейт утвердительно кивнула.

— Мать была против, но я закатила такой концерт — с ревом и истерикой, что она в конце концов разрешила. Я думаю, скорее в виде наказания за мое ужасное поведение... Он был в металлическом ящике в металлическом шкафу — в больничном морге, насколько я теперь понимаю. Кровь с него смыли, но дыра в щеке, через которую вошла пуля, осталась. Сквозь нее были видны зубы.

— Черт!

— Наверное, поэтому я так ненавижу всякое насилие. Я уже в девять лет увидела, что это такое.

— Не знаю, насколько это может относиться к тебе, — сказал Джим, — но я думаю, что такое зрелище в девять лет способно оказать прямо противоположное действие. Зарождается желание мстить людям того же сорта, что убили твоего отца.

— А мне и хотелось мстить. Какая-то часть во мне так и кипела злобой. Но другая часть сознания подсказывала, что насилие порождает новое насилие и что цепочку надо где-то прерывать. Поэтому я в итоге не озлобилась. — Фейт робко посмотрела на Джима — не кажется ли она ему смешной дурой или задавакой. — Я хочу быть тем, кто прерывает цепочку насилия, а не тянет ее дальше. Пусть это будет моим маленьким вкладом в улучшение жизни на земле.

— "Думай о великом, но не гнушайся малым".

— Да, что-то в этом роде.

— Молодец, — сказал Джим, чтобы хоть что-то сказать.

— Честно говоря, — продолжала Фейт, — я считаю, что отец хотел сына. Я думаю, он был разочарован, когда родилась девочка. Конечно, он никогда этого не показывал и очень любил меня. Но он был... ну, знаешь этот тип — "мужчинистый мужчина", крепкий, мужественный, настоящий отец для парня. И меня он старался заинтересовать спортом — футбол, бейсбол, обучал приемам самообороны. В детстве я любила все мальчишеские развлечения. Не знаю, чтобы он сказал теперь, когда я перестала заниматься спортом и больше не похожа на мальчика-сорванца...

— Ты бы ему понравилась. Она улыбнулась:

— Я тоже почему-то так думаю.

— А как насчет мамы?

— Что насчет мамы?

— Она жива?

— Да.

— Вы с ней дружите? Фейт неопределенно пожала плечами. Он почувствовал, что разговор на эту тему ей не нравится, и быстро закруглил его:

— Жизнь зачастую сложная штука, да?

— Иногда.

Джим допил кока-колу и посасывал кусочек льда из бокала, глядя в сторону парней за другим столиком.

Только теперь он заметил большой лист бумаги с какими-то словами, прикрепленный в простенке — как раз между столиками. Он прищурился и прочитал:

АРАБЬЕ. КИТАЕЗЫ. ЯПОШКИ.

УБИВАЙ ВСЕХ ПОДРЯД — ГОСПОДЬ РАЗБЕРЕТСЯ.

ГОЛОСУЙТЕ ЗА БРЕНТА КИИЛЕРА.

ТОЛЬКО ОН БУДЕТ ДОСТОЙНЫМ ПРЕЗИДЕНТОМ СТУДСОВЕТА.

— Господи! — ахнул Джим.

Он встал, чтобы получше разглядеть это безобразие. В нижнем левом углу была неумелая карикатура на азиата — преувеличенно узкие глаза, сопли из носа. Огромный сапог бьет его по заду, и азиат летит вверх тормашками.

— Эй, приятель!

Джим обернулся на голос. В раздаточном окне стоял повар и показывал на листок бумаги на стене.

— Да, — отозвался Джим.

— Не откажи в услуге, приятель, — сказал повар. — Тебя не затруднит снять эту бумаженцию?

— С превеликим удовольствием, — ответил Джим. Он протянул руку и сорвал листок со стены.

— Эй ты, придурок, что ты там делаешь? — закричал, вскакивая, один из парней за вторым столиком.

— Как видите, срываю то, что тут висеть не должно.

— Да ты никак не американец? Встал и второй парень:

— Да, что ты о себе думаешь, козел? К чему руки тянешь?

Тут вмешался повар. Он рявкнул;

— Это я велел ему убрать мусор со стены! Это мое заведение, это моя стена, и я не желаю, чтоб у меня висела подобная дрянь. А если вам не нравится, катитесь в "Макдональдс" и вешайте там на стенах что пожелаете!

Парни в спор вступать не стали, сели и начали что-то тихо обсуждать со своими товарищами.

Джим подошел к раздаточному окну и вручил повару смятый листок.

— Спасибо, — кивнул тот. — Я бы и сам это сделал, только идти нужно в обход, через кухню.

— Не стоит благодарности. Повар показал глазами на шестерку хмурых парней, которые о чем-то шушукались между собой.

— М-да, времена меняются.

— Да, — согласился Джим.

— Это все из-за сраного университета, — сказал повар. Но тут же стрельнул глазами в сторону Фейт. — Извините, девушка. Само вырвалось.

Фейт встала и тоже подошла к раздаточному окну.

— Ничего страшного, — улыбнулась она. — Мне доводилось слышать это слово и раньше.

— Вы, ребятки, надеюсь, не в здешнем университете учитесь?

— Увы, мы учимся здесь.

— Тогда извините. Я не хотел вас обидеть.

— Я не обиделся, — сказал Джим и покосился на Фейт. Девушка отрицательно мотнула головой: мол, я тоже не приняла слова об университете на свой счет. Судя по ее лицу, она живо заинтересовалась мнением повара.

— Вам не нравится К. У. Бреа?

— Как бы выразиться... Не то чтобы не нравится... а впрочем, зачем скрывать... нет, не нравится мне ваш университет. — Повар виновато улыбнулся. — Я не вас имею в виду. А таких вот как эти, за тем столом. Из-за них мне так противна ваша альма-матер. — Он злобно покосился на парней и тихо воскликнул:

— Ублюдки! — Он опомнился и снова извинился перед Фейт за грубое слово.

— Ничего, ничего, я бывалая, уши у меня ко многому привычны, — отшутилась девушка. Мужчина протянул руку через окно.

— Меня зовут Билл.

Джим и Фейт назвались и оба пожали протянутую руку.

— Приятно познакомиться с интеллигентными ребятами, — сказал Билл — Это ваше кафе? — спросил Джим.

— Да.

— А где те парни, которые тут обычно работают? Билл рассмеялся.

— "Пошаста, ха-бугера, сэра, вкусная ха-буге-ра", — передразнил он. — Так это же мои сыновья!.. Такая у нас шутка. Вообще-то они разговаривают на нормальном английском языке.

— О-о! — разочарованно протянул Джим.

— Их мать китаянка, а сами они тут выросли и по-китайски ни слова. Я им позволяю баловаться, если это привлекает клиентов. У них тут много почитателей.

Зашел еще один посетитель — мужчина преклонных лет. Билл извинился и занялся новым клиентом.

Джим вернулся к столику, выбросил бумажные стаканчики и тарелки в контейнер для мусора, а поднос отнес обратно на раздачу. Они с Фейт попрощались с Биллом, вышли на улицу и направились к машине.

Джим вставил ключ в замок дверцы со стороны пассажира. Фейт стояла рядом с ним, почти касаясь его. Она смотрела ему в лицо, и ему показалось, будто девушка хочет, чтобы он поцеловал ее. Он еще гадал, следует ли ему немедленно поцеловать ее или нет, когда вдруг увидел за ее спиной какое-то движение.

К ним стремительно шли типы, сидевшие за вторым столиком в кафе Билла.

— Козел долбаный! — прокричал один из них, таращась на Джима.

— Лизатель иностранных жоп! — с ненавистью прошипел другой.

Они были уже совсем близко. Джим проворно открыл дверь и приказал Фейт:

— Быстро внутрь!

Сам он бегом направился вокруг капота на сторону водителя. Однако первый из парней уже был рядом и с силой ударил кулаком по крылу машины. Джим понял, что не успеет сесть в машину, и развернулся, чтобы встретить нападающего.

Фейт успела защелкнуть замок своей дверцы и надавила на клаксон. Звук был такой резкий, что хулиган возле капота дернулся от неожиданности. Фейт продолжала жать на клаксон.

Джим прислонился спиной к машине. Шестеро нападающих выстроились полукругом — лица бешеные, кулаки сжаты. Они упивались страхом и беспомощностью своей жертвы и не спешили начать избиение.

В этот момент из кафе выбежал Билл. В его руках была бейсбольная бита. Потрясая этой деревянной дубинкой, он заорал:

— Эй, подонки, вон отсюда! Я вас, гадов, один раз предупредил — лучше не связывайтесь со мной!

Плохо будет!

При появлении Билла с бейсбольной битой шестеро парней не стали испытывать судьбу и бросились наутек.

Хозяин кафе остановился рядом с Джимом и, тяжело отдуваясь, спросил:

— С тобой все в порядке? Джим утвердительно кивнул:

— Все нормально. Большое спасибо.

— Подлые трусы, — возмущенно сказал Билл. — Всегда бандой, всегда стаей! А каждый сам по себе — жалкий трус!

— Извините, — произнес Джим, — я не хотел втравить вас в неприятности.

— Что за глупости! — заявил владелец кафе. — Ты, дружище, тут ни при чем. Это все они, эти засранцы! Если снова здесь появятся — клянусь, я сразу вызову полицию, чтоб этим мерзавцам показали где раки зимуют! — Тут он немного успокоился и помахал рукой сидящей в машине бледной Фейт. — Еще раз привет!

Она вяло помахала в ответ.

— Ладно, ребятки, поезжайте, — сказал Билл и лукаво улыбнулся, глядя на Джима. — Я так понимаю, у вас сегодня большие планы на вечер. — Он обвел глазами автостоянку и тихо добавил:

— Только смотрите в оба. Проверьте, чтоб за вами не было хвоста.

— Если они увяжутся за мной, я привезу их прямо к полицейскому участку. Билл кивнул:

— Вот это разумно.

— Еще раз огромное спасибо.

— Не за что. Жаль только, что я не врезал этим мерзавцам. — Билл помахал им рукой и пошел обратно в свое заведение. — Пока, ребятки!

Джим наконец сел в машину.

— Ты был прав, — сказала Фейт. — То еще местечко!

Джим рассмеялся, поворачивая ключ зажигания.

— Мы и поужинали, и развлеклись. Очень даже неплохо для первого свидания!

Фейт поддразнивающе улыбнулась.

— Так, значит, у тебя "большие планы на вечер"? Он покраснел.

— Ты что — слышала?

— Да, но не твой ответ.

— А что, по-твоему, я должен был ответить?

Девушка загадочно улыбнулась.

Они развернулись и выехали на Империал-стрит.

— Знаешь, о чем я подумал? — сказал Джим. — Вдруг пришло в голову, что тебе надо рвать когти из нашего университета. Перевестись отсюда к чертовой матери. А если прямо сейчас не получится — лучше год погулять, перекантоваться, а потом поступить куда-нибудь в другое место.

— С какой стати?

Он облизал губы и нервно передернул плечами.

— По-моему, ты здесь не в безопасности. Фейт нахмурилась:

— Почему это?

Джим подумал несколько секунд, затем беспомощно тряхнул головой.

— Ну, мне трудно объяснить. Я и сам точно не знаю. Но ты же видишь, что тут творится. Все как с цепи сорвались. На биологии кошек и собак травят. А ведь это только верхушка айсберга...

— Я ведь сознательно выбрала именно этот университет. Что мне прыгать с места на место...

— Ты мне нравишься, — перебил Джим. — При обычных обстоятельствах я бы тебе этого так сразу не сказал. Мы бы прежде пообедали в университете, потом сходили бы на пару бесплатных концертов, мало-помалу узнали бы друг друга получше, и можно только гадать, как бы стали развиваться наши отношения — сложились бы они или нет... Но сейчас такой кавардак, все так ускорилось вокруг что я не считаю возможным тянуть кота за хвост и говорю тебе сразу и прямо... Короче, ты мне нравишься. Очень. Я знаю тебя не слишком-то хорошо — а впрочем, я тебя совершенно не знаю, — но я тебя знаю достаточно, чтобы бояться... извини, я немного запутался... Я хочу сказать, что ты мне дорога и я бы не хотел, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Поэтому советую тебе бросить этот чертов университет, пропустить семестр — от греха подальше! — и продолжить учебу с будущего года и в другом месте. Она улыбнулась:

— Так я тебе действительно нравлюсь? Ты, как вижу, и впрямь не любишь тянуть кота за хвост.

— Нет, я говорю совершение серьезно.

— Я не дурочка и в самое пекло понапрасну не лезу, — сказала Фейт. — Когда на лекциях по биологии случилось такое странное событие, я тут же приняла решение "рвать когти" — и перестала посещать этот курс. Я не из тех дешевых героинь, которые не спешат брать ноги в руки, когда им грозит опасность, только потому, что хотят доказать себе или другим, какое у них присутствие духа, какие они храбрые и независимые. Я трусиха. Если тут заварится совсем крутая каша, я первой отсюда свалю — не буду сидеть до последнего в надежде, что пронесет.

Джим улыбнулся:

— Мне нравится такое отношение. Только это не трусость, а здравый смысл.

— Но, по-моему, дело еще не приняло совсем плохой оборот.

— Ну, как сказать...

— Я обещаю тебе — если обстановка в университете станет совсем нестерпимой, я его брошу. Мне никому ничего доказывать не нужно. За моей спиной несколько поколений людей, пасовавших перед трудностями. — Тут Фейт вздохнула. — Можно сказать, что умение вовремя шарахнуться в кусты у меня в крови... Но пока мне в университете интересно, и я предпочитаю остаться.

— Хорошо, — кивнул Джим. Некоторое время они ехали в молчании.

— Так что, — сказал он наконец, — можно ли считать, что мои "большие планы на вечер" осуществились?

Фейт улыбнулась:

— Надеюсь, ты не разочарован сегодняшним вечером. — После паузы она добавила:

— Что касается меня, то я осталась довольна.

Теперь и Джим улыбнулся.

Так они и въехали на территорию университета — оба с улыбкой на лице.

Глава 16

1

Молоко, апельсиновый сок или сельтерскую воду? Апельсиновый сок.

Тленна взяла картонный пакетик и поставила его на поднос, рядом с салатом. Руки все еще дрожали, и она радовалась тому, что ей не нужно нести поднос, а можно двигать его по трубчатой металлической стойке.

В противном случае весь салат оказался бы на полу Девушка подошла к кассе, оплатила завтрак, после чего нашла взглядом свободный столик в самом углу кафетерия и направилась к нему почти бегом.

Господи, что же ей теперь делать?

Поставив поднос на стол и опустившись на скамью, Гленна медленно обвела взглядом кафетерий. Ни одного знакомого лица. Что ж, это хорошо. Она закрыла глаза и попыталась хотя бы на несколько секунд расслабиться.

Она только чудом вырвалась. Они могли бы сделать с ней что угодно. И никто бы им не помешал.

Утром, когда она пришла на занятия по бадминтону, все было как обычно — ничто не предвещало экстраординарных событий. Гленна переоделась в раздевалке и вместе с другими студентками вышла в гимнастический зал. Необычное началось с того, что при подборе игроков для парных игр ее фамилия прозвучала последней. Гленна не была лучшей в группе, однако входила в пятерку самых сильных игроков — по традиции, распределение по парам начиналось с них. То, что произошло, являлось неслыханным нарушением тренерского обычая.

Тленна была не только удивлена этим отступлением от правил, но и несколько уязвлена. А впрочем, она решила не зацикливаться на этом и, как только началась игра, действительно совершенно забыла о досадном эпизоде.

Но тут начало происходить нечто дикое.

Когда она готовилась к очередной подаче, к ней сзади подошел играющий на соседней площадке студент и молча огрел краем ракетки по затылку. Девушка ахнула — от изумления и боли, круто развернулась в сторону неожиданного обидчика... Вдруг подбежал еще один студент, размахнулся и ударил ее кулаком в лицо.

Гленна выронила ракетку и схватилась за правый глаз.

— Вы что — охренели, болваны? — закричала она. — Крыша поехала, да?..

Кто-то со всего размаху наподдал ей ракеткой пониже спины.

Девушка взвыла от боли. Отняв руку от правого глаза, она крутанулась опять — к очередному нападающему. Стремительно опухающий правый глаз как песком засыпало, а левый стал слезиться за компанию — и на секунду-другую Гленна почти ослепла. При этом она все же заметила боковым зрением, что на всех площадках игра прекратилась, все смотрят в ее сторону. Пара, против которой она играла, стояла у сетки и таращилась на нее, тогда как партнер Тленны был не на своем месте, а в двух шагах от нее.

В этот момент кто-то вцепился в пояс ее шорт и рывком стащил их.

Когда девушка инстинктивно пригнулась, чтобы вернуть шорты на место, на ее зад, теперь уже голый, обрушился новый удар ракеткой.

— Воткни ей рукоятку в жопу! — крикнул кто-то. Гленне удалось подтянуть шорты. Все произошло так быстро, что она не успела испугаться. Только растерялась от внезапной и ничем не мотивированной атаки. Пока что она была просто в бешенстве от унижения и боли.

— Прекратите! Прекратите! — закричала она изо всех сил.

Где-то совсем рядом раздался спокойный голос:

— Рукоятку не в жопу, ребятки, а в...

Гленна узнала голос Джойс Элвин, их тренерши. — И тут ей стало по-настоящему страшно.

Повернувшись на голос, она увидела, что Джойс Элвин медленно идет к ней.

Все игры в гимнастическом зале прекратились, и все студенты смотрели на Гленну. События принимали какой-то совсем страшный оборот.

Было некогда разбираться, что именно происходит и почему. Поэтому Гленна рванулась в сторону выхода — благо ее никто не держал.

Студенты заулюлюкали, затопали, захохотали, словно зрители на корриде. В их реакции было даже некоторое добродушие — так встречают метания быка по арене во время корриды: бык все равно обречен, а эти метания составляют часть зрелища.

Гленна догадалась, что с ней хотят сделать.

Однажды она видела это в каком-то фильме про тюрьму: там новенькую целой толпой изнасиловали в душе не то рукояткой метлы, не то скалкой — нарезка кадров была такой короткой, что было не разобрать. Гленна видела этот фильм, когда училась в старших классах. Многие парни и девушки из ее класса находили эту сцену возбуждающей. Однако самой Гленне она показалась отвратительной — было страшно даже представить движение внутри себя какой-то деревяшки.

И сейчас мысль о том, что с ней могут сделать, приводила Гленну в животный ужас.

К счастью, никто не помешал ей выбежать из гимнастического зала.

Оказавшись вне здания, Гленна не своим голосом закричала:

— Полиция! Полиция!

Разумеется, полицейские ей не поверили. Офицер записал ее показания, пожал плечами, затем послал своего подчиненного проводить девушку в раздевалку, где Гленна переоделась. В гимнастическом зале ничто не напоминало об ужасном событии. Группа как ни в чем не бывало играла на нескольких площадках в бадминтон.

Полицейский с блокнотом в руках подошел к Джойс Элвин. Гленна видела, как та выслушала представителя закона, рассмеялась и покрутила пальцем у виска.

Двадцать девять студентов и тренер против одной Гленны. Тридцать свидетельств против одного. Кому же в этой ситуации поверят полицейские?

Гленна поблагодарила за то, что ее сопроводили в раздевалку, и пошла прочь, в сторону студенческого центра.

Она хотела идти прямо домой, но через час ей предстояла контрольная по социологии — пропускать ее себе дороже. Ведущий курс — профессор из породы строгих педантов: никаких извинений не принимает и всю душу вымотает, прежде чем разрешит сдать "хвост" в другой день.

Гленна открыла глаза, сделала глубокий выдох и взяла с подноса пакетик с соком. Записавший ее показания офицер сказал, что ей позвонят через пять — семь дней и сообщат о ходе расследования. Но результат расследования был очевиден: свидетелей преступления нет, а что касается разбитого глаза, то все хором заявят, будто она просто упала или ее случайно задел ракеткой партнер — дескать, всякое на площадке случается, зачем же накручивать вокруг этого целую сказку!

Эх, зря она постеснялась и не показала в полиции следы от двух ударов ракеткой по заду!

Нет, там бы только поскалили зубы и списали эти синяки на падение во время игры.

Раздвижные двери кафетерия разошлись в стороны, пропуская новопришедших. Гленна быстро подняла глаза. Слава Богу, незнакомые.

Она ощущала себя как в старших классах, когда периодически приходилось прятаться от школьных хулиганов. Но чтобы бегать по университету от хулиганов — это было нечто неслыханное.

Девушка отрешенно уставилась на свой салат, потом взяла вилку и начала есть. Так что же ей теперь делать? Конечно, на бадминтон она больше ни ногой. Но как быть с остальными занятиями? Ведь с многими из бадминтонной группы неминуемо придется встречаться на семинарах и лекциях!

И что эти подонки могут сделать с ней при удобном случае?

Оставшись безнаказанными, они ведь с удовольствием доведут дело до конца — изнасилуют ее если не ракеткой, так бейсбольной битой.

За соседним столиком звякнул стакан. Гленна дернулась всем телом, листочки салата упали с вилки на джинсы.

Она подобрала их, бросила на поднос и снова закрыла глаза.

Предстоял длинный и тяжелый день...

2

Стоило Джонни Мак-Гвейну оказаться на лестничной клетке корпуса социальных наук, как он ощутил перемену в своем настроении. Это было что-то вроде внезапного прилива бодрости после дня, проведенного в состоянии тупой апатии. Все неприятное отступило на задворки сознания и сразу же забылось. Чувства приятно обострились, словно после первой порции виски или после дозы наркотика. Мак-Гвейн вдруг испытал прилив уверенности в собственных силах — теперь он казался себе более энергичным и умным. Это было упоительное ощущение, интенсивность которого росла по мере того, как молодой человек медленно поднимался по лестнице. Когда он достиг восьмого этажа, его уже так распирало, что он принялся мурлыкать какую-то развеселую мелодию.

Однако за ширмой лучезарного настроения в его душе клубилось нечто темное, пугающее — так в фильме ужасов на беспечно смеющихся детишек падает зловещая тень их будущего убийцы.

Поднимаясь по лестнице на последний этаж здания, сам он угадывал черный подбой своего теперешнего радужного настроения, но решительно отмахивался от этой мысли. В нем сейчас нет злобы. Ничего подобного! Он чувствует себя отлично, он полон энергии, он в полном порядке!

На протяжении последних пяти лет работы в К. У. Бреа он занимал пост главного смотрителя.

Своей должностью Джонни Мак-Гвейн был вполне удовлетворен лишь поначалу. Он составлял графики дежурств, командовал бригадой уборщиков, следил за их работой, а в течение дня время от времени рассылал подчиненных в "горячие точки" — где нужно было срочно что-то убрать или вымыть. В круг его многообразных обязанностей входила также и замена перегоревших лампочек. Он же отвечал за реализацию закона об инвалидах — следил, чтобы студенты-инвалиды нигде не испытывали затруднений — ни в аудиториях, ни в комнатах отдыха, ни в коридорах. Это была сложная и почетная задача — приспособить телефоны, фонтанчики с питьевой водой, лифты и многое другое под человека, который передвигается в кресле-каталке.

Однако постепенно Мак-Гвейн пришел к осознанию того, что "главный смотритель", по сути, не более чем бригадир дворников. Эта должность не требует какой-то особенной работы мозгов, с ней может справиться едва ли не любой дурак.

А Мак-Гвейн в глубине души считал, что он способен на гораздо большее, чем командовать уборщиками и заменять перегоревшие лампочки.

Он потому так бесился, что многие — очень многие — здешние преподаватели, хваленые "воспитатели нового поколения", казались ему придурками с двумя извилинами.

Когда он начал работать в университете, то страшно робел перед профессорами и даже перед их молоденькими ассистентами. Они такие образованные, такие умные! Они окружены таким почетом и уважением! Джонни Мак-Гвейн безоговорочно считал каждого из них на голову выше себя: эти люди ему не чета, они столько знают и столько понимают!

Однако понаблюдав за профессорским составом на протяжении нескольких лет, он не только перестал обожествлять преподавателей, но и начал их презирать. Что они нос-то дерут? Надменные тупицы и высокомерные снобы — вот они кто! А бедные студентики смотрят на преподавателей снизу вверх и не подозревают, что их самым подлым образом водят за нос!

Он, Джонни Мак-Гвейн, в сто раз умнее этих надутых индюков с громкими дипломами. Будь мир устроен справедливо, свет науки нес бы студентам он, Джонни Мак-Гвейн. Что касается профессоров — пусть они не мозги молодежи вкручивают, а новые лампочки взамен перегоревших!

Пусть они не мозги молодежи вкручивают, а новые лампочки взамен перегоревших!

Джонни довольно ухмыльнулся. Какая фраза! Каламбур первого сорта! Шекспир позавидует!

Мак-Гвейн способен запросто преподавать английскую литературу.

"Если бы я этого Шекспира прочитал, — думал он, не прекращая мурлыкать, — я бы его в два счета объяснил. На самом деле это не сложнее, чем два пальца обсосать!"

Но полудурки с дипломами ему ходу не дают — отгородились от народа бумажками о высшем образовании и каждый ходит гоголем. В лучшем случае улыбнутся снисходительно на бегу, а он иди подчищай за ними дерьмо в сортирах и выковыривай из унитазов ватные прокладки профессорш!

Злая горечь все копилась и копилась в нем и в этом семестре грозила выплеснуться в каком-либо уродливом поступке. Но тут, благодаря внезапному чуду, Джонни обнаружил эту лестничную клетку... то есть не саму лестничную клетку — здесь он бывал тысячу раз и до этого... В этом семестре он неожиданно открыл ее терапевтический эффект.

Теперь, попадая на чудесную лестничную клетку, Мак-Гвейн неизменно испытывал юношеское веселое оживление. Вне ее он больше не бесился, а пребывал в почти уютной апатии.

На этих ступенях ему впервые пришло в голову, что именно он должен сделать.

Дойдя до самого верха лестницы, Мак-Гвейн вынул связку ключей, нашел нужный и открыл подсобную комнату — чулан без окна.

Девица была там же, где он ее привязал. С кляпом во рту, она сидела на стуле в прямоугольнике света от незакрытой двери, и было забавно видеть, как широко раскрыл ее глаза ужас — больше белого, чем темного.

Мак-Гвейн поскреб себя в паху и сделал вид, что расстегивает ширинку.

— Ведь ты ж его хочешь?

Девушка заметалась, сколько позволяли веревки, и замычала.

Джонни рассмеялся.

— Шучу, шучу, — сказал он, подошел к девушке и добродушно потрепал по щеке. — Не бойся, я только шучу.

Он включил свет — с потолка свисала лампочка без плафона — и закрыл дверь. Затем оперся спиной о стеллаж, уставленный ящиками с бумажными полотенцами для туалета, и принялся глядеть на девушку. Хорошенькая. И одета скромно — не так вызывающе, как многие студентки. Макияж умеренный — только для того, чтобы подчеркнуть скулы и глаза. Любо смотреть на такую милашку!

Джонни втащил ее сюда рано утром, а сейчас было начало вечера, и девушка сидела в луже. Он как-то не подумал об этом заранее. Было искренне жаль бедняжку. Однако мокрые трусики и платье рельефно облепили ее пах — бугорок лобка и там, ниже...

Он ощутил шевеление в своих штанах.

Губы растянулись в похотливую улыбку. Да, спору нет, было бы приятно перепихнуться с этой куколкой. Однако его интересует не ее дыра.

Ему нужны ее руки.

Мак-Гвейн заметил эти "руки в первый же день нового семестра. Это случилось здесь, на лестнице. Он прибивал на третьем этаже новую доску объявлений, а девица спускалась с четвертого этажа и кому-то махала рукой. Джонни был поражен совершенной формой ее пальцев, пропорциональностью кисти. Все в этой руке было прекрасно — и ровный цвет кожи, и грация движений...

Мак-Гвейн запомнил лицо девушки. Они потом не раз встречались на лестничной клетке. Он стал следить за ней и выяснил, что она первокурсница. Затем он узнал расписание ее занятий, после чего частенько поджидал ее в перерывах на лестнице и незаметно наблюдал за ней, пока она поднималась или спускалась, а порой даже подслушивал кусочки ее разговоров с другими студентами, когда она проходила мимо или останавливалась поболтать с друзьями на одном из лестничных маршей.

Теперь Джонни уже не помнил точно, но вполне вероятно, что именно ее совершенные руки вдохновили его на размышления о том, каким образом он смог бы войти в сияющий мир профессоров и доказать, что он не глупее их, а может, даже и умнее. Однако сама мысль о том, как именно использовать эти руки, пришла ему в голову совсем недавно.

Они нужны ему для научных экспериментов. Вот только не мог он взять ее руки просто так. Придется убить бедняжку. Даже если она поклянется никому ничего не рассказывать и сдержит свое обещание, ее родные и близкие неизбежно спросят:

"Куда подевались твои красивые руки?" Ведь они обязательно заметят, что у нее больше нет рук. Все люди, кроме профессоров, очень наблюдательны. Тогда девушка будет вынуждена изобрести какую-то сказку про то, где и как она потеряла свои прекрасные ручки. Глядишь, и полиция тут как тут. Начнут разматывать клубочек, выйдут на него...

Нет, деваться некуда. Необходимо убить. Убивать не хотелось. Очень не хотелось. Он не хотел причинять ей боль. Просто хотел забрать ее руки. А чтобы причинить боль — нет, этого он не хотел. Но ее руки ему нужны.

Если бы можно было забрать только руки и не причинять ей боль!.. А убить придется, потому что ее руки ему нужны.

Ее руки нужны ему, потому что он никак без них не может. Хотя убивать не хочет. И боли причинять ей не хочет. А чего он хочет? Он хочет выполнить своей проект. Вот чего он хочет.

И тогда его будут уважать. Сраные профессора примут его как равного. Он их сделает, этих дипломированных ублюдков! Он им покажет, кто такой Джонни Мак-Гвейн! Будут знать, кто такой Джонни Мак-Гвейн! Слова — это треп, это ничего не доказывает. А вот дела — да!.. Он им продемонстрирует и свои знания, и свой талант. Они поймут, что их дипломы — просто бумажки на подтирку. А Мак-Гвейи сделает такое, что все только ахнут.

Его сразу назначат профессором на кафедру физики, или инженерного дела, или еще какой-нибудь мудреной науки.

Чтоб он хотел обидеть девушку или причинить ей боль — тут и разговору нет, он ведь не зверь. Но наука важнее чьей-то жизни, она требует жертв. Бедняжку придется убить во имя знаний.

Девушка снова заметалась и замычала. Очевидно, что-то во взгляде страшного незнакомца спровоцировало в ее душе еще больший всплеск ужаса.

Мак-Гвейн ласково улыбнулся ей. Даже перепуганная, опухшая от слез и с искаженным лицом, она оставалась миленькой. Такие прелестные глазки... В комнатке есть весь необходимый инструмент, и он мог бы вынуть ее прелестные глазки и оставить себе на память. Джонни вспомнил эпизод из телевизионного "Вечернего шоу" Сэмми Дэвиса-младшего. У старины Сэмми был стеклянный глаз, и однажды, шутки ради, его очередной знаменитый гость, эстрадный певец, надел на шею стеклянный глаз на цепочке.

Он может сделать себе такой же симпатичный кулончик.

Можно вынуть оба ее глазика и носить их на цепочке — так даже оригинальнее.

Нет, это глупое, пустое тщеславие. И дурной вкус. Когда он станет профессором, он будет, в отличие от остальной профессорни, образцом хорошего вкуса. Было бы недурно иметь ее глазки, но по-настоящему ему нужны только ее руки.

Тут Джонни понял, что понапрасну тянет время. Он посмотрел на часы. Через пятнадцать минут нужно встречать вторую смену уборщиков на физическом факультете. Пора спешить.

— Извини, конечно, — сказал он девушке, — но они мне нужны.

Мак-Гвейн подошел к небольшому холодильнику в дальнем конце комнаты, открыл дверцу и еще раз проверил морозилку. Все в порядке. Минус восемнадцать. Сюда он их и положит — чтобы не испортились.

Джонни подошел к девушке и ногой опрокинул стул, на котором она сидела. Ее голова с громким стуком ударилась о пол, но девушка не совсем потеряла сознание — ее только оглушило на несколько секунд.

Пользуясь ее состоянием, он проворно развязал ей руки и вытянул их на полу. Девушка слабо задвигалась, поэтому Джонни коленом придавил ее руки к цементу — в двух-трех дюймах выше плотно прижатых друг к другу запястий. Затем дотянулся до стены и снял висевшую на крючке остро заточенную лопату.

— Извини, — повторил он. Он высоко поднял лопату над запястьями девушки. И с силой опустил ее.

3

Тхань Лам засиделся в библиотеке до самого закрытия. Библиотечному работнику пришлось подойти к нему и напомнить, что время освобождать зал.

Вообще-то Тхань Лам намеревался отправиться домой еще в четыре часа, сразу после лекции по инженерному делу. Но после того как он узнал свою оценку за зачетную работу, его планы резко изменились.

Не "отлично" и даже не "хорошо". За свою первую зачетную работу он получил только "удовлетворительно". Какой позор!

Это американцы, получив "удовлетворительно", могут поморщиться или пожать плечами — досадно, однако как-нибудь переживем. Для вьетнамца это трагедия. Чтобы чего-то добиться, вьетнамец обязан получать высшие баллы, быть если не первым, то в числе первых.

Тхань Лам с ужасом подумал о том времени, когда через несколько недель, после экзаменов, принесет домой зачетку. Что скажет тетушка! Какими глазами на него посмотрит брат!

Выход один — учиться с утроенным прилежанием и другими хорошими оценками перекрыть этот позор. Поэтому Тхань Лам незамедлительно отправился в библиотеку — грызть гранит науки, чтобы впредь избежать посредственных баллов.

В своем ошарашенном состоянии он не сразу сообразил, что зачетку придется показывать родным не через несколько недель, а уже сегодня вечером. Два дня назад он имел глупость сообщить родным о предстоящем зачете — дескать, я к нему готов и пройду с легкостью. Теперь дома ждут.

И кто его, дурака, за язык тянул! Вообще мог не упоминать эту контрольную работу!

А соврать тетушке и брату нельзя.

И это было еще одной причиной, отчего Ткань Лам допоздна засиделся в библиотеке — откладывал разговор с родными.

Все их надежды связаны только с ним. Они из последних сил тянутся, чтобы дать ему высшее образование, поэтому никак нельзя их подводить. Чтобы он мог учиться, тетушка отдала ему все деньги, накопленные за десять лет работы в салоне красоты. Брат добровольно отказался от университетского образования, дабы Тхань Лам мог учиться в самом лучшем из более или менее доступных университетов — не в Фуллертоне, а в Бреа. И тетушка, и брат неустанно напоминали ему о своих жертвах. Да он и сам не забывал о них.

От мысли, что он запорол первый же зачет, в желудке все переворачивалось. Куда глаза девать, когда наступит час сказать об этом тетушке и брату?

Ткань Лам вышел из здания библиотеки и понуро плелся по главной площади. С каждым шагом становилось яснее и яснее, что домой ему возврата нет. Он не выдержит позора.

Его взгляд упал на крышу студенческого центра. Там была высокая ограда. Тогда он перевел взгляд на крышу естественно-научного корпуса. Да, именно то, что надо. Низенькая решетка.

Тхань Лам зашагал к естественно-научному корпусу.

Ни о чем не думая, он поднялся в лифте на последний этаж, прошел по длинному коридору, открыл стеклянную дверь и вышел на просторный балкон, предназначенный для курящих студентов. Там была ведущая на крышу лестница.

Тхань Лам стал подниматься. И тут обнаружил, что он не один.

Наверху стояли и смотрели на него три вьетнамских товарища — Куонг Фань, Линь Нгуен и Лю Нго. Все они тоже получили "удовлетворительно" за контрольную работу, и у всех троих на лицах был написан траур.

Какое-то мгновение Тхань Лам прикидывал в уме — не отказаться ли ему от своего намерения. Не ему одному не повезло в этом семестре. Его вьетнамские друзья в том же положении. А в компании даже унижение кажется менее горьким. К тому же вины за собой он не чувствует. Он готовился прилежно, материал знал — как, впрочем, и его товарищи. Они ведь тоже рассчитывали на хорошие баллы... Быть может, существует заговор профессоров — проваливать вьетнамцев, которые обычно очень хорошо учатся?

Надо гнать подобные мысли! Профессора не могут быть такими подлецами. А чужие неудачи не могут оправдать его собственную. Пусть все до одного студенты университета получат "неуды", но он, Тхань Лам, не имеет права даже на "удовлетворительно". Тетушка и брат пожертвовали для него слишком многим — он не смеет разочаровывать их.

Тхань Лам молча поднялся на крышу и стал у парапета. Его друзья тоже молчали.

Здесь, на крыше, дул слабый ветерок. Тхань Лам подставил лицо прохладному дуновению и несколько секунд наслаждался приятным чувством. Отсюда открывался прекрасный вид чуть ли не на половину округа Орандж. В южной стороне, на Гарден-Гроув, горели огни "Азиатского дворца" — огромного торгового центра в Маленьком Сайгоне.

Май, брат, должно быть, где-то там, в это время он обычно заглядывает в музыкальный отдел.

При мысли о Май хотелось плакать. Он мог бы учиться вместо Тхань Лама — и, конечно, учился бы прилежнее, проводил бы меньше времени с друзьями, а больше — за книгой. Отчего Тхань Лам позволял себе расслабляться, отчего не занимался круглые сутки?

Никто не виноват в том, что он получил низкий балл. Он сам кузнец своего несчастья и несчастья своих близких.

Тхань Лам посмотрел вниз, на центральную площадь. То, что он увидел, окончательно сломило молодого человека: на него глядело огромное презрительно улыбающееся узкоглазое лицо. Он понимал, что это лицо создано случайным расположением кустов. Быть может, в другом настроении рисунок кустов напомнил бы ему что-то другое, но сейчас он видел лицо соотечественника, полное презрения к жалкому неудачнику Тхань Ламу.

Неподалеку от студенческого центра на шестах трепыхался какой-то транспарант, ярко освещенный светом лампы. Тхань Лам напряг зрение и разобрал только одну строчку:

"СМЕРТЬ УЗКОГЛАЗЫМ!"

Тхань Лам отвел глаза от транспаранта и встретился глазами с Лю Нго.

Так ни слова и не сказав, все четверо разом взобрались на парапет.

Ткань Лам вобрал побольше воздуха в легкие. Физиономия внизу продолжала издевательски улыбаться.

Он жалобно вскрикнул. За ним жалобно вскрикнул Куонг. За ним — Лю. А за ним — Линь.

И все четверо разом прыгнули.

Глава 17

1

После того как они позанимались любовью. Ян отправился в ванную комнату. Через несколько минут, приняв душ, он вернулся в спальню. Эленор сидела на кровати, подложив под спину пару подушек, и читала какой-то журнал. Он присел рядом и нежно поцеловал девушку в затылок.

Затем пригляделся к тому что было у нее в руках — не журнал, а брошюра с расписанием занятий.

— Чем это ты занята?

— Хочу учиться. Прикидываю, какие университетские курсы я хотела бы прослушать в свободное от работы время.

Ян театрально застонал:

— Господь с тобой! У тебя совсем не будет времени видеться со мной!

— А вот и нет. Я буду посещать вечерние занятия в Бреа. Стало быть, всегда буду у тебя под боком. Успею надоесть.

— О нет! — воскликнул он и выпрямился. — Где угодно, только не в Бреа!

Эленор отложила листочки с расписанием и удивленно уставилась на Яна.

— Это почему же? Бреа совсем рядом. С точки зрения удобства — идеальный вариант.

— Я категорически против того, чтобы ты занималась в Бреа!

Она вся напряглась:

— Ты "категорически против"? Ты не желаешь, чтобы я училась в Бреа? Извини, дружок, ты мой любовник, а не отец. Стало быть, у тебя нет никакого права приказывать мне, что я могу делать, а что нет.

— Ты могла бы посещать занятия в Фуллертоне или в Ирвине...

— Зачем мне тащиться так далеко, когда у меня под носом К. У. Бреа? — Тут Эленор сузила глаза и вперилась в Яна пристальным взглядом. — Послушай, уж нет ли у тебя тайной подружки в Бреа — какой-нибудь разбитной студенточки?

— Нет у меня никакой секретной связи, — раздраженно отмахнулся Ян. — Дело не в этом.

— А в чем же?

— Университет превратился... ну, короче, там столько насилия, такая дикая преступность...

— Ну и что? Кого и где можно удивить высоким уровнем преступности? Время такое.

— Да нет, тут особый случай. У нас массовые беспорядки, нападения на людей, изнасилования, групповые самоубийства...

— Самоубийства? Они-то меня с какого боку касаются?

— Просто территория университета превратилась в предельно опасную зону.

— Меня трудно испугать. Я ученая. Я шесть лет работала в центральной части Лос-Анджелеса — сам знаешь, какое это пекло. Так что рискну.

Ян покосился на подругу. Его подмывало рассказать ей все — выложить всю правду, поделиться своими тайными размышлениями и опасениями. Но здесь, в уютной спальне, рядом с обнаженной женщиной и при тихо мурлыкающем телевизоре, было как-то глупо заводить разговор о тотальном наступлении зла, о темных предчувствиях и неясных страхах. Все его мрачные мысли последних недель вдруг показались детскими, наивно-глупыми. Что он может сказать? "Эленор, я хочу поведать тебе о том, что Вселенское Зло медленно пожирает университет в Бреа..." Трудно произнести подобную фразу и не выглядеть при этом полным идиотом. Ян поцеловал Эленор в щеку:

— Ладно, вернемся к этому разговору попозже.

— Нет, к этому разговору мы возвращаться не будем. Я намерена прослушать несколько курсов и свое намерение выполню. Дальнейшему обсуждению это не подлежит. Ты в данном вопросе мне не советчик.

— Вчера четыре студента разом покончили с собой — бросились с крыши естественно-научного корпуса. А две девушки бесследно пропали.

— Мне плевать.

— Что ж, замечательно, — устало произнес Ян, выключая лампу со своей стороны кровати. — Делай, что тебе заблагорассудится. А я вижу свое благо в том, чтобы немедленно завалиться спать.

Он залез под простыню и перевернулся на живот.

— Порой ты бываешь свинья свиньей, — сказала Эленор.

Он промолчал.

— Тем не менее я тебя люблю, — добавила она.

— И я тебя люблю, — отозвался он и закрыл глаза.

Через несколько секунд она выключила лампу со своей стороны постели, перекатилась поближе к Яну и прижалась к нему.

Он лег на спину и обнял Эленор.

И продолжал обнимать ее и во сне.

Ян проснулся в шесть утра. Сквозь приоткрытые занавески в комнату вливался свет — солнце уже взошло. В первый момент ему показалось, что он забыл с вечера завести будильник, проспал и теперь опоздает на свою первую лекцию.

Он вскочил как ошпаренный.

Только по пути в ванную комнату он сообразил, что сегодня суббота.

Ян застыл на месте, потер глаза и оглянулся на кровать. Эленор мирно спала, свернувшись калачиком. Его отчаянный рывок в сторону ванны, к счастью, не потревожил девушку.

Ян хотел было забраться в постель и разбудить ее, но потом передумал — она, бедняжка, выглядела вчера усталой; ей нужно как следует отоспаться после трудовой недели. Сам он уже окончательно проснулся и спать больше не хотел.

Ян сначала отправился в ванную, затем надел чистое белье и халат и пошел в кухню — сварить кофе. Поставив кофе на плиту и сунув два кусочка хлеба в тостер, он вышел из дома за утренней газетой.

Пройдя по подъездной дорожке мимо своей машины и машины Эленор, он поднял с газона свернутую в трубку газету. На обратном пути в дом развернул ее и стал читать заголовки на первой странице:

"ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ТОРГОВЫХ ПЕРЕГОВОРОВ МЕЖДУ США И ЯПОНИЕЙ. ЧЕТЫРЕ ПАЛЕСТИНЦА УБИТЫ НА ВТОРОЙ ДЕНЬ БЕСПОРЯДКОВ".

"ПРОФЕССОР УБИЛ СВОЮ ЛЮБОВНИЦУ-СТУДЕНТКУ".

Ян остановился как вкопанный и перечитал заголовок.

"ПРОФЕССОР УБИЛ СВОЮ ЛЮБОВНИЦУ-СТУДЕНТКУ".

У него мороз по коже пробежал, когда он быстро пробежал начало текста и выяснил, в каком университете это произошло.

К.У. Бреа.

Он был готов к этому Убийцей был профессор Томас Чанг. Это имя Ян слышал, но самого профессора не знал даже в лицо. Чанга взяли на работу в конце прошлого семестра — преподавать философию вместо Гретты Джеймс, которая официально отправилась в годичный отпуск для научной работы, а на самом деле уехала лечиться в санаторий после нервного срыва.

Жертву звали Лайза Хэррисон. Ян про такую никогда не слышал.

Он медленно зашагал к дому — читая на ходу.

В кухне он просмотрел всю газету, сложил ее так, чтобы заметка о преступлении Томаса Чанга бросалась в глаза, и положил ее на стол перед тем местом, где обычно завтракала Эленор.

Может быть, она поймет его намек.

Они вроде бы собирались весь день провести вместе — точнее, Ян надеялся, что они проведут вместе весь день. Но вдруг выяснилось, что Эленор нужно срочно выполнить какое-какую работу, для чего ей необходимо поехать домой и воспользоваться своим компьютером, имеющим доступ к базе данных в ее офисе.

Таким образом, Ян оставался один и не знал, как распорядиться своим днем.

Он хотел было позвонить Бакли, но вспомнил, что тот уехал на уик-энд в Санта-Круз — принять участие в телеобсуждений рассмейеровского кинофестиваля.

Поэтому Ян отправился в путешествие по любимым магазинчикам, где продавались книги и музыкальные записи. Он посетил десяток торговых точек и закончил прогулку в Бреа — в книжном магазине под названием "Немного жути".

Профессор припарковался рядом со зданием бывшего банка, превращенного в книжный магазин.

После уличного тяжелого воздуха, напитанного выхлопами автомобилей, было приятно вдохнуть аромат книг.

Знакомый продавец был занят с молодой парочкой одетых по последней моде интеллектуалов — обтягивающие черные свитера и серебряные браслеты, как у девушки, так и у парня. Ян издалека помахал продавцу рукой и направился к дальнему стеллажу, где находились книги жанра "черной фантазии".

Так-так, поглядим, что появилось новенького.

Ян был здесь не слишком давно, поэтому быстро сориентировался в прибавлениях. "Подвал" Ричарда Лаймона в бумажной обложке. Английское издание романа Гарри Крессинга "Повар". Третий том антологии "Тени" — пару лет назад он дал эту книгу студенту и не получил обратно.

Что ж, неплохой улов.

Ян перешел к следующему стеллажу, где стояла литературная критика. В будущем семестре Эмерсон, согласно внутрикафедральной ротации, должен был читать курс европейской литературы. В последний раз он читал этот курс так давно, что успел подзабыть. Следовало освежить в памяти многие романы и проштудировать какие-нибудь критические работы.

Между прочим, отсюда был слышен разговор молодой парочки и продавца.

Парень как раз говорил:

— Вне сомнения, Уилльям Бэрроуз пишет как Бог!

— Его "Голый завтрак" — это нечто! — подхватила девушка. — Не сравнить с...

И оба посыпали именами и названиями книг. Ян не мог не усмехнуться про себя. В их возрасте он грешил тем же — любил блистать поверхностной литературной эрудицией. Он обожал играть в этот псевдоинтеллектуальный пинг-понг из названий и авторов. Читал он много, но литература, даже классическая — это такой обширный континент, на обследование которого нужно сто жизней. А ведь надо еще и за новинками следить. Поэтому юношей Ян больше читал о книгах, чем сами книги. Источником его информации были статьи в энциклопедиях, где в нескольких фразах излагались романы, или аннотации на обложках книг. Он панически боялся того, что в разговоре с друзьями возникнет какое-то имя или название произведения — а он не в курсе. Однако в такой же степени стыдно попасться на незнании книги, которую ты якобы читал. В итоге Ян навострился запоминать такие детали из аннотаций и энциклопедических статей, чтобы искусно имитировать близкое знакомство с непрочитанной книгой. В быстрой болтовне о литературе он неизменно вызывал восхищение товарищей, и ему все сходило с рук.

Однако с возрастом он понял, что это глупость. Литература — это не названия и авторы. Недостаточно знать тему, сюжет и идеи, заключенные в произведении. Поверхностное знание — есть не что иное, как вульгаризация литературы, святотатство. Теперь он не уставал повторять своим студентам: лучше меньше, да внимательнее! Читайте книгу от корки до корки! Никогда не пользуйтесь информацией о ней из вторых рук. Пусть вы забудете содержание книги, имена героев, ее идеи, ее тему, но в процессе чтения она будет работать, незаметно преображать вас. Бог с ними, с деталями и прочим. Важно чтение само по себе, а не запоминание прочитанного.

— ..а ты вспомни великолепного, тончайшего Чарлза Буковски! — тем временем говорил молодой человек.

— О-о! — воскликнула девушка. — Помню его бесподобный сборник "Любовь — это сучка из ада".

Ян перешел к очередному стеллажу, продавец заметил его и окликнул:

— Профессор!

Извинившись перед парочкой, продавец устремился к Яну.

— Я достал эту книгу! Хотя это было непросто.

— Какую книгу? — удивленно спросил Ян.

— Ту, которую ваш друг заказал для вас. Ян наморщил лоб. Странно. Вроде бы никого ни о каком заказе не просил.

Он прошел с продавцом к прилавку, и тот вынул из ящика на полу книгу.

— Вот! Пришлось справляться в компьютерном банке данных. Нашлось только два экземпляра по всей стране! Один в Северной Каролине, а другой поближе — в Санта-Барбаре.

Ян взял книгу, посмотрел на заглавие и охнул про себя.

"Огонь как средство борьбы с нечистой силой". Автор — Гиффорд Стивенс.

Тоненькая и дешево изданная книжечка на плохонькой бумаге. Издана явно на деньги автора. Судя по оформлению, вышла лет печати лет десять, а то и двадцать назад. Да, так и есть: 1979 год.

— Я пролистал, — сказал продавец; — Любопытная книжонка.

Ян взглянул на него и спросил:

— И кто же просил вас найти ее для меня?

— Другой профессор. Его имя записано на карточке. Откройте ближе к концу.

Ян обнаружил между страницами библиотечную карточку, на которой было написано: "Профессор Джон Монтаг".

Профессор Джон Монтаг.

Боже мой! Так же звали профессора из рассказа Эдгара По "Привидение Хилл-Хауза"!

По телу пробежали мурашки.

Тот рассказ Эдгара По, в котором фигурирует Эленор!

Вроде бы пустяк, но от него становится не по себе.

— А как выглядел этот профессор Монтаг? — спросил Ян.

Он не сомневался в ответе, но хотел знать точно. Продавец озадаченно нахмурился:

— Разве вы не знаете его? Окладистая борода, пуловер, среднего роста... Честное слово, больше ничего не запомнилось.

Да, это Стивенс.

— Так что, вы не знаете этого человека?

— Нет, нет, — кивнул Ян, — это мой знакомый. — Он потянулся за кошельком. — Сколько с меня?

— Профессор Монтаг уже за нее заплатил. Точнее, безбожно переплатил. Сказал, что найти ее хлопотное дело и все такое... — Продавец, честный малый, был смущен. — Хотите, я верну вам излишек или сохраню его до прихода профессора Монтага и верну ему лично?

— Сколько стоит книга?

— С налогом — двадцать пять пятьдесят семь.

— А он сколько оставил?

— Пятьдесят долларов.

— Решим вот как, — сказал Ян, — я заплачу сам. А когда профессор Монтаг появится, вернете ему пятьдесят долларов.

Он расплатился, после чего продавец положил в его сумку все купленные книги — кроме опуса профессора Гиффорда Стивенса.

Этот тощий томик Ян оставил у себя в руке.

Идя к машине, он время от времени поглядывал на обложку: рисунок дома с привидениями и на переднем плане — детонатор.

Любопытно, каким образом Гиффорд Стивенс узнал, что профессор Ян Эмерсон периодически посещает книжный магазин под названием "Немного жути".

2

Прежде Фейт никогда не работала по субботам и совсем не ожидала увидеть такой огромный поток читателей. Сама она практически никогда не готовилась к занятиям по субботам и поэтому удивилась, что в библиотеке почти столько же посетителей, сколько и в будни. На всех этажах царило оживление, везде очереди за книгами, все тележки заняты...

Правда, в субботу библиотека была открыта только с одиннадцати до пяти. Фейт работала все шесть часов, но это был такой напряженный труд, что время пролетело незаметно. Большую часть дня она расставляла по полкам возврат спецсобраний.

До этого девушка только однажды заходила в отдел специальных собраний — в самый первый день своей работы, во время обзорной экскурсии, которую проводил Фил. Она бы и сейчас сюда не попала — сюда посылали самых опытных, самых проверенных работников. Но простуда уложила в постель нескольких постоянных штатных сотрудников, и возникла острая нехватка рабочих рук. Вот почему сегодня утром Фейт нашла записку, оставленную для нее Филом. Начальник в шутливом тоне уведомлял Фейт, что ей, в качестве большой чести, разрешено потрудиться в отделе специальных собраний — разместить на полках коллекцию шведских эротических изданий, которую на этой неделе заказывала одна профессорша-феминистка.

Фейт медленно двигалась между стеллажами. Ни единой свободной полки. Тесные ряды книг и альбомов. Сам зал был разбит на отдельные секции, разделенные низкими перегородками. Настоящий лабиринт. В каждой секции — своя коллекция. Насколько Фейт было известно, здесь, среди специальных собраний, находится одна из самых крупных коллекций литературной порнографии, а также уникальное собрание собственноручных дневников и записок серийных убийц, которые завещали свои "труды" университету Бреа.

"И на кой черт университету сдалась подобная дрянь? — думала Фейт. — Охота им хранить этакую гадость!"

Раскладывая по полкам книги и журналы из коллекции шведской эротики, девушка невольно просматривала их. Ее особое внимание привлек журнальчик с вызывающим названием "Анальная любовь". Она пролистала его, рассматривая многочисленные фотографии. Если для шведов вот это эротика, то что же тогда для них порнография?

По странной — или не очень — ассоциации мыслей Фейт подумала о Джиме.

Сегодня у них новое свидание — они должны встретиться возле ресторанчика "Спунз" в шесть тридцать.

Джим предложил заехать за ней домой, но Фейт решительно отвергла предложение. Она откровенно объяснила ему, почему ей было бы неприятно его появление в их доме, и он, похоже, понял. Джим по-настоящему деликатный парень.

Лучше бы она договорилась на семь часов — чтобы отдохнуть и принять ванну.

Похоже, после увиденного в коллекции шведской "эротики" ей понадобится целый час лежать в ванной, чтобы как следует отмыться.

Она закрыла "Анальную любовь" и положила ее на полку.

Обычно точно к концу дня никогда не управлялись — сотрудникам библиотеки приходилось задерживаться минут на пятнадцать — двадцать, а то и на полчаса. Какие-то дела просто нельзя было оставить незаконченными. Сегодня главной на этаже была Гленна, имеющая звание старшего ассистента. Фейт уже подходила к ней, сказала о предстоящем свидании, и Гленна пообещала так распределить работу среди Ренни, Сью и Даниэля, чтобы Фейт могла уйти без задержки.

В 17.01 Фейт расписалась в рабочей ведомости и ушла с рабочего места, по пути через холл поблагодарив Гленну за проявленную отзывчивость. Та в ответ что-то буркнула. По наблюдениям Фейт, ее подруга в течение последних дней ходила как пришибленная — стала резкой, раздраженной. Фейт хотела было спросить, все ли у нее в порядке, но подруга была так замкнута в себе, что она в конце концов передумала: будь у Гленны желание поговорить о своих проблемах, она бы уже давно побеседовала с Фейт; стало быть, пока что не надо соваться не в свое дело.

Выйдя из библиотеки, Фейт направилась к преподавательской автостоянке.

Сегодня она припарковала свой "фольксваген" на этой пустой стоянке, где студентам было запрещено оставлять машины. Но ведь суббота! Ей подумалось, что будничные правила не действуют. Теперь же она взглянула на дело трезвее и опасалась найти под "дворником" квитанцию за нарушение. Обычные строгие правила могут действовать и в субботу.

Девушка пересекла главную площадь и подошла к цементной дорожке между биологическим корпусом и корпусом факультета исполнительских видов искусства. Прямая дорожка пролегала среди высоких кустов.

До этого Фейт, спеша к своей машине, двигалась быстро. Но тут, перед этой притемненной аллеей, поневоле замедлила шаг. После открытого пространства, где толпились студенты, здесь, среди кустов, было пустынно и боязно.

Солнце еще не зашло, однако оно находилось где-то за биологическим корпусом, у самого горизонта, поэтому на бетонную дорожку легли мрачные тени от вечнозеленых кустов с густой листвой. Зловещий сумрак неизбежно напомнил о тех опасениях, которые высказывал Джим, да и о ее собственных нехороших впечатлениях, которых за два месяца университетской жизни накопилось более чем достаточно...

А не лучше пойти длинным путем — обойдя биологический корпус с другой стороны, по оживленной дорожке?

Фейт стало стыдно: ну и трусиха, так и до настоящей паранойи недалеко! Нельзя же бояться каждого куста. Солнце еще не зашло, да и конец аллеи виден. Никого на тропинке нет. Если припустить бегом, то на преодоление этого участка пути понадобится всего несколько секунд.

Девушка заставила себя двигаться дальше. Обычно при ходьбе она смотрела себе под ноги, но сейчас глядела только вперед, лишь время от времени скашивая глаза в разные стороны.

Ни души. Все спокойно. Нигде никакого дви... же... ния...

Боже! Фейт остановилась как вкопанная и затаила дыхание.

Между кустами, в густой тени, ей почудилось какое-то шевеление. Она испуганно заморгала. Так движется или нет?

Фейт испуганно заозиралась. Ни малейшего ветерка. Листья на деревьях и кустах не шелохнутся. Но там впереди — там что-то есть. Такое впечатление, что кусты совершенно неподвижны, а их тени колеблются. Жизнь тени отдельно от предмета — что может быть страшнее?

Фейт взяла себя в руки и зашагала вперед — быстро, быстрее, еще быстрее.

Сердце билось в груди с бешеной силой, губы пересохли, все тело покрылось гусиной кожей.

Теперь ей было понятно, что испытывают люди в фильмах ужасов, когда попадают в дом, где живет нечистая сила, и слышат постукивания в стенах или видят, как сами по себе открываются и закрываются двери. Сидя в кинозале или перед экраном телевизора, Фейт удивлялась, почему люди так остро реагируют на столь невинные вещи — слабый звук, движение двери и прочие пустяки. Это казалось нелепым и вызывало смех. Но сейчас она догадалась, что создает такую бурную реакцию, — атмосфера, в которой случаются эти "пустяки". Самые обычные происшествия становятся зловещими и приобретают несуразно большое и страшное значение, если их источник неизвестен, а сами они необъяснимы, кажутся противоестественными. Например, как сейчас — она видит или думает, что видит, как при полной неподвижности кустов их тени шевелятся, и этот "пустяк" наполняет ее чувством полной беспомощности...

И тут тень метнулась на цементную дорожку в нескольких метрах перед Фейт.

Девушка снова остановилась как вкопанная. На сей раз она была совершенно парализована ужасом. Ни вперед, ни назад двигаться она не смела. Фейт не могла понять, что происходит и почему и как ей реагировать. Причем это загадочное движение тени происходило в полной тишине, от чего было еще страшнее. От иррациональности происходящего волосы дыбом становились.

И вдруг она различила в контурах тени невиданное крылатое существо. И как только она осознала, что это тень крылатого существа, она увидела само существо — оно отлеталось от кустов и бесшумно, но стремительно неслось прямо на нее.

Фейт развернулась и что было сил помчалась прочь по цементной дорожке.

Девушка пулей вылетела из аллеи и продолжала бежать не оглядываясь. Сердце ее разрывалось от ужаса.

По газону, мимо биологического корпуса. Дальше, дальше!

Она остановилась только у гимнастического зала — и то лишь потому, что дыхание пресеклось.

Фейт прислонилась спиной к стене гимнастического зала, оглянулась и ничего за своей спиной не увидела. Минуты три понадобилось, чтобы восстановить дыхание. После этого она направилась к стоянке самым длинным путем. И все время шла за группой студентов, не переставая украдкой оглядываться и посматривать вверх, словно нечто страшное может спикировать на нее прямо с серого октябрьского неба.

Глава 18

"Френдли Компьютерс"

1119 Оренджторп, Фуллертон, Калифорния

92632 (714) 555-0989

Томасу Олсону

"Компьютер оперейшнз"

К.У. Бреа

100 Кампус-драйв

Бреа, Калифорния 92690

25 октября

Дорогой мистер Олсон,

С искренним сожалением сообщаю, что мы вынуждены отказать Вам в продлении контракта на обслуживание компьютеров в связи с тем, что из-за предельно изношенного состояния Вашей техники объем ремонтные работ за последний год превысил допустимый.

Текущий контракт истекает 31 декабря сего года.

Тем не менее наш принцип — всегда идти навстречу клиенту и вести гибкую политику расценок. Не желая терять деловых отношений с Вами, мы готовы заключить новый контракт и предлагаем оплачиваемую государством десятипроцентную скидку с суммы платы за каждый вызов.

Если у Вас имеются вопросы — позвоните, пожалуйста.

Последние цифры моего телефона — 5681.

Искренне Ваш,

Сафад X. Рамааль

Глава 19

1

Брент Киилер проснулся в отличном настроении.

Он сел на постели, сделал несколько глубоких вдохов, затем бодро вскочил с кровати, лег на ковер и в хорошем темпе двадцать раз отжался от пола. Правда, второй десяток пошел уже не так резво, как первый — потребовалось усилие, чтобы заставить себя не сдаться и сохранить прежний темп. Сознание, что он преодолел себя и справился, приятно будоражило.

После этого Брент трусцой направился в ванную комнату — принять утренний душ.

Через десять минут он вышел из наполненной паром ванной комнаты — чистенький и освеженный, свежевыбритый, с тщательно расчесанными волосами и безупречно одетый — в отутюженных брюках и накрахмаленной сорочке с галстуком.

Весело насвистывая, он отправился в кухню и приветствовал родителей:

— Привет, ма! Привет, па!

Его родители ничего не отвечали. Только смотрели на Брента полными страха выпученными глазами.

Они сидели на стульях, к которым он их привязал с вечера.

Носовые платки, которыми он заткнул их рты, были пропитаны кровью и слюной. Кровь и слюна образовала на их лицах одинаковые круги, поэтому папашка и мамашка, учитывая к тому же одинаково выпученные глазенки, выглядели близнецами.

Брент не мог не расхохотаться, глядя на них.

Он потрепал родителей по волосам.

— Люблю вас, ребятки!

Молодой человек прошел к холодильнику и вынул масло и джем. Из шкафчика достал упаковку нарезанного хлеба, взял пару ломтей и сунул их в тостер. Глядя в окно, взял стакан, открыл кран и налил себе воды. Пока он жадно пил, его заметила соседка, миссис Грей, мывшая посуду у себя на кухне. Она улыбнулась ему и помахала рукой. Брент в ответ тоже улыбнулся и помахал рукой.

Затем он повернулся к родителям. Кровь на их лицах и на верхней части груди уже засохла — коричневато-рубиновые полосы и пятна образовывали причудливые узоры и напоминали татуировку первобытных племен.

Брент пересек кухню, взял стул матери и развернул ее спиной к столу.

Его взгляд был прикован к ее обнаженной груди.

Тяжелая и налитая, а не сморщенная, как он себе прежде воображал.

Белая кожа груди матери была на диво гладкая и молодая. Резко выделялись большие коричневые соски. Брент не видел ее груди с самого младенчества — а что было тогда, он, конечно, не помнит. Стало быть, вчера вечером он впервые по-настоящему увидел грудь матери, когда раздел ее догола и привязал к стулу. Еще вчера ему хотелось потрогать эти груди, пососать их, поперекатывать эти коричневые соски у себя во рту Но он не знал, понравится ли это Университету — поймет ли Он и одобрит ли Он такой поступок.

Брент с удивлением заметил, что с сосков матери что-то капает — что-то белое. Капельки вытекали из сосков, затем белая влага струилась по крупной полновесной груди, У нее снова молоко! Через многие-многие годы после родов!

Это чудо! Чудесно! В ее груди снова есть молоко! Воистину пути Университета неисповедимы. Чего Он только не может, чего Он только не придумает!

Брент с ухмылкой стал перед матерью на колени, взял ее левую грудь в руки и стал сосать ее.

Мать вскрикнула и дернулась всем телом. Но он хорошо привязал ее к стулу, со знанием дела, да и веревки были крепкие. Поэтому матери оставалось только дрожать. Теперь она в его полной власти.

Продолжая сосать левую грудь, Брент взял рукой правую и стал сжимать ее. Брызнула белая струйка. Он чуть отодвинулся, чтобы молоко не попало на его накрахмаленную сорочку. Молоко стекало на живот матери, растворяло запекшуюся кровь и смешивалось с ней.

Женщина рыдала, слезы струились по ее щекам. Он не обращал внимания, сосал еще интенсивнее. Рядом дергался на своем стуле и в бешенстве мычал отец. В конце концов он стал подпрыгивать на своем стуле, и продвинулся на несколько дюймов вперед, в сторону Брента. Сын оторвался от соска матери и встал, чтобы огреть старого козла кулаком по голове. От удара стул опрокинулся. Отец оказался на полу в позе перевернувшегося на спину жука, который бессильно сучит ножками. Как отец ни извивался и ни мычал, ничего сделать он не мог. Брент двинул его в живот для круглого счета и был вознагражден протяжным стоном. Окровавленный платок был хорошо вбит в рот отца — тому оставалось лишь мычать, кряхтеть и стонать.

Брент повернулся к матери и сказал с ласковой улыбкой:

— Растущим детям нужно материнское молоко. Он нагнулся и еще какое-то время сосал молоко — теплое и вкусное.

Сосал, пока тостер со щелчком не выбросил поджаренный хлеб.

После завтрака Брент поднял отца с пола, несколько раз полоснул его и мать бритвой — чтоб была свежая кровь — и пошел чистить зубы в ванную комнату.

Затем он вернулся в спальню, достал из шкафа портупею и надел ее. Нежно погладив лежащий на столе "ругер", Брент взял его и вложил в кобуру. После чего вынул из ящика стола опасную бритву и сунул ее в карман.

Молодой человек взглянул на себя в зеркало и довольно улыбнулся: вот теперь он готов к тому, чтобы идти в университет.

2

Джим окинул взглядом редакционную комнату. Рабочее место Шерил пустует, Эдди и Форд о чем-то яростно спорят, а Фарук молчком сидит в углу. Что происходит, черт возьми? В прошлом учебном году работы было ненамного меньше — такая же вечная напряженка. Однако все как-то справлялись, трудились мирно и никто ни на кого не наскакивал. А нынче словно с цепи сорвались — так и норовят оскорбить друг друга, все время ссорятся и грызутся. Дух товарищества, чувство локтя, полусемейная атмосфера — где все это? Где все, чем его так привлекала в прошлом студенческая газета? Пропало начисто.

Теперь "Сентинел" превратился в царство взаимной неприязни — все ябедничают, огрызаются на самые невинные замечания... Словом, кошмар какой-то! А ведь он никогда не был диктатором, никогда ни на кого не наезжал, советовался со своими сотрудниками, старался поддерживать в редакции дружескую атмосферу. Однако в последнее время ничто не срабатывает: ни кнут, ни пряник, ни доброе слово, ни окрик. Работа идет через пень колоду, а отношения между сотрудниками приводят его в ужас.

Да, в этом семестре редакцию не узнать.

А что можно узнать в этом семестре? Все кругом изменилось. Причем исключительно в худшую сторону.

Джим взглянул в сторону пустого кабинета, где прежде частенько сиживал куратор. Тяжко принимать все решения одному, без помощи и совета опытного взрослого человека.

Университет теперь не узнать. Редакцию не узнать. Да и сам он себя не узнавал.

Просто диву даешься, как быстро необычное становится обычным, как скоро привыкаешь к вещам, к которым привыкнуть, казалось, невозможно.

Скажем, массовое самоубийство вьетнамских студентов на прошлой неделе практически никого в редакции не взволновало. Университетская жизнь поворачивается так, что самоубийства стали банальностью, обыденным делом. Ничья душа не всколыхнулась. Или они все уже устали от ужасов, внутренне перегорели?

Возможно, в войну у людей возникает такая же реакция — апатия, равнодушие? Быть может, это и есть единственный способ преодолеть полосу несчастий и не сойти с ума? Стать бесчувственной деревяшкой, чтобы твое сердце больше ни на что не отзывалось...

Джим всю сознательную жизнь слышал о том, что возможность продолжать существование людям дает надежда, что она — единственное противоядие против отчаяния. Но сейчас он начинал задумываться над тем, до какой степени это верно.

Писатели и философы неизменно приписывают человеку способность надеяться; именно наличие надежды, по мнению великих мыслителей, отличает хомо сапиенс от животных, именно пресловутая надежда позволяет женщинам и мужчинам не сломаться при неблагоприятных обстоятельствах, выжить в чудовищных условиях, преодолеть страшные испытания.

Полноте! Вполне возможно, что эта двигающая горами "надежда" не более чем измышленное романтиками понятие, надуманная концепция. А на самом деле человеку позволяют справиться с самыми дикими обстоятельствами именно простейшие животные качества — инстинкт самосохранения, звериный эгоизм и умение адаптироваться к непредсказуемому миру или на время впадать в тупую апатию, этакую духовную спячку.

Отчего бы не допустить, что люди могут существовать среди насилия, смерти и прочих ужасов просто потому, что способны достаточно быстро приспособиться к ним?

Некоторые амфибии живут в воде и вроде бы немыслимы вне ее. Но вот наступает страшная засуха, все водоемы высыхают. Однако эти амфибии не погибают. Они способны дышать воздухом, эта возможность заложена в них природой и при необходимости каждый раз срабатывает.

Так и люди, живя в нормальных условиях, плещутся в водах добра. Но вот наступает духовная засуха — война, мор или еще что-то не менее страшное, и все источники добра пересыхают. А люди в большинстве своем не гибнут, не сходят с ума. Природа заложила в них способность дышать воздухом зла, свыкаться с миазмами насилия и смерти — и эта способность при необходимости непременно срабатывает..

Боже, Боже, что за мысли! Джим ощущал себя крохотным островком разума в океане хаоса и чувствовал, как волны лупят по его берегам и размывают, размывают их — так что скоро пучина поглотит его всего.

Джим повернулся к окну. Со своего места он видел орды студентов, идущих через площадь. Каждый спешит по делам: кто на занятия, кто в библиотеку, кто в спортивный зал... И похоже, по меньшей мере половине студентов и преподавателей совсем невдомек, что происходит вокруг них, какие зловещие силы стянуты на пространство университетского городка. А те немногие, кто задумался, кто озаботился — до какой степени они прочувствовали весь ужас свершающегося на их глазах? Администрация университета любит болтать о "сплоченной университетской коммуне", но никакой коммуной тут и не пахнет, а о сплоченности можно говорить, если путать ее с теснотой в общежитиях. Университет — есть масса студентов, которые время от времени встречаются на лекциях и семинарах, причем половина из них зачастую ни словом не обменивается с остальными членами группы, отсидели рядышком лекцию или семинар — и разбежались. Большинство из них так заняты, что им некогда читать "Сентинел", некогда посещать неформальные студенческие мероприятия. А может, они просто слишком ленивы и апатичны, чтобы каким-то образом участвовать во внеклассной жизни университетского сообщества. Они посещают университет но понятия не имеют, что тут происходит. К. У. Бреа — нечто вроде проходного двора, где одна толпа незнакомцев — поменьше — пытается преподать что-то толпе незнакомцев побольше. Быть может, эта экономия душевной энергии и это поверхностное общение — на ходу, на бегу — вполне устраивают большинство преподавателей и студентов, но что касается Джима, то ему здешнее отсутствие добрых и глубоких отношений между людьми никак не облегчает жизнь. Он бы хотел совсем другого. Как достучаться до наглухо закрытых сердец? Как оповестить о беде?

В довершение всех несчастий Хоуви тяжело болен и тает на глазах. А сегодня и вовсе слег.

Сам Хоуви утверждает, что это обычный грипп.

Он просил Джима передать записку читающему курс мировой истории профессору, что его не будет на ближайшем семинаре по уважительным причинам, но он непременно явится на зачетную работу.

Однако Джим видел, как бледен друг, как слабы его мышцы — координация даже хуже обычного. Конечно, Джим нацепил на лицо веселое выражение и делал вид, что верит в грипп и в быстрое выздоровление Хоуви уже через пару дней. Но при этом на душе было мерзко. Ведь записку пришлось писать ему самому — Хоуви теперь даже руки толком поднять не в силах...

Вполне возможно, что Хоуви уже не оправится.

Эта мысль вертелась у него в голове, сколько он ни отгонял ее.

Вполне возможно, что на этот раз Хоуви уже не оправится.

Если что и утешало Джима, так только его отношения с Фейт.

Пусть это и банальное сравнение, но она действительно луч света в ныне таком темном университетском царстве.

Его отец частенько говорил: самые красивые цветы те, что вырастают на навозной куче. Что ж, не превратись университет в этом семестре в навозную кучу — быть может, Джим не в полной мере оценил бы всю прелесть чистосердечной и доброй Фейт.

Только думая о ней, он не жалел, что вернулся в Бреа после летних каникул.

Перерастут ли их отношения во что-то серьезное, постоянное? Этого он не мог предугадать. Хотя втайне надеялся, что это так.

Но ведь ему и прежде случалось думать, что начинаются серьезные и длительные отношения. Так он полагал, когда встречался и с Кэти, и с Ритой, и с Дженнифер.

Теперь Джим рисовал свое будущее с Фейт — уже пригоняя общий план жизни к конкретным обстоятельствам, прикидывая на какие компромиссы ему придется пойти, если они решат пожениться: где они будут жить, как они будут...

Сзади раздался шум резко отодвигаемых стульев, затем донеслись какие-то необычные звуки. Джим повернулся и увидел, что Форд молотит кулаками Эдди, а тот, прикрываясь, отступает к стене и сам норовит дать сдачи.

Джима словно пружиной выбросило из кресла.

— А ну прекратите! — заорал он. — Что за скотство! Немедленно прекратить!

Фарук тоже вскочил. Вместе с Джимом они попытались разнять дерущихся.

— Это он начал! Это он! — кричал Форд. — Этот сукин сын...

Эдди вырвался из рук Фарука и ринулся на противника с поднятыми кулаками. Джим держал Форда крепко, и тому пришлось отбиваться от нападающего ногами.

В итоге Джим и Фарук снова растащили драчунов, которые сверлили друг друга ненавидящими глазами и ругались на чем свет стоит.

— Я велел прекратить! — прикрикнул Джим. — Заткнитесь оба! И больше не рыпаться! Мы вас отпускаем, но, если полезете снова выяснять отношения, мы с Фаруком обоих разделаем под орех.

Драчуны наконец замолчали, прислушавшись к грозным ноткам в голосе главного редактора.

— Так, — сказал Джим, — пусть один из вас проваливает отсюда. Второй останется, чтобы вы в коридоре не сцепились. Если до завтра у вас дурь не пройдет, сядем и разберемся, кто прав, кто виноват и что нам делать дальше.

— Я увольняюсь, — заявил Эдди. — Не желаю видеть перед собой гнусное фордовское рыло!

— Это у тебя поганая рожа! — прошипел Форд. — Не знаю, кто тебя заделал твоей мамаше — не иначе какой-нибудь Квазимодо.

— Ты свою мать с моей путаешь — ты, придурок, пальцем сделанный!

Тут Эдди сгреб бумаги со стола в портфель и решительно зашагал к двери.

— Пососи у меня! — крикнул ему вслед Форд. Джим посмотрел на Фарука. Тот пожал плечами: дескать, что на дураков обижаться.

— Ну, из-за чего сыр-бор? — спросил Джим, поворачиваясь к Форду.

Форд кинул на редактора мрачный взгляд, потом отвел глаза и процедил:

— Не твое собачье дело.

Подошел к своему столу, собрал бумаги в портфель и решительно направился к выходу — вслед за Эдди.

Джим счел за лучшее не удерживать его. Черт с ними! Пусть разбивают друг другу носы, если им так хочется.

Фарук устало улыбнулся.

— Благослови Бог сей мирный дом, — пробормотал он.

— М-да... — отозвался Джим.

Он горестно вздохнул, отправился за свой стол и, чтобы больше не думать о мерзком, включил компьютер. Половину утра он уклонялся от работы, занимался рефлексией, а дел на самом деле было по горло — до ленча требовалось отредактировать пять-шесть статей.

Джим принялся работать над первой заметкой. Она касалась плачевного финансового положения К. У. Бреа — дошло до того, что приличные фирмы отказываются вести техническое обслуживание нищающего университета, который не меняет устаревшее и изношенное оборудование, вовремя не делает ремонт зданий и так далее. Джим придумал более эффектный заголовок, разделил на две первую длинную-предлинную фразу и выбросил пару скучноватых абзацев.

— Я иду в столовую, — сказал Фарук. — Прихватить сандвичей для тебя?

Джим оторвался от экрана и отрицательно мотнул головой.

— Как хочешь. Я постараюсь побыстрее обернуться.

Джим рассеянно махнул рукой: дескать, иди, иди. Он перечитал статью и уже хотел переписать на дискету новую, готовую версию, как вдруг экран погас.

— Черт! — воскликнул Джим.

Он выключил компьютер, потом включил его.

Никакого результата.

Тогда Джим проверил провода. Нет, ничего не отошло.

Разогнувшись, он увидел, что экран снова горит, только на нем какие-то странные символы. Это явно не латинский шрифт. Однако и не китайские или японские иероглифы, не арабские значки и не санскрит. Поначалу Джиму показалось, что это произвольные мелкие рисуночки, которые появляются на дисплее из-за поломки компьютера. Но когда он пригляделся, стало ясно, что невиданные символы двигались по какой-то строгой системе — то по горизонтали, то по вертикали, то образуя круги или более сложные фигуры. Нет, компьютер выполнял какую-то вполне "осмысленную", хотя и загадочную работу. Сборная фигура все усложнялась и усложнялась, напоминая причудливый симметричный клубок зеленых канатов, которые стягивались к центру. Затем "канаты" вдруг начали распутываться. Джим зачарованно следил за происходящим.

Толстые линии из значков перестраивались и перестраивались, и постепенно на экране стало формироваться что-то узнаваемое. Брови, глаза, нос, подбородок, губы, щеки... Лицо!

Вот и волосы — всклокоченные, странные. На Джима смотрела объемная голова. Теперь вокруг нее формировался трехмерный фон, по качеству сравнимый с тем, что бывает в самых лучших компьютерных играх.

Джим хотел отвести глаза от жуткой зеленой головы, но не мог.

Лицо было отвратительно, от взгляда этой рожи стыла кровь в жилах. Похоже, более мерзкого лица Джим никогда в жизни не видел! Однако вместе с тем в этом лице было нечто знакомое... кого-то оно напоминало...

До сознания Джима внезапно дошел тот факт, что он совершенно один в редакционной комнате.

Свет в комнате внезапно погас — вполне естественно, изображение на экране почти удвоило яркость. День был ясный, безоблачный, но солнцезащитные окна приглушали дневной свет. К тому же в редакции стояло столько мебели и перегородок, что затемненных углов было более чем достаточно — потому-то здесь и горел электрический свет средь бела дня.

Теперь каждая тень за спиной вдруг стала зловещей. Особенно сейчас, когда он видел тени боковым зрением.

Джим таращился на голову. И тут из ее рта вылетели первые звуки. Это было что-то среднее между визгом суслика, которому машина отдавила лапу, и истеричным плачем ребенка. Звуки были идеально синхронизированы с движениями рта на экране. Этот рот ощерился и оказался полон крупных зубов.

Волосы зашевелились у Джима на голове.

Плач-визг зеленой головы раздавался не из динамиков компьютера, а из колонок, установленных по углам редакционной комнаты.

Джим отлично помнил, что сегодня не подключал компьютер к колонкам. Ну дела!..

Перед глазами все поплыло. Кажется, он вот-вот потеряет сознание. Сердце в груди бешено колотилось.

Тут голова вскрикнула особенно жутко и необычайно громко. Джим вскочил с кресла, не отрывая глаз от рожи на экране. Что бы тут ни происходило, в этом чертовом университете, в чем бы ни заключалась причина страшных событий — ясно одно: здесь действует воплощенное Зло.

Да, воплощенное Зло!

И это Зло настолько могуче, что способно создавать картинки на компьютере, по своей прихоти распоряжаться как электронным мозгом, так и освещением в комнате, да еще врубать неподключенные стереоколонки.

Сила, действие которой он лицезрел, была столь велика, что первым Порывом Джима было взять ноги в руки — убежать из редакции, заскочить в общежитие, по-быстрому собрать вещи в чемоданы и прыгнуть в первый же автобус, идущий в сторону родного Уильямса.

Эта сила отнюдь не тот противник, которому можно противостоять. По крайней мере он, Джим, и помыслить не смеет противостоять такой силе!

Но если не он — то кто? Если он сдрейфит и убежит — что станется с университетом, с его преподавателями и студентами? Джим хотя бы отчасти понимает, что происходит, а это уже полдела! Он осознает всю опасность ситуации и может предпринять какие-то шаги, всполошить всех, заставить действовать... Просто смыться при таких обстоятельствах не только трусость, а мерзкая безответственность!

Он подумал о Фейт. Он подумал о Хоуви.

У него есть обязанности по отношению к людям, которые ему дороги. И долг перед собственной совестью.

Но решимость бороться до конца нисколько не уменьшила сиюминутный животный ужас.

Сердце Джима выскакивало из груди, волосы на руках стояли дыбом. Он не просто перепугался, он ошалел от страха. Ничего подобного он никогда не видел, да и предположить не мог что подобное может существовать, что он может столкнуться с подобным...

Он посмотрел на молчащее лицо на экране.

Монстр ухмыльнулся.

И снова начал громко верещать.

Джим опрометью бросился вон из комнаты.

Джим ворвался в кабинет Яна Эмерсона без стука.

— Профессор Эмерсон! — не своим голосом закричал он с порога.

Ян привскочил в кресле от неожиданности. Джим взял себя в руки и более спокойным тоном сказал:

— Мне надо поговорить с вами. Профессор устало кивнул:

— Проходите, садитесь.

Но Джим так и остался на пороге. Только дверь за собой прикрыл.

— Я не знаю, к кому мне обратиться. Но поскольку я с вами беседовал некоторое время назад, я подумал... — Тут он осекся, сделал громкий вдох и выпалил:

— В нашем университете завелась нечистая сила!

Ян мрачно кивнул:

— Да, я знаю.

— Как? Вы... знаете?

— Во время прошлого разговора я солгал. Извините. Здесь действительно происходит что-то необычное. Я заметил это не одну неделю назад. Всем нутром ощутил. Я никак не мог понять, что же это такое, и до сих пор не могу сформулировать свои опасения, внятно объяснить, что меня так пугает. Но ясно, что это страшное чувствуется с каждым днем все сильнее и сильнее...

— Интуиция вас не обманывает. Только что это "страшное" выперло меня из редакционной комнаты. Я вылетел как ошпаренный.

Джим быстро изложил все, что произошло. Про компьютер, про лицо, про визжание, про колонки, которые сами включились, про электрический свет, который сам выключился...

Ян внимательно выслушал.

— Идемте, — сказал он, — я хочу взглянуть своими глазами. Возможно, эта рожа все еще на экране.

Возвращаться в редакционную комнату Джиму совершенно не хотелось. Но было очень важно, чтобы профессор увидел то, что захватило экран компьютера... и не увидел Джимову трусость.

Быть может, профессор Эмерсон сообразит, что делать в этой дикой ситуации. А если он и не подскажет выход, то по крайней мере засвидетельствует сверхъестественное явление. Одно дело рассказ студента, совсем другое — подтверждение со стороны солидного профессора.

К тому же чего бояться-то? Ведь страшная рожа не выпрыгнет из компьютера, не укусит...

Но с чего он решил, что не выпрыгнет и не укусит? Очень даже запросто выпрыгнет и в миг оторвет их глупые головы...

С такими невеселыми мыслями поднимался Джим по лестнице вслед за профессором Эмерсоном.

В редакционной они обнаружили Фарука. Джим совсем забыл про него!

Фарук сидел за своим столом и преспокойно уплетал сандвич.

Верхний свет горел, и вообще не было никаких признаков того, что в помещении совсем недавно происходило нечто сверхъестественное.

Компьютер на столе Джима был выключен, экран не горел.

— Клянусь... — начал Джим, невольно краснея.

— Я верю вам, верю! — быстро сказал профессор. Джим включил свой компьютер. Появилось обычное начальное меню. Он выключил машину и посмотрел на профессора Эмерсона.

— Почему вы решили сделать поворот на сто восемьдесят градусов? — спросил он тихо, чтобы Фарук не слышал их беседы. — Вдруг безоговорочно мне поверили?

— Я вам и прежде верил.

— Зачем же вы лгали? Ян пожал плечами:

— Ну, сейчас это не важно.

Джим пристально смотрел в лицо профессору и думал, не свернуть ли разговор. Пусть Эмерсон уходит — и вся эта история остается без последствий. Он ощутил неловкость и сомнительность своего положения. Коль скоро профессор так и не увидел зеленой компьютерной рожи, то их общение остается столь же трудным, как и раньше.

— Ну и что нам теперь делать? — робко осведомился Джим.

Ян печально усмехнулся и потряс перед Джимом тоненькой книжкой, которую он прихватил из своего кабинета.

— Согласно этому тексту, мы должны взорвать университет.

— Взо... взорвать? Что вы имеете в виду?

— Ну, я имею в виду именно то, что говорю, — сказал Ян и руками показал взрыв:

— Ба-бах! — Затем он протянул книгу студенту и пояснил:

— Здесь написано, что университет следует уничтожить. Это работа моего в кавычках друга — того самого бородача, с которым вы имели столь взволновавшую вас беседу.

Джим нервно облизал губы.

— И что же мы сделаем? — спросил он почти шепотом. — Достанем динамит или еще что-нибудь в этом роде?

Ян отрицательно мотнул головой.

— Это не я говорю, что университет следует взорвать. Это он так думает. Не рискну утверждать, что я целиком и полностью поддерживаю его мнение. Однако я собираюсь побеседовать с ним, сообщить ему о последних событиях, посоветоваться — заодно и послушать, что новенького узнал он.

— А что, по-вашему, нам надо сделать?

— Понятия не имею.

— Быть может, прибегнуть к какому-то ритуалу по изгнанию нечистой силы? Что-то вроде обрядов экзорсизма...

Ян улыбнулся:

— Вам непременно надо походить на мой курс литературы ужасов. Я думаю, вы будете первым учеником в группе.

— А что, если... эта штуковина вернется? Вдруг страшная рожа снова появится на дисплее?

— Что ж, просто выключите компьютер... — Тут профессор осекся. — Погодите, к вашей машине подсоединен принтер?

Джим утвердительно кивнул.

— Нажмите клавишу "печатать с экрана". И попробуйте запечатлеть эту рожу на бумаге. Будет хоть какая-то зацепка для начала серьезной работы.

Джим вспомнил страшную голову на дисплее и невольно содрогнулся.

— Хорошо, — произнес он, — я обязательно попробую. Говоря по совести, я испугался до смерти. Мне жаль, что я не сообразил нажать кнопку "печатать с экрана".

— Не стыдитесь своего страха, — сказал профессор. — Я отлично понимаю, что вы испытывали. — Он огляделся и спросил:

— Послушайте, а у вас тут есть старые подшивки "Сентинел"?

— Да.

— Случайно они не введены в компьютер?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Я бы хотел попросить вас о маленькой услуге. Надо провести кое-какое исследование. Если вас это не слишком затруднит, просмотрите как можно больше старых номеров "Сентинел" и подсчитайте количество смертей, случившихся на территории университета с самого его открытия. Всех смертей — включая самоубийства, убийства, несчастные случаи, необъясненные внезапные кончины и так далее. Надо обращать внимание и на все сопутствующие странные факты. Словом, помимо статистики смертей необходимо собрать информацию обо всем странном, из ряда вон выходящем, что произошло здесь на протяжении всей университетской истории.

Джим кивнул:

— Я понимаю, чего вы хотите. Постараюсь.

— Трудно предугадать, что это нам даст. Однако всякое знание — сила. И быть может, мы случайно натолкнемся на что-либо интересное, полезное.

— Ну а пока что? Просто сидеть сложа руки и ничего не предпринимать?

— Если вы предложите какие-то позитивные конкретные действия, я охотно выслушаю. Только не заходите слишком далеко в своих проектах. Университет взрывать меня что-то не слишком тянет... Хотя, похоже, взрыв пока что является единственной конкретной программой действий. Впрочем, можно кое-что попробовать. Поговорите о происходящем со всеми своими близкими друзьями — с теми, кто, по вашему мнению, способен вас выслушать и не поднять на смех. Попытайтесь предупредить их об опасности. Чем больше людей знает об опасности, тем лучше. Может, кого-то осенит, как с ней надо бороться. И, конечно же, держите уши и глаза открытыми. — Ян пожал плечами. — Словом, что я могу посоветовать... Будьте начеку.

— Куцая получается программа действий, — со вздохом сказал Джим.

— Вы правы, — согласился профессор. — Пока что придется ограничиться этим.

Джим так и не смог окончательно выкинуть из головы слишком яркое воспоминание о компьютерном лице. Однако он сумел вытеснить его на периферию сознания до такой степени, что все-таки взялся за, работу и отредактировал остальные статьи.

В начале вечера номер был сдан точно вовремя. Вот! Могут же, когда постараются! Если бы в редакции прекратились раздоры и все трудились добросовестно, то номера сдавались бы по графику и редакция имела бы реноме группы компетентных профессионалов, которые работают быстро и эффективно.

Однако теперь, после конца рабочего дня, Джим испытывал неприятное чувство. Он, спешил уйти из редакции вместе со всеми. Было даже страшно представить, что он может остаться вечером один в этом помещении. Особенно когда стемнеет.

Эта тварь запросто вырубит свет!

Но становилось не по себе и от мысли, что будет после того, как все сотрудники уйдут, свет будет выключен, все двери заперты.

Джим представил себе, как в темном помещении разом загораются экраны всех компьютеров и на каждом высвечивается зеленая объемная голова, которая то ли верещит от боли, то ли угрожает кому-то на непонятном языке.

Джима так и подмывало рассказать о своей тайне другим сотрудникам редакции, но он понимал, насколько это рискованно. Его примут за чокнутого. В Фаруке он не сомневался — парень умный и восприимчивый. Если он подслушал хотя бы часть беседы Джима с профессором Эмерсоном — не велика беда. Так или иначе, он не подал вида, что слышал что-то или о чем-то догадывается. Когда Джим попросил его выключить свет и запереть дверь, что главный редактор делал обычно сам, Фарук подчинился безропотно.

Джим ждал его в коридоре, на полпути к лифту, и упрекал себя за то, что послал приятеля, ни о чем не предупредив. Мало ли какие там могут быть неожиданности...

Но тут появился Фарук.

— Большое спасибо, — с чувством произнес Джим. Фарук странно покосился на него и бросил:

— Не за что.

Джим сделал все, чтобы к лифту они шли большой группой. Когда Джин вспомнила, что забыла в комнате какую-то папку, он остановил коллег и заставил дожидаться, когда она вернется. Джим не мог найти предлога послать с ней еще кого-нибудь, а сам пойти не решился — струсил.

Его поведение, наверное, удивило сотрудников, но ему было наплевать. Сегодня он предпочитает быть в коллективе до тех пор, пока не окажется на улице. И по мере сил не подставлять других.

Фарук понес готовый номер в типографию. Джин направилась в библиотеку, а остальные зашагали в студенческий клуб — отдохнуть и расслабиться. Они приглашали Джима с собой, но он вежливо отказался — сказал, что ему надо заглянуть к больному Хоуви.

Расстались у выхода здания. Джим зашагал в сторону автостоянки, за которой находилось здание общежития. Но как только его сотрудники скрылись за поворотом, Джим побежал, словно за ним собаки гнались.

И не останавливался и даже не замедлял бега до самого общежития. Только там он ощутил себя в безопасности.

3

Бакли мог лишь гадать, что случилось: он ли сегодня был из рук вон плох, или студенты слушали невнимательно. Так или иначе, занятие не задалось, и он отпустил учащихся своего чосеровского семинара на целый час раньше.

Сегодня намечалось обсуждение "Рассказа мельника" — обычно это кульминация всего курса, самое оживленное и любопытное занятие. Но сегодня семинар тянулся, как жила в сосиске, и расшевелить студентов не удалось — каждый его вопрос встречал такие кислые лица, что Бакли ощущал себя зубодером.

И в конце концов он сдался. Ему надоело слушать одного себя, стало противно от того, что прелестные, полные юмора эпизоды новеллы падают словно на глухие уши — у студентов были тупые отсутствующие лица. Бакли распустил группу, велев написать к следующему занятию трех- или четырехстраничный разбор "Рассказа мельника", ориентируясь на определение юмора, данное не Нортропом Фраем, а Хью Холманом.

Это задание будет обременительно не только для студентов, но и для него самого — надо прочитать, выставить оценки. Но все легче, нежели вести лекцию, которую никто не слушает. Пусть понесут заслуженное наказание и помучаются, сочиняя эти три-четыре странички.

Кстати, их работы не обязательно проверять самому — можно передать ассистенту.

Бакли взглянул на часы и собрал портфель. Восемь тридцать. Неплохо. Будет дома к девяти и успеет посмотреть по телику "Клоунов-убийц из космоса".

Нет лучше способа закончить неудачный день, чем посмотреть по телевизору талантливую "страшилку"!

Бакли выключил свет в аудитории, запер дверь и направился по коридору к лифту.

В коридоре уже никого не было. В полной тишине он слышал свое дыхание и скрип туфель. Это было не слишком приятно.

Он ускорил шаги.

Сегодня днем Ян усадил его в своем кабинете и рассказал ему сущую дичь касательно университета.

Бакли был скептиком из скептиков, но, слушая друга, он чувствовал, что сегодня его скептицизм срабатывает не в полную силу.

Конечно, он принялся возражать Яну, потому что угадал, чего тот от него хочет: логического разбора сказанного и четкой аргументации против — словом, хорошей дозы здорового рационализма против иррациональной концепции. Однако самым удивительным было то, что рассказ Яна нисколько не шокировал Бакли. Он как бы ожидал чего-то в этом роде.

Правда, демон на экране компьютера — это уж слишком, такое трудно проглотить.

Впрочем, данный конкретный эпизод Бакли списал на стресс — у парнишки была галлюцинация от нервного перенапряжения.

Но что касается небывалого уровня преступности, противоестественного поведения многих студентов и преподавателей — здесь нельзя было не согласиться. Бакли, при всей его репутации рассеянного ерника, далекого от жизни, на самом деле все кругом подмечал. Поэтому был в курсе всего того, что творилось в университете. И сверхъестественное объяснение ему не казалось таким уж глупым. Но сам он охарактеризовал бы происходящее как проявление исконной гнусной человеческой природы. Если тут и присутствует сверхъестественное, то ему не было нужды трудиться и слишком долго подбивать людей на плохие поступки — они с готовностью ринулись выполнять пожелания Зла.

Даже появление демона на экране, если подумать, могло быть не галлюцинацией, а вполне реальным фактом. Возможно, какой-то спятивший компьютероман нарочно ввел в машину несчастного редактора программу с этой зеленой рожей — чтобы напугать парня.

Бакли нельзя было удивить отвратительным поступком — он и так постоянно ожидал от людей всяческих пакостей. Только относился к этому философски: он был веселым пессимистом.

А в нынешнем семестре университетская публика словно сговорилась давать пищу его мрачному веселью по поводу порочной человеческой натуры.

Лифт прибыл, Бакли вошел в кабинку и нажал кнопку первого этажа.

Он всегда считал К. У. Бреа странным местом. С тех самых пор, как начал преподавать здесь. Поскольку он никогда не работал в других университетах, то ему временами казалось, что все высшие учебные заведения точно такие же. Но чаще думалось, что К. У. Бреа — некое исключение, какая-то патология в здоровом сообществе университетов.

Еще в самом начале работы Бакли был поражен всеобщей враждебностью здешних людей — и преподавателей, и студентов, и администрации. Разумеется, на лицах у всех цвели улыбки — как и положено. Однако он нутром чувствовал, что за этими улыбками гораздо меньше искреннего чувства, чем в любом другом месте. Он только с трудом мог бы указать на конкретные проявления взаимной немотивированной враждебности — она была как бы разлита в воздухе. Все, с кем он контактировал на территории университета, относились к нему с глухой ненавистью, словно к нежелательному чужаку.

Сперва он относил это на собственный счет — думал, что он один вызывает такое отторжение. Затем пригляделся и увидел, что взаимная скрытая неприязнь царит в отношениях почти всех людей, у которых есть дело на университетской территории.

С годами первое гнетущее впечатление сгладилось, у него появились друзья, люди кругом уже не казались такими буками. Однако количество недоброй энергии продолжало удивлять: сколько грызни в среде преподавателей, какие психованные студенты, как высок среди них процент неврастеников и ребят, страдающих разными формами депрессии!

Словом, Бакли с самого начала относился к университету как к месту странному и малоприятному. Он не чувствовал себя уютно в его стенах.

А уж в этом семестре все вообще пошло вразнос. Похоже, то скрытое отрицательное напряжение, которое он подмечал на протяжении нескольких лет, теперь выходило наружу. Злоба начинала перекипать через край. Так сказать, крысы вылезли из нор и перешли в открытое наступление.

И это многие замечали.

Скажем, такой прожженный типчик, как бармен Майк в заведении Бреннана, куда Бакли частенько захаживал, — даже Майк при последней встрече пожаловался ему, что в этом семестре студенты словно озверели: взаимное хамство и бессмысленная драчливость достигли запредельного уровня. По словам Майка, за последний месяц ему пришлось вышвырнуть из бара за отвратительное поведение столько же студентов, сколько за предыдущие три года. Он подумывает о том, чтобы нанять вышибалу, потому что в одиночку уже не справляется с такими агрессивными посетителями. "Храм науки, мать его! — сказал Майк. — На деле самый настоящий гадюшник!"

Да, странные дела творятся в университете.

Лифт остановился на первом этаже, Бакли пересек холл и вышел на улицу. Вечер был прохладный, но влажный, так что было душновато. В свете ламп замечалась оранжеватость воздуха — опять смог, черт бы его побрал!

Время только близилось к девяти, но университетская территория была почти пустынна. Парочка на скамейке, студент на дорожке, еще один — пьет кофе у киоска-пирожковой.

Бакли пошел через центральную площадь. Слева от него был ярко освещенный корпус ИВИ — исполнительских видов искусства. Судя по количеству огней, там не просто занятия, а какое-то большое событие. Концерт или спектакль? Странно, ни в газете, ни по радио никаких объявлений не было.

Бакли свернул к корпусу ИВИ. А ну как что-либо любопытное!

На стенде перед входом висел плакат: "ТРИО:

ФЛЕЙТА, РОЯЛЬ И ВИЗЖАЩИЙ ФЛАГЕЛЛАНТ. МАЛАЯ СЦЕНА. 20.00".

Бакли удивленно сдвинул брови, открыл дверь и вошел в холл. Со стороны зала доносились звуки флейты и рояля — в сопровождении истошных криков.

Что за хрень такая?

Какая-нибудь шутка, подумал профессор. Однако в глубине души он уже понял, что шуткой здесь и не пахнет. Его даже подташнивало от нехорошего предчувствия.

Бакли прошел через холл мимо входа в Большой зал и направился к Малому. Звуки флейты и рояля становились все слышнее.

Затем последовала новая серия воплей.

Бакли вошел внутрь.

Студенточка в аккуратном голубом костюмчике билетерши протянула ему программку, но он, не обращая внимания, пересек фойе и оказался в темном зале.

Похоже, там не было ни одного свободного места.

На сцене лысый пожилой мужчина во фраке играл на рояле, а молоденькая женщина в вечернем платье с открытыми плечами играла на флейте. Слева от этой пары устроился крупный мужчина, настоящий громила, одетый в плотно обтягивающий кожаный костюм. Перед ним на пюпитре стояли ноты. Глядя в них, он периодически поднимал плеть, которую держал в правой руке, и бил ею совершенно голого мужчину, привязанного к двум столбам.

Голый мужчина истекал кровью от многочисленных ран на всем теле. Он корчился от боли. В промежутках между ударами он жутко стонал, а когда плеть касалась его тела — истошно вопил и извивался.

Бакли невольно закрывал глаза при каждом ударе плети. Однако зрители в зале получали видимое удовольствие. Одни самозабвенно покачивали головой при каждом ударе, другие отбивали ритм сложенными в трубочку программками.

Мороз пробегал по спине Бакли. Чего только в жизни не бывает!.. Возможно, это действительно спектакль. Актеры — чудной народ, в наше время они на сцене всякое творят: и раздеваются, и трахаются. Стало быть, могут, потехи ради, и калечить себя, и делать на глазах у публики татуировки или ставить друг другу клизмы — Бакли слышал о таком. Быть может, то, что он сейчас видит, относится к разряду подобных маразматических представлений?

Да вот только зрители совсем не те, что посещают подобные мерзопакостные спектакли. Бакли обвел глазами зал. Сплошь люди за пятьдесят — очевидно, бывшие студенты К. У. Бреа и патроны университета. Все в строгих костюмах и платьях. Консервативнейшая публика. Не какая-нибудь богема, готовая скушать любое дерьмо и облизаться.

Несоответствие между происходящим на сцене и чинными пожилыми зрителями было ошеломляющим. У Бакли закружилась голова от ирреальности увиденного.

В ярком свете прожекторов плеть "удачно" опустилась на спину избиваемого мужчины — во все стороны полетели брызги крови. Следующий удар исторг особенно дикий крик из груди флагелланта — плеть полоснула его по гениталиям.

До Бакли дошло, что порка происходит помимо воли избиваемого. Несчастный был близок к агонии. Характер и количество ран говорили о том, что зрители присутствуют на самом обычном убийстве, а не на кровавом, но все же спектакле. Ни один мазохист не подвергает себя такой смертельной опасности. Значит, человек привязан к столбам неспроста и привязан по-настоящему — так, что он не может прервать действо, когда оно зайдет слишком далеко. А оно уже зашло слишком далеко...

Бакли вздрогнул всем телом — кто-то прикоснулся к его плечу.

Он резко обернулся и увидел билетершу в голубенькой форме.

— Извините, сэр, — сказала она. — Вам бы лучше сесть, я провожу вас на свободное место.

— Нет, нет, я ухожу, — торопливо сказал Бакли. Билетерша понимающе улыбнулась:

— Я так и думала, сэр.

Бакли выхватил программку из ее рук и быстрым шагом пошел прочь из театра. Он чувствовал, что лицо его искажено ужасом, и надеялся отдышаться в холле, прийти в себя и выйти на главную площадь в нормальном виде — чтобы люди не шарахались от него.

За спиной продолжало звучать изломанное арпеджио воплей флагелланта.

4

Наступила ее очередь участвовать в закрытии библиотеки, и Фейт добровольно вызвалась помогать на первом, третьем и пятом этаже.

Лишь бы ее не назначили на шестой этаж.

Уже не один раз она пыталась намеками выведать, как другие девушки относятся к шестому этажу. Но ни Тленна, ни Сью не испытывали ни малейшего дискомфорта на шестом этаже. Похоже, болезненная реакция наблюдалась только у Фейт. Другие вроде бы ничего странного на последнем этаже не замечали и работали там совершенно спокойно, не тревожась о какой-то неведомой неопределенной опасности.

Фейт пришла к выводу, что зря она так боится шестого этажа. Это все избыток воображения, преувеличенные и беспочвенные детские страхи.

Однако теперь ее вера в свою интуицию выросла — после разговора с Джимом, который предупреждал ее об опасности университета, а также после собственного жуткого опыта на аллейке, где из кустов на нее вылетело нечто страшное, крылатое. Возможно, следует больше доверять глубинным бессознательным страхам.

Инстинкт — штука надежная.

Джиму она ничего не рассказала про жутковатое приключение в аллее. Неизвестно почему. Она стыдилась этого своего молчания. Ей было совестно, что она не доверилась ему. Как будто этим предала его, обманула и переметнулась на сторону враждебных ему сил. Конечно, глупая мысль...

Действительно ли глупая?

Нет. Это была правильная мысль. Фейт была в курсе опасений Джима и его желания знать о всех необычных явлениях на университетской территории. Он сказал, что знания дают силу и ему нужно обладать всей полнотой информации о странных или сверхъестественных событиях.

Так почему же она промолчала о том, что случилось с ней в той аллее?

Возможно, просто хотела поберечь ему нервы, не пугать его. Ведь он тут же заведет прежний разговор о том, что ей надо незамедлительно бросить К. У. Бреа. Таким образом, в конечном счете она оберегала от волнений себя — не хотелось выслушивать очередную нудную проповедь.

И все же нет, причина ее молчания не в этом.

Она не знала подлинной причины — только чувствовала, что у ее молчания какие-то низменные, грязные мотивы.

И поэтому девушку мучила совесть.

Поскольку Фейт впервые участвовала в процедуре закрытия библиотеки, Гленна вначале подробно проинструктировала ее, а потом сопровождала подругу на первом и третьем этажах, чтобы та не допустила никаких промахов.

Следовало предупредить о закрытии всех служащих и последних читателей. Для этого обходили книжные залы, запасники, служебные помещения и туалеты — словом, заглядывали чуть ли не в каждый угол, чтобы никто случайно или намеренно не остался в здании библиотеки.

После того как все до одного служащие и читатели покидали проверяемый этаж, Фейт должна была выключить свет.

Гленна занималась тем, что проверяла отключение компьютеров и ксероксов, запирала двери и включала сигнализацию. Дел у нее было много, поэтому она поручила Фейт самостоятельно обойти пятый этаж — подвела ее к лифту, а сама поехала на первый этаж.

Когда Фейт очутилась на пятом этаже, она начала обход с того же, что и на третьем, — с туалета, который был расположен почти у самого лифта.

Она зашла в женский туалет, заглянула во все кабинки и выключила свет. Потом направилась в мужской туалет, предварительно постучав в дверь и громко крикнув: "Библиотека закрывается!" Никто не отозвался, и она зашла внутрь.

Самая дальняя кабинка была занята — кто-то переступал с ноги на ноги и рвал бумагу.

— Ах, извините! — смущенно воскликнула девушка и, невольно покраснев, быстро вышла вон. Она решила идти дальше, чтобы не смущать мужчину, когда тот выйдет. Свет в мужском туалете можно выключить позже, уже обойдя весь этаж.

Тут в ее сознании мелькнул детский вопрос: как странно, что она не почувствовала вони. Мужчина уже рвал бумагу — стало быть, он уже... А впрочем, черт его знает, может, его дерьмо без запаха.

Фейт улыбнулась своей глупой мысли и зашагала по коридору. Большинство сотрудников и читателей уже заметили, что свет везде притушен в знак того, что библиотека закрывается, и покинули этаж. Однако кое-кто все же оставался — Гленна не зря предупреждала, что всегда кто-то задерживается. В одной из маленьких читальных аудиторий Фейт натолкнулась на группу студентов, потом увидела девушку, которая искала какую-то книгу на стеллаже... Она всех направляла к выходу.

В коридоре ей встретился парень, шагавший к лифту. Он был немного похож на Кейта, и мысли Фейт переключились на брата. Недавно он переселился от них в гараж приятеля на Раитт-стрит. Когда матери не было дома, он приходил за своими вещами. Фейт попробовала расспросить его о дальнейших планах. Он отмахнулся от нее. Поэтому вопрос о том, ушел ли он из дома навсегда или только временно переселился к другу, так и остался открытым. Разговаривать с Кейтом — все равно что идти по тонкому льду. Фейт всегда боялась его чем-то обидеть. Если Кейт еще колебался и не принял окончательного решения, то она могла все испортить своим настойчивым выпытыванием или случайным грубым словом: а ну как разговор повернется так, что Кейт будет загнан в угол, сгоряча поклянется никогда не возвращаться и отрежет себе дорогу назад. Он упрямый и гордый. Такому если что втемяшится в голову, ничем не выбьешь...

Что касается мамаши, то она, похоже, даже не заметила, что сын больше не живет в ее доме.

Этой пьянчужке и шлюхе наплевать.

Ох-хо-хо, если бы библиотека работала круглые сутки! Тогда бы Фейт никогда не возвращалась домой. Спала бы где-нибудь в глухом уголке на столе...

Девушка обходила комнату за комнатой, быстрым шагом прошлась между всеми рядами стеллажей. Кажется, никого на этаже больше не осталось. Теперь надо еще раз проверить мужской туалет, а уж потом выключить свет.

Она зашла в туалет. Кабинка была все еще занята. У этого типа что — понос? Она постучала в дверь. Ответа не последовало, но раздался звук спускаемой воды, потом зазвенели монеты в кармане — мужчина надевал штаны.

Фейт быстро вышла в коридор и стала ждать у стены напротив выхода из туалета. При этом она делала вид, будто рассматривает схему этажа, висевшую у лифта. Ей не хотелось встречаться глазами с мужчиной, когда он выйдет из туалета.

Однако он все не выходил.

Она скучала и сердилась.

Прошла минута. Две. Три. Четыре.

Что-то тут не то. Что-то тут нечисто. Фейт стало не по себе. Девушка вдруг ясно осознала, что на пятом этаже она совсем одна.

Она одна — и этот тип в сортире.

Но откуда ей знать — кто там? Или что там?

Мороз пробежал по спине, когда она вспомнила про "нечто", полетевшее на нее из кустов на той аллее.

Теперь девушку трясло от страха. Инстинкт подсказывал: немедленно беги отсюда, спускайся вниз, зови охранников или на худой конец вернись сюда с Ренни, дюжим сотрудником библиотеки почти двухметрового роста.

Но гордыня не желала принимать подсказку инстинкта самосохранения Разве она не папина дочка? Разве он не учил ее: не будь пугливой дурой, не предавайся пустым страхам? Достаточно того, что прошлым вечером она как последняя глупая визгуха удрала из аллеи — испугалась какой-то тени, быть может, птицы или летучей мыши! Это было так унизительно! Хватит, сегодня она не струсит!

"Унизительно".

"Вот оно — ключевое слово. Потому-то я ничего и не сказала Джиму", — вдруг сообразила она. Ее бегство было в высшей степени унизительно. Ей стыдно признаться Джиму в своей трусости.

Хотя Фейт и решила быть храброй, у нее все поджилки тряслись. Пересилив себя, девушка стала медленно приближаться к двери мужского туалета.

Если внутри чокнутый или извращенец и он планирует напасть на нее — что ж, она умеет драться, она знает приемы и не растеряется. Она так наломает бока придурку, что он век помнить будет! Ну а если там никого нет, если тот тип успел тихонько выбежать, пока она таращилась по сторонам — тем лучше. Она выключит свет и пойдет восвояси.

Главное — не бояться, быть собранной, готовой к любой неожиданности...

Фейт сделала глубокий вдох и вошла в туалет.

— Библиотека закрыта! — громко сказала она. — Покиньте помещение!

Настороженно озираясь, она прошла мимо писсуаров в дальний конец комнаты, где находилась запертая кабинка.

— Будьте добры покину...

В этот момент свет внезапно погас.

Темнота ослепила.

В этой темноте раздался какой-то шорох — будто мяли бумагу. И тут же она различила слабое свечение зеркала на стене над рядом умывальников. В этом зеркале что-то шелохнулось.

Фейт пулей устремилась к выходу. Выбежав в коридор, она не стала останавливаться, чтобы нажать кнопку лифта, а сразу метнулась к лестнице и через две ступеньки помчалась вниз.

Остановилась она только на первом этаже, в ярко освещенном холле.

Глава 20

1

Они не ходили в кино уже несколько недель, поэтому решили съездить в соседний с Бреа городок и посмотреть в тамошнем кинотеатре новый импортный фильм — изысканную французскую романтическую комедию. Эленор понравилось, а Яну — нет. На обратном пути остановились в магазине "Хааген-Дас", купили несколько свежих йогуртов, без консервантов, затем прошлись по берегу, взобрались на утес и сели на парковой скамейке. Оттуда открывался прекрасный вид на океан.

Йогурты они съели в тишине — доносился лишь плеск океанских волн. Когда Ян был рядом с Эленор, университет в Бреа казался далеким кошмарным сном. Безумие последних нескольких недель выветривалось из памяти, становилось давней историей.

Объятый душевным покоем, Ян смотрел на барашки волн, чуть фосфоресцирующих на общем темном фоне. Вдалеке покачивались огоньки кораблей.

— Так почему же ты не хочешь, чтобы я занималась в Бреа? — спросила Эленор. — Только по-честному. Ты и впрямь считаешь, что в этом университете небезопасно?

Вопрос застал его врасплох. Мгновенно все прежние тревоги вернулись, и вечер был необратимо испорчен. В невинную прелесть окружающей природы вторглось нечто враждебное, отвратительное.

— Нет, — сказал Ян. — Конечно же, нет.

— Я и не предполагала, что ты относишься к этому типу мужчин. Как трудно угадать, что у мужчины в душе! Мой бывший муж казался мне таким современным человеком, таким прогрессивным, когда мы с ним познакомились. Но как только я стала продвигаться по служебной лестнице, а он застрял в своей карьере, у него появились недобрые чувства — будто мой успех ущемляет его в чем-то.

Впервые Эленор по своей воле заговорила о своем бывшем муже. Обычно приходилось выдавливать информацию по капле. И этих капель набралось совсем немного. Ян поспешил воспользоваться ее необычной разговорчивостью.

— Именно эта ревность к твоим успехам и привела вас к разрыву?

— И это, и то, что он завел за моей спиной одну блондинистую засранку. — Эленор улыбнулась, но какой-то невеселой улыбкой. — Так что у нас с тобой в этом вопросе кое-что общее.

Было странно слышать из ее уст грубое слово — обычно она избегала вульгарных выражений.

— Ты когда-нибудь скучала по нему? Эленор посмотрела на Яна и ответила вопросом на вопрос:

— А ты когда-нибудь скучал по Сильвии?

— Иногда, — признался он.

— Ну, вы-то были вместе намного дольше.

— А ты совсем не скучаешь по нему? Она отрицательно мотнула головой.

— Что ж, это хорошо.

Они посмотрели друг на друга и разом расхохотались.

Ян бросил пустую коробочку от йогурта в мусорную корзину, обнял Эленор и поцеловал ее. Ее губы имели шоколадный привкус, а язык — кокосовый.

Она отодвинулась от него и спросила:

— Ну и что теперь?

— То есть?

— Ты уже не против того, чтобы я занималась в Бреа?

— Ну, я ведь и раньше не топал ногами и не размахивал пистолетом.

— Как сказать. Пистолетом ты действительно не размахивал, но слышал бы ты, каким грозным тоном ты велел мне заниматься где угодно, только не в Бреа. Практически это был категорический запрет.

— Ты преувеличиваешь.

— Не увиливай. Ты мне строго-настрого запретил ходить на занятия в Бреа. И я хочу знать — почему?

— Я же говорил тебе — статистика преступлений...

— Брось! Тут кроется еще что-то. Я хочу знать настоящую причину.

Он посмотрел на волны, потом снова повернулся к Эленор.

И начал рассказывать.

Он рассказал ей все — начиная с появления Стивенса на его семинаре и кончая зеленой рожей, которую Джим видел на экране компьютера. В промежутке вкратце перечислил самые мерзостные преступления, совершенные за этот период на территории университета: изнасилования, массовые беспорядки и прочее.

Ему стоило большого усилия довериться ей и ничего не утаивать — ни своих чувств, ни своих страхов. Однако по мере рассказа Ян ощущал, как с него спадает груз этих последних недель — ему стало заметно легче. Это было что-то вроде... что-то вроде победы — то ли над собой, то ли над чем-то посторонним и враждебным внутри себя.

Доверие.

Вот к чему все свелось. Он обрел доверие. И в этом была его победа. После Сильвии, после той ужасной сцены на полу, с другим мужчиной, ему казалось, что ни одна женщина не достойна доверия...

До сих пор Ян боялся раскрыться перед Эленор — стать уязвимым. Но вот он начал выговариваться — и она не спешила смеяться, не спешила с порога отметать все его страхи и предположения. Это было так отрадно! В нем росла уверенность, он говорил все горячее, все раскованнее, уже меньше придерживался конкретных фактов, а больше описывал свои неясные чувства... Ему хотелось, чтобы она в итоге сама поняла, как ей опасно учиться в Бреа.

Когда он закончил рассказ, Эленор энергично кивнула.

— Хорошо, — сказала она.

Он непонимающе заморгал глазами.

— Хорошо? Что значит "хорошо"? "Хорошо" — больше ничего?

— Я не дурочка. Ты и сам знаешь, я не очень-то верю в сказки о сверхъестественном. Но мне не хочется отвергать что-то лишь потому, что оно не совпадает с моими собственными взглядами. Я не думаю, что ты мне лжешь. Возможно, ты заблуждаешься, но говоришь ты искренне, и это главное. Если правдой является хотя бы часть из того, о чем ты рассказал, то мне, естественно, нечего делать в Бреа. Я буду заниматься в Ирвине.

— Стало быть, ты мне поверила?

— Вряд ли я способна безоговорочно принять любую профессорскую теорию. Ты умница и можешь придумать такое!.. И даже поверить в это! Однако тут столько убедительных фактов, странных для восприятия любого нормального человека, что волей-неволей усомнишься. К тому же не ты один заметил противоестественность происходящего... — Тут она посмотрела ему прямо в глаза. — Я поверила не столько твоим теоретическим построениям, сколько твоему инстинкту, который чувствует что-то дурное.

— Ну и слава Богу, — сказал Ян, радостно улыбаясь. — Большего я и требовать не могу. Я долго ломал голову над тем, как мне отговорить тебя от учебы в Бреа, — и при этом не сказать всей правды.

— Напрасно ты так долго держал все это в себе. Он согласно кивнул.

— Да. В следующий раз буду умнее.

— Уж ты постарайся.

Эленор бросила свою коробочку от йогурта в корзину для мусора. Они встали и в обнимку направились вниз, к морю.

2

Специалист по связям с общественностью. Иначе говоря, университетский пресс-секретарь.

Синекура, доходное местечко, которое он получил только потому, что был знаком с нужными людьми и подвернулся в нужный момент, и Клифф Муди прекрасно понимал это.

Вот уже два года как он окопался в глубинах административного корпуса. Когда приказывали, готовил пресс-релизы; навострился ловко и вежливо отклонять вопросы журналистов касательно найма или увольнения такого-то и такого-то преподавателя; при необходимости делал официальные заявления, если та или иная студенческая коммуна вдруг бунтовала против университетского начальства и заправил приходилось ставить на место.

На самом деле работенка была не бей лежачего, мог бы справиться кто-нибудь на полставки. Но Клифф Муди помалкивал и при случае делал вид, что завален работой.

А впрочем, создавать видимость интенсивного труда приходилось крайне редко. У него не было прямого начальства, которое контролировало бы его ежедневно и регулярно требовало отчет. Поэтому со временем он повадился приходить на работу с большим опозданием, уходить на час-другой раньше и баловать себя неторопливыми ленчами.

Но за все хорошее приходится расплачиваться: теперь ситуация в корне изменилась.

В этом семестре Клифф Муди работал за троих, без продыха. Слишком многое в нынешней университетской жизни требовало объяснений, и Муди крутился как белка в колесе, отбиваясь от вопросов "общественности", встревоженной и заинтересованной тем, что творится на территории К. У. Бреа.

Сейчас Клифф Муди сидел за огромным столом в конференц-зале — рядом с Дианой Лэнгфорд, президентом К. У. Бреа, Ральфом Лионсом, шефом службы охраны университетского городка, и Хардисоном О'Тулом, деканом, который заведовал учебной частью.

— Какое количество студентов пропало без вести? — спросила Диана Лэнгфорд.

Шеф службы охраны заглянул в лежащий перед ним отчет и ответил:

— Официально только три. Но на основании заявлений от друзей и товарищей по общежитию пропавших набирается еще десять человек. Как вы и сами знаете, в отличие от школы, в университете не практикуются ежедневные отметки о присутствии на лекциях и семинарах. Так что нам очень сложно контролировать посещаемость. Единственное, что мы можем, — это спрашивать у преподавателей, кто из студентов подолгу не посещает лекции или семинары. Но даже и они не всегда могут дать точный ответ.

Клифф выпрямился в своем кресле, потому что Диана Лэнгфорд посмотрела в его сторону.

— Вопрос заключается в том, — сказала она, — как нам скрыть этот факт. Необходимо сделать так, чтобы эта информация ни в коем случае не просочилась в прессу и не стала известна вне стен университета. На следующей неделе начинается осенняя кампания по сбору частных пожертвований для нашего университета. И ни к чему, чтобы богатые бывшие выпускники и другие потенциальные жертвователи услышали о том, что у нас бесследно пропадают студенты. Они и без того смущены ростом преступности и массовыми беспорядками на территории. Ничто не захлопывает бумажники доброхотов с таким успехом, как информация о громких преступлениях и скандалах.

— Я не думаю, что существует вероятность утечки этих сведений, — произнес Клифф. — По крайней мере за себя я ручаюсь — у меня журналисты ничего не выведают. — Он повернулся к Ральфу Лионсу и спросил:

— Родители пропавших подали официальные заявления? Надеюсь, эти заявления лежат в надежном месте? Если они попадут в руки журналистов — пишите пропало.

Шеф службы охраны энергично мотнул головой: дескать, будьте спокойны, я таких документов из своих рук не выпущу!

— Ну, тогда и волноваться нечего, — продолжал Клифф. — Возможно, это вообще ложная тревога. Молодежь в таком возрасте любит мотаться по свету. Многим бросается в голову свобода, которую они получают, оказавшись в университете после родительского дома. Они неделями пропускают занятия, ездят автостопом по стране. Готов поспорить, что большая часть из пропавших — быть может, все десять — вскоре объявится. Даже если кто-то из них не объявится, то и тогда паниковать нет резона. Скорее всего это не связанные друг с другом случаи. Вряд ли кто-то занялся систематическим похищением наших студентов!

Диана Лэнгфорд согласно кивнула.

Клифф облегченно вздохнул.

Он высказал то, что дуре-президентше хотелось услышать, и получил ее немое одобрение. Она купилась на его успокоительные слова. Прав он или нет это Клиффа мало беспокоило. Он хотел одного — снять проблему, чтобы его оставили в покое, чтобы он мог наконец вернуться к привычному безделью. Пусть с этими пропавшими разбирается тот же Лионе — он ведь полицейский, вот и пусть ведет втихаря следствие.

— Хорошо, в таком случае мы оставим все, как есть, — решила Диана Лэнгфорд. — Пока что. — Она повернулась к Лионсу:

— Прикажите вашим людям помалкивать, пока мы не разберемся, что к чему. Возможно, Клифф прав и не надо суетиться. Все само собой образуется.

— Не образуется, — сказал Лионе. — Как я докладывал, три студента в официальном розыске. И этого факта не скрыть.

— Что такое "в официальном розыске"? Пока информация не попала в газеты, никаких исчезнувших студентов для нас не существует. Ясно? Заставьте ваших людей держать язык за зубами.

Лионе дерзко уставился на нее и заявил:

— Добровольно мы прессе ничего не сообщим — потому что нам нечего сообщать, никаких данных о трех пропавших у нас нет. Но если на нас насядут и напрямую спросят, правда ли, что три студента пропали, — мы молчать не будем. Мы скажем "да". Иначе никогда не отмоемся.

— Я вас понимаю. Но об остальных десяти упоминать нет никакой нужды.

— Если кому-то вздумается заговорить об этих десяти, то ответ будет простой: больше ни по каким делам о пропаже расследование не ведется.

Диана Лэнгфорд удовлетворенно улыбнулась.

— В таком случае на сегодня все, — сказала она и кивком попрощалась с Клиффом Муди, Лионсом и О'Тулом. — Всего доброго, господа.

3

Они шли по коридору общежития к его комнате.

— Это первое занятие, которое я пропускаю за четыре года учебы в университете, — сказал Джим. — Ты дурно влияешь на меня.

Фейт даже не улыбнулась.

— Шутка, — сказал он.

— Я знаю, — сухо ответила она. Остаток пути они прошли в молчании. Джим заметил, что в последние дни Фейт стала какой-то тихой, чтобы не сказать подавленной. Похоже, с ней случилось что-то нехорошее. Он волновался из-за нее — ему очень хотелось выпытать у девушки причину ее пришибленности. Но он силой удерживал себя от вопросов. Дошло до того, что он спросил совета у Хоуви, и тот сказал, что лучше не давить на Фейт — когда она созреет, сама все выложит. Надо ждать и терпеть.

В этой ситуации хотя бы Хоуви давал повод для радости — напрасно Джим его хоронил: у друга действительно оказался грипп, и его здоровье уже шло на поправку. Точнее, он возвращался к прежнему состоянию здоровья, а в его положении и это было очень неплохо.

Джима грызла совесть, что он мало времени проводит со своим другом. Не то чтобы он совсем забросил Хоуви с тех пор, как начал встречаться с Фейт. Однако теперь он проводил с ним намного меньше времени. Правда, Хоуви проявлял понимание и говорил, что нисколько не переживает, а наоборот очень радуется, что у друга появилась хорошая подружка. Но Джим отлично понимал, что это говорится из вежливости и на самом деле Хоуви страдает от одиночества.

Ладно, ничего страшного, он так или иначе вознаградит Хоуви за долготерпение и как-нибудь долго и плотно пообщается с ним.

Джим вынул из кармана связку ключей, нашел нужный и открыл комнату.

— Вот и мой дом. Добро пожаловать.

Они зашли внутрь.

Джим был любителем порядка, и в его комнате всегда царила почти идеальная чистота. До такой степени, что Хоуви, оказываясь в ней, обычно хмыкал и говорил: "Подозрительно чисто для жилища одинокого гетеросексуала". Но вчера вечером, готовясь к визиту Фейт, Джим превзошел самого себя. Он потратил на уборку несколько часов: прошелся по комнате пылесосом, чуть ли не трижды протер все вещи и ни пылинки в доме не оставил.

Фейт обвела комнату взглядом. Аккуратные книжные полки, кактус на окне, стены увешаны плакатами и фотографиями, но в целом уютно, хорошо.

— Впечатляет, — сказала она.

— Ты таким представляла мое жилище? — спросил Джим.

Она еще раз осмотрела комнату и впервые за все утро улыбнулась.

— Да, примерно таким.

Джим закрыл и запер дверь. Формально Фейт пришла взглянуть, как он живет, но двуспальная постель, занимавшая центральную часть комнаты, недвусмысленно намекала на истинную причину того, почему они сегодня вместе прогуливали лекцию по американской литературе.

Фейт села на постель и легонько попрыгала.

— Удобная, — сказала она.

Джим вдруг занервничал. В машине они уже заходили достаточно далеко — он снимал с нее майку и целовал ей грудь, и вообще они довольно откровенно "обжимались". Он даже забирался ей в трусики и его палец побывал у нее в святая святых.

Казалось бы, вперед, парень! Не робей!

Однако Джим не мог не чувствовать, что это свидание должно было проходить как-то иначе. Атмосфера должна быть легкой, радостной, чтобы все походило на забаву. Фейт должна отдаваться ему с охотой, весело... А пока что все происходило мрачно, с удручающей серьезностью, и между ними ощущалось малоприятное напряжение, не имевшее ничего общего с эротическим.

То неведомое, что явно портило ей кровь на протяжении последней недели, и сейчас стояло между ними. И Джим решил наплевать на свое предварительное твердое решение терпеть и ждать, когда она сама созреет для того, чтобы выговориться. Настала пора побеседовать начистоту — раз это до такой степени мешает их отношениям.

Он сел на кровать рядом с Фейт.

— Что с тобой? — спросил он. — Что случилось?

— Ничего.

— Брось, я же вижу!

Похоже, девушка несколько растерялась и не знала, что ответить. Он терпеливо ждал.

Фейт вздохнула, легла спиной на постель, закрыла глаза и сказала:

— Мне кажется, оно преследует меня. Джим вздрогнул. Еще не зная, что обозначает это "оно", он уже догадался о худшем. В комнате словно бы стало темнее, будто за окном солнце зашло за тучи. В углах вдруг заколебались зловещие тени, и хотелось встать и зажечь верхний свет, чтобы разогнать мрачные сгустки темноты.

— Что случилось? — спросил он, стараясь голосом не выдать своего волнения.

— На прошлой неделе, в субботу вечером, после работы, в шестом часу...

— До нашего свидания?

— Да, до нашей встречи. Я видела... что-то. Я с утра припарковала машину на стоянке для преподавателей и направлялась туда, но решила срезать дорогу и пройти между биологическим корпусом и корпусом ИВИ. Там есть такая аллейка — ну, ты должен помнить...

— Да, знаю. И что же случилось? Она приподнялась на постели и заговорила взволнованной скороговоркой:

— Понимаю, это звучит глупо... Там метались тени — тени кустов и деревьев. Но вся штука в том, что в этот час был полный штиль, ветки оставались совершенно неподвижны. Двигались только их тени! А потом эти тени сложились в какое-то крылатое существо, которое полетело в мою сторону. Я повернулась и помчалась прочь со всех ног...

— Господь Всемогущий! — воскликнул Джим. — Отчего же ты сразу мне все не рассказала?

— Сама не знаю. — Фейт была несколько возмущена его сердитым тоном.

Несколько секунд они смотрели друг другу глаза. Похоже, назревала серьезная ссора.

Джим первым отвел глаза.

— Так вся причина твоей подавленности именно в этом? — наконец спросил он.

— Нет.

И Фейт рассказала ему о странном происшествии в мужском туалете библиотеки. Наверняка в той кабинке никого не было. Но она слышала шумы, словно там был человек. Что-то с непонятной целью имитировало эти звуки. И это что-то разыгралось до такой степени, что выключило свет, дабы напугать ее всерьез.

— М-да, черт побери! — сказал Джим, когда девушка завершила рассказ, и ласково погладил ее руку. — Бедняжка. Теперь мне понятно, отчего мы так отдалились друг от друга. Надеюсь, это все, что с тобой приключилось? Или еще что-то было?

Она жалобно улыбнулась:

— Нет, это все.

— Твой ковер не нападал на тебя? Унитаз не обливал тебя водой? — совершенно серьезно спросил Джим.

— Нет.

Теперь пришел черед Джима лечь спиной на постель и закрыть глаза.

— Ах ты Господи, — сказал он задумчиво. — Я готов предположить самое худшее. Очевидно... — Тут он осекся, резко встал и, открыв глаза, спросил:

— Послушай, а ты не думаешь, что подобное происходит не с тобой одной? Возможно, буквально с каждым на территории университета случаются такого рода ненормальные вещи?

Фейт отрицательно мотнула головой:

— По моим наблюдениям, никто из сотрудников библиотеки ничего странного не замечает. Я нарочно заводила разговоры на эту тему. Большинство девушек с удовольствием делятся между собой всякими странными мелкими происшествиями. Скорее всего с другими ничего из ряда вон выходящего не случается, а не то бы они обязательно проболтались.

— Ну, ты же никому ничего не сказала!

— Я сдержанная. А я беседовала с болтушками, которые все тебе доложат — и что они вчера ели на ужин, и где у них прыщ утром схватился...

— Хорошо. В таком с