Агент Зигзаг. Подлинная военная история Эдди Чапмена, любовника, предателя, героя и шпиона [Бен Макинтайр] (fb2) читать онлайн

- Агент Зигзаг. Подлинная военная история Эдди Чапмена, любовника, предателя, героя и шпиона (пер. Е. Мелицкая) 6.41 Мб, 365с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Бен Макинтайр

Настройки текста:



Бен Макинтайр АГЕНТ ЗИГЗАГ ПОДЛИННАЯ ВОЕННАЯ ИСТОРИЯ ЭДДИ ЧАПМЕНА: ЛЮБОВНИКА, ПРЕДАТЕЛЯ, ГЕРОЯ И ШПИОНА

Зигзаг (фр. Zigzag) — очередность коротких линий, следующих друг за другом под одинаковыми углами, в которой каждая вторая линия является параллельной.

Необходимо находить вражеских агентов, присланных шпионить за вами, и подкупать их, чтобы они служили вам. Наставляйте их, заботьтесь о них. Именно так нанимают и используют двойных агентов.

Сунь Цзы. «Искусство войны»

Воров создает война, а мир вешает их.

Джордж Герберт

Карта


От автора

Это подлинная история. Она основана на официальных документах, письмах, дневниках, газетных статьях, а также рассказах и мемуарах современников.

Впервые о существовании англичанина Эдди Чапмена я узнал из некролога в The Times. Среди своих великих и высоконравственных современников он кажется личностью, безусловно, выдающейся, однако его действия далеки от традиционных нравственных канонов. Некролог казался особенно интригующим благодаря тому, чего в нем не было и о чем его автор не мог знать: героизму Чапмена в годы Второй мировой войны. Детали его военных подвигов до сих пор хранятся в секретных архивах британской контрразведки МИ-5. В то время казалось, что подлинная история Эдди Чапмена так никогда и не будет обнародована.

Однако затем, благодаря новой политике открытости, МИ-5 стала выборочно открывать архивы, обнародуя секретную информацию, которая не сможет создать проблем оставшимся в живых или повредить национальной обороне. Первые папки из «Дела Зигзага» были рассекречены и отправлены в Национальный архив в 2001 году. Этот архив, состоящий из рассекреченных документов, содержит более 1700 страниц с информацией о деле Чапмена: протоколы допросов, подробные радиоперехваты, описания, графики, записки для служебного пользования, протоколы совещаний, письма и фотографии. Все эти записи чрезвычайно подробны, они описывают не только людей и события, но и всевозможные мелкие детали жизни шпиона, смену настроений и ощущений, его надежды, страхи, внутренние противоречия. Старательный оперативник, ведший дело Чапмена, создал полную картину жизни этого человека, с чрезвычайно подробным (иногда буквально почасовым) описанием его деятельности. Я особенно благодарен МИ-5, которая, пойдя мне навстречу, согласилась рассекретить еще несколько документов из дела Чапмена, а также Говарду Дэвису из Национального архива, который помог мне разобраться с дополнительными материалами.

Мемуары Эдди Чапмена были опубликованы после Второй мировой войны, однако Закон о государственной тайне не позволил ему описать свои подвиги в качестве двойного агента, поэтому его собственная версия событий хоть и отличается увлекательностью, но не может быть признана достоверной. Как отмечают люди, работавшие с Чапменом, у него не было никакого чувства хронологии. Источники всех цитат указываются в примечаниях в конце книги, однако для ясности я использовал стандартные формы произношения, а также во многих случаях пользовался косвенной речью вместо прямой.

При описании истории Чапмена я использовал воспоминания ныне здравствующих людей, имевших прямое или косвенное отношение к людям и событиям, о которых идет речь. Я благодарен десяткам своих собеседников в Британии, Франции, Германии и Норвегии, включая Бетти Чапмен: они с готовностью беседовали со мной часами, вспоминая события, отстоящие от нас более чем на полвека. По понятным причинам те из них, кто имел отношение к тайной жизни Чапмена, попросили сохранить их анонимность.

За несколько недель до того, как эта книга должна была уйти в печать, МИ-5 сняла гриф секретности с целого досье, которое, по-видимому, было пропущено во время предыдущей передачи архивов в открытый доступ. Мне любезно позволили ознакомиться с его содержанием. Это досье (которое уже доступно в Национальном архиве) дает уникальную возможность увидеть характер Чапмена таким, каким его воспринимали работавшие с ним оперативники. Вероятно, это последний недостающий фрагмент в пазле под названием «Зигзаг».

Примечание редактора

В русской редакции книги «Агент Зигзаг» для сокращения объема опущены подробные постраничные ссылки на архивные документы и публикации, использованные автором при работе над книгой, так как подавляющее большинство русских читателей не имеет доступа к британским архивам. Большинство выделенных в тексте кавычками цитат восходит к серии документов KV2 (файлы 455–462), хранящейся в Национальном архиве Британии в районе Кью на западе Лондона. Среди этих документов материалы допросов, внутренняя переписка между офицерами британской разведки и контрразведки, рапорты и отчеты об операциях. К немецким источникам относятся документы из Военного архива во Фрайбурге. Некоторая часть цитат взята из ранее опубликованных книг, перечисленных в библиографии к данному изданию.

Пролог

16 декабря 1942 года, 2.13.


Немецкий шпион выбросился из самолета-разведчика, черного «фокке-вульфа» над Кембриджширом. Шелковый парашют, шурша, раскрылся, и целых двенадцать минут он планировал в тишине. Ярко светили звезды, но на земле в военное время тщательно блюли светомаскировку, и все было погружено во тьму. У него пошла кровь носом.

Он прекрасно экипирован, этот шпион. На нем английские десантные ботинки и шлем. В кармане у него — бумажник, взятый у британского солдата, убитого четырьмя месяцами ранее в Дьепе, в котором два фальшивых удостоверения личности и вполне подлинное письмо от его настоящей подружки Бетти. В его рюкзаке лежат спички, пропитанные хиной, — для тайного письма, рация, военная карта, 990 фунтов потрепанными купюрами разного достоинства, пистолет системы Кольта, саперная лопатка и несколько пар очков с простыми стеклами — для маскировки. Его четыре новеньких золотых зуба оплачены из средств казначейства Третьего рейха. Под летным комбинезоном у него — гражданский костюм, когда-то скроенный по последней моде, но теперь довольно поношенный. В отвороте его правого рукава зашита пластиковая капсула с цианистым калием — надежное оружие самоубийцы.

Шпиона зовут Эдвард Арнольд Чапмен. Британской полиции он известен также как Эдвард Эдвардс, Эдвард Симпсон и Арнольд Томпсон. Его немецкие шефы дали ему кодовое имя Фриц, или, ласково — Фрицхен, «маленький Фриц». А вот британская контрразведка пока не успела присвоить ему имя. Вот почему в этот вечер начальник полиции графства Кембриджшир, после срочного телефонного звонка от одного джентльмена из Уайтхолла, приказывает своим людям начать поиски некоего «агента Икс».

В 2.25 Эдди Чапмен приземлился на свежевспаханном поле, ткнувшись лицом во влажную землю. Еще не успев прийти в себя, он выпутался из парашютных строп, скинул забрызганный кровью комбинезон и, свернув всю эту кучу тряпок в узел, быстро его закопал. Затем он переложил пистолет в карман и стал рыться в рюкзаке в поисках карты и фонарика. Карты не было. Наверное, он выронил ее в темноте. Он искал, ползая на четвереньках, и в конце концов, выругавшись, сел на землю. На холодной земле, в глубокой темноте, он размышлял о том, кто он, где он и на чьей он стороне.

1 Отель «Де ла Плаг»

В 1939 году весна на острове Джерси была ранней. Солнечные лучи, лившиеся в окна обеденной залы отеля «Де ла Плаг», окружали сияющим нимбом голову мужчины, сидевшего напротив Бетти Фармер. Расположившись спиной к морю, он смеялся, жадно уплетая «специальное воскресное жаркое со всеми гарнирами» за шесть шиллингов. Бетти, восемнадцатилетняя деревенская девушка, недавно сбежавшая из шропширской глуши, была уверена: этот мужчина не похож ни на кого из тех, кого она встречала прежде.

Впрочем, помимо этого факта она мало что могла сказать об Эдди Чапмене. Она знала, что ему двадцать четыре года, что он высокий и симпатичный, что у него тонкие усики, как у Эррола Флинна в «Атаке легкой кавалерии», и глубокие карие глаза. Голос у него был сильный, но немного писклявый, а акцент выдавал в нем уроженца северо-востока. Он был как шампанское — полон смеха и всевозможных проказ. Она была уверена, что Эдди богат, потому что он работал где-то «в кинобизнесе» и ездил на «бентли». Он носил дорогие костюмы, золотое кольцо и кашемировое пальто с норковым воротником. Сегодня на нем был изящный желтый галстук в крапинку и вязаная безрукавка. Они встретились в клубе на Кенсингтон-Черч-стрит, и хотя она отказалась от его первого приглашения на танец, но вскоре сменила гнев на милость. Эдди стал ее первым мужчиной. Однако вскоре он исчез, заявив, что срочные дела призывают его в Шотландию. «Я уйду, — говорил он. — Но я всегда буду возвращаться».

И правда, вскоре он вновь неожиданно появился у входа в ее съемную квартиру, запыхавшийся и довольный. «Ты не против, если мы сейчас отправимся на Джерси, а затем, скорее всего, на юг Франции?» — спросил он. Бетти помчалась собираться.

Для нее, однако, стало сюрпризом то, что путешествовать предполагалось в компании. На переднем сиденье ожидавшего их «бентли» сидели двое мужчин: водитель — зверского вида, огромный и уродливый, с изрезанным морщинами лицом, и еще один — маленький, тонкий и темноволосый. Нет, эта парочка никак не казалась приятной компанией для романтического путешествия. Водитель утопил в пол педаль газа, машина на огромной скорости пролетела по лондонским улицам и с визгом шин затормозила позади одного из ангаров в аэропорту Кройдон — они едва успели на самолет авиакомпании Jersey Airways.

Вечером они заселились в один из отелей с видом на море. Эдди сообщил дежурному, что приехал на Джерси снимать кино. Они зарегистрировались как мистер и миссис Фармер из Торкуэя. После ужина они отправились в «Уэст-парк павильон» — ночной клуб, стоящий прямо на пирсе, где танцевали, пили и играли в рулетку. Для Бетти этот день оказался переполненным гламуром и декадансом.

Все говорили, что скоро будет война, однако обеденный зал отеля «Де ла Плаг» в то солнечное воскресенье казался самым мирным местом на Земле. За кромкой песчаного пляжа, вокруг россыпи мелких островков мерцали бликами волны. Эдди и Бетти ели бисквиты с тарелок, украшенных замысловатыми гербами синего цвета. Эдди рассказывал очередную забавную историю — и вдруг замер на полуслове. В ресторан вошла группа мужчин в коричневых шляпах и пальто, и один из них начал что-то настойчиво втолковывать метрдотелю. Прежде чем Бетти успела вымолвить хоть слово, Эдди вскочил, наклонился к ней, коротко чмокнул в щеку — и выпрыгнул в закрытое окно. Посыпалось битое стекло и осколки тарелок, вокруг визжали женщины, официанты что-то кричали… Бетти успела поймать последний взгляд Эдди Чапмена, убегавшего по пляжу от двоих преследовавших его мужчин в пальто.

Бетти Фармер — женщина, которую Чапмен оставил в отеле «Де ла Плаг» в 1938 г. «Я уйду, но я всегда буду возвращаться».


Бетти, разумеется, многого не знала об Эдди Чапмене. Она не знала, что он женат, что другая женщина ждет от него ребенка и что по профессии он — вор. Нет, не какой-нибудь жалкий воришка, таскающий сумочки, а настоящий профессиональный преступник, «князь преступного мира», как он сам себя величал.

Для Чапмена нарушать закон было настоящим призванием. В последующие годы, все чаще сталкиваясь с вопросами о мотивах, склонивших его к подобной карьере, Эдди объяснял: ранняя смерть его матери в туберкулезном отделении больницы для бедняков заставила его «сойти с прямой дорожки» и вступить в войну с обществом. Иногда он обвинял в своих бедах бедность и безработицу, царившие в Северной Англии в годы депрессии и якобы толкнувшие его на преступный путь. Но на самом деле задатки правонарушителя были у него в крови.

Эдди Чапмен родился 16 ноября 1914 года, через несколько месяцев после начала Первой мировой войны, в Бернопфилде, небольшом городишке в окрестностях Дархэма, в одном из угольных районов Англии. Его отец, судовой механик, вышедший из призывного возраста, управлял грязным пабом «Клиппер» в Рокере, при этом сам пил куда больше, чем посетители. Для Эдди, старшего из троих детей, в семье не было ни денег, ни любви, ни поддержки. Образование он получил самое поверхностное, зато в нем обнаружился настоящий талант правонарушителя и презрение к власти любого рода. Сообразительный, но ленивый, дерзкий и быстро утомлявшийся от любого занятия, юный Чапмен часто прогуливал школу, вместо уроков собирая на пляже бутылки из-под лимонада, которые сдавал по пении за штуку. После этого он отправлялся в кино — на «Алый первоцвет», «Шантаж» Хичкока или шпионскую драму «Человек, который слишком много знал».

В семнадцать лет он недолго проработал без оплаты учеником в конструкторской компании в Сандерленде, что совершенно ему не понравилось. После этого, несмотря на слишком юный возраст, он добровольцем пошел в армию и был приписан ко второму батальону Колдстримского гвардейского полка. В самом начале обучения, в Катерхэме, поскользнувшись во время игры в мяч, он серьезно разбил колено. Оставшийся на память об этом небольшом происшествии шрам впоследствии станет для полиции его особой приметой. Медвежья шапка и роскошный красный мундир производили на девчонок сногсшибательное впечатление, однако дежурства в караулах у Тауэра Эдди находил утомительными, зато город манил своими соблазнами.

После девяти месяцев службы Чапмену предоставили шестидневный отпуск. Старшине он заявил, что отправляется домой, а он сам в компании старшего товарища-сослуживца бродил по Сохо и Уэст-Энду, жадно глазея на элегантных женщин, которых сопровождали мужчины в дорогих костюмах. В кафе на Марбл-Арч он обратил внимание на симпатичную темноволосую девушку. Она тоже заметила его. Они отправились танцевать в заведение «Крутой Джо» в Сохо. В ту ночь Эдди лишился невинности. Девчонка убедила его остаться еще на одну ночь, — и в итоге он прожил у нее два месяца. Затем у него кончились деньги. Однако если Чапмен и махнул рукой на армию, то армия отнюдь не склонна была забыть о нем. Он был уверен, что темноволосая девчонка сама заложила его полиции. Чапмена арестовали за самовольную отлучку и отправили в военную тюрьму в Олдершоте — так называемую «оранжерею», — где в течение восьмидесяти четырех дней он чистил отхожие места. После освобождения его ждала позорная отставка: так завершились первый тюремный срок и последняя постоянная работа Эдди.

В поношенном костюме, с тремя фунтами в кармане, «постриженный на тюремный манер», Чапмен сел в автобус, идущий в Лондон, и направился прямиком в Сохо.

В 1930-х годах Сохо пользовался дурной славой: он был средоточием всех пороков — и всевозможных безумных развлечений. Здесь встречались все слои лондонского общества: богатые и пресыщенные вперемешку с преступниками, попиравшими общественную мораль. Здесь царил дух порока, сладкого в своем гниении. В Сохо Чапмен устроился барменом, затем стал сниматься в массовках, получая 3 фунта за «три дня съемок в толпе». Временами ему приходилось подрабатывать массажистом, боксером-любителем и даже борцом. У него были прекрасные задатки борца: физически сильный и гибкий, как кошка, он был «будто свит из стальной проволоки и канатов». Это был мир сутенеров, ипподромных «жучков», карманников и аферистов, в котором поздние ужины в «Крутом Джо» плавно перетекали в завтраки с шампанским в «Квальино». «Я отирался рядом с жуликами всех мастей, — писал позже Чапмен. — Игроки на бегах, воры, проститутки, прочие причудливые персонажи, без которых не обходится ночная жизнь огромного города». Молодому Чапмену жизнь в этом бурлящем котле порока казалась чрезвычайно увлекательной. Однако при этом она оказалась не слишком дешевой. Чапмен быстро пристрастился к коньяку и карточной игре и вскоре оказался без гроша.

Его воровская карьера началась с мелочей: фальшивый чек, украденный чемодан. Небольшое ограбление… Его ранние преступления были непримечательны: первые, неуверенные шаги новичка.

В январе 1935 года он был пойман на заднем дворе дома в Мэйфере и оштрафован на 10 фунтов. Через месяц его признали виновным в краже чека и мошенническом получении кредита. В этот раз суд оказался менее снисходительным: Чапмена приговорили к двум месяцам каторжных работ в тюрьме Уормвуд Скрабз. Через несколько недель после освобождения он вновь вернулся за решетку — на сей раз в Уондсвортскую тюрьму, куда был отправлен на три месяца за проникновение в частные владения и попытку кражи со взломом.

Со временем преступления Эдди становились все более разнообразными. В начале 1936 года его признали виновным в «оскорблении общественной нравственности» в Гайд-парке. В чем именно заключалось безнравственное поведение Чампена, в приговоре не сообщается, однако почти наверняка его застукали в общественном месте во время секса с проституткой. Чапмена оштрафовали на 4 фунта, и еще 15 шиллингов 9 пенсов ему пришлось заплатить доктору, осмотревшему его на предмет обнаружения венерических заболеваний. А еще через две недели его обвинили в мошенничестве за попытку выехать из гостиницы, не оплатив счет.

Один из современников вспоминает молодого Чапмена как «красивого юношу, обладающего острым умом, бодростью духа, в котором было что-то отчаянное, делавшее его привлекательным для мужчин и опасным для женщин». Возможно, отчаяние заставило его использовать собственную привлекательность, чтобы заработать на жизнь: по крайней мере, однажды он туманно намекал на свой ранний гомосексуальный опыт. Женщины находили его неотразимым. Один из источников утверждает, что Чапмен «соблазнял женщин из низших слоев общества, затем шантажировал их фотографиями, сделанными его сообщником, угрожая показать снимки их мужьям. Говорили даже, что однажды он заразил восемнадцатилетнюю девушку венерической болезнью и шантажировал ее, угрожая сообщить ее родителям, что это она наградила его инфекцией».

Чапмен шел по наклонной: мелкие преступления, проституция, шантаж, все более продолжительные тюремные отсидки, — словом, он отмечался на каждой ступени лестницы преступных безумств, которыми славился Сохо. Однако техническое новшество, перевернувшее криминальный мир, резко изменило и его судьбу.

В начале 1930-х годов британские преступники открыли для себя динамит. Примерно в то же время, во время одной из своих отсидок, Чапмен познакомился с Джеймсом Уэллсом Хантом — «лучшим взломщиком Лондона», отличавшимся «выдержкой, хладнокровием и решительностью». Он пользовался своей собственной техникой вскрытия сейфов: просверливал дыру в замке и закладывал туда «французское письмо» из воды и динамита. Хант и Чапмен стали партнерами, а вскоре к ним присоединился грабитель Энтони Латт, известный также как Дарринггон или Дарри, — слабовольный парень, наполовину бирманец, чей отец, как он утверждал, был самым настоящим судьей. Еще один юный правонарушитель по имени Хью Энсон был приглашен ими на роль водителя: он должен был отвечать за быстрый отход с места преступления.

Новообразовавшаяся «банда динамитчиков» выбрала в качестве своей первой цели «Исобельз» — шикарный меховой магазин в Херрогейте. Хант и Дарри вошли в помещение, забрав пять норковых шуб, две накидки из лисы и 200 фунтов, спрятанные в сейфе. Чапмен оставался в машине «дрожа от страха, не в состоянии помогать подельникам». Следующей мишенью стала лавка ростовщика в Гримсби. Пока Энсон гонял двигатель «бентли» на холостых оборотах, заглушая звуки взрывов, Чапмен и Хант влезли в пустующее соседнее помещение, сломали стену и, войдя в квартиру ростовщика, взорвали замки четырех сейфов. После того как награбленное удалось сбыть скупщику краденого в Уэст-Энде, добыча бандитов достигла 15 тысяч фунтов. Затем последовало ограбление кинотеатра, «Одеон» в лондонском районе Свисс-Коттедж, куда преступникам удалось войти с помощью лома, операция в офисе компании «Экспресс-Дайриз», и, наконец, налет на один из магазинов на Оксфорд-стрит. Удирая вместе с подельниками с места последнего преступления, Энсон, сидевший за рулем украденной машины, врезался в фонарный столб. Бандиты бежали, а зеваки еще долго глазели на дымящийся автомобиль. Один из них, оказавшийся мелким воришкой, нечаянно оставил отпечаток своей ладони на капоте. Его отпечатки пальцев были зарегистрированы в картотеке Скотланд-Ярда, так что незадачливый воришка был пойман и приговорен к четырем годам тюрьмы. «Банде динамитчиков» это показалось ужасно забавным.

Теперь Чапмен был уже не бесшабашным мелким жуликом, а настоящим преступником, спускавшим деньги едва ли не быстрее, чем добывал их, знавшимся с аристократией преступного мира, а также гуляками-игроками, распутниками-актерами, журналистами-алкоголиками, писателями, страдающими бессонницей, бесчестными политиканами — всеми, кого неодолимо притягивало общество парий. Он общался с Ноэлом Ковардом, Айвором Новелло, Марлен Дитрих, юным режиссером Теренсом Янгом — тем самым, который станет режиссером первого фильма о Джеймсе Бонде. Янг был учтивым молодым человеком, кичившимся своим модным гардеробом, тонким знанием вин и репутацией записного сердцееда. Возможно, в подражание своему новому другу Чапмен тоже начал одеваться на Севиль-Роу и сел за руль спортивного авто. У него был зарезервирован постоянный столик в «Гнезде» на Кингли-стрит: там собирались его приятели, звенели бутылки, появлялись все новые девушки. «Он мог говорить практически на любую тему, — вспоминал Янг. — Большинство из нас знали, что он преступник, но все же мы любили его за отличный характер и манеру держаться».

Янг всецело попал под обаяние Чапмена: тот не делал секрета из своего ремесла, и все же было в нем нечто особенное, что режиссер находил крайне занимательным. «Он мошенник и всегда таковым останется, — рассказывал Янг своему другу-юристу. — Но, возможно, в нем больше принципиальности и честности, чем во многих из нас». Чапмен мог украсть кошелек из вашего кармана в тот самый момент, когда угощал вас выпивкой, но он никогда бы не бросил друга в беде, никогда бы не ранил его души. В своем жестоком бизнесе он оставался пацифистом. «Я никогда не любил насилие, — говорил он много лет спустя. — Я прекрасно зарабатывал себе на жизнь преступлениями, не прибегая к нему».

Чапмен — легкомысленный, беспечный безбожник — купался в своей сомнительной славе. Он завел альбом, в который заботливо собирал газетные статьи, посвященные своим преступлениям. Он особенно радовался, когда газетчики сообщили: полиция подозревает, что за последней серией взломов сейфов стоят американские грабители, поскольку на местах преступлений была обнаружена жевательная резинка (которую «банда динамитчиков» использовала, чтобы закрепить взрывчатку на дверце сейфа). К лету 1935 года они награбили достаточно, так что Чапмен и Дарри решили снять домик в Бридпорте на побережье Дорсет, и устроить себе продолжительные каникулы. Однако через шесть недель отдых им наскучил, и они вновь «вернулись к работе». Чапмен, под видом инспектора Управления городского водного хозяйства, получил доступ в здание на Эджвэр-Роуд и, пробив дыру в стене, очутился в соседнем магазине. Там он забрал сейф, вынес через главный вход и загрузил в «бентли». Преступники отвезли добычу в гараж Ханта в переулке Сент-Люк, 39, где и сорвали дверцу взрывом.

Общаясь с писателями и актерами, Чапмен осознал, сколь убого его образование. Он заявил, что хочет стать писателем, и начал жадно читать, пытаясь украсть для себя из английской литературы знания и житейскую мудрость. Если Чапмена спрашивали, чем он зарабатывает себе на жизнь, тот, подмигивая, называл себя «профессиональным танцором». Эдди вальсировал от клуба к клубу, от работы к работе, от книги к книге, от женщины к женщине. В конце 1935 года он объявил, что собирается жениться на Вере Фрейдберг, знойной юной даме, чья мать была русской, а отец — наполовину немцем, наполовину евреем. От нее Чапмен научился основам немецкого языка. Но уже спустя несколько месяцев он поселился в пансионе в Шефердз-Буш вместе с другой женщиной, Фридой Стевенсон, танцовщицей из Саусенда, пятью годами моложе его. Он любил всегда оживленную и дерзкую Фриду, однако затем встретил в клубе «Найт Лайт» Бетти Фармер, свою «шропширскую девчонку», — и полюбил еще и ее.

«Банда динамитчиков» могла насмехаться над тугодумами-копами, искавшими улики в оставленной ими жевательной резинке, но в конце концов деятельностью Эдварда Чапмена всерьез заинтересовался Скотланд-Ярд. Там была сформирована специальная группа по поиску «динамитчиков». В 1938 году The Police Gazette опубликовала фото Чапмена, Ханта и Дарри, числившихся подозреваемыми в ряде ограблений кинотеатров со взломом сейфов. В самом начале 1939 года преступники, предупрежденные о том, что кольцо вокруг них смыкается, уложили в багажник своего «бентли» несколько сумок для гольфа, набитых взрывчаткой, и двинулись на север. Устроившись в шикарном отеле, они тут же отправились в офис Эдинбургского кооперативного общества, где опустошили сейф. Однако, выбираясь наружу через слуховое окно, Чапмен разбил стекло. Проходивший мимо полицейский, услышав звон, засвистел в свисток. Воры, перемахнув через заднюю стену, очутились на железнодорожных путях; один из них, поскользнувшись, сломал лодыжку; товарищи, бросив его, добежали до машины и рванули к югу, однако тут же за ними, ревя сиреной, увязалась полицейская машина. Эдди, перемахнувший через стену, был схвачен. Четверых грабителей отправили в эдинбургскую тюрьму, однако по непонятной причине Чапмен был отпущен на сорок дней под залог в 150 фунтов.

Когда «Дело № 17» было направлено для рассмотрения в суд Эдинбурга, выяснилось, что Чапмен и его товарищи сбежали. Был выпущен специальный циркуляр, фото преступников разослали по всей стране: теперь каждый полицейский в Британии искал Эдди Чапмена — грабителя и любовника, беглеца, шантажиста и взломщика сейфов, обитателя Сохо, ставшего самым разыскиваемым преступником в Великобритании. 4 февраля 1939 года банда ограбила магазин в Борнмуте, — улов бандитов составил 476 фунтов и 3 шиллинга. И тут Дарри отправил своей девушке письмо, сообщив, что они направляются на остров Джерси. Полиция перехватила письмо, тут же сообщив коллегам, что банда направляется на Нормандские острова, а затем на континент: «При задержании могут возникнуть проблемы, поскольку как минимум один из бандитов вооружен и все они готовы оказать сопротивление при аресте».

Вот как случилось, что сейчас Эдди Чапмен удирал по берегу острова Джерси, оставив за спиной полицейских в штатском, обалдевшую девушку и недоеденную половину бисквита, пропитанного шерри.

2 Тюрьма на острове Джерси

The Evening Post

Понедельник, 13 февраля 1939 года

ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В ОТЕЛЕ НА ДЖЕРСИ

ПОЛИЦИЯ НАПАЛА НА ОБЕДАЮЩИХ

Двое гостей отеля арестованы

Вор сбежал через окно

Разоблачена опасная банда взломщиков сейфов

Письмо, отправленное девушке из Борнмута, вчера помогло арестовать двух членов «банды динамитчиков», обвиняемых во взломе сейфа в кооперативном магазине и краже 470 фунтов. Третий вор почувствовал присутствие полицейских в отеле «Де ла Плаг» в Гавр-ле-Па и скрылся.

Постояльцы отеля «Де ла Плаг» обедали, когда старшина добровольных полицейских сил округа Сент-Ильер С. Дж. Грант, а также шестеро профессиональных полицейских в штатском вошли в зал. Прежде чем кто-нибудь успел сообразить, что происходит, двое обедавших были закованы в наручники, а за третьим, оказавшимся главарем банды, была отряжена погоня. Один из преступников, явно более осторожный, чем его друзья, выпрыгнул в окно обеденной залы, выходящее на набережную, и скрылся.

Этот третий преступник, активные поиски которого все еще продолжаются, — Эдвард Чапмен, известный также как Эдвард Арнольд Чапмен, Эдвард Эдвардс и Томпсон. Профессиональный танцор, худощавый, рост шесть футов, свежий цвет лица, носит небольшие усики, одет в белую рубашку, желтый в крапинку галстук, синий пуловер без рукавов, серые фланелевые брюки и коричневые сандалии без носков. По сведениям полиции, преступник весьма опасен. Поскольку у него есть деньги, он, возможно, уже обзавелся курткой или пальто.

Поиски Чапмена продолжаются, полиция осматривает все суда. Каждый, кто видел этого человека или знает о его местонахождении, должен немедленно информировать об этом полицейское управление.

…Полицейские вскоре прекратили погоню, но Чапмен бежал вдоль берега еще около мили, после чего, запутывая следы, двинулся в глубь острова. Наткнувшись на школьное здание, пустовавшее по случаю воскресенья, он спрятался там. А к вечеру он снова двинул в Гавр-ле-Па, надев макинтош, обнаруженный в школе на вешалке, и подняв воротник. Остановившись в затрапезном пансионе на окраине, он прежде всего сбрил усы намыленным перочинным ножом. Когда Чапмен спустился вниз, хозяйка пансиона, миссис Корфилд, потребовала с него плату вперед. Он выгреб ей все деньги из карманов, пообещав внести недостающее на следующее утро. Без денег он был в ловушке. Ему придется срочно добыть какую-то сумму.

Вечером Эдди вновь вышел из комнаты и двинулся в сторону клуба «Уэст-парк павильон», где банда провела предыдущий вечер. Как только жилец ушел, миссис Корфилд, надев шляпку, направилась в полицейское управление.

Подойдя к клубу, Чапмен обнаружил, что тот закрыт. Он влез в него через окно мужской уборной, пройдясь по помещению, нашел офисный сейф и отнес его в подвал. Перевернув сейф вверх дном, он вскрыл его с помощью топора и клещей, обнаруженных в бойлерной. Внутри оказалось 15 фунтов, 13 шиллингов и 9 пенсов серебром, несколько фунтов мелочью и двенадцать десятишиллинговых банкнот. Вернувшись в пансион с полными карманами, Чапмен лег спать, решив, что утром он хитростью или подкупом добудет себе место на каком-нибудь отходившем на континент судне.

The Evening Post

Вторник, 14 февраля 1939 года

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ ВЗЛОМЩИК СЕЙФОВ ПРЕДСТАЛ ПЕРЕД СУДОМ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ИСКАЛА ПОЛИЦИЯ, АРЕСТОВАН ВО ВРЕМЯ СНА

ОН ОБВИНЯЕТСЯ В ОГРАБЛЕНИИ КЛУБА «УЭСТ-ПАРК ПАВИЛЬОН»

ОБВИНЯЕМЫЙ ЗАСТУПАЕТСЯ ЗА СВОЮ ПОДРУЖКУ

Ведшийся по всему острову поиск некоего Чапмена, сбежавшего от полиции во время рейда в отеле «Де ла Плат», подошел к концу. Благодаря полученной информации полиция округа Сент-Ильер обнаружила его спящим в пансионе на Сэнд-стрит. Чапмен подтвердил свою личность полицейским констеблям. Кроме того, он сознался, что вчера вечером совершил кражу в клубе «Уэст-парк павильон». Решив не создавать проблем полиции, Чапмен признался, что именно он взломал сейф в помещении клуба.

Этим утром Чапмен предстал перед мировым судьей.

Будучи оставлен под арестом до окончания расследования, он спросил, сможет ли его дама покинуть остров. «Моя девушка находится здесь, — вежливо сказал он. — Сейчас она оказалась в крайне неприятном положении. Ее подвергли перекрестному допросу и оставили под полицейским наблюдением. Я бы хотел попросить прекратить всякое расследование в отношении девушки, поскольку она не имеет ни малейшего представления о том, зачем мы здесь».

«Если бы она была достаточно сообразительна, она бы уже уехала, — ответил судья. — Мы не хотим, чтобы она оставалась здесь. Мы не предъявляем ей никаких обвинений, и она вольна покинуть остров в любое время».

Затем обвиняемый был препровожден в камеру. Его подружка, которую, как говорят, зовут Бетти Фармер, симпатичная блондинка с голубыми глазами и длинной стрижкой «паж», тоже покинула помещение суда.

За эти сорок восемь часов Бетти пришлось претерпеть немало унижений. Ее оставили под наблюдением управляющей отелем «Де ла Плаг», ее грубо допрашивали эти ужасные полицейские агенты, и вот теперь она вынуждена была переехать в куда более скромный, дешевый и грязный отель «Роял Яхт». Когда Чапмена в наручниках уводили из здания суда, она передала одному из охранников любовную записку, написанную на бланке отеля, попросив передать ее арестанту. Тот положил записку в карман, ухмыльнулся и махнул рукой.

Взлом в клубе «Уэст-парк павильон» был, разумеется, величайшей глупостью, обернувшейся впоследствии колоссальной удачей. Дарри и Энсон уже были отправлены обратно в Лондон, где им предстояло предстать перед Центральным уголовным судом по обвинению во множестве преступлений. Однако Чапмен совершил преступление на Джерси, с его древним правовым кодексом и традициями самоуправления, и теперь должен был предстать перед правосудием этого небольшого острова.

И вот 11 марта 1939 года Эдди предстал перед Королевским судом острова Джерси, признав себя виновным в краже со взломом и присвоении чужого имущества. Генеральный прокурор Джерси, выступая с обвинительной речью, указал на солидное криминальное досье Чапмена, подчеркнув, что взлом сейфа в ночном клубе «был произведен тщательно и умело, что доказывает значительный опыт обвиняемого в такого рода делах и демонстрирует тот факт, что именно этим искусством Чапмен предпочитает зарабатывать себе на жизнь». Прокурор потребовал, чтобы «опасный преступник, не пожелавший воспользоваться предоставленным ему шансом» получил максимальный предусмотренный законом срок — два года каторжных работ. Суд согласился с требованием прокурора.

Тюрьма острова Джерси, как вскоре обнаружил Чапмен, была «маленькой унылой клеткой», где горстка заключенных по восемь часов в день набивала матрасы, а спать приходилось на досках, поднятых на несколько футов над бетонным полом. Тюремный режим был удивительно расслабленным. Комендант тюрьмы, капитан Томас Чарльз Фостер, отставной военный, полагал, что заключенные являются досадным неудобством, отравляющим его в целом чрезвычайно приятную жизнь, состоявшую в основном из визитов к соседям, солнечных ванн и рыбалки. Когда Чапмен объявил, что служил в армии, Фостер тут же проникся к нему самыми теплыми чувствами, и вскоре Эдди уже «занимал должность личного ординарца» при коменданте, пропалывая его сад и убирая дом, примыкавший к тюремной больнице.

Солнечным днем 7 июля капитан Фостер, миссис Фостер и их восемнадцатилетний сын Эндрю, забравшись в машину, укатили на побережье, в Сен-Брелад. Они решили посетить ежегодный летний фестиваль Шотландского общества Джерси, бывший одним из самых ярких событий светской жизни острова. Чапмену в отсутствие коменданта было поручено отдраить кухню. Главный надзиратель Брайард в этот день взял отгул, оставив хозяйство на надзирателя Пакера. Пакер отпер центральные ворота, чтобы пропустить машину коменданта. Капитан Томас, великолепный в своем килте, пробормотал, выезжая: мол, Пакеру надо бы «хорошенько приглядывать за Чапменом».

Когда тарахтение комендантского авто затихло вдали, Эдди отложил швабру и бросился наверх, в пустую спальню Эндрю Фостера. Он извлек из гардероба юноши серый костюм в тонкую светлую полоску, коричневые туфли и мягкую фетровую шляпу и две клетчатые кепки, сделанные в Перте компанией Leach & Justice. Костюм оказался почти впору, лишь слегка узковат в подмышках. Кроме того, он обнаружил чемодан, куда упаковал очки коменданта, кувшин с шестипенсовыми монетками, которые собирала миссис Фостер, 13 фунтов, обнаруженные в ящике комендантского письменного стола, а также фонарь и кочергу, взятую у камина. Затем он вылез через слуховое окно, вскарабкался на крышу, спрыгнул в госпитальный двор, перелез через стену, утыканную битым стеклом, — и был таков. Работавшая в прачечной миссис Хамон заметила странную фигуру на крыше, однако решила, что это рабочий.

Час спустя надзиратель Пакер, занятый флиртом с дочерью смотрительницы, мисс Лесберд, случайно забрел на комендантскую кухню, решив глянуть, как идут дела у Чапмена. Увидев, что дом пуст, он не слишком встревожился. «Я все еще полагал, что Чапмен просто решил пошутить, спрятавшись где-то в тюрьме», — вспоминал он. Он поискал в саду и вокруг дома, затем вызвал остальных надзирателей, чтобы прочесать тюрьму. После этого Пакер запаниковал. Целых два часа ушло, чтобы разыскать капитана Фостера на ярмарке Шотландского общества. Начальника полиции срочно вызвали из гольф-клуба. Поисковый отряд во главе с Эндрю Фостером был отправлен следить за аэропортом. Были обысканы все отели и пансионы, кораблям запретили выходить в море. Каждый полицейский и добровольный помощник полиции был отправлен на охоту за человеком — самую грандиозную в истории острова.

Уолтер Пикар, живущий на Файв-Майл-Роуд, был одним из немногих жителей Джерси, ничего не знавших о побеге преступника. Он приятно проводил вечер под живой изгородью в компании женщины, не имевшей ничего общего с миссис Пикар. Завершив приятное свидание, Пикар с подружкой направился к машине, и очень удивились, разглядев в темноте мужчину, склонившегося над открытым капотом авто и явно пытавшегося завести двигатель.

Мужчина казался испуганным. Однако тут же объявил: «Спокойно! Я из полиции!» Пикар бросился на угонщика, девушка завизжала. Схватка оказалась недолгой: Пикар был сбит с ног и перелетел через стену живой изгороди, а Чапмен скрылся в темноте. На пассажирском сиденье авто пораженный Пикар увидел коричневую фетровую шляпу, фонарь и три бруска динамита.

Для Чапмена этот день оказался чрезвычайно насыщенным. Едва он отошел от тюрьмы на милю, как некий мистер А. А. Питчер любезно предложил подбросить его. Доехав до телефона-автомата, Чапмен позвонил в аэропорт — однако, как оказалось, последний самолет в Британию уже вылетел. Питчер довез его до пирса, откуда Чапмен отправился в кафе «Милано». После этого он зашел в отель «Ла Пулент» и заказал такси. Сообщив водителю, что его «интересуют каменоломни», Чапмен совершил небольшое путешествие по всем окрестным шахтам, выбрав то, что ему было нужно. Позднее, когда рабочие покинули карьер Л'Этак на западной оконечности Джерси, Чапмен перелез через ворота, обнаружил небольшой, но прочный бункер, где хранилась взрывчатка, и взломал его дверь с помощью ломика, взятого на местном складе инструментов. Его добычей стали 5 фунтов динамита и 200 детонаторов. Двигаясь с украденной взрывчаткой по Файв-Майл-Роуд, Чапмен заметил припаркованный автомобиль Уолтера Пикара и решил угнать его.

Понимая, что о стычке тотчас станет известно полиции, Чапмен продолжал идти, пока не наткнулся на пустующее бунгало Франка Ле Кесна. Он взломал дверь и зашел в дом. Там он приготовил себе чашку чаю (как потом жаловался хозяин, «изведя при этом столько заварки, что хватило бы на пятьдесят человек») и лег спать.

Между тем Уолтер Пикар изложил слегка откорректированную версию событий полицейским. Он утверждал, что ехал на собственном автомобиле домой, когда его остановила незнакомая молодая женщина, попросив подбросить до дома на Файв-Майл-Роуд. Он ответил, что может подбросить ее лишь до своего дома, но по пути она все-таки уговорила его доехать до ее жилища. Однако по дороге фары его авто вдруг по непонятной причине погасли. Он остановил машину, после чего его пассажирка сказала, что нужный ей дом совсем недалеко, и попросила проводить ее. Немного поколебавшись, он согласился. Он прошел уже полпути, когда, обернувшись, увидел, что фары его машины вновь горят. Он подошел к авто и увидел, как какой-то высокий мужчина возится с зажиганием. Незнакомец обернулся, ударил его и сбежал.


Даже полицейские сочли изобретенную Пикаром историю странной. А уж что подумала по этому поводу миссис Пикар, можно только догадываться.

Ранним утром следующего дня на Пьемонт-Бич появился рыбак, бесцельно бредущий куда-то с большой сетью для ловли креветок. Более пристальный взгляд обнаружил бы, что под рыбацким комбинезоном на нем надет деловой костюм, а под ним — полосатый купальник, принадлежащий Франку Ле Кесну. По мнению Чапмена, в воскресный день, когда отдыхающие нежатся под летним солнцем, купальный костюм может послужить неплохой маскировкой. Взрывчатки, которую он распихал по карманам, хватило бы, чтобы организовать небольшую войну.

Позже, тем же утром, милая дама по имени миссис Гордон Беннет сообщила, что человек, более или менее подходящий под описание бежавшего преступника, заходил в ее кафе на скале с видом на море. Старшина добровольной полиции Перси Лори и полицейский констебль Уильям Голдинг были отряжены проверить эту информацию. Оба были в штатском. Голдинг решил осмотреть берег, а Лори — пещеры, тут и там попадавшиеся в скалах. На пляже отдыхающие играли в футбол, за ними внимательно наблюдал высокий рыбак с сетью в руках. Голдинг подошел к нему.

— Вы — Чапмен, — произнес он.

— Это не мое имя, — сказал рыбак, отступая. — Вы ошиблись.

— Вы пойдете со мной без шума?

— Лучше попробуйте схватить меня! — ответил тот.

Голдинг протянул руку. Тут Чапмен закричал, что на него напали какие-то бандиты, громко призывая футболистов на помощь. Лори выскочил из пещер и поспешил на помощь коллеге, с другой стороны вмешались многочисленные зрители. Началась «всеобщая свалка»: полицейские пытались надеть на Чапмена наручники, их атаковали полуодетые отдыхающие. Потасовка завершилась, когда Голдинг, дотянувшись, ударил Чапмена в живот. «Кажется, этот удар был чувствительным для него», — сказал позже Голдинг. Однако еще более чувствительным, несомненно, было осознание того факта, что в карманах у него 8 фунтов взрывчатки и пятнадцать детонаторов и случайный взрыв неминуемо уничтожит его, полицейских, футболистов, а заодно и большую часть Пьемонт-Бич.

The Evening Post

Пятница, 6 июля 1939 года

ПОБЕГ УЗНИКА ИЗ ТЮРЬМЫ

ДРАМАТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ПОИСКОВ, ОХВАТИВШИХ ВЕСЬ ОСТРОВ

ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАПАДЕНИЕ НА АВТОЛЮБИТЕЛЯ

ИЗ КАРЬЕРА УКРАДЕНА ВЗРЫВЧАТКА

ПОЙМАН ПОСЛЕ ДРАКИ С ПОЛИЦЕЙСКИМ КОНСТЕБЛЕМ НА БЕРЕГУ

Не пробыв на свободе и 24 часов, узник, бежавший из муниципальной тюрьмы, был вновь препровожден за решетку. На всем протяжении поисков, охвативших весь остров, ни один полицейский не был отпущен с дежурства.

Сбежавшим оказался Эдвард Чапмен, обладатель целого ряда кличек, а также внушительного списка совершенных им в прошлом преступных деяний. Чапмен считается опасным преступником, сообщником множества уголовников и опасных личностей, специалистом по использованию динамита.

Чапмен был арестован сегодня, в два часа дня, после драки с полицейским констеблем на пляже в районе Пьемонта.

Когда тюремный фургон прибыл к месту событий, там уже собралась толпа желающих взглянуть на Чапмена хотя бы одним глазком. Появившийся преступник был совершенно спокоен, он с интересом и улыбкой на лице разглядывал окружающих его людей.

Позднее констебль округа Сент-Ильер выразил глубокую признательность всем без исключения полицейским, которые участвовали в самой захватывающей охоте на человека на Джерси за последние несколько лет.

Комендант тюрьмы капитан Фостер чувствовал себя одновременно взбешенным и униженным. Тюремный совет подверг его резкой критике за «крайне халатное исполнение служебных обязанностей, выразившееся в том, что заключенный со столь богатым криминальным прошлым, как у Чапмена, содержался в недопустимо вольных условиях». Фостер вымещал свой гнев на надзирателях, заключенных, но больше всего — на самом Чапмене, вновь водворенном в тюрьму. Комендант встретил его пафосной обличительной речью, обвинив, в частности, в том, что Чапмен просто-напросто придумал себе армейское прошлое, преследуя при этом собственные корыстные цели.

— Ты врал, ты никогда не был солдатом, ты лжец и заслуживаешь порки! — вопил комендант. — Зачем ты все это натворил?

Секунду подумав, Чапмен ответил честно:

— Во-первых, мне не нравится тюремная дисциплина. А во-вторых, я уверен, что, отсидев этот срок, буду отправлен в Англию, где меня упекут вновь, — и я подумал, что стоит попробовать избавить себя от остального.

Будучи водворенным обратно в камеру, Эдди занялся безрадостными подсчетами. После освобождения его отправят обратно в Лондон, где обвинят в целой серии преступлений, — как Дарри и Энсона, которые уже сидели в Дартмуре. По расчетам Чапмена выходило, что, в зависимости от доказательств, которыми располагает против него Скотланд-Ярд, ему предстоит провести за решеткой следующие примерно четырнадцать лет.

Население Джерси было крепко спаяно и чтило законы, и местные полицейские и муниципальные власти с подозрением относились к заключенному, который дерзнул обокрасть коменданта тюрьмы, швырял обитателей Джерси через живую изгородь и провоцировал массовые драки с участием полицейских.

6 сентября 1939 года Чапмен был доставлен на выездную сессию суда присяжных и приговорен еще к одному году тюрьмы в дополнение к полученному ранее сроку. Однако новость о его приговоре, к некоторому раздражению самого Чапмена, удостоилась единственного параграфа в The Evening Post: теперь у жителей Джерси были иные заботы. Четырьмя, днями ранее Британия объявила войну Германии.

3 Остров вступает в войну

Все войны — а в особенности та, о которой идет речь, — видятся людям в черно-белом изображении: добро и зло, победитель и побежденный, герой и трус, патриот и предатель. Однако для большинства тех, кто видит войну воочию, она выглядит совершенно иначе: как монотонная серая череда бед и компромиссов, иногда окрашивающаяся яркой вспышкой насилия. В войне все слишком запутанно, чтобы можно было легко разделить участников на героев и злодеев. Среди врагов всегда найдутся храбрецы, среди победителей — настоящие преступники, а между ними — множество обычных людей, которые пытаются понять, что происходит, или просто выжить. Далеко от полей брани война зачастую вынуждает людей делать немыслимый выбор в обстоятельствах, которых они не выбирали — и даже не могли себе представить. Большинство приспосабливается, кое-кто идет на сотрудничество с врагами, и лишь немногие обнаруживают в себе внутренний компас, о существовании которого раньше и не подозревали, и с его помощью находят верный путь.

Новость о войне лишь смутным эхом просочилась за стены тюрьмы Джерси. Тюремная баланда, и раньше малосъедобная, после введения норм на продукты стала еще отвратительнее. Некоторые охранники ушли в армию добровольцами, оставшиеся выдавали скудную и неточную информацию. Нацистский блицкриг — вторжение в Данию и Норвегию в апреле 1940-го, захват Франции, Бельгии, Люксембурга и Голландии не тронули Чапмена: ведь его мир умещался теперь на площади 6 на 6 футов. К 14 июня 1940 года, когда немцы вошли в Париж, он отсидел лишь половину своего трехлетнего срока.

Чапмен прочел все 200 книг тюремной библиотеки, а затем перечитал их. Обнаружив старые грамматические справочники, он начал самостоятельно изучать французский и подтягивать немецкий. Он учил наизусть стихи Теннисона, прочел «Очерки истории цивилизации» Герберта Уэллса — книгу, претендовавшую на описание исторических фактов, хотя на самом деле история в ней была щедро приправлена авторской философией. Чапмена поразила идея Уэллса о «всемирном государстве», в котором все нации будут сосуществовать в согласии. «Божество национализма должно присоединиться к остальным забытым божкам. Человечество — вот единственная истинная нация», — писал Уэллс. А тем временем злобный бог национал-социализма подбирался все ближе.

Чапмен вновь и вновь перечитывал любовную записку Бетти, написанную на бланке отеля «Роял Яхт». Но вскоре он получил еще одно письмо, которое на время полностью изгнало из его головы мысли о девушке, брошенной им в отеле «Де ла Плаг». Дело в том, что Фрида Стевенсон, танцовщица, с которой он когда-то жил в Шефердз-Буш, написала из Саутенд-он-Си, что Чапмен — отец ее годовалой дочери, родившейся в муниципальном госпитале Саутенда в июле 1939 года. Она назвала девочку Дианой, фамилия же ей досталась от человека, за которого Фрида вышла замуж после исчезновения Эдди, — Шейн. К письму была приложена фотография матери и дочери. Фрида жаловалась, что они находятся в крайней бедности, с трудом выживая на военном пайке, и просила прислать хоть немного денег. Чапмен просил у тюремного начальства разрешения ответить Фриде, однако капитан Фостер, все еще злившийся на него, отказал даже в этой невинной просьбе. Письма от Фриды продолжали поступать: сначала жалобные, а затем — все более озлобленные. Опечаленный невозможностью помочь Фриде и поддержать своего первого ребенка, лишенный даже крох человеческой теплоты и общения, запертый в тюрьме на маленьком острове посреди огромного моря, Чапмен впал в тяжелую депрессию.

The Evening Post

Суббота, 29 июня 1940 года

ОЖЕСТОЧЕННЫЕ АВИАУДАРЫ ПО НОРМАНДСКИМ ОСТРОВАМ

БОМБЫ ПАДАЮТ НА ГАВАНЬ

ОБА ОСТРОВА ПОНЕСЛИ ТЯЖЕЛЫЕ ПОТЕРИ

Как минимум девять человек погибли и множество пострадали во время бомбардировки и обстрела, которым прошлой ночью подвергли остров Джерси германские самолеты. В нападении участвовало не менее трех машин.

Главным объектом авиаудара стала гавань. Бомбой разрушен пирс, что нанесло существенный урон собственности, принадлежавшей исключительно гражданским лицам…

Чапмен лежал на деревянных нарах, когда над головами островитян загудели первые самолеты люфтваффе. А три дня спустя Нормандские острова удостоились не самого приятного исторического отличия, став единственной частью Великобритании, оккупированной немцами в ходе Второй мировой войны. Немцам не было оказано никакого сопротивления: немногочисленные армейские части просто покинули острова. Большая часть гражданского населения, напротив, предпочла остаться. Что касается Чапмена, у него выбора не было. Он лениво думал, упадет ли бомба на тюрьму и что это принесет ему — смерть или возможность побега. Британцы, проживающие на Джерси, получили предписание местных властей не оказывать сопротивления. Бейлиф Александр Монкрифф Кутанш, председательствовавший на суде над Чапменом, велел подчиняться приказам немцев, сидеть по домам и вывесить белые флаги. Гитлер пришел к выводу, что после победы Германии в войне Джерси может стать идеальным курортом, где можно с удовольствием провести выходные.

После того как остров оккупировали немцы, управление тюрьмой, а также полицейскими силами без лишнего шума перешло в руки германской администрации. О запертых за каменными стенами заключенных все забыли. Тюремная пища стала еще более скудной, чем всегда: ведь свободным жителям Джерси самим приходилось буквально вырывать друг у друга те небогатые запасы, которые оставили им немцы. Чапмен размышлял и утешал себя мыслью, что, если к моменту его освобождения Джерси все еще будет оккупирован, его не смогут послать в Британию, где его ожидает куда более весомый тюремный срок.

Остров Джерси под германской оккупацией: сержант английской полиции получает указания от немецкого офицера.


Параллельно с местным судопроизводством немцы учредили свои собственные суды. В декабре 1940 года юному мойщику посуды из отеля «Мирамар» Энтони Чарлзу Фарамусу пришлось столкнуться с обеими гранями правосудия. Местный суд приговорил Фарамуса, двадцатилетнего жителя Джерси с репутацией хулигана, к шести месяцам заключения за то, что тот обманом присвоил 9 фунтов, получая паек якобы для своего иждивенца, которого никогда не существовало на самом деле. Немецкий полевой суд добавил к этому сроку еще месяц, поскольку у Фарамуса при себе оказалась листовка с антигерманской пропагандой.

Тихий, вежливый, с тоненькими усиками и выразительными глазами, Фарамус был странноватым, но милым парнем. По мнению Чапмена, он был безнадежным мошенником. Фарамус легко краснел, отличался «какой-то бессмысленной добротой» и замечательным остроумием совершенно непристойного свойства. Высокий и худой, он, казалось, может быть сбит с ног одним-единственным порывом ветра. До службы в отеле он работал парикмахером в Сент-Ильере. Чапмен и Фарамус стали соседями по камере, а затем и добрыми друзьями.

15 октября 1941 года, за несколько недель до своего двадцать шестого дня рождения, Чапмен наконец-то вышел на свободу. Бледный и исхудавший, он весил к тому моменту меньше 40 килограммов. У тюремных ворот его встречал Фарамус, освободившийся несколькими месяцами ранее. Чапмен ничего не знал о падении Греции и Югославии, о потопленном «Бисмарке» и Ленинградской блокаде, однако война наложила свой отпечаток и на Джерси. В последний день своей свободы Эдди бродил по пляжу, заполненному счастливыми, сытыми отдыхающими. Теперь оккупированный остров выглядел измученным и голодным: его жителям, несомненно, пришлось столкнуться с моральными проблемами, порождаемыми неизбежным выбором между сопротивлением, смирением и сотрудничеством с захватчиками.

Фарамус снял небольшое помещение в Сент-Илере, на Брод-стрит. Разжившись несколькими стульями, старыми зеркалами, ножницами и бритвами, они с Чапменом превратили его в некоторое подобие того, что с натяжкой можно было назвать парикмахерским салоном. Их клиентами, в большинстве, были немецкие офицеры, поскольку Нормандские острова, которые Гитлер считал ступенью к Британии, превратились теперь в огромную, тщательно охраняемую казарму, в которой разместилось самое крупное из немецких пехотных соединений.

Фарамус стриг немцам волосы и брил бороды, а Чапмен развлекал их светской беседой на своем убогом немецком. Одним из немногих британцев — завсегдатаев салона был бывший букмекер средних лет из Бирмингема по имени Дуглас Стирлинг. Приспособленец, каких во множестве порождает любая война, Стирлинг крутился на черном рынке, покупая у немцев сигареты, чай и алкоголь и с выгодой перепродавая их затем местному населению. Парикмахерская стала идеальной витриной для процветающего торгового предприятия, в котором незаконные доходы мирно соседствовали со стрижкой и бритьем вражеских солдат.

Как-то раз, выехав на велосипеде из дома — квартиры над парикмахерской, которую он снимал на пару с Фарамусом, — Чапмен забыл, что новый немецкий закон предписывает правостороннее движение, и врезался в немецкого курьера, неожиданно вылетевшего из-за угла на своем мотоцикле. В столкновении никто не пострадал, однако немцы были в ярости. Чапмена доставили в полицию, где его подвергли допросу сразу три офицера полевой жандармерии — немецкой военной полиции. Один из них — маленький человечек, говоривший на хорошем английском, — недружелюбно посмотрев на Чапмена, поинтересовался:

— Мы знаем, что у вас есть немецкое оружие. Где вы прячете германскую винтовку?

— У меня нет никаких немецких винтовок, — отвечал Чапмен.

— А иное оружие?

— Нет.

— Смотрите! Мы будем следить за вами, и если вы решите причинить нам неприятности, то неприятности сразу же возникнут у вас. Это предупреждение.

— Спасибо, что предупредили, — откликнулся Чапмен.

Это было не предупреждение — это была угроза. Чапмена оштрафовали на 80 рейхсмарок за нарушение правил уличного движения, однако гораздо неприятнее было то, что его, похоже, заподозрили в причастности к сопротивлению или даже во вредительстве. Неприятности с жандармерией тревожили Чапмена, заставив его изобретать план спасения с этого острова-тюрьмы. Результатами своих размышлений он поделился с Фарамусом и Стирлингом. Что, если они вызовутся служить нацистам в качестве разведчиков? В этом случае их, вполне вероятно, отправят в Великобританию в качестве тайных агентов. В крайнем случае это внесет в их монотонную жизнь некоторое разнообразие. Стирлинг воспринял предложение с энтузиазмом, заявив, что предложит сыну присоединиться к авантюре. Фарамус был более осторожен, но тоже согласился с тем, что этот план стоит попытаться претворить в жизнь.

Позже, вспоминая прошедшие годы, Эдди признавал, что мотивы его поведения в 1941 году были туманны и запутанны.

Позднее он сознался, что предложил себя немцам в качестве тайного агента с единственной целью — встретиться с Дианой, своей дочерью, которой он ни разу не видел: «Если бы мне удалось провести нацистов, я, возможно, получал шанс попасть в Британию», — писал он. Однако Чапмен достаточно хорошо знал свой собственный характер, чтобы понимать: вряд ли эта причина была единственной. «Сейчас это кажется каким-то обманом, — признавался он. — Возможно, и тогда это было лишь лукавство, и я не буду настаивать, что у решения, которое зрело в моей голове, не было иных мотивов. Оно пришло ко мне не сразу и не по мимолетному капризу». Он искренне ненавидел британский уклад. Как множество преступников, побывавших в тюрьме, он считал себя жертвой, а свои права — нарушенными. Более того, немцы с их дисциплиной, вежливостью и элегантной военной формой его во многом восхищали. Германская пропаганда напропалую хвасталась непобедимостью германской армии, утверждая, что оккупация будет длиться вечно. Эдди голодал, ему было скучно, он чувствовал необходимость встряхнуться. Во времена своей жизни в Сохо он крутился среди кинозвезд и часто воображал себя главным действующим лицом своей собственной кинодрамы. Он уже играл роль гангстера, швыряющего деньги направо и налево, и вот теперь решил примерить на себя гламурную роль шпиона. Его мало заботило — если вообще заботило, — правильно ли он поступает. Мысли об этом придут к нему позже.

Чапмен и Фарамус написали письмо, тщательно составляя немецкие фразы, и отправили его германскому командованию в Сент-Ильере, адресовав лично Отто фон Штульпнегелю, командующему оккупационными силами вермахта во Франции и на Нормандских островах. Через несколько дней Фарамуса и Чапмена вызвали в ставку германского командующего, где Эдди с деланой небрежностью заявил, что они с приятелем хотели бы предложить свои услуги немецкой секретной службе. Он перечислил свои преступления, объяснив, что в Британии его ждет арест, подчеркнул свое умение обращаться со взрывчаткой, завершив свой рассказ энергичными проклятиями в адрес Великобритании. «Он утверждал, что им движет месть, — вспоминал позднее Фарамус. — Он заявил, что никогда не принадлежал к британскому правящему классу и ищет лишь возможности расквитаться с ним». Командующий безучастно кивал, пока его секретарь конспектировал беседу, записывал имена и адреса молодых людей.

Потом наступило затишье. В течение нескольких дней Эдди «рассказывал о своем презрении к обществу», травившему его, и ненависти ко всему английскому каждому немецкому офицеру, забредавшему в парикмахерскую, — в надежде, что его слова донесут до германского командования. Однако дни шли за днями, а от генерала фон Штульпнегеля не поступало никаких известий. Их просьбу, похоже, отклонили или просто проигнорировали — в соответствии с вечным принципом, согласно которому следует отказывать каждому, кто добровольно просится на роль шпиона.

Чапмен почти забыл о своем замысле и вовсю занимался новым планом — организацией ночного клуба, торгующего алкоголем с черного рынка. Но как-то раз сырым сентябрьским вечером его и Фарамуса поднял с постели резкий стук в дверь и громкие голоса немцев. На пороге стояли два немецких офицера. Первой мыслью Эдди было, что его предложение о сотрудничестве с немецкой разведкой наконец-то приняли во внимание. Однако он очень сильно ошибался. Офицеры были не из разведки, а из гестапо. Чапмена и Фарамуса не рекрутировали, а арестовывали. Их заковали в наручники, запихнули в машину, ждавшую под моросящим дождем, и отвезли в порт. Принявший их гауптман — то есть капитан — резко сообщил парочке, Что они арестованы и при попытке побега будут застрелены на месте. Из машины их препроводили на небольшую баржу, пришвартованную у причала, и приковали наручниками к металлической штанге возле рулевой рубки. Взревел мотор, и баржа вышла из порта, держа курс на юг, где едва просвечивали сквозь морось берега Франции. Гестаповцы наслаждались теплом в каютах, пока Чапмен и Фарамус дрожали под ледяным дождем.

Следующие несколько часов узники провели в липкой лихорадке страха и непрерывном движении. Лучи холодного рассвета застали их в порте Сен-Мало, затем они провели два часа, прикованные наручниками к скамье в полицейском участке, где жандарм сунул им багет и кусок черствого сыра. После этого в запертом купе их доставили на поезде в Париж. Наконец узники прибыли на Северный вокзал, где их ожидали военный грузовик и вооруженный эскорт. Немецкие охранники молчали, игнорируя любые вопросы пленных. Фарамус был бледен от страха и тихо стонал, зажав голову руками, пока молчаливые гестаповцы везли их по просторным бульварам оккупированной французской столицы. Наконец грузовик въехал в широкие ворота, обвитые устрашающими кольцами колючей проволоки, — и они очутились в очередной тюрьме.

Лишь спустя много времени Чапмен узнал, что произошло. За несколько недель до их ареста на острове были перерезаны многие телефонные линии. Это была последняя из целого ряда мелких диверсий. Германские власти проконсультировались с полицией Джерси, многие сотрудники которой активно сотрудничали с оккупационными властями. Полицейские тут же указали на Чапмена и Фарамуса — наиболее известных преступников, на которых, таким образом, всегда падало первое подозрение. «Британская полиция заявила немцам, что, если случаются какие-либо неприятности, я обычно оказываюсь в них замешан», — позже вспоминал он с сожалением.

Для молодого преступника это был совершенно новый опыт: его впервые арестовали за преступление, которого он не совершал.

4 Роменвиль

Форт Роменвиль грозно нависал над восточными пригородами Парижа. Гигантское грубое сооружение, сложенное из камня, нацисты к 1941 году превратили в свою собственную версию ада. Построенный в 1830-х годах, массивный бастион был частью кольца обороны, предназначенного для защиты Парижа от иноземного вторжения. Однако в случае народных волнений внутри города он лишь мешал развертыванию войск — чудовищно огромный, обнесенный рвом, неприступный каменный исполин. Нацисты также использовали давление, которое форт оказывал на человеческую психику: они превратили его в концентрационный лагерь, место, где проводились допросы, где пытали людей и без проволочек приводили в исполнение смертные приговоры. Он стал наглядным символом устрашения: ведь оттуда было невозможно спастись. Роменвиль был «расстрельной», где ожидали смерти. Здесь были лишь гражданские узники: бойцы Сопротивления, политзаключенные, евреи или лица, походившие на евреев, коммунисты, интеллектуалы, подозреваемые в шпионаже и подрывной деятельности, прочие «неблагонадежные элементы», а также те, кто не выказывал достаточного почтения к новым порядкам, установившимся во Франции.

Вход в форт Роменвиль, крепость XIX в. в Париже, превращенную нацистами в концлагерь.


Изменение количества тюремного населения подчинялось грубому правилу арифметики, установленному нацистами в оккупированной стране: за каждую акцию, проведенную Сопротивлением, из камер изымалось и расстреливалось некоторое число узников. Так, диверсию против немецких солдат в парижском кинотеатре «Рекс» германское командование оценило в 116 жизней узников Роменвиля. Чем более заметной была акция неповиновения, тем выше была цена смерти, уплаченная заложниками. Иногда перед казнью им сообщали, какая именно акция подполья будет стоить им жизни, но чаще — нет.

Чапмена и Фарамуса, политзаключенных, подозреваемых в подрывной деятельности, переодели в тюремную форму, после чего они предстали перед комендантом лагеря, капитаном Брюхенбахом, приземистым коренастым человечком в толстых очках, с глазами «будто две дырки от пуль в металлической двери». Ухмыляясь, он объяснил им, что гестапо отдало приказ задержать их до дальнейших распоряжений. Чувствительный Фарамус заметил, что «с перегаром у коменданта явный перебор».

Затем их препроводили в барак, окруженный двенадцатифутовым забором, увенчанным кольцами колючей проволоки, по углам которого стояли часовые вышки с прожекторами и пулеметами. Заключенных втолкнули в камеру, выстуженную и освещенную единственной лампочкой, с полудюжиной пустых коек, и заперли там. Устроившись на матрасах, набитых гнилой соломой, друзья начали обсуждать свои шансы на спасение: один — с осторожным оптимизмом, другой — в глубокой тоске.

— Как бы ты хотел быть убитым, Эдди? — спросил Фарамус.

— Я не буду возражать, если без этого удастся обойтись, — отвечал Чапмен. — Мне нравится эта жизнь.

Следующим утром, когда их выпустили на прогулку во двор, из перешептываний заключенных Чапмен и Фарамус узнали, что этим утром в тюрьме было расстреляно шестнадцать человек, — в ответ на убийство членами Сопротивления немецкого офицера в Нанте. На двери каждой из камер висела табличка: «Alles Verboten» — «Все запрещается». В этом не было преувеличения. Заключенным было запрещено писать и получать письма, до них не доходили посылки от Красного Креста и квакерской церкви. Зверские и беспричинные избиения узников были обычным делом. Лишенные контактов с внешним миром, заключенные отсчитывали время лишь по смене караула и звукам уличного движения, долетавшим с парижских улиц. Питание было скудным и однообразным: пинта жидкого овощного супа, четыре унции черного хлеба и унция прогорклого маргарина или сыра. Поначалу Чапмен и Фарамус вылавливали из супа личинки мух, но через несколько дней, подобно другим заключенным, уже перестали обращать на них внимание.

Заключенные-мужчины и заключенные-женщины могли общаться во время прогулок в огромном тюремном дворе, однако сексуальные отношения были строго запрещены. Об этом в первый же день сообщил им один из охранников с помощью замысловатой многоязычной шарады: «Мадам, променад, парле, — да! Трах-трах — нихт, ферботен! Запрещено!» — и, чтобы не оставалось места для разночтений, еще раз уточнил: «Нихт! Кайне трах-трах!» Для Чапмена это прозвучало как вызов.

Среди заключенных Роменвиля были люди самые разные: богатые и бедные, храбрецы и предатели, виновные и невиновные. Чапмен и Фарамус были среди них единственными англичанами. Здесь находились Полетта, блондинка, арестованная за шпионаж, и Жинетта, чей муж был расстрелян как шпион. Другие женщины были задержаны как заложницы — из-за мужей и отцов, сражавшихся в «Свободной Франции» или ушедших в Сопротивление. Здесь был Кан, преуспевавший банкир смешанной немецко-еврейской крови, король шинного производства «Мишлен», два бельгийских торговца бриллиантами, а также странный человечек по фамилии Лейч, немецкоязычный швейцарский журналист, носивший очки в роговой оправе и говоривший, что работал на британскую разведку. Среди заключенных-французов были бывший министр информации и радиожурналист Ле Франсуа, брошенный в тюрьму за отказ участвовать в нацистской пропаганде. Одна из женщин, в прошлом — официантка в кафе на Монпарнасе, утверждала, будто попала в тюрьму за то, что дала пощечину офицеру СС, пытавшемуся ее облапать. Старик по фамилии Вайс, эксцентричный тип, говоривший на многих языках и патологически боявшийся воды, был посажен за написанную им статью, в которой рассуждал о возможных вариантах раздела побежденной Германии. Многие были арестованы за ссору с кем-нибудь из немцев, а некоторые и вовсе утверждали, что понятия не имеют, за что очутились в Роменвиле.

У каждого из заключенных была своя история, но все они предпочитали держать язык за зубами. Некоторые даже не раскрывали своей фамилии, представляясь лишь по имени: ведь среди тюремного населения было полно доносчиков и стукачей, пытавшихся вызнать, кто из заключенных в действительности является подпольщиком или пропагандистом, и затем выдать их. Особенно подозрительным в этом отношении был один бельгиец по фамилии Буссе. Он утверждал, что родился в Кардиффе, и говорил на хорошем английском, при этом пересыпая свою речь жаргонными словечками. Однажды Чапмен спросил об этом бельгийце, и ему сообщили, что Буссе был профессиональным стукачом, «наседкой», заслужившим за свои «подвиги» кличку Черный бриллиант. По слухам, двадцать два человека были казнены из-за его доносов. Большинство заключенных избегали его, а некоторые пытались бить доносчика, когда охрана не видела. Однажды Буссе перевели из тюрьмы в другое место. Многие усматривали в этом доказательство его вины, однако это с равным успехом могло быть частью общей нервной обстановки, поддерживаемой тюремщиками Роменвиля: одни заключенные появлялись, другие исчезали без всяких предупреждений или объяснений. Один из узников, еврей средних лет по фамилии Дрейфус, родственник другой, куда более знаменитой жертвы антисемитизма, был задержан, однако вскоре неожиданно отпущен. Тут же по тюрьме пронесся слух, что Дрейфус — предатель. «Разговаривать с любым из заключенных было небезопасно, — вспоминал Чапмен. — Никто не знал, кто есть кто. Никто не сказал бы вам правды».

Однако, несмотря на ядовитую атмосферу недоверия, людям хотелось близости. Запрет на сексуальные отношения заключенные не просто игнорировали, но нарушали с великим азартом. Свидания назначались при первой возможности: в туалетах, под лестницами, в хранилище угля, в темных углах прогулочного двора. Бараки Роменвиля не были похожи на тюремные камеры: к замкам легко было подобрать ключи. Заключенные постоянно строили все новые планы организации сексуальных утех. Побег из Роменвиля не удавался никому и никогда, и только секс был способом кратковременного спасения из узилища. Через несколько недель после прибытия в Роменвиль Эдди завел интригу с блондинкой Полеттой, которая была старше его примерно на десять лет, а Фарамус закрутил роман с другой заключенной по имени Люси. Впоследствии оба мужчины, разумеется, сильно преувеличивали масштабы своих «побед». Чапмен, больший ценитель жизненных удовольствий, нежели его товарищ, воспринял странную смесь секса и страха как нечто обыденное, а вот Фарамус, новичок в этом деле, пребывал в уверенности, что «это были настоящие романы, страстные и искренние». В изоляции от внешнего мира, среди царящего вокруг предательства, в ожидании смерти, которая могла прийти в любой момент без предупреждений и объяснений, секс был единственным глотком свободы.

Тем временем, пока Чапмен и Фарамус были заняты изобретением все новых возможностей для тайных свиданий со своими подругами, их заявление о готовности шпионить в пользу Германии медленно преодолевало препоны немецкой военной бюрократии. С острова Джерси их письмо было направлено в Берлин, затем в подразделение германской секретной службы в Гамбурге, потом вновь вернулось на Джерси. В декабре 1941 года, когда Чапмен отбывал двухнедельное одиночное заключение в камере Роменвиля, письмо наконец-то начало действовать. Чапмен тогда сидел в карцере, расположенном в подземных камерах форта, после драки с ненавистным ему Буссе. Заключенным в карцере полагалась миска супа и хлеб раз в три дня. Камера была темной, сырой и холодной. В попытке сохранить тепло Чапмен собирал в кучу гравий с пола, стараясь зарыться в него.

Через неделю одиночного заключения Чапмена неожиданно выдернули из камеры, под конвоем препроводили в кабинет Брюхенбаха и закрыли в задней комнате. Через несколько минут в помещение вошел офицер СС, тщательно заперший за собой дверь. Он был высок и худощав, с бледно-голубыми глазами и ввалившимися щеками, испещренными тонкими красными прожилками. Несколько мгновений он молча смотрел на Чапмена. Затем на великолепном английском без акцента он представился как обер-лейтенант Уолтер Томас. Без всякого вступления, ничего не объясняя, он уселся за стол и принялся допрашивать Чапмена, задавая вопросы о его прошлых преступлениях, умении обращаться со взрывчаткой, заключении на Джерси, степени владения немецким языком. Иногда он сверялся с содержимым своей папки. Казалось, он знал каждую деталь криминальной биографии Чапмена, будучи осведомленным не только о преступлениях, за которые тот понес наказание, но и о других, в которых его лишь подозревали. Выказывая недюжинные познания о Британии, офицер расспрашивал о годах, проведенных Эдди в Сохо, о его аресте в Эдинбурге и полете на Джерси. Когда офицер говорил, его длинные пальцы постоянно находились в движении. Хотя по ходу разговора выражение его лица не изменилось, он, казалось, был доволен ответами Чапмена. Последний позднее вспоминал, что офицер производил впечатление человека «образованного и основательного». Через час тот дал знак, что встреча окончена, и Чапмена вновь доставили в тюрьму — но не в карцер, а обратно в барак.

«Что случилось?» — спросил его Фарамус, изумленный столь неожиданным освобождением. Чапмен взял с него клятву молчать и рассказал о своей беседе с офицером СС. По-видимому, заключил он, эта встреча означала, что на их заявление о готовности служить Германии наконец-то отреагировали. «Тебе хорошо, — неожиданно испугался Фарамус. — Они уверены, что смогут тебя использовать. А как насчет меня? На что я им сдался?» Чапмен постарался приободрить своего юного друга, однако оба знали, что тот прав. Нацисты, вероятно, могли найти применение квалифицированному, изворотливому и опытному преступнику с впечатляющим криминальным прошлым и убедительными причинами для ненависти к британскому обществу. Но какую пользу мог принести Третьему рейху незаметный двадцатилетний парикмахер, чье единственное неудавшееся преступление заключалось в попытке обманом получить 9 фунтов?

Дальнейшие свидетельства интереса нацистов к Чапмену появились уже несколько дней спустя — в виде военного фотографа с «лейкой». Он сделал множество снимков заключенного в профиль и анфас, после чего удалился.

В начале января 1942 года Чапмена вновь вызвали в кабинет начальника. В этот раз допрашивавший его разительно отличался от обер-лейтенанта Томаса с его мертвенным взглядом. В кресле начальника сидела дама неземной красоты: с огромными карими глазами, длинными ногтями, покрытыми алым лаком, в дорогом пальто из шерсти ягнят. Чапмену показалось, что она шагнула в кабинет прямо из кадра какого-нибудь кинофильма. Это прекрасное видение буквально парализовало его. Рядом с женщиной стоял мужчина в гражданской одежде. Чапмен обратил внимание на его атлетическую фигуру и загорелое лицо. В своих элегантных костюмах, со слегка скучающим выражением лиц оба легко могли сойти за моделей, снимающихся для модного журнала.

Мужчина задавал вопросы на немецком, женщина переводила их на английский с заметным американским акцентом. Они не скрывали причины своего появления: их интересовало, какую работу, по мнению самого Чапмена, он мог бы выполнять в интересах германской секретной службы и какие мотивы сподвигли его вызваться для подобного дела. Они также поинтересовались, какой платы он ожидает и что готов делать, будучи отправленным в Британию в качестве агента под прикрытием. Женщина курила сигарету за сигаретой, не выпуская из рук длинный черный мундштук.

— А ведь вы не собираетесь возвращаться к нам, правда? — вдруг спросила она.

— Вам стоило бы мне доверять, — ответил Чапмен.

Когда женщина, собираясь уходить, взяла пальто, Чапмен заметил на подкладке ярлык итальянского дизайнера Скьяпарелли. Да уж, подумал он, нацистские шпионы, если только эта парочка была таковыми, могут себе позволить одеваться в модные шмотки.

Еще несколько недель для него продолжалась обычная тюремная рутина, прерванная лишь жестокой бомбардировкой, которой английские Королевские ВВС подвергли огромный завод компании «Рено» в Булонь-Биланкуре, на другом берегу Сены, напротив Роменвиля. Теперь завод был частью немецкой военной промышленности: он выпускал грузовики для германской армии. 3 марта 235 бомбардировщиков Королевских ВВС, идущих на малых высотах, атаковали завод. Это был крупнейший по числу машин, участвующих в атаке на одну цель, авианалет за всю войну. Через окна барака Чапмен и Фарамус видели взрывы, наблюдали за полетом трассирующих снарядов и стрельбой зениток, чувствовали, как от фугасных взрывов сотрясается воздух, и наконец увидели, как небо окрасилось зловещим оранжевым заревом. Чапмен чувствовал, как боится его товарищ. «Возможно, они отправят тебя в лагерь для гражданских интернированных, — сказал он. — Или оставят тебя здесь — если я им понадоблюсь. Слушай, Тони, не переживай: я решу эту проблему. Верь мне».

Двое англичан провели в Роменвиле уже почти четыре месяца, когда Чапмена доставили в кабинет Брюхенбаха, возможно, в последний раз. Его уже ждал обер-лейтенант Томас в компании со старшим по званию офицером, одетым в форму кавалерийского ротмистра, что означало звание, равное капитанскому. На его воротничке красовался Железный крест. Томас представил его как «герра доктора Штефана Грауманна». Почти галантным жестом Грауманн предложил Чапмену сесть, после чего приступил к расспросам на отличном старомодном английском. Он говорил мягким голосом, с акцентом британского аристократа. Доктор спрашивал, как к Чапмену относились в Роменвиле. Когда Чапмен рассказал о своем пребывании в карцере, куда попал по указанию Брюхенбаха, Грауманн улыбнулся и заметил, что начальник тюрьмы — всего лишь «вымуштрованное животное».

Ротмистр Штефан фон Грёнинг (он же доктор Грауманн), немецкий куратор Чапмена.


Грауманн казался высокомерным, но благожелательным, и Чапмен поймал себя на симпатии к этому человеку. Он часто улыбался своим мыслям, как будто припоминая какую-то известную лишь ему шутку. Он внимательно слушал ответы Чапмена, откинувшись на стуле и зацепив указательный палец одной руки за боковой карман кителя, а другой ероша свои жиденькие волосы. Время от времени он надевал очки в массивной оправе и изучал содержимое лежавшей перед ним папки. Чапмен решил, что перед ним «человек понимающий и толерантный».

Грауманн еще раз уточнил у Чапмена детали его биографии: список преступлений, знание немецкого и французского, состав «банды динамитчиков» и их местонахождение в настоящее время. Вновь и вновь он возвращался к вопросу о том, руководствовался ли Чапмен в своем решении ненавистью к Британии или ожидаемым вознаграждением. Тот отвечал, что шпионить в пользу Германии его подвигли оба фактора. Допрос продолжался три часа.

В конце концов Грауманн, внимательно глядя на Чапмена своими водянисто-голубыми глазами, перешел к делу. Если Чапмен согласится пройти обучение диверсионной работе, обращению с рацией и искусству ведения разведки, а потом быть заброшенным в Великобританию со специальным заданием, ему будет гарантирована значительная денежная сумма по возвращении. Чапмен тут же согласился, поинтересовавшись, возьмут ли в дело также и Тони Фарамуса. Грауманн без обиняков ответил, что Фарамус «бесполезен» для германской секретной службы. Затем он добавил, тщательно подбирая слова: «Во время войны мы должны быть осторожны, поэтому один из вас должен остаться здесь». Хотя фраза получилась весьма туманной, смысл ее был предельно ясен: Фарамус будет оставлен в качестве заложника, гарантирующего послушание Чапмена.

Пожимая руку Грауманна, Чапмен заметил на мизинце у немца массивное золотое кольцо с пятью черными точками и отметил необыкновенную мягкость его ладони. Такие руки могли принадлежать лишь человеку, никогда не знавшему физического труда. Голос, руки, перстень-печатка: этот человек, разумеется, был аристократом. Уже стоя у двери, Грауманн упомянул: если Чапмен постарается больше не попадать в истории, его выпустят из Роменвиля через две недели.

Чапмен возвратился в камеру в приподнятом настроении, хотя и несколько подпорченном завуалированной угрозой, прозвучавшей в адрес Фарамуса. Сам Фарамус не принял во внимание слова немца, однако новость о том, что Чапмен скоро покинет его, означала, что его положение станет куда более угрожающим.

— Положим, ты сделаешь что-то не так, — рассуждал он. — Тогда меня сразу возьмут за жабры. Эдди, а если ты, попав в Англию, не захочешь возвращаться? Мне совершенно не хочется быть расстрелянным. Я слишком молод, чтобы умирать.

Чапмен попытался приободрить товарища:

— Слушай, Тони, позволь мне действовать так, как я считаю нужным. На кону стоит и моя жизнь, не забывай об этом.

Чапмен, безусловно, был прав: их судьбы отныне были связаны. Большинство жертв Роменвиля до самого конца не знали, за что их обрекают на смерть. Если же расстреляют Фарамуса, он будет знать: Эдди Чапмен предал его. Про себя Фарамус думал, что согласие играть в игры Чапмена может стоить ему жизни. Может ли этот «чистый блеф» оказаться успешным? «Пребывая в отчаянии и страхе, я все же надеялся на это — как ради него, так и ради себя», — писал позднее Фарамус.


18 апреля 1942 года Чапмена вывели из камеры.

— Пока, и удачи! — с усмешкой хлопнул он по плечу Фарамуса. — Встретимся в Лондоне после войны!

— До свидания, и удачи! — ответил тот настолько уверенно, насколько смог.

В кабинете начальника Чапмена уже ждал обер-лейтенант Томас. Пока Брюхенбах подписывал документы об освобождении, Чапмену вернули кое-какие вещи, отобранные у него на Джерси, а также его гражданскую одежду. Он вышел из ворот Роменвиля, и Томас проводил его к ожидавшей машине. Это была свобода. Однако, когда они уселись на заднее сиденье авто и шофер повел его в западном направлении, замечание Томаса заставило его вспомнить, что свобода эта была совершенно особого сорта. «Вы среди друзей, и мы будем помогать вам, — сказал тот на своем правильном школьном английском. — И не пытайтесь делать глупости вроде попыток сбежать: я вооружен». С этого момента, добавил Томас, на публике Чапмен должен изъясняться исключительно по-немецки.

На вокзале Монпарнас они вдвоем сели в поезд, направлявшийся в Нант, заняв купе первого класса. В вагоне-ресторане Чапмен жадно накинулся на еду. Аскетичный Томас ел мало, но Эдди с удовольствием доел и его ужин.

К вечеру поезд пришел в Нант — порт на западном побережье Франции, где величественная Луара впадает в Атлантический океан. Крепкий молодой человек в гражданской одежде, с явно когда-то сломанным носом, ждал их на платформе. Он представился как Лео, подхватил чемодан Томаса и сумку Чапмена и проводил их к стоянке, где пассажиров уже поджидал большой «мерседес».

Эдди блаженствовал на кожаных сиденьях, пока Лео на большой скорости гнал автомобиль по извилистым, мощенным булыжником улицам Нанта и дальше, за город, к северо-западу. Вдоль дорог мелькали аккуратные фермы, тянулись луга, на которых тут и там паслись коровы лиможской породы. В придорожном сельском кафе кучка крестьян безучастно наблюдала за тем, как мимо на большой скорости проносится «мерседес». Они проехали здание, похожее на фабрику, пересекли железнодорожный мост и наконец остановились у зеленых железных ворот, ведущих на территорию, огороженную высоким забором. Происходящее за оградой со всех сторон укрывали плотные кроны тополей. Лео поприветствовал часового, уже спешившего открыть ворота.

Вскоре машина остановилась у большого каменного здания. Чапмена провели внутрь, на второй этаж, в кабинет, уставленный книгами. Знакомая фигура в костюме-тройке в тонкую полоску склонилась над какими-то записями. «Добро пожаловать на виллу Де ла Бретоньер! — сказал доктор Грауманн, поднимаясь и пожимая Эдди руку. — Самое время выпить стаканчик приличного бренди!»

5 Вилла Бретоньер

После Роменвиля вилла Бретоньер казалась раем. Это трехэтажное здание было построено в 1830-х годах, тогда же, когда и парижская тюрьма, однако невозможно было представить себе более разительного контраста. Это был, как говорят французы, «maison de mâitre» — настоящий господский дом, гораздо больше обычного жилого здания, но меньше замка. Он мог похвастаться всем, что скрашивает уединенную жизнь богача: дубовые полы, огромные мраморные камины, хрустальные люстры, двойные двери, открывающиеся в огромный, заботливо ухоженный сад. Раньше дом принадлежал состоятельному еврею, владельцу кинотеатра в Нанте, однако жилище было реквизировано, а его владелец «перемещен». Вилла, окруженная высоким забором и скрытая за купами деревьев, как нельзя лучше подходила для целей германской секретной службы.

Вечером Чапмену, крайне довольному как бренди, так и встречей, которую оказал ему Грауманн, показали его комнату на верхнем этаже. Впервые за четыре года дверь за ним никто не запер. Он спал на хрустящих льняных простынях и проснулся от петушиного крика. Эдди решил, что никогда не видел места более прекрасного. К западу тянулись леса и поля, полого спускаясь к руслу Эрдра. В декоративном прудике журчала вода, а на газоне возилась пара щенков эльзасской овчарки.

Обер-лейтенант Томас проводил Чапмена на завтрак. В столовой во главе стола сидел Грауманн, ел вареное яйцо и читал The Times. Он молча кивнул Эдди. (Аристократы, как вскоре выяснил тот, не поддерживают беседу во время завтрака.) За столом полдюжины мужчин поедали тосты, яйца и масло, запивая эту восхитительную пищу свежим кофе. Завтрак был подан на лучшем китайском фарфоре из коллекции бывшего владельца. Чапмен узнал Лео, шофера с перебитым носом, который ухмыльнулся ему, обнажив сломанные зубы.

Слуга-француз унес завтрак, присутствующих обнесли сигаретами, и Томас представил обитателей виллы. Хотя Чапмен и не знал об этом, все его новые соседи носили фальшивые имена. Краснолицый плотный парень с жемчужной булавкой в галстуке был представлен как Германн Войх, следующим был Роберт Келлер — худощавый светловолосый парень чуть старше двадцати, рядом с ним сидел Альберт — лысеющий мужчина средних лет с жизнерадостным выражением лица. К изумлению Чапмена, следующий из сидевших за столом, в брюках гольф и с золотыми часами на запястье, поприветствовал его на английском с заметным акцентом кокни. Он представился как Франц Шмидт.

Позднее, наверху, в кабинете, приняв излюбленную позу с пальцем за отворотом жилета, Грауманн объявил: теперь Чапмен служит в абвере — германской секретной службе, занимающейся шпионажем за границами Рейха, — и принадлежит к ее нантскому подразделению, проходя обучение в «одном из наиболее значительных центров подготовки диверсантов для германской секретной службы в Европе».

В течение следующих трех месяцев, продолжал Грауманн, Чапмену предстоит пройти серьезный курс подготовки. Келлер будет обучать его работе с рацией, Войх и Шмидт — технике диверсионных операций и шпионажа, Лео — прыжкам с парашютом. Если после обучения он успешно пройдет тестирование, то будет направлен в Великобританию со специальной миссией и, в случае успеха, получит достойное вознаграждение. О том, что будет, если Чапмену не удастся пройти тесты, не было сказано ни слова.

В процессе обучения Чапмену разрешалось исследовать территорию виллы Бретоньер, но лишь в сопровождении Томаса. Ему следует избегать неформального общения с местными жителями, и ни при каких обстоятельствах он не должен приводить в дом женщин. В присутствии французов ему положено было говорить исключительно по-немецки, если же его начнет расспрашивать кто-нибудь из немцев, он должен объяснить, что является немцем по рождению, однако большую часть жизни прожил в Америке. Официально он теперь был служащим строительных войск — военно-инженерного подразделения, занимавшегося ремонтом дорог и зданий в оккупированной Франции.

Чапмену придется взять псевдоним, объявил Грауманн, чтобы скрыть свою личность. Как англичане обычно называют немцев? Фрицами? Это, хихикнул он, и будет кодовое имя нового агента абвера номер V-6523.

Тщательно пытаясь разобраться в происходящем вокруг, Чапмен решил, что доктор Грауманн в своем полосатом костюме больше походил на «уважаемого бизнесмена», нежели на главу шпионской организации. Он разговаривал отрывисто, но благожелательно, глаза, прикрытые тяжелыми веками, все время моргали. Всякий раз, когда Грауманн говорил, голова его слегка подергивалась. Голос его показался Чапмену «удивительно мягким для немца», однако в нем появились жесткие нотки, когда Грауманн обмолвился: «Разумеется, вы увидите здесь много нового для себя, однако вам следует понимать, что в организациях вроде нашей секретность ставят превыше всего. Не стоит проявлять слишком много любопытства».

Многие месяцы абвер искал англичанина, которого можно было бы, выучив на шпиона и диверсанта, забросить в Великобританию. Таким агентом мог стать лишь человек, не ведающий сомнений, умеющий скрываться, умный, жестокий и корыстный. Появление Чапмена на вилле Бретоньер не было случайностью. Оно должно было нанести последний, самый сильный удар в войне секретных служб Германии и Великобритании — войне невидимой, безостановочной, тянувшейся вот уже два года.

До начала Второй мировой войны абвер (что дословно означает «оборона») считался наиболее эффективной разведывательной службой в Европе. Первоначально МИ-5, служба, занимавшаяся контрразведкой в Великобритании и других странах империи, оценивала абвер как «первоклассную организацию как в части кадров, так и в части их подготовки». Эта оценка, однако же, была чересчур лестной. Одним из наиболее поразительных аспектов деятельности разведывательных служб двух стран было то, сколь мало они знали друг о друге. В 1939 году английская разведка СИС, также известная как МИ-6, действующая во всех странах мира, помимо британских территорий, не знала ни как называется германское разведывательное ведомство, ни кто им руководит. Честно оценивая свою деятельность по окончании Второй мировой войны, МИ-5 признавалась, что «к моменту падения Франции деятельность наших секретных служб в целом могла быть описана… как хаотические попытки выявить германских агентов без какого-нибудь общего представления о германской разведке».

Абвер был столь же мало готов к войне с англичанами. Гитлер не планировал и не хотел воевать с Британией, и большинство разведывательных операций немцев были ориентированы на Восток. У абвера практически не существовало собственной разведывательной сети в Соединенном Королевстве.

Как только Германия и Великобритания изготовились к войне, соперничающие разведслужбы двух стран начали странную тайную игру: каждая изо всех сил старалась почти с нуля создать собственную шпионскую сеть, чтобы немедленно развернуть борьбу друг против друга. При этом каждая считала, что другая сторона превосходит ее по степени эффективности и готовности, — и каждая ошибалась.

Первое серьезное столкновение было связано с незаметным, весьма нерешительным и неприятным уэльским электриком по имени Аргур Оуэнс. Производитель аккумуляторных батарей, в 1930-х годах Оуэнс часто ездил по делам в Германию, возвращаясь оттуда с кое-какими техническими и военными данными, которые он передавал в Адмиралтейство. В 1936 году он был официально зачислен в британскую разведку под псевдонимом агент Сноу — частичной анаграммой фамилии Оуэнса. Однако в то же время Оуэнс наладил тайные контакты с абвером. МИ-6 перехватила его переписку, однако, будучи обвиненным в двойной игре, Оуэнс настаивал, что действует в интересах Британии. МИ-6 приняла его объяснения — до поры до времени. Следуя инструкциям немцев, Оуэнс забрал радиопередатчик из камеры хранения на вокзале Виктория, тем самым снабдив британцев ценной технической информацией об устройстве немецких передатчиков. После этого Оуэнс скрылся в Гамбурге, оставив британцев в убеждении, что он «переметнулся».

На следующий день после того, как Британия объявила войну Германии, Оуэнс вновь появился, позвонив в политическую полицию и объявив, что хочет встречи. В Уондсвортской тюрьме Оуэнса поставили перед выбором: либо казнь, либо работа в качестве двойного агента. Тот вновь заявил о своей преданности Британии. В сентябре 1939 года он отправился в Голландию, на сей раз в сопровождении отставного полицейского Гвилима Уилльямса, представляясь валлийским националистом, мечтающим сбросить со своей родины британское ярмо. Они встретились с офицером абвера Николасом Риттером и вернулись в Лондон с ценной информацией, в том числе различными радиокодами абвера.

Агент Сноу все еще был у британцев на подозрении, которое усилилось после следующего события в Северном море. Риттер приказал Оуэнсу найти еще одного агента для прохождения подготовки в Германии и согласился прислать подводную лодку, которая должна была забрать обоих к югу от Доджерской отмели. МИ-6, мечтавшая обзавестись двойным агентом в абвере, тут же определила на эту роль раскаявшегося вора и мошенника Сэма Маккарти, согласившегося участвовать в игре. На траулере, по пути на встречу с германским агентом, каждый из них — и Маккарти, и Оуэнс — был уверен, что его спутник — германский шпион. За два дня до назначенного срока Маккарти, заперев Оуэнса в каюте, на всех парах двинул корабль обратно к дому. В ходе обыска у Оуэнса обнаружили доклад об операциях британской разведки. След этого документа привел к менеджеру одного из ресторанов на Пикадилли Уилльяму Рольфу, когда-то поставлявшему информацию для МИ-5. Прижатый к стенке, Рольф признался, что Оуэнс завербовал его, чтобы шпионить в пользу Германии. Лишь только допрашивавшие его люди ушли, Рольф покончил с собой, сунув голову в газовую духовку.

Оставшиеся годы войны Оуэнс провел в тюрьме. До сих пор до конца неизвестно, был ли он патриотом, предателем или и тем и другим одновременно. Тем не менее история с Оуэнсом продемонстрировала все значение двойных агентов, а также помогла британцам получить кое-какую жизненно важную техническую и криптологическую информацию. Фарс в Северном море показал, что немцы активно ищут недовольных среди британцев, даже преступников, чтобы использовать в качестве своих агентов.

Тем временем из-за растущего страха перед германским вторжением шпиономания в Британии приобрела характер эпидемии. Успех нацистского блицкрига, молниеносные поражения, которые европейские страны терпели одна за другой, могли иметь лишь одно объяснение: в каждой из стран, должно быть, действовала тайная сеть германских агентов, помогавшая продвижению немцев. Такая же сеть, по всеобщему мнению, скорее всего, существовала в Британии; должно быть, шпионы уже плели заговоры, роя подкоп под государство. Миф о германской «пятой колонне» родился на волне обычно нехарактерной для англичан массовой истерии, которую подстегивали как пресса, так и политики. «К шпиономании склонна легко опознаваемая часть общества, — писал Черчилль, сам не совсем чуждый шпионской лихорадке. — Это состоятельные люди, для которых война — счастливое и давно ожидаемое событие».

Германских шпионов обнаруживали везде — и нигде. Полиция была завалена донесениями граждан о каких-то странных людях, явно старавшихся изменить свою внешность, о световых сигналах в ночи и подожженных стогах сена. Параноики-соседи слышали за стенами странные звуки. Один заядлый любитель охоты за шпионами докладывал, что видел на улице мужчину с «типично прусской шеей»: не зря Баден-Пауэлл, создатель скаутского движения, утверждал, что немецкого шпиона можно узнать по походке. Шпионом мог оказаться кто угодно. Ивлин Во в одном из памфлетов едко издевался над всеобщей истерией: «Подозревайте всех — викария, деревенского бакалейщка, фермера, чья семья живет здесь уже сотню лет. Подозревайте любого, кто менее всего похож на шпиона». Говорили, что шпионы разбрасывают по земле газеты, подавая таким образом сигналы немецким парашютистам, добавляют отраву в шоколад, просачиваются в полицию, вербуют сумасшедших в психиатрических лечебницах для службы в отрядах смертников, а также засылают своих кровожадных агентов в английскую сельскую глубинку под видом дамочек, путешествующих автостопом.

На то, чтобы рассмотреть все эти донесения, уходило много энергии и ресурсов, — при полном отсутствии каких бы то ни было успехов. Наиболее печальным результатом паники стало интернирование 27 тысяч немцев, итальянцев и других «враждебных иностранцев», большинство из которых не только не были немецкими шпионами, но и горячо ненавидели нацизм. Невозможность вычислить заговорщиков лишь усиливала уверенность в том, что они были агентами высочайшего класса. Секретная служба, писал осведомленный источник, «пребывала в неприятном ощущении, что в стране, по-видимому, действуют агенты, которых она не в состоянии раскрыть».

Правда, однако, заключалась в том, что, не считая Артура Оуэнса и его воображаемой организации валлийских экстремистов, абвер до начала войны так и не сумел справиться с задачей создания в Великобритании эффективной шпионской организации. Однако с началом операции «Морской лев» — плана германского вторжения в Великобританию — немецкая секретная служба начала активно мстить британцам за свой провал. С конца 1940 года, когда усилилась воздушная дуэль между Британскими королевскими ВВС и люфтваффе, абвер начал забрасывать агентов на территорию Великобритании — на резиновых лодках, субмаринах, гидросамолетах, с парашютами. Большинство из них по легенде были беженцами или моряками. Некоторые имели с собой радиопередатчики новейшей конструкции и поддельные документы высочайшего класса, другие прибывали в страну, не имея ничего, кроме одежды на себе. По некоторым оценкам, в сентябре-ноябре 1940 года в Великобританию был заброшен как минимум 21 агент абвера с задачами докладывать о передвижении войск, выискивать и уничтожать цели, жизненно важные для британской обороны, и быть готовыми в ходе грядущего вторжения смешаться с отступающей британской армией. Уже был составлен список известных британцев, которых в первую очередь должно было арестовать гестапо, и в берлинской штаб-квартире абвера мало кто сомневался, что скоро гитлеровские штурмовые части ворвутся в Уайтхолл.

Среди шпионов абвера были люди самого разного пошиба. Некоторых привлекала нацистская идеология, однако в основном это был обычный человеческий мусор, который во множестве вращается в мире шпионажа: оппортунисты, преступники и небольшая горстка фантазеров. Большинство «агентов вторжения» объединяло лишь одно: они были непрофессионалами. Некоторые из них плохо говорили по-английски, другие вообще не знали языка. По большей части, их подготовка ограничивалась кратким инструктажем. Им не рассказывали о стране, где им предстояло действовать, поэтому они совершенно не разбирались в жизни Британии. Так, один подобный агент был арестован, когда попытался заплатить 10 фунтов и 6 шиллингов за билет на поезд, который стоит «десять ноль шесть» (то есть 10 шиллингов и 6 пенсов).

Руководители абвера так никогда и не узнали, что вся их шпионская программа была разобрана по косточкам, подробнейшим образом изучена и повернута против них самих. Многих своих агентов абвер полагал бесследно исчезнувшими, но это были лишь предположения. Кое-кто начал посылать радиограммы и письма, написанные симпатическими чернилами, а некоторые, казалось, прекрасно устроились под своей легендой. По крайней мере, именно так докладывали Гитлеру. Однако более опытные и профессиональные разведчики понимали, что качество агентов, засланных в Великобританию, крайне низко. По большей части, поступающая от них информация была малозначащей ерундой. Ни одной диверсионной операции так и не удалось провести.

Руководство абвера решило: чтобы переиграть британскую контрразведку, нужно использовать разведчиков куда лучше качеством, чем засылавшиеся ранее непрофессионалы. Необходимы были шпионы высшего сорта: тщательно отобранные и надлежащим образом подготовленные профессионалами для осуществления опасных операций. Они должны быть преданы делу, безжалостны и к тому же, по возможности, быть урожденными британцами. Для подготовки таких агентов в марте 1942 года было учреждено подразделение (по-немецки — Dientstelle) абвера в Нанте: это был элитный центр подготовки агентов. Во главе его встал ротмистр абвера, восходящая звезда этой разведывательной службы. Ему предоставили необходимые средства, инструкторов, персонал и просторное здание недалеко от города, в деревушке Сент-Жозеф. Новое подразделение формально подчинялось штаб-квартире абвера в Париже, однако де-факто было практически независимым.

Молодому офицеру абвера Вальтеру Преториусу, знающему английский, было поручено найти изменника-англичанина, из которого можно было бы подготовить первоклассного агента. Преториус по своим взглядам был убежденным нацистом, однако по вкусам и привычкам — истинным англофилом. Его прадед по материнской линии Генри Томас, шотландский купец, торговавший льном, в свое время эмигрировал из Данди в Ригу, где женился на немке. Преториус чрезвычайно гордился своей британской кровью и не упускал случая напомнить каждому, кто подвернется под руку, что он — потомок «главной ветви клана Мактомасов».

Молодой Преториус закончил Берлинский университет. В 1933 году, в возрасте двадцати двух лет, он провел год в Университете Саутхемптона, совершенствуя свой английский по немецко-британской программе студенческого обмена. Он собирался стать учителем. Будучи в Англии, Преториус играл на флейте, занимался греблей в университетской команде и кичился костюмами и привычками английского джентльмена. Кроме того, он занимался танцами. Наиболее значимым из всего приобретенного им за год в Великобритании стала необычная и сильная страсть к английским народным танцам. Он научился танцу с вращениями и танцу с мечами, любимому его шотландскими предками, однако более всего его покорил танец моррис. Сами англичане подсмеиваются над этой пляской, однако Преториуса по-настоящему пленяли танцоры в их странных шляпах, будто исполняющие необычный ритуал. Во время каникул он путешествовал на велосипеде по Англии, фотографируя народные пляски и анализируя танцевальные па. После нескольких месяцев тщательного изучения Преториус объявил, что моррис — предок всех танцев на Земле, а стало быть, он — основа мировой культуры (эта замечательная теория ни до, ни после Преториуса более никем не выдвигалась).

В Саутхемптоне Преториуса любили. За красноватый оттенок своих редеющих волос он получил от товарищей прозвище Рыжий. О нем говорили как о «человеке добродушном и вежливом». Однако в то же время он был сторонником крайних взглядов, чрезвычайно впечатлительным и подверженным вспышкам чрезмерного беспричинного энтузиазма. После возвращения в Германию в 1936 году его страсть к народным танцам очень скоро сменилась не менее сильной страстью к фашизму. Если верить полицейским досье, его мать к тому времени уже была «фанатичной нацисткой», и он воспринял новую веру с характерной для него горячностью и наивностью, быстро пройдя через все ступени отличия в гитлерюгенде. «Превосходство германской и англосаксонской рас над всеми остальными» стало его символом веры, а начало войны открыло перед ним великолепную возможность продемонстрировать всем силу Германии, служа в рядах СС. Гибель единственного брата Ганса в Польше в самом начале войны лишь распалила его страсть. Бывший Рыжий, учтивый флейтист и любитель народных танцев, превратился в идейного, нерассуждающего нациста.

Обер-лейтенант СС Вальтер Преториус, взявший себе псевдоним Уолтер Томас в память о своих шотландских предках, прилежно изучал документы и тщательно прочесывал тюрьмы, лагеря беженцев и военнопленных в поисках кандидатов в идеальные шпионы. Приехав в поисках предателей на Джерси, он остановился в отеле «Альмаду». Он беседовал с преступниками и дезертирами, британцами, оставшимися на оккупированных территориях, и даже сторонниками Ирландской республиканской армии — ирландцами, которых можно было завербовать для борьбы против Британии. Но никто не казался ему подходящим. Однако в конце марта 1942 года Преториус отправил взволнованное письмо руководителю подразделения абвера в Нанте, сообщавшее, что в парижской тюрьме он нашел вора, которого «можно подготовить для диверсионной работы», и собирается встретиться с ним немедленно.

Обер-лейтенант Вальтер Преториус (он же Томас), один из охранников Чапмена, — нацистский фанатик со страстью к английским народным танцам.

6 Доктор Грауманн

Чапмен стал изучать свой новый дом. Преториус по кличке Томас был его гидом и стражником. Спальня Чапмена на верхнем этаже виллы Бретоньер располагалась прямо над спальней Грауманна, чей многокомнатный номер занимал почти весь второй этаж. В соседней с Эдди комнате жил Келлер, чья спальня была также и комнатой для изучения радиодела. Войх и Шмид жили в одной комнате, а Преториус расположился в спальне по соседству с Грауманном. На нижнем этаже размещались столовая, элегантная курительная комната с панно, расписанными в стиле Фрагонара, и большой учебный класс со столами вдоль стен и стальным сейфом в углу. В милом коттедже садовника неподалеку от главного здания на первом этаже разместилась химическая лаборатория, где было все необходимое для изготовления взрывчатки, с пестиками, ступками и рядами зловещего вида бутылок, выстроенных вдоль стен.

Франц Штоцнер (он же Франц Шмидт), немецкий агент с акцентом лондонского кокни, до войны работавший официантом в Лондоне.


Весь штат прислуги на вилле Бретоньер был из числа местных жителей. Тридцатилетняя Одетта занималась кухней и хозяйством, ей помогала дочь-подросток Жанетт. Двое приходящих садовников, один из которых был бывшим заключенным, каждый день стригли траву, ухаживали за цветниками, пропалывали овощные грядки и кормили цыплят, гусей и свиней, содержавшихся в подсобном хозяйстве.

Обучение Чапмена начали немедленно. Для него изготовили список сигналов азбуки Морзе, и с помощью Келлера и Преториуса Эдди усвоил разницу между точкой и тире.

Затем он перешел к буквам, состоящим из двух элементов, потом — из трех и наконец научился выстукивать весь латинский алфавит. Его научили основным условным обозначениям, используемым в радиоделе, методам запоминания последовательностей букв, а также сборке рации.

Через три дня после прибытия Чапмена садовников отослали по домам пораньше, и Войх организовал в саду рассчитанный по времени взрыв, а затем продемонстрировал в лаборатории «химическое смешивание». Краснолицый диверсант обращался с летучими соединениями с чрезвычайной сноровкой, и Чапмен, гордившийся своим умением работать со взрывчаткой, был воистину впечатлен: «Он лишь брал в руки какое-нибудь вещество, смотрел на него, пробовал — и тут же начинал смешивать. Не думаю, чтобы он был химиком, — скорее, просто у него был большой опыт». Каждый день Чапмен и Войх работали в лаборатории, изготовляя самодельные бомбы и зажигательные смеси из самых простых ингредиентов — сахара, растительного масла, бертолетовой соли. Эдди изо всех сил старался запоминать составы смесей.

Карл Бартон (он же Германн Войх), главный инструктор по диверсионной деятельности на вилле Бретоньер.


Готовя Чапмена к парашютному прыжку, Лео начал учить его падать и перекатываться. К самому высокому в саду буку приставили лестницу; высота, с которой прыгал Эдди, постоянно увеличивалась, пока он не научился сигать с высоты 30 футов, не получая травм. После нескольких лет тюрьмы он был не в лучшей физической форме, поэтому Лео разработал для него жесткую программу тренировок: Эдди рубил дрова, пока у него не начинали болеть плечи, и каждое утро в сопровождении Преториуса совершал четырехмильную пробежку по берегу Эрдра. Он был впечатлен «красотой реки около Нанта», осознавая, что лишь после тюрьмы «начал понимать, сколько прелести таится в окружающем нас мире».

Для Чапмена это были неожиданно идиллические дни. Колокольчик сзывал всех на завтрак к половине девятого. С десяти утра Эдди учился отправлять радиограммы, связываясь с отделениями абвера в Париже и Бордо. Остаток утра проходил в изучении диверсионной работы, занятиях по шифрованию или парашютными прыжками. Обедали в половине первого, затем следовал отдых — до трех или половины четвертого, после чего вновь начинались занятия. Вечерами они играли в бридж или в шары на газоне либо отправлялись в Café des Pêcheurs — «Рыбацкое кафе», небольшой, отделанный деревом бар в ближайшей деревеньке, где, потягивая пиво по 3 франка за кружку, они смотрели, как солнце садится за рекой. Иногда в компании товарищей Чапмен выезжал в деревню, чтобы затовариться продуктами с черного рынка: свежими яйцами, хлебом, ветчиной и вином. Закупками занимался один из водителей, бельгиец по имени Жан, поскольку с немцев французские фермеры запросили бы больше. Еда была дорога — ветчина могла обойтись в две с половиной тысячи франков, — но у них, кажется, не было недостатка в деньгах.

На вилле Бретоньер алкоголь лился рекой. Особенно впечатляли таланты доктора Грауманна: Чапмен подсчитал, что тот выпивал не меньше двух бутылок вина за вечер, после чего опрокидывал немалое число стопок бренди. Но, похоже, алкоголь его вообще не брал. По субботам вся команда загружалась в четыре машины, принадлежавшие подразделению, с французскими номерами и эсэсовскими пропусками, и отправлялась в Нант, где они обедали в «Шез Элль», танцевали в «Кафе де Пари» или заходили в кабаре «Ле Куку», где шампанское продавали по 300 франков за бутылку. Чапмен ни за что не платил, при этом его снабжали карманными деньгами в неограниченном количестве. Во время поездок в город Чапмен заметил буквы V — знак французского Сопротивления, — нарисованные мелом во многих людных местах. Какой-то упорный нацист нарисовал внутри каждой V по свастике, таким образом «меняя пропагандистский знак». Кое-кто из мужчин захаживал в контролируемый нацистами городской бордель — курносый Альберт был его завсегдатаем, восхваляя очарование тамошних «красоток» — les jolies filles — с таким жаром, что заработал прозвище Joli Albert — Красавчик Альберт, — впрочем, нимало не соответствующее действительности.

Чапмен с удовольствием проводил время в компании Войха: «Он любил жизнь, у него всегда было много денег, к тому же он был весьма вульгарен, любил женщин и вино». Бывший боксер, Войх был невероятно силен. Он часто вызывал остальных на своеобразное состязание в рестлинге, где каждый соревнующийся должен был, сжав руку соперника, вынудить того опуститься на колени. В этих схватках Войх всегда побеждал.

Чапмен уже начал воспринимать этих людей как друзей. Он даже не сомневался, что имена, под которыми он их знал, были настоящими. Однажды он слышал, как Томаса назвали Преториусом, — но решил, что это, должно быть, кличка.

Однако при всем своем пьяном дружелюбии его новые товарищи оставались скупыми на слова, осторожными в повадках и крайне скрытными во всем, что касалось их жизни вне виллы Бретоньер. Время от времени Войх или Шмидт исчезали на неделю или более долгий срок. Иногда по возвращении Чапмен осторожно интересовался, где они побывали. Беседа, как он вспоминал позднее, всегда проходила по одному и тому же сценарию:

— Хорошо съездили?

— Да, неплохо.

— А где были?

— Далеко. За границей.

Чапмен научился никогда не требовать прямого ответа. Однажды, когда оба были не совсем трезвы, он спросил у Войха, приходилось ли тому бывать в Америке. Собеседник холодно усмехнулся в ответ:

— А зачем тебе это знать?

Внешне неформальная атмосфера скрывала строгую секретность. Все важные документы хранились в офисном сейфе. Время от времени Чапмен наблюдал, как Грауманн уходил в сад с секретным документом или письмом, «вынимал его и, прикуривая сигарету, тут же поджигал бумагу и сжигал весь конверт». По ночам две свирепые эльзасские овчарки охраняли территорию, заставляя незваных гостей держаться подальше, а Чапмена — оставаться внутри. Как-то утром Келлер, застав Эдди одного в радиокомнате, резко приказал ему выйти. После этого дверь всегда оставалась запертой, кроме того, ее снабдили электрической сигнализацией. Когда Грауманн узнал, что Чапмен по утрам плавает в Эрдре, он устроил персоналу свирепый разнос: «Боже мой! Почему он ходит один? У него же нет документов! А если его заберет французская полиция?»

Позже шеф отвел Чапмена в сторону и благожелательно пояснил: «Пожалуйста, если выходишь за территорию, бери с собой кого-нибудь из ребят. Им приказано составлять тебе компанию в любое время, если ты пожелаешь куда-нибудь отправиться».

Тем не менее Эдди неизбежно узнавал по крохам кое-что о своих товарищах. Лео, Войх и Шмидт были «в общем веселые ребята, парни из деревни». Войх хвастался, что перед войной принимал участие в олимпийских соревнованиях по боксу. Он явно хорошо знал Лондон и становился сентиментальным, вспоминая свою бывшую девушку, горничную-ирландку из лондонского отеля «Гайд-парк». По некоторым обмолвкам Чапмен узнал, что Войх принимал участие в организации взрыва в парижском отеле перед вторжением немцев во Францию. Во время этого теракта погибло множество офицеров союзников. Мелкие, но яркие детали проясняли кое-что об их прошлом. Томас при каждом удобно случае надевал галстук цветов университетской команды гребцов и хвастался, что когда-то был лучшим гребцом в Саутхемптоне. Альберт признался, что перед войной был агентом немецкой компании в Либерии. Лео был профессиональным боксером, участвовал в боях за деньги.

Как-то раз Эдди спросил Шмидта, откуда у него взялся акцент кокни. Тот объяснил, что перед войной работал в лондонском ресторане «Фраскатис». Он бывал в кое-каких излюбленных местах Чапмена в Сохо, включая «Смоки Джо» и «Гнездо», и вспоминал вечеринки с танцами в Королевском театре около Марбл-Арч. Понемногу до Чапмена начало доходить, что эти люди, скорее всего, были больше чем просто инструкторами: они были опытными действующими шпионами и диверсантами, не раз забрасывавшимися во Францию и Британию после начала войны.

Однако если о большинстве «ребят» Чапмену удалось кое-что узнать, то их руководитель хранил свое прошлое за стальными ставнями вежливости. В время практики по радиоделу Грауманн дал Чапмену задание транслировать детские песенки вроде «У Мэри был ягненок» и «Маленький поросенок пошел на базар». «Мне казалось, такие вещи мог знать только англичанин», — вспоминал Чапмен. Однако Грауманн утверждал, что был в Англии лишь однажды. Когда Чапмен поинтересовался, откуда у него столь прекрасное английское произношение, он ушел от ответа на подразумеваемый вопрос, заявив, что у него был «очень хороший частный учитель».

Как-то вечером во время ужина речь зашла о собаках. «Покажу вам фотографию своего пса», — сказал Грауманн, поднимаясь из-за стола. Через несколько минут он вернулся с частью фотографии: на ней можно было разглядеть собаку, однако лицо того, кто держал ее, было оборвано.

На самом деле «доктор Штефан Грауманн» таковым ничуть не являлся. Его звали Штефан Альберт Генрих фон Грёнинг. Он был аристократом чистейших голубых кровей, сказочно богатым и отличался изысканным вкусом. «Действительно хороший бренди», которым он угощал Чапмена в его первый вечер на вилле, был лейтмотивом его жизни.

Фон Грёнинги на протяжении восьми столетий были знатнейшим семейством северогерманского города Бремена. Они скопили огромное состояние благодаря удачной торговле и еще более удачным бракам. За многие годы из знатного клана вышли семнадцать членов бременского городского парламента и один знаменитый дипломат XVIII века, Георг, учившийся с Гете в Лейпциге и бывший затем послом при дворе императора Наполеона. В знак признания его заслуг он был пожалован дворянской приставкой «фон». С тех пор семейство фон Грёнинг неизменно становилось все богаче и знатнее.

Рожденный в 1898 году, Штефан с младенчества пользовался всеми возможными привилегиями. Его мать, американка, немка по происхождению, наследница большого состояния, носила имя Хелена Грау (вот почему Штефан выбрал себе шпионский псевдоним Грауманн). Дома фон Грёнинги говорили по-английски, с акцентом, присущим высшим классам общества. Они жили в огромном пятиэтажном доме на главной площади Бремена, воплощенном в камне и штукатурке самодовольном свидетельстве благополучия. В доме была прекрасная библиотека, несколько портретов кисти старых мастеров и целая армия слуг, все к услугам юного Штефана: один чистил ему туфли, другой готовил еду, третий отвозил мальчика в лучшую частную школу в экипаже с застекленными окнами и фамильным гербом.

Жизнь баловня судьбы чуть было не закончилась для фон Грёнинга в 1914 году, когда разразилась Первая мировая война и он решил отравиться в армию. Однако юному Штефану не пришлось в грязи и дискомфорте прозябать в окопах; он ушел в отставку обер-лейтенантом легендарных «Белых драконов» — наверное, самого элитного кавалерийского подразделения императорской армии.

Штефан фон Грёнинг в молодости, в бытность свою офицером Белых драгун (1914).


Фон Грёнинг принимал участие в последней в истории крупной кавалерийской атаке, в ходе которой большая часть его отряда была уничтожена британским пулеметным огнем. Он выжил — и был награжден Железным крестом второго класса «За храбрость». Но для фон Грёнинга война оказалась короткой: он подхватил пневмонию, затем заболел туберкулезом и в результате был комиссован из армии по состоянию здоровья. Мать отправила его на лечение в Давос, знаменитый спа-курорт в Швейцарии, где он повстречал уроженку Уэльса Глэдис Нотт Джиллард и влюбился в нее. Она также болела туберкулезом, была столь же знатна, но совершенно без гроша за душой. Они поженились в Давосе, в церкви Святого Луки, 19 декабря 1923 года.

Молодые фон Грёнинги сняли огромный особняк «Вилла Бэби» в Давосе, а затем отправились путешествовать — обратно в Бремен, затем в Гамбург и, наконец, в Баварию. Попутно Штефан приобрел компанию по торговле кофе «Грёнинг и Шиллинг», которая практически сразу же прогорела. Он начал играть на бирже, на чем потерял еще больше. Если бы фон Грёнинг не полагал, что считать деньги — занятие вульгарное, он понял бы, что, если не учитывать владение огромным домом в Бремене и несколькими дорогими полотнами, он близок к банкротству.

Обаятельный, храбрый, интеллектуально одаренный, но ленивый, к концу Первой мировой войны фон Грёнинг пришел к тупику, в котором и пребывал последующие семнадцать лет. Он не хотел учиться. Он коллекционировал гравюры Рубенса и Рембрандта. Он иногда путешествовал, много пил и не занимался никакими физическими упражнениями (однажды ему довелось прокатиться на велосипеде, после чего он объявил это занятие «неудобным» и более никогда к нему не возвращался). После того как вылетело в трубу его кофейное предприятие, фон Грёнинг более не желал заниматься ни бизнесом, ни торговлей. Он полностью посвятил свою жизнь традиционным занятиям богача, каковым легкомысленно себя полагал. «Он был умен, с ним было приятно общаться, — вспоминал один из членов семьи. — Но в жизни он так ничем по-настоящему и не занялся».

Штефан и его жена одинаково любили маленьких собачек и крепкие напитки и обожали тратить деньги, которых у них не было. Больше их ничто не интересовало. Они развелись в 1932 году из-за «незаконной связи фон Грёнинга с другой женщиной». С него причитались алименты в размере 250 марок в месяц, которые выплачивала его мать. Кроме того, он обязался заплатить Глэдис 4000 марок единовременно, чего так никогда и не сделал. Глэдис пришлось преподавать английский в гамбургской школе, тогда как ее бывший муж целыми днями валялся на диване в библиотеке фамильного особняка, читал книги на немецком, английском и французском и курил сигары. Тем не менее они остались друзьями. Фон Грёнинг не умел наживать врагов.

За развитием фашизма фон Грёнинг наблюдал издалека. Он был патриотом-монархистом и старомодным аристократом с младых ногтей. Ему не было дела до скандальных выступлений «коричневых рубашек» и их экстремистских идей. Он полагал антисемитизм вульгарным, а Гитлера считал австрийским хулиганствующим выскочкой (впрочем, это мнение он держал при себе).

Разразившаяся Вторая мировая война дала Грёнингу с его бессмысленным существованием новую цель. Он вновь поступил в германскую кавалерию — впрочем, существенно отличавшуюся от элегантных уланов времен его юности — и отправился служить на Восточный фронт в качестве штабного офицера ставки главного командования группы армий «Центр». Через год он попросил перевести его в абвер. Секретная военная разведка германского Верховного командования была своего рода идеологической аномалией. Среди ее сотрудников было некоторое количество фанатичных наци, однако немало было и людей типа фон Грёнинга — офицеров старой школы, стремившихся выиграть войну, но не согласных с идеологией нацизма. На абвере лежал отпечаток личности его руководителя, адмирала Вильгельма Канариса, чрезвычайно проницательного разведчика, руководившего абвером как собственной феодальной вотчиной. Гитлер никогда не доверял Канарису — и не зря, ведь именно адмирал в конечном итоге начал переговоры с Британией, пытаясь выяснить, согласятся ли союзники прекратить войну в обмен на свержение фюрера.

Шпионаж нравился фон Грёнингу — как с интеллектуальной, так и с идеологической точки зрения. Сам он, с его знанием языков, английской и американской культуры, был ценным приобретением для секретной службы. Годы, проведенные в бездеятельности в бременской библиотеке, не были потрачены зря: за полуприкрытыми глазами и жизнерадостной манерой общения скрывался знающий и циничный студент-гуманитарий. Внешняя приветливость заставляла других открывать ему сердца, однако сам он, как полагалось фон Грёнингу из Бремена, всегда держал дистанцию. «Он мог найти общий язык с любой компанией, но всегда помнил, кто он». В абвере он быстро стал восходящей звездой, и, когда Канарис искал кандидатуру на пост руководителя новой разведшколы в Нанте, кандидатура фон Грёнинга оказалась само собой разумеющейся.

Фон Грёнингу нравился Чапмен. Его привлекала энергия, бьющая через край, столь отличная от его собственной аристократической апатии. Кроме того, он понимал, что может превратить этого парня в мощное секретное оружие.

На фотографии, которую он показал Чапмену, когда-то была изображена Глэдис, поглаживающая их комнатную собачку — силихемтерьера. Однако перед тем, как спуститься вниз, он тщательно оборвал изображение Глэдис. Фон Грёнинг не хотел идти даже на минимальный риск того, что Чапмен узнает его жену-британку, получив таким образом ключ к истинной личности «доктора Грауманна».

Фон Грёнинг старался как можно сильнее привязать Чапмена к своей команде. Психологический трюк был простым, но эффективным: англичанину льстили и во всем потакали, погружая его в насыщенную атмосферу секретного братства. Как многие жестокие люди, включая и самого Гитлера, сотрудники нантского подразделения абвера могли быть сентиментальными и испытывать ностальгию. Фон Грёнинг организовал «домашний уголок» на бюро в курительной, куда всем сотрудникам предлагалось помещать фотографии своих родных мест, и каким-то образом достал фото городка Бервик-он-Твид, — это город был ближайшим к родному для Чапмена Бернопфилду из всех, снимки которых он смог найти. Дни рождения отмечались с пирогами, подарками и потоками спиртного. Фон Грёнинг поощрял неформальный подход, разрешая сотрудникам рисовать граффити на стенах неиспользуемых помещений мансардного этажа. Кто-то изобразил карикатуру на Гитлера в виде морковки — наверняка это был Чапмен, который к тому же нарисовал блондинку, сильно напоминающую Бетти Фармер.

Рисунок на обоях виллы Бретоньер, разведшколы абвера в Нанте. Лицо, по-видимому, нарисованное самим Чапменом, напоминает Бетти Фармер, подружку Эдди.

Гитлер в виде морковки, рисунок на обоях виллы Бретоньер: свидетельство того, что фон Грёнинг не слишком стремился насаждать в своих подопечных почтение к фюреру.


Фон Грёнинга развлекло изображение Гитлера в виде овоща, однако он счел своим долгом напомнить Чапмену, что тот теперь солдат победоносной германской армии, завоевавшей половину Европы и вскоре собирающейся поставить на колени Великобританию и Россию. Преториус, наиболее убежденный нацист во всей компании, не жалел сил на национал-социалистическую агитацию.

Сочетание здорового образа жизни, хорошей пищи, близких отношений с товарищами и пропагандистских ухищрений не могло не достичь желаемого эффекта. Чапмен чувствовал, что его захватывает, как он говорил, «германский дух». Его тщеславие подогревала уверенность в том, что вся шпионская школа, где собрались крутые и здорово пьющие ребята, была устроена лишь для него одного. Каждая трапеза начиналась с того, что собравшиеся хором выкрикивали «Хайль Гитлер!» — и Чапмен в их числе. Когда Томас заявил, что Британия проигрывает войну, Чапмен поверил ему, хотя подобное злое торжество «заставило болеть сердце».

В конце вечеринки с выпивкой ученик шпионской школы с чувством распевал вместе со всеми «Лили Марлен». Это была, как он объявил, его любимая песня, потому что она выражала «надежды каждого мужчины, покинувшего свою возлюбленную».

Обработка Чапмена шла полным ходом. Однако она не была даже наполовину столь успешной, как воображал себе фон Грёнинг.

Невозможно сказать, когда именно Чапмен решился следить за своими немецкими учителями шпионажа. Много лет спустя он откровенно признавался, что не знает, когда и даже зачем он начал собирать информацию. Быть может, понимая неопределенность своего будущего, он просто решил обзавестись страховым полисом. Инстинкты шпиона и вора во многом похожи: и тот и другой торгуют краденым товаром, пользуясь сходными принципами. Цена информации зависит от жадности покупателя, и все-таки на этом рынке правила диктует продавец. Поначалу медленно и с величайшей осторожностью Чапмен начал собирать секретные сведения, которые могли представлять интерес для британской разведки.

Он заметил, с каким вниманием фон Грёнинг читает раздел частных объявлений The Times, а иногда и Manchester Gardian, время от времени подчеркивая фразы и делая выписки. Он нечаянно услышал, что во время одной из своих отлучек, о которых тот никогда не рассказывал, Войх был с диверсионным заданием в Испании. Однажды, когда дверь из классной комнаты в маленькую прихожую случайно оставалась открытой, Чапмен заметил там не меньше 50 фунтов динамита в аккуратных брикетах. В комнате фон Грёнинга, в шкафу он увидел вешалки с немецкой военной формой — «различных войск, каких угодно, с разными номерами». Он обратил внимание, что после занятий по радиоподготовке Грёнинг тщательно запирает шифровальные книги в сейф. Чапмен был уверен, что, будь у него такая возможность и немного взрывчатки, он сумел бы вскрыть его.

Позже Чапмен говорил, что изготовил набор отмычек, дабы иметь возможность порыться в разнообразных запертых ящиках. Это едва ли правда, учитывая пристальную слежку за ним, однако он действительно подглядывал за своими товарищами — в буквальном смысле, просверлив небольшое отверстие в полу своей спальни, ведущее в туалетную комнату фон Грёнинга. Если бы это обнаружилось, он собирался сообщить, что уже запасся химикатами из лаборатории и собирался потравить крыс, которые бегали за панелями и мешали ему спать по ночам. Прижав ухо к отверстию, он мог кое-как слышать разговоры внизу, — впрочем, из них он не узнал ничего интересного. Он начал делать записи, фиксируя частоты, кодовые слова и время радиообмена между Нантом, Парижем и Бордо. Он зафиксировал расположение противовоздушных зенитных установок в районе, расположение германского военного штаба, расквартированного в замке на другом берегу реки и замаскированного камуфляжной сетью. Хотя ему приказывали этого не делать, он тщательно записывал все химические формулы бомб.

Обучение набирало обороты, и старшие офицеры абвера все более интересовались протеже фон Грёнинга. Эдди обнаружил, что его все чаще проверяют и тестируют, будто какой-нибудь призовой экземпляр на сельской ярмарке. В мае Преториус доставил его в Париж, на квартиру на рю де Луин, где Чапмена встретил толстый краснолицый мужчина, который пил шампанское и рассказывал английские анекдоты, но при этом успевал задавать весьма острые вопросы. По его поведению Чапмен заключил, что тот, должно быть, «очень большая шишка» в организации. Фон Грёнинг заметил лишь, что это был «один из лучших людей».

Вскоре после этого в школу на автомобиле с водителем приехал из Анжера немец в гражданской одежде. Незнакомец был чрезвычайно безобразен и совершенно лыс, не считая нескольких прядок волос на затылке, с какими-то выцветшими зубами, на некоторых из них были золотые коронки. Он был в толстом пальто, с кожаным портфелем и постоянно курил сигары. Фон Грёнинг относился к нему с величайшим почтением. Чапмен подумал, что незнакомец «похож на жиголо». Лысый придирчиво расспрашивал Чапмена о радиокодах и диверсионной работе. После его отъезда Преториус проговорился, что то был «старый гестаповец», глава контрразведывательной службы в Западной Франции. Он отвечал за поимку вражеских шпионов и круглыми сутками с командой радиоперехватчиков колесил по дорогам, отлавливая «черные рации» — радистов-нелегалов, отправляющих шифровки в Великобританию. Контрразведчик из Анжера попросил, чтобы Чапмена на месяц перевели в его команду и тот мог поработать «осведомителем, подсаженным к агентам союзников, находящимся в тюрьме у немцев, да и вообще помочь в поимке шпионов». Фон Грёнинг с негодованием отверг эту просьбу. Фриц был его собственностью, и фон Грёнинг не собирался его никому уступать.

В июне 1942 года Чапмен отправился в Париж, чтобы совершить свой первый настоящий парашютный прыжок. Ему сообщили, что для начала он прыгнет с 900 футов, а потом высоту постепенно доведут до 1500 футов. После ночи в «Гранд-отеле» и ужина в итальянском ресторане «Поккарди» на левом берегу Сены Чапмена отвезли на небольшое взлетное поле неподалеку от аэропорта Ле-Бурже к северо-востоку от Парижа — то самое, на котором пятнадцатью годами раньше приземлился Чарльз Линдберг, завершивший перелет через Атлантику. Чапмена с парашютом погрузили на борт бомбардировщика «юнкерс», и через несколько минут он уже парил над сельской Францией. Первый прыжок прошел вполне удачно, а вот совершенный тут же второй чуть было не оказался для него последним. Парашют раскрылся неправильно, надувшись под порывом ветра, когда он был лишь в 50 футах от земли. Его тряхнуло в воздухе, а затем изо всех сил швырнуло лицом в бетон аэродрома. Чапмен потерял сознание и недосчитался нескольких зубов: переднего, клыка и нескольких коренных. Немецкий доктор кое-как подлечил его, а после возвращения в Нант фон Грёнинг отправил Чапмена к лучшему дантисту, доктору Биже, который занялся ремонтом поврежденной физиономии Чапмена. Через две недели его работы Чапмен оказался обладателем отличного набора золотых зубов взамен потерянных, а абверу достался счет на 9500 франков. Стоимость этих зубоврачебных услуг стала причиной первого обмена весьма резкими репликами между фон Грёнингом и его парижским начальством.

Чапмен постепенно осваивал искусство владения рацией. Преториус, протестировав его с помощью секундомера, объявил, что Чапмен может вести передачу со скоростью семьдесят пять знаков в минуту с использованием ручного шифра (отличного от того, который использовался в шифровальной машине «Энигма») на базе кодового слова ПАХТА. Без кодового слова, заверил Преториус, шифр не поддается расшифровке. По секрету Чапмену сообщили, что, как у большинства радистов, у него уже выработался свой «почерк» — индивидуальный стиль, который может узнать другой радист или получатель сообщения. Чапмен всегда заканчивал свои сообщения своеобразным «смайликом» — ХЕ ХО ХУ ХА — или какой-либо вариацией на эту тему. Он называл эту своеобразную подпись «своим маленьким девизом».

Скоро он перешел с германского передатчика на радиостанцию британского производства, наверняка полученную при поимке какого-нибудь английского агента во Франции. Обычно учебные радиопередачи кодировались с немецкого, но его также просили передавать тексты на английском и французском. Он передавал в эфир стихи, песенки, пословицы и поговорки. Однажды он послал текст: «Здесь очень холодно, но лучше, чем в России». Он передал Морису, терпеливому старшему радисту парижской станции, просьбу купить для их домоправительницы Одетты свадебный подарок от его имени. Чуть позже он попробовал отстучать английский анекдот: «Человек, придя в магазин, спросил, сколько стоят выставленные там галстуки. Услышав очень высокую цену, он удивился, заявив, что за эти деньги можно купить пару туфель. „Но вы будете выглядеть очень странно, если у вас вокруг шеи будет повязана пара туфель“, — ответил продавец. Фриц». Это был не самый смешной анекдот, но у парижского радиста, похоже, чувство юмора отсутствовало начисто. «Что за чушь?» — передал в ответ Париж.

Лето пришло на смену весне. Вилла Бретоньер была местом тихого уединения, где можно было безопасно устраивать оглушительные взрывы в саду позади дома. Когда от соседей поступали жалобы, им отвечали, что немецкие саперы подрывают мины, найденные в ходе строительства дороги. В июле фон Грёнинг доложил в Париж, что Фриц прошел ряд испытаний, доказавших, что его обучение идет успешно. Шеф нантской шпионской школы был доволен собой. Руководить учреждением, расположившимся на вилле Бретоньер, было все равно что рулить чрезвычайно закрытым частным мужским клубом, пусть даже его члены были весьма неотесаны.

Вилла Бретоньер. Этот снимок, сделанный фон Грёнингом в 1942 г., лежал в его портмоне до конца жизни.


Чапмен тоже был счастлив. «У меня было все, чего я хотел», — вспоминал он. Кроме того, у него появился новый товарищ. Во время одной из поездок на местный черный рынок он купил себе молодого поросенка, которого назвал Бобби. Имя, несомненно, было отголоском его прежней жизни. Британские полицейские-бобби (которых с гораздо меньшей любовью именовали также и «свиньями») многие годы преследовали его. И вот теперь свинья Бобби тоже повсюду его сопровождала. Умное и ласковое животное, Бобби жил при доме. Стоило Чапмену свистнуть, как Бобби мчался к дому, словно хорошо выдрессированная собака, и падал на спину, задрав в воздух копытца и ожидая, чтобы ему почесали животик. Когда Чапмен плавал в Эрдре (фон Грёнинг все же забыл свои опасения и позволил ему купаться в одиночестве), Бобби составлял ему компанию, плескаясь на илистом мелководье. Затем англичанин и его верный поросенок, довольные, направлялись домой, бредя среди первоцветов и желтых ирисов.

7 Взломщики шифров

В июле 1942 года аналитики Блетчли-Парка — секретного шифровального центра, спрятанного в сельской глубинке Бакингемшира, — расшифровали одно из самых странных посланий за всю войну. Посланное с радиостанции абвера в Нанте в парижскую штаб-квартиру этой разведывательной службы, оно гласило: «Дорогой Франц! Твой друг Бобби Свинья с каждым днем становится все толще. Он жрет, как король, рычит, как лев, и срет, как слон. Фриц». (Рафинированные леди-шифровальщицы из Блетчли-Парка не привыкли иметь дело с вульгарностью и заменили слово «срет» рядом звездочек.) Британские эксперты по шифрам во время войны проникали в тайны самых секретных кодов нацистской Германии, прочитывали самые секретные послания немцев, но этот шифр был для них совершенно непостижим.

Несколько месяцев британские расшифровщики и контрразведчики следили за передачами Фрица с живым интересом и все возрастающим волнением. Они знали, когда этот новый, высококлассный немецкий шпион приезжает в Нант, когда он едет в Париж. Они знали, скольких зубов он лишился и во сколько обошлись услуги дантиста. Они знали, что он говорит по-английски и что, возможно, он — англичанин. Они знали и о том, что он направляется в Британию.

Взлом германских кодов высокой секретности коллективом эксцентричных ученых-математиков в английской сельской глубинке был, возможно, наиболее впечатляющим успехом разведки в этой — да и в любой другой — войне. Служба радиоразведки начала перехватывать радиосигналы абвера в августе 1940 года. Рация и коды, полученные от Артура Оуэнса, Агента Сноу, обеспечили расшифровщикам ценное преимущество, и вскоре криптографы Блетчли-Парка («Станции Икс») уже читали основной шифр абвера — старомодный ручной код. К декабрю другая команда, под руководством вдохновенного и эксцентричного Дилвина «Дилли» Нокса, расшифровала код, использовавшийся в абверовских машинах «Энигма» — портативных шифровальных машинах, предназначенных для кодирования и раскодирования секретных посланий. С этого момента и до конца войны британская разведка постоянно перехватывала и читала радиопередачи германской секретной службы.

Один из членов команды приписал успехи «гениальным догадкам и доброй порции удачи», однако в немалой степени он был результатом приложения интеллектуальных усилий и чертовски тяжелой работы. Радиопередачи абвера необходимо было перехватить, отослать в Блетчли-Парк, рассортировать, составить подборки по датам и, наконец, расшифровать и передать разведке. Всю эту огромную работу героически выполняли Дилли Нокс и его команда «больших леди» (по неизвестной причине Дилли брал на работу только женщин, причем только высоких), работая по двадцать четыре часа в сутки. Сам Нокс нередко появлялся на работе в халате и пижаме. Чтобы расслабиться, он часто гонял по узким сельским дорогам вокруг Блетчли-Парка на огромной скорости. При этом Нокс, один из лучших криптографов, когда-либо родившихся в Британии, был в то же время, наверное, худшим в стране водителем. Однажды, вернувшись с очередной такой поездки, он обыденным тоном заметил: «Удивительно, как люди улыбаются и просят прощения, когда сбиваешь их с ног».

Успешная расшифровка секретного германского кода командой «Ультра» была одним из наиболее тщательно хранимых военных секретов. Ее влияние на ход войны было воистину неоценимым. Черчилль называл перехваченные радиограммы «золотыми яйцами» и ревниво охранял их. Абвер так и не заподозрил, что его сообщения ежедневно прочитываются, пребывая в ошибочном убеждений, что этот код не поддается расшифровке. Разведывательные данные, полученные в результате расшифровки «Ультры», помечались не иначе, как «полученные из наиболее секретных источников».

Для контрразведки «наиболее секретные источники» предоставляли данные о том, какие шпионы должны прибыть в Британию, где они появятся и когда. В результате большинство «агентов вторжения» были схвачены сразу после прибытия в Великобританию и тут же заключены в тюрьму. Несколько человек были казнены. Все попытки абвера создать в Британии шпионскую сеть ввиду приближающейся войны были полностью провалены. Но еще более важным было то, что немцы об этом и не догадывались — благодаря одному военному, одному академику из Оксфорда и одной гениальной идее.

В тот момент, когда страх перед вторжением охватил Британию, майор — позднее полковник — Томми Робертсон, офицер МИ-5, ведший дело агента Сноу, объяснил своему непосредственному командиру Дику Уайту несложную мысль: мертвый вражеский агент, конечно, больше не в состоянии нанести вред, но и пользы от него тоже не дождешься. Однако пойманного шпиона можно убедить стать двойным агентом в обмен на жизнь, дабы впоследствии он работал на своих британских хозяев. Агент Сноу уже продемонстрировал потенциальную ценность контроля над двойным агентом, способным убедить врага в своей лояльности и преданности, которых на самом деле нет и в помине. Что еще важнее, со временем через двойного агента можно будет передавать дезинформацию по жизненно важным вопросам. Благодаря «наиболее секретным источникам» британская разведка при этом могла проверить, сработали ли ее ухищрения. Робертсон был настойчив: вместо того чтобы использовать против вражеских агентов тюрьму или веревку, их следует пристраивать к делу.

Предложение Робертсона было передано Гаю Лидделу, увлекающемуся игрой на виолончели, проницательному директору «подразделения В» — отдела МИ-5, отвечавшего за контрразведывательные операции. Лиддел тут же дал свое благословение, и, после того как затею одобрил кабинет министров, Робертсона тут же назначили руководителем нового подразделения, которое должно было отлавливать вражеских шпионов, перевербовывать их и засылать обратно в качестве двойных агентов. Новое подразделение получило безобидное, ни о чем не говорящее название В1А. В то же время в этой связи была создана еще одна организация, в которую вошли представители всех армейских разведывательных служб, а также подразделений внутренних войск и внутренней обороны, — ее задачей был подбор как правдивой, так и ложной информации для передачи врагу через двойных агентов. Эта информационная группа получила название «Комитет „Двадцать“», поскольку два креста (double cross, XX), традиционно обозначающие двойного агента, складываются в латинскую цифру 20. Именно такие суховатые классические остроты были по вкусу человеку, возглавившему «Комитет „Двадцать“», — майору (впоследствии сэру) Джону Сесилу Мастерману, авторитетнейшему оксфордскому историку, спортсмену, зарекомендовавшему себя в самых разных видах, успешному автору триллеров и бывшему заключенному.

Мастерман и Робертсон стали главной действующей силой операции по вербовке двойных агентов и провели ее со столь оглушительным успехом, что после войны Мастерман с полным правом заявлял: «С помощью сети двойных агентов мы контролировали германскую шпионскую сеть в стране и активно управляли ею» (выделенную фразу отметил сам Мастерман, и недаром). Это было партнерство равных личностей сугубо различного склада; Робертсон был профессионалом, ведавшим повседневной работой с двойными агентами, а Мастерман отвечал за контакты с верховным руководством. Робертсон был практиком, Мастерману же суждено было стать великим теоретиком работы с двойными агентами.

Томаса Арджилла Робертсона все называли Тар — из-за его инициалов. Родившийся на Суматре в семье колонистов, Тар провел большую часть детства у тетки в Танбридж-Уэллсе. Этот опыт самостоятельной жизни оказал решающее влияние на его характер, научив его общаться даже с незнакомцами с обезоруживающей откровенностью. Он учился в престижной Чартерхаус-скул и военном училище в Сэндхерсте, не вынеся оттуда, по его собственной оценке, великих знаний, недолго прослужил в шотландском Сифортском полку, еще меньше проработал банковским клерком. В 1933 году в возрасте 24 лет по приглашению Вернона Келла, первого директора МИ-5, он оставил степенный мир банкиров ради должности офицера разведки. Первоначально в его ведении были подрывная политическая деятельность, контрабанда оружия и контрразведка. «Чертовски хорошо сложенный и невероятно привлекательный», он обладал редким умением общаться с кем угодно, где угодно, о чем угодно. Епископы, адмиралы, шлюхи, мошенники и революционеры с одинаковой охотой пускались в откровенности с Таром Робертсоном. Мастерман с некоторой язвительностью отмечал, что «Тар никоим образом не был интеллектуалом». Тар и вправду не был книжным червем. Зато он читал людей, как открытую книгу. Ему особенно удавалась работа, «требовавшая постоянного общения с подозрительными людьми в пабах… Встретиться, поприветствовать, поболтать, обаять, посмеяться, послушать, предложить еще стаканчик, оценить, слегка прозондировать, еще послушать — и в конце концов получить всю информацию о том, о чем собеседник и не думал проговариваться». Он постоянно носил узкие штаны из клетчатой шотландской ткани расцветки клана Маккензи, принадлежность формы хайлендеров, шотландских горцев, — на удивление приметный предмет туалета был, безусловно, странным выбором для человека, рулившего одной из секретнейших организаций в мире. (Брюки из шотландки принесли ему еще одно, более заслуженное и яркое прозвище — Штаны Страсти.)

Джон Мастерман был человеком из другого теста. Легче всего представить его как полную и абсолютную противоположность Эдди Чапмену. Он был замечательным интеллектуалом, ярым традиционалистом и педантом до мозга костей, с глубоким почтением к общественной морали. Мастерман был живым воплощением британского истеблишмента: он был членом всех нужных клубов, играл в теннис на Уимблдоне, в хоккей за сборную Англии и в крикет, как только предоставлялась такая возможность. Он был худощав, атлетически сложен, его тяжеловатое приятное лицо было словно вырублено из мрамора. Он не курил, не пил, жил в мире профессорских кафедр и повышенных стипендий, окруженный сплошь состоятельными, интеллектуальными англичанами из привилегированных слоев общества.

Закоренелый холостяк, Мастерман, возможно, был гомосексуалистом, но, даже если так, эта страсть была полностью подавлена к его личному удовлетворению, как и полагается англичанину. Женщин он просто не замечал: в его 384-страничной автобиографии с любовью упомянута лишь одна женщина — его мать, у которой он жил в Истбурне во время университетских каникул. В свободное время он писал детективы, действие которых происходило в выдуманном оксфордском колледже, а главным героем был британский сыщик-любитель, напоминавший Шерлока Холмса. Книги получались суховатыми и малоэмоциональными, более напоминая интеллектуальные ребусы, нежели увлекательные романы. Именно так этот умный и суховатый человек относился к человеческой природе — как к задаче, которую можно решить силой ума. Сегодня Джон Мастерман кажется чудаком, однако он воплощал в себе черты истинного англичанина, которые в прежние времена воспринимались как добродетели: умение соответствовать своему общественному положению, упорно работать и безукоризненно соблюдать все требования социума. По его собственной оценке, Мастерман «почти с болезненной страстью стремился соответствовать стандартам» — точно так же, как Чапмен пытался отрицать их.

Однако кое-что общее с Чапменом у Мастермана все же было: в свое время он провел четыре года в тюрьме. Это было стечение крайне неудачных обстоятельств: в 1914 году, будучи избранным представителем оксфордского колледжа Крайст-Черч, он был послан на обучение в Германию, где и застал начало Первой мировой войны. Мастерман был интернирован и посажен в Рулебенскую тюрьму в странной компании столь же невезучих британцев: моряков, бизнесменов, академиков, жокеев Берлинского ипподрома и даже одного лауреата Нобелевской премии, сэра Джеймса Чедвика, который читал товарищам по несчастью лекции о секретах радиоактивности. Через четыре года молодой Мастерман освободился: на его теле не было ни единого шрама, однако его угнетал, как он сам говорил, «комплекс униженности». Почти все его товарищи погибли на полях сражений. «Моим главным чувством стало чувство вины, — писал он. — Ведь мне не довелось принять участие в крупнейшей битве в истории нашей страны».

Мастерману было уже за пятьдесят, когда он наконец получил долгожданную возможность выполнить свой долг: ему предложили поступить на службу в МИ-5. Он с благодарностью принял предложение, что стало для Британии большой удачей: наверное, ни один человек в мире не был лучше приспособлен для подобной работы. Если Тар Робертсон был, как указывал историк Хью Тревор-Ропер, «истинным гением» работы с двойными агентами, то Мастерман заложил ее моральную основу, дотошно анализируя мотивации людей, терпеливо разрешая загадки работы на два фронта, будто обширный и сложный кроссворд.

МИ-5 набирала сотрудников через дружеские связи, и Робертсон при поддержке помощника — лондонского адвоката Джона Марриотта быстро начал собирать команду талантливых любителей. В конечном итоге в составе подразделения В1А оказались юристы, академики, промышленник, владелец цирка, как минимум один художник, торговец произведениями искусства и поэт. Сам Тар был единственным профессионалом в организации, начавшей свою жизнь в реквизированном под ее нужды помещении на территории тюрьмы Уормвуд Скрабз, а затем переехавшей в большое элегантное здание на Сент-Джеймс-стрит, дом 58, в сердце лондонской клубной жизни. Штатный поэт нового подразделения, Сирил Харви, запечатлел это здание в незатейливых стихах:

58, Сент-Джеймс-стрит,
Войди, дойти коль смог!
Но прежде расскажи нам всем,
Кто ты, откуда и зачем
Пришел на наш порог.
Страны секреты мы храним,
Отсюда нету хода им!

Сначала пойманных германских шпионов допрашивали в секретной военной тюрьме, известной под кодовым названием «лагерь 020». Лишь после этого, если их полагали подходящими для работы в качестве двойных агентов, они попадали к Тару Робертсону и его команде. Тех, кто отказывался сотрудничать, помещали в тюрьму или казнили. Иногда арестантам открыто угрожали смертью. Мастерман был совершенно не склонен к сентиментальности в подобных случаях. «Иногда казни были необходимы, во-первых, чтобы убедить общество в том, что безопасность страны надежно защищена, а во-вторых, чтобы убедить немцев, что остальные агенты не находятся под контролем британцев». Встав перед выбором между смертью и предательством, сотрудничать соглашались все, кроме наиболее фанатичных наци, но мотивы их поведения не укладывались в единую стандартную схему. Некоторые были просто напуганы и стремились спасти свою жизнь любой ценой, однако, как обнаружил Мастерман, были и другие — «люди, от природы склонные жить в этом необыкновенном мире шпионажа и лжи, которые с одинаковой легкостью были готовы встать как на ту, так и на другую сторону, поскольку это удовлетворяло их тягу к приключениям, отдающим гнилостным духом смерти».

Если пойманный шпион считался подходящим, начиналась усиленная работа. Для начала приходилось вовсю задействовать воображение. По словам Мастермана, сотрудник, ведший агента, должен был «смотреть его глазами и слушать его ушами», в результате создавая для него новую жизнь, максимально похожую на ту, которую он должен был вести. К примеру, если двойной агент, по легенде, передавал свои сообщения из Эйлендоро, он должен был знать, как выглядит этот городок, и, по возможности, побывать в нем или в непосредственной близости, поскольку существовали подозрения, что немцы способны фиксировать место передачи, возможно, с точностью до одной мили.

Это была чертовски трудная логическая задача. Каждому двойному агенту необходим был тихий дом со штатом минимум из пяти человек: сотрудник, ведший агента, радист, в обязанности которого входил прием и передача сообщений, два охранника, двадцать четыре часа в сутки следившие, чтобы их подопечный не сбежал, и доверенная экономка, отвечавшая за питание всей группы. Сотрудник, отвечавший за агента, должен был установить, какая информация тому необходима, и подготовить все необходимые фальшивые документы таким образом, чтобы не навредить военной экономике страны. Если агент будет передавать лишь бесполезную информацию, абверовское начальство догадается о его провале и прекратит связь с ним. Чтобы поддерживать доверие немцев, двойной агент должен посылать смесь из правдивой, но безвредной информации, так сказать «на два гроша», состоящей из малозначащих фактов, и ложных данных, безусловно интересных вражеской разведке, которые при этом невозможно изобличить как фальшивку, и во всем согласованных с общим потоком дезинформации.

Деликатную задачу о том, какие данные посылать врагу, а какие — нет, решал «Комитет „Двадцать“». Тем временем двойной агент должен постоянно быть занятым и довольным: ведь если, будучи в дурном настроении, он исхитрится сообщить своим немецким хозяевам, что работает под контролем британцев, вся система окажется под угрозой. Мастерман писал: «Двойные агенты тщеславны, склонны к ипохондрии и самокопанию. Именно поэтому они часто начинают бездельничать, а праздность, в свою очередь, влечет за собой глубокие раздумья, которых следует избегать всеми возможными силами». Тар Робертсон скоро понял: чтобы агенты были довольны, их следует награждать, причем не только даруя жизнь. В подразделении стали руководствоваться «правилом щедрости»: так, агентам, которых при отправке немцы снабжали деньгами (а это бывало нередко), было разрешено оставлять себе процент от суммы.

Идеальный сотрудник, работавший с двойными агентами, должен был быть охранником, другом, психологом, радиотехником, казначеем, организатором развлечений и персональной нянькой. Ему неплохо было бы также стать святым, поскольку двойные агенты, которых столь старательно баловали и улещивали, были по большей части чрезвычайно неприятными, жадными, склонными к паранойе, вероломными созданиями и, по крайней мере поначалу, врагами Британии. Вдобавок все конфликты следовало разрешать чрезвычайно быстро: ведь чем дольше шпион не выходил на связь со своими хозяевами, тем вернее они могли заподозрить, что он был схвачен и переметнулся на сторону врага.

Результаты этой работы показали, насколько талантливо Тар Робертсон отобрал в свою команду людей «для выполнения высокоинтеллектуальной и четко определенной задачи». За время войны по подозрению в шпионской деятельности в Великобритании были арестованы 480 человек. Лишь 77 из них оказались немцами. Остальные были, в порядке уменьшения численности, бельгийцами, французами, норвежцами и голландцами, а также представителями всех возможных рас и национальностей, включая нескольких лиц без гражданства. После 1940 года британцев среди них почти не встречалось. Порядка четверти из них согласились работать в качестве двойных агентов, около сорока человек внесли действительно значимый вклад в победу. Некоторым удалось проработать совсем недолго, другие водили за нос своих немецких хозяев до самого конца войны. Горстка лучших агентов была вовлечена в величайшую стратегическую игру — операцию «Стойкость», в ходе которой немцев удалось убедить, что вторжение союзнических армий на континент произойдет не в Нормандии, а через Па-де-Кале.

К началу 1942 года команда Тара Робертсона могла по праву гордиться собой. Благодаря «наиболее секретным источникам» было задержано множество шпионов, и многих из них удалось превратить в двойных агентов. И все же команда В1А пребывала в постоянном напряжении, поскольку какой-нибудь шпион мог просочиться в Великобританию, попытаться выйти на контакт с агентом, уже действующим в стране, обнаружить, что тот работает под контролем противника, и тем самым свести на нет все усилия по созданию сети двойных агентов. Эти страхи обострились, когда в Кембридже было найдено тело человека по имени Энгельбертус Фуккен, псевдоним Уилльяма Тер Браака. Голландец Тер Браак выбросился с парашютом над Британией в ноябре 1940 года, однако пять месяцев спустя у него закончились деньги, и он, забравшись в общественное бомбоубежище, пустил себе пулю в голову из немецкого пистолета. Если Тер Браак мог оставаться неразоблаченным в течение столь долгого времени, значит, много немецких агентов до сих пор находятся на свободе. Мастерман озвучил навязчивые страхи каждого, кто занимается поимкой шпионов в военное время: «Нас не оставляла в покое мысль о том, что вокруг шпионов, которых мы контролируем, действует еще одна, куда более обширная шпионская сеть».

МИ-5 не могла игнорировать тот факт, что число пойманных ею шпионов сравнительно невелико. Интеллектуальный профессиональный уровень задержанных агентов был столь низок, что кое кто в разведке начал подозревать, будто их используют лишь в качестве подсадных уток. «Могут ли сотрудники разведывательной службы, тем более руководимой суперэффективными немцами, быть столь некомпетентными?» — вопрошал Юэн Монтегю, представитель морской военной разведки в «Комитете „Двадцать“». Быть может, немцы уже тренируют армию супершпионов, которых будут засылать вместо этих странных ребят, попадающихся британцам до сих пор? Быть может, эти шпионы высокого класса уже ходят, непойманные, по английской земле, или находятся на пути сюда?

Вот почему охотники на шпионов Тара Робертсона напряглись, когда информация об агенте под псевдонимом Фриц, имя неизвестно, полученная британскими расшифровщиками в Блетчли-Парке, была передана разведчикам. Судя по радиоперехватам, у немцев было немало проблем с этим Фрицем, который иногда обозначался в радиограммах как «Ч» или «Э». В мае парижскому отделению абвера было поручено закупить для Фрица новую одежду. Еще через неделю Нант затребовал новый радиопередатчик английского производства из числа захваченных у арестованных британских агентов. В июне, сообщили расшифровщики, немцы потратили 9500 франков на стоматолога, который понадобился Фрицу после неудачного прыжка с парашютом, — эта сумма была больше, чем большинство германских агентов получали на все время своей миссии.

Нантское подразделение абвера начало именовать Фрица Фрицхеном: уменьшительная форма имени должна была символизировать более тесные отношения с этим новым сотрудником. Из «наиболее секретных источников» стало известно, что Штефан фон Грёнинг, уже идентифицированный британской разведкой как глава нантского подразделения абвера, был совершенно очарован Фрицем. В июне он хвастался Парижу, что «Фриц уже в состоянии готовить материалы для диверсий без посторонней помощи». В июле он утверждал, что Фриц абсолютно лоялен, «любые контакты с врагом совершенно исключены». Скептически настроенные парижане в ответной радиограмме спрашивали, по какой нелепой случайности из послания фон Грёнинга исчезла частица «не».

Тем временем Служба радиоразведки сообщила, что Фриц, явно новичок в радиоделе, практикуется в нантском подразделении абвера в использовании азбуки Морзе, используя вариант кода «Виджиньер» под названием «Гронсфилд». Поначалу его передачи были весьма топорны, а когда он пытался работать быстрее, то преуспевал лишь в увеличении числа ошибок и неправильно переданных букв. Тем не менее он быстро обучался. «По прибытии в страну он будет посылать депеши на английском», — предупреждала Служба радиоразведки. После того как радиопередачи Фрица перехватывались «практически ежедневно в течение нескольких недель», перехватчик «научился распознавать его безошибочно узнаваемый стиль и фиксировать его особенности», выучив выдающий радиста «почерк». Передачи Фрица часто заканчивались радостным «73» — общепринятым сокращением фразы «всего наилучшего» или аббревиатурой FF, обозначавшей вопрос «Читаемо ли мое сообщение?». Чаще всего он подписывался «смешком» — ХУ ХУ ХА ХО, вставляя после этого 99, означающее «идите к черту», или что-то вроде этого. Фриц на глазах превращался в превосходного радиста, хотя его радиограммы были дурашливы, а порой и просто оскорбительны.

К концу лета МИ-5 собрала на Фрица солидное досье. Однако до сих пор никто не знал его настоящего имени, предполагаемой миссии, а также возможной даты и времени прибытия в Британию. Его таинственный товарищ Бобби Свинья с его королевским аппетитом и слоновьими привычками по части туалетных дел также оставался личностью загадочной.

8 Москиты

Однажды утром фон Грёнинг выдал Чапмену оружие — блестящий американский «кольт» с заряженным магазином. Раньше Чапмен никогда не носил оружия. На вопрос о том, зачем ему пистолет, фон Грёнинг туманно ответил, что «он может столкнуться с какой-нибудь неожиданностью, а в таких случаях без оружия зачастую не обойтись». Лео учил его целиться и стрелять по мишеням, установленным в парке виллы Бретоньер, и вскоре Чапмен уже хвастался, что способен попасть в монету с расстояния 50 футов.

Оружие было не единственным знаком растущего доверия фон Грёнинга. Бледнолицый Преториус больше не следил за каждым шагом Чапмена, ему было разрешено совершать прогулки в компании одного лишь Бобби, хотя их и просили не удаляться слишком далеко от виллы Бретоньер. Ему также позволили переехать из комнаты на верхнем этаже здания (где он предварительно заделал отверстия в полу) в спальню в коттедже садовника, где он мог в любое время практиковаться в составлении взрывчатых веществ и зажигательных смесей, пользуясь лабораторией, когда пожелает. Его самодельные бомбы становились все больше и сложнее. Он практиковался в изготовлении взрывателей, срабатывающих в воде, швыряя плоды своих экспериментов в пруд, где плавали утки. В саду было множество пней, и Чапмену было разрешено беспрепятственно взрывать их. Как-то раз он заложил слишком много динамита в огромный дубовый пень; тот взорвался с такой силой, что обгоревшие деревянные обломки попадали в сад соседнего дома, едва не задев хозяина. Фон Грёнинг был в ярости. Чапмен оказался не столь блестящим специалистом по взрывчатке, как он предполагал. Когда тот пытался создать запал на основе серной кислоты, летучая смесь взорвалась: ему обожгло руки, опалило клок волос, все лицо было в саже. Доктор-француз перевязал Чапмену руку, и тот отправился в постель. «Более всего я страдал от стыда», — признавался он позднее.

Разнообразные гости продолжали заезжать на виллу Бретоньер: одни — проследить за обучением Чапмена, другие — потолковать с фон Грёнингом или пройти тренировку. Как-то раз на виллу прибыл очередной визитер — француз, которого все называли Пьером, коллаборационист в круглых очках, по словам Чапмена, «умеющий в нужный момент прокричать „Хайль Гитлер!“». Пьер был членом бретонской сепаратистской группы «Бретань для бретонцев» и проходил подготовку для работы в «пятой колонне» на случай, если вторжение союзников вынудит германские войска уйти из Франции. В другой раз ему позволили присутствовать на встрече с двоими мужчинами, один из которых был представлен как «мсье Фердинанд», а другой, парень лет восемнадцати, казался настолько напуганным, что едва мог соображать. Это были члены голлистской ячейки, очевидно собиравшиеся покинуть Францию одним из отработанных маршрутов, чтобы присоединиться в Лондоне к «Свободной Франции». «Мсье Фердинанд», кажется, был готов протащить Чапмена вместе с ними по сходной цене. Однако фон Грёнинг явственно объяснял, что существуют и другие способы доставить его в Британию.

Отношения между фон Грёнингом и его протеже становились все более близкими. Отец Чапмена в тех случаях, когда не был в отлучке, держался с ним сухо и сдержанно, к тому же они не виделись уже с десяток лет. Фон Грёнинг, взяв его под свое покровительство, со всей возможной добротой принял на себя отцовскую роль. Их взаимная привязанность была совершенно непритворной. По вечерам фон Грёнинг попивал свой бренди, а Эдди с восторгом слушал его рассуждения об искусстве, музыке и литературе. Они оба обожали романы Герберта Уэллса и стихи Теннисона. Время от времени фон Грёнинг вдруг ударялся в рассуждения о политике или войне. Он был убежден, что Германия выиграет войну и что попытка союзников вторгнуться во Францию приведет к «ужасной бойне». Это была оценка опытного солдата, а не лозунги пропагандиста. К удивлению Чапмена, фон Грёнинг восхищался тактическим искусством союзников, проявленным при вторжении в Северную Африку, и оценивал налет британцев на близлежащий Сен-Назер как «отлично спланированный и прекрасно исполненный». В августе союзники потерпели сокрушительное поражение в ходе высадки в Дьепе, потеряв 4 тысячи человек убитыми, ранеными и пленными. В честь этого события на вилле Бретоньер было устроено празднество, в ходе которого, однако, фон Грёнинг поднял тост за «мужество и стойкость» союзнических коммандос.

Если оценка фон Грёнингом военных действий была детализированной и взвешенной, то его заместитель смотрел на вещи совершенно иначе. Преториус и фон Грёнинг никогда не испытывали друг к другу теплых чувств. Преториус полагал своего шефа снобом, осколком старого мира, тогда как на либеральный вкус фон Грёнинга его зам был слишком уж очарован Гитлером. По мнению молодого офицера, масштабы потерь, которые несли русские на Восточном фронте, делали победу Германии неизбежной. По его прогнозам, Сталинград должен был пасть в 1943 году, а за этим последует «массированное наступление на Британию всеми силами, сосредоточенными в Европе и на русском фронте». Роммель сметет всех на своем пути, утверждал он, и перспектива «смертоносного блицкрига» в Британии, стране, которой он так восхищался, приводила его в экстаз: «Только представьте, как это будет, — все наши пикирующие бомбардировщики и все наши солдаты — обученные, крепкие, закаленные! — восклицал Преториус. — Что с этим смогут поделать американцы?» Чапмен с каждым днем находил его все более раздражающим.

Как-то утром в середине лета фон Грёнинг приказал Чапмену собираться: они с Томасом едут в Берлин для прохождения следующего этапа подготовки. В туманные утренние часы парижский поезд затормозил на небольшом полустанке в одном из пригородов немецкой столицы. Машина их уже ожидала. Чапмен спросил, куда они направляются. Преториус казался напряженным и нервничал: «Сейчас нам может сильно не повезти: если кто-нибудь поймет, что ты англичанин, нас тут же пристрелят». Произнеся это, он добавил вежливо: «Пожалуйста, не задавайте пока вопросов!» Кажется, они ехали через зеленые пригороды, однако на улице было еще темно, к тому же водитель, явно умышленно, приглушил свет фар, так что Чапмен почти ничего не видел. По слабому мерцанию закатных лучей на горизонте он догадался, что они едут в северном направлении.

Через двадцать пять минут они проехали через открытые створки металлических ворот, охраняемых тремя часовыми в военной форме. Они двигались по длинной дорожке, по обе стороны которой тянулись цветочные клумбы, проехали высокую каменную арку и наконец затормозили перед небольшим замком с башенкой, окруженным деревьями и опоясанным высокой каменной стеной и ограждениями из колючей проволоки. В дверях стоял мужчина средних лет, низкорослый, атлетически сложенный, державшийся гордо и величаво. Его жена, заметно выше его ростом, суетилась во дворе, на стенах прихожей висели фотографии их детей. Низкорослый мужчина представился как «герр доктор» и объявил, что Чапмену в перерывах между занятиями разрешается передвигаться по всему поместью, однако покидать территорию ему строго запрещено.

Войх был отличным учителем в вопросах диверсионной работы, однако новый преподаватель Чапмена явно был классом выше. В ближайшую неделю Чапмену предстояло пройти интенсивный курс изучения самых современных технологий взрывного дела под руководством опытнейшего специалиста. Позже МИ-5 идентифицировала его как некоего доктора Акермана, профессионального химика и одного из наиболее квалифицированных немецких экспертов по взрывному делу. Чапмену показали лабораторию, где стояли ряды тщательно закрытых пробками бутылок, пробирки, термосы, весы, пестики и ступки. Терпеливо и старательно новый преподаватель открывал перед Чапменом удивительный мир своей смертельной науки, раскрывая тайны взрывчатых веществ, зажигательных смесей, мин-ловушек и отсроченных взрывов.

Он научил Чапмена собирать дистанционный взрыватель из дешевых наручных часов, для чего требовалось лишь вставить под их целлулоидный корпус маленькую отвертку с двумя гайками и затем подсоединить к механизму конец электрического провода, соединенного с батарейкой от карманного фонарика. Когда маленькая стрелка коснется отвертки, ток от батарейки потечет во взрыватель и подорвет заряд. Затем, взяв будильник, он показал, как отсрочить взрыв на время до четырнадцати часов, присоединив детонатор к часовой пружине. Если под рукой не было часов, замедлитель можно было сделать, наполнив бутылку из-под чернил серной кислотой и поместив кусок картона между стеклянным горлышком бутыли и крышкой. Понемногу кислота разъест картон и доберется до взрывателя, ввинченного в крышку бутылки; теплота, выделившаяся при реакции, вызовет взрыв.

Затем он взял из корзины большой кусок угля и показал, как просверлить в нем шестидюймовое отверстие и заложить туда взрывчатку и детонатор, замаскировав их с помощью пластилина, ваксы для ботинок и угольной пыли. Подброшенный в угольную яму паровоза или судна, он будет невидим и безвреден, — до того момента, как его подбросят в топку, пламя которой воспламенит взрывчатое вещество.

Чапмен научился взрывать поезда, перевозящие военные грузы, и склады горючего, минировать портфель, укладывая на самый верх пижаму или полотенца, чтобы заглушить звук тикающего будильника, играющего роль детонатора. Он научился собирать мины-ловушки в посылках, взрывающиеся, когда кто-нибудь перерезает бечевку, стягивающую пакет. Для этого внутри веревки нужно спрятать два изолированных друг от друга кабеля, тогда ножницы замкнут электрическую цепь, и прогремит взрыв. Акерман рисовал диаграммы, показывая, как устроить серию последовательных взрывов с помощью динамита и детонаторов, объяснял формулу расчета количества взрывчатки, необходимой для разрушения моста (для расчета необходимо было последовательно умножить длину моста на его ширину и высоту и удвоить полученный результат: на выходе получался необходимый объем взрывчатого вещества в граммах). Кое-какие находки Акермана отличались воистину дьявольским коварством: так, утверждал химик, если на детонатор, установленный на рельсах, положить дохлую бабочку, обычный обходчик ни за что не заметит ничего подозрительного, — а когда по рельсам пройдет поезд, заряд рванет, сметая локомотив с рельсов.

Низкорослый эксперт по взрывному делу не курил, не пил, делая перерывы в занятиях лишь для еды. Чапмен решил, что тот — несомненный перфекционист: «Он настаивал на том, чтобы все пропорции соблюдались с точностью, никогда не спешил, растирал все вещества в мельчайшую пыль и смешивал их с великим тщанием». Акерман утверждал: ингредиенты, необходимые для изготовления бомбы, можно купить в любой английской аптеке. Бертолетова соль повсеместно использовалась для уничтожения слизней, нитрат калия считался отличным удобрением, а перманганатом калия многие полоскают горло. С помощью оксида железа британцы красят полы, измельченный в серебряную пыль алюминий также использовался как краска.

Лекции начинались глубоким вечером. После ужина Акерман, поставив стул у камина, продолжал свои уроки, иногда привлекая Преториуса для перевода технических терминов.

Через пять дней доктор выглядел довольным, а Чапмен — измученным. Тот же водитель, прибывший поздно ночью, под покровом темноты доставил их на станцию.

На вилле Бретоньер Чапмена тепло приветствовал фон Грёнинг, объявивший, что подготовил для него небольшой тест. Его приятель, некто майор Мейер, отвечал за безопасность окрестных предприятий, включая расположенный неподалеку, в Батиньоле, паровозостроительный завод. Фон Грёнинг похвастался Мейеру, что занимается подготовкой профессионального диверсанта — бывшего грабителя, способного проникнуть сквозь любые двери. Он побился об заклад, что его ученик способен даже пронести муляж бомбы на паровозостроительное предприятие. Мейер принял пари. Несколько ночей спустя Чапмен и Лео перемахнули через заводскую ограду, опоясанную колючей проволокой, проскользнули мимо дремлющей охраны и оставили посылку, адресованную майору Мейеру, неподалеку от главной конторы. Фон Грёнинг был в восторге: на деньги, полученные в результате пари, он устроил очередную вечеринку в честь Фрица.

Чапмен вернулся к своим зловонным зельям в коттедже садовника. Успешный рейд на локомотивный завод доставил ему удовольствие, однако после пяти месяцев на вилле Бретоньер он начинал скучать, к тому же его удручало вынужденное целомудрие. Не считая шлюх в Нанте, он практически не видел женщин. Его товарищи отпускали шуточки по поводу отсутствия женской компании, утверждая, что их жизнь напоминает существование «каких-то чертовых монахов».

Однажды вечером Чапмен, Альберт и Войх, отправившись повеселиться в Нант на служебной машине, подобрали каких-то девиц. Увы, случайно оказавшийся неподалеку гестаповский офицер заметил, как женщины садятся в машину, и написал официальную жалобу. Когда она легла на стол фон Грёнинга, тот был в ярости. «Это создало нам чертовски много проблем», — вспоминал Чапмен. Больше всех пострадал Войх: полноватый диверсант с жемчужиной в галстучной булавке был переведен в охранную команду в отдаленном Роканкуре рядом с Парижем. Больше Эдди его не видел. В письме своему руководству фон Грёнинг аккуратно заметил, что Фриц, идеальный в любом другом отношении, несомненно, склонен к тому, что его шеф назвал «нежелательной эмоциональной активностью».

Как всегда с ним случалось в периоды скуки и отсутствия сексуальной жизни, Чапмен впал, как он это называл, в «нигилистическое расположение духа». Его настроение еще ухудшилось, когда он, затронув вопрос, волновавший его с самого отъезда из Роменвиля, попросил разрешения написать Тони Фарамусу. Фон Грёнинг отказал ему, но пообещал отправить юноше посылку с продуктами. Позднее Чапмен вновь поднял эту тему, спросив, можно ли чем-то помочь его товарищу. Фон Грёнинг заявил, что это «невозможно», и заговорил о другом. После этого Чапмен впал в глубокую депрессию. Он часами лежал на кровати и курил, уставившись в потолок. Как-то раз он даже спросил, нельзя ли ему вернуться в Роменвиль. Фон Грёнинг понимал: если он как можно скорее не пристроит Чапмена к делу, он рискует потерять своего неустойчивого чудо-агента.

29 августа 1942 года Чапмена вызвали в кабинет фон Грёнинга, где ему был вручен лист бумаги с текстом, отпечатанным на машинке. Ему велели внимательно прочесть его и, если он согласен с предложенными условиями, подписать. Это был контракт, который официально подтверждал обязательство Чапмена шпионить против своей страны. Этот документ, вероятно, не имел аналогов в мировой юридической практике. В первом разделе перечислялись всевозможные запреты: Чапмен брал на себя обязательство не раскрывать имена своих германских контрагентов на Джерси, во Франции и Германии, не сообщать о местах, которые он посещал, и не разглашать сведений, полученных в ходе учебной подготовки. Наказанием за нарушение любого из перечисленных пунктов контракта должна была стать смертная казнь. Чапмену предписывалось осуществлять шпионаж в пользу германского высшего командования и честно выполнять любую миссию, которая будет ему поручена абвером. В качестве компенсации он будет получать 12 тысяч франков в месяц все то время, пока остается во Франции. С момента засылки на задание ему будут причитаться 300 рейхсмарок в месяц, причем выплаты будут продолжаться, даже если его схватят. По возвращении, если его миссия будет выполнена и абвер останется доволен результатами, ему выплатят 150 тысяч рейхсмарок. Чапмен подсчитал, что эта сумма эквивалентна 15 тысячам фунтов стерлингов, тогда как реальная ежемесячная оплата составляла порядка 250 фунтов (или 7300 фунтов в сегодняшних ценах). Это не был контракт с германским правительством — его заключали лично Чапмен и его шеф фон Грёнинг, который подписал его уже привычным именем — «доктор Штефан Грауманн».

Последний же пункт контракта был шедевром немецкой бюрократической мысли: Чапмену вменялось в обязанность выплачивать во Франции все необходимые налоги с получаемых сумм. Германская секретная служба собиралась послать его с предательской миссией, в ходе которой он, скорее всего, будет убит при выполнении задачи или казнен в тюрьме, — и при этом они заботились об уплате им налогов!

Пока Чапмен переваривал содержание этого необычного документа, шеф поинтересовался: если его схватит Скотланд-Ярд, сколько лет ему придется провести в тюрьме? Чапмен, сам неоднократно задававший себе этот вопрос, признался, что, по его прикидкам, приговор потянет на пятнадцать-двадцать лет. Фон Грёнинг, обернувшись к Преториусу, заметил на это: «Да, в этом случае сдаваться полиции ему вряд ли придет в голову!»

Чапмен подписал контракт, однако позднее поймал себя на том, что не может забыть этот неожиданный комментарий. Грауманн, человек, которым он восхищался, взял его в дело не из-за его собственных талантов, а лишь из-за его криминального прошлого — столь солидного, что ему никогда не придет в голову отдаться в руки властей. Он всегда знал о расчетливости немцев, однако обидная реплика не выходила у него из головы.

Убрав в папку контракт, фон Грёнинг в первый раз заговорил о предстоящей Чапмену миссии. Через несколько недель его забросят в Великобританию, куда ему предстоит десантироваться с парашютом. С собой у него будет рация и достаточно денег, чтобы продержаться в течение долгого времени. Он должен будет найти надежное укрытие и достать большое количество взрывчатки — если понадобится, задействовав при этом свои криминальные связи. Для Чапмена в Британии было много важных задач, но главной была диверсия на авиастроительном заводе в Хатфилде, графство Хертфордшир, который производил бомбардировщики «москито».

«Москито» работы Де Хавилланда — Анофелес Де Хавилландус, как называли его армейские остряки, — с самого появления в войсках в 1940 году стал истинным бичом для нацистов. Германское военное командование тряслось от него в настоящем малярийном ознобе. Созданный на предприятии авиастроительной компании «Де Хавилланд» неподалеку от Лондона, он был воистину революцией в конструировании военных самолетов. Построенный практически целиком из дерева, с экипажем из двух человек, лишенный оборонительного вооружения, этот самолетик легко доносил до Берлина 4 тысячи фунтов бомб. Снабженный двумя двигателями «Мерлин» производства компании «Роллс-Ройс» и развивающий скорость до 400 миль в час, он легко уходил от вражеских истребителей. «Москито», прозванный «деревянным чудом», могли легко и недорого собирать мебельщики и плотники. Его можно было использовать для воздушной разведки, ночных боев, охоты за подводными лодками, минирования и перевозок, однако его главной задачей были прицельные бомбардировки: легкий и аккуратный, он мог разрушить одно-единственное нужное здание, нанеся минимальный вред гражданскому населению. Так, в ходе войны именно «москито» участвовали в налетах на штаб-квартиру гестапо в Осло, офис компании Shell в Копенгагене и тюрьму Амьен.

«Москито» — «Деревянное чудо» — готовится к рейду на Германию.


Рейхсмаршала Германа Геринга, шефа люфтваффе, настырные маленькие «москиты» приводили в бешенство: одно лишь упоминание этих самолетиков вызывало у него вспышки ярости. «Я прихожу в ярость, когда вижу „москито“, — однажды разглагольствовал он. — Я желтею и зеленею от зависти. Британцы, у которых алюминия гораздо больше, чем у нас, собрали прекрасный деревянный самолет, который способна производить каждая фабрика по изготовлению фортепьяно, и умудрились придать ему скорость, кажется, увеличивающуюся день ото дня. И что с этим делать? У британцев есть все, что заблагорассудится. У них есть гении, а у нас — одни идиоты. После войны куплю себе британский радиоприемник, — тогда у меня, наконец, будет хоть одна вещь, которая работает и всегда будет работать».

Как по политическим, так и по военным причинам у абвера ушли месяцы на то, чтобы разработать план борьбы с «москито». Если бы на заводе компании «Де Хавилланд» удалось разрушить паровые котлы и генератор, производство остановилось бы. Это могло повернуть ход воздушной войны в пользу Германии, продемонстрировать ценность нового агента фон Грёнинга и поднять акции абвера на новую высоту. Заодно это успокоило бы нервного рейхсмаршала.

В день подписания контракта фон Грёнинг отправил в Париж радиограмму, полную ликования, в которой сообщал, что провел с Фрицем «подробное предварительное обсуждение» и убедил его подписать договор. Послание было перехвачено британцами, и офицер МИ-5, отслеживающий радиопереговоры по поводу Фрица, мрачно заметил: «Кажется, события вступают в решающую фазу».

9 Под невидимым взором

Разумеется, контракт Чапмена, подписанный фальшивым именем и откровенно абсурдный, был юридически ничтожен, однако он возымел нужный психологический эффект. От перспективы новых приключений настроение у Чапмена вновь взмыло вверх. Компания веселых пьяниц на вилле Бретоньер была, конечно, приятна, однако Чапмен не мог не думать о Фриде и ее ребенке, оставшихся в Англии, о Бетти, о своей бывшей жене Вере, — ну а если ни с кем из вышеперечисленных ничего не выйдет, многочисленные нимфы Сохо были к его услугам.

Дни складывались из многочисленных тестов, испытаний, обсуждения деталей и всякого рода задержек. Неприятный контрразведчик из Анжера вновь появился на вилле «в потрясающем „крайслере“ с радиоприемником», дабы понаблюдать за демонстрацией умений Чапмена в диверсионной работе и стрельбе. Тот один за другим расстрелял выставленные в ряд винные бокалы с расстояния в пятнадцать шагов и собрал кислотный взрыватель. Следующую демонстрацию провели для полковника из танковой дивизии, приехавшего на «мерседесе»: Чапмен взорвал пень, изготовив взрывной механизм замедленного действия с помощью батареек и наручных часов. Тем же вечером фон Грёнинг объявил, что у него есть билеты в «Фоли-Бержер» — мюзик-холл, собиравший полные залы в оккупированном Париже. Чапмен был счастлив перспективой провести вечер в Париже, однако его радость несколько подувяла, когда он подслушал фразу Грёнинга, упомянувшего, что «его хочет видеть шеф». Его везли в Париж не для того, чтобы он наслаждался спектаклем, — опять, в который раз, представлением должен был стать он сам.

Вечером, когда они зашли в знаменитое здание оперы в 9-м округе Парижа, Чапмен услышал, как его шеф шепчет Томасу: «Пусть Фриц идет первым, он сядет позади». Шоу уже шло вовсю, танцовщицы в пене прозрачных кружевных юбок отплясывали канкан, когда двое мужчин в гражданской одежде тихо сели позади них. Один из них, усатый, заметно хромал. «Он все время смотрел на меня, — кажется, дольше, чем было нужно», — вспоминал Чапмен. Это, по-видимому, был Рудольф Бамлер, глава контрразведки абвера и один из самых яростных нацистов в этой организации. После представления фон Грёнинг сел в такси и уехал, а Преториус с Чапменом отправились обратно в отель, разглядывая попадавшиеся на пути витрины. «Стоило мне оглянуться, и я замечал, что эти двое внимательно наблюдают за мной», — писал Чапмен.

Чапмен с облегчением вернулся в «Гранд-отель». Когда они с Преториусом шли к своим номерам, Чапмен услышал из комнаты фон Грёнинга голоса каких-то американцев.

— Американцы? — спросил он у своего спутника.

— Нет, просто пара наших приятелей пришла поиграть в карты, — быстро ответил тот.

Однако вечером, открыв дверцу буфета и приложив ухо к складывающейся перегородке, отделяющей его комнату от номера фон Грёнинга, он убедился, что его босс разговаривает с парой американцев. Один из них говорил: «Да, мы бы хотели посмотреть на этого парня». Чапмен был уверен, что «парень» — это он; он припомнил, как Грауманн упомянул, что, если его миссия на заводе компании «Де Хавилланд» будет выполнена успешно, его ожидает «большое задание в Америке».

Вилла Бретоньер подарила ему краткое чувство свободы, однако сейчас он ощущал, что за ним следят и изучают его столь пристально, будто он вновь в тюрьме и охранники смотрят на него через глазок в металлической двери. Кажется, все приглядывали за ним: товарищи в Нанте, нацистское начальство, американские шпионы и даже — а почему бы и нет? — его соотечественники.

Как-то вечером, сидя в кафе «Де Франс» в Нанте, Чапмен заметил, что какой-то молодой человек внимательно наблюдает за ним из-за углового столика. Фон Грёнинг предупреждал, что за ним, «по всей вероятности, следят британцы», и показал несколько фотографий подозреваемых агентов, ни одна из которых не показалась ему знакомой. Сейчас Чапмен был уверен, что за ним следят. Парню было двадцать с небольшим: хорошо сложенный, с волосами, расчесанными на косой пробор, одетый в серый костюм, он был похож на обитателя лондонского Уэст-Энда. Что-то в нем показалось Чапмену до странности знакомым. Чапмен, обеспокоенный, отвернулся, но когда через мгновение он вновь взглянул на место, где сидел незнакомец, — его уже не было. Чапмен не упомянул об этом случае фон Грёнингу, однако его стремление выбраться отсюда стало еще сильнее: он должен попасть в Британию, пока британцы сами не добрались до него.

В сентябре Чапмена вновь доставили в замок Акермана в Берлине, и опять — под покровом ночи. «Вы все прекрасно помните», — объявил низкорослый немецкий химик, тщательно проэкзаменовав своего ученика. Затем он пустился в рассуждения о том, как взрывать завод компании «Де Хавилланд». Если котлы связаны между собой, ему следует взорвать центральный с помощью 15 килограммов динамита, упакованного в кейс, используя взрыватель с замедлением по меньшей мере на полчаса. В этом случае взрыв разрушит также два других котла, а три 80-тонные громадины, как заявил ученый, — это 240 тонн обломков, «со страшной силой разлетающихся во все стороны», которые разрушат также и генератор.

Затем химик ушел. Его сменил пожилой мужчина в гражданской одежде, объявивший по-английски, что его задача — обучить Фрица пользованию секретными чернилами. Он достал из портфеля стопку чистой бумаги и некий предмет, похожий на спичку с белой головкой. Он проинструктировал Чапмена, что под бумагу для письма нужно подкладывать газету, после чего лист следует протереть с двух сторон с помощью комка ваты «круговыми движениями». Затем бумагу поместили на стекло, и преподаватель показал Чапмену, как писать послание с помощью «спички» — печатными буквами, отделяя слова друг от друга с помощью тире. Палочка для письма не оставляла никаких видимых следов. Теперь, сказал инструктор, Чапмен может писать обычное письмо карандашом на обеих сторонах листа либо чернилами — на стороне обратной той, где написано секретное послание. После этого человек быстро ушел, унося с собой листы с тайными письменами. Вернувшись спустя несколько часов, он погрузил бумагу в какой-то химический раствор, и на ней, под карандашными каракулями, проявились «бледно-зеленые письмена». «Профессор», как окрестил этого человека Чапмен, выдал ему две палочки для письма, велев практиковаться в тайнописи хотя бы дважды в неделю: все письма Чапмена будут переданы ему, чтобы он мог оценить успехи ученика.

Чапмен вернулся в Нант на самолете, спрыгнув над городом с парашютом. Забравший агента из аэропорта Ле-Бурже бомбардировщик «юнкерс» выбросил его над полем неподалеку от городского аэродрома. В окрестностях его уже ждал комитет по встрече из числа сотрудников нантского подразделения абвера, однако Эдди самостоятельно прошел на аэродром, представившись охране как Фриц.

Фон Грёнинг разложил перед вернувшимся на виллу Бретоньер Чапменом сделанные с воздуха фотографии потенциальных точек высадки — Британия легла перед ним, «словно мозаика». Оба согласились, что идеальным местом будет деревня Мандфорд неподалеку от Тетфорда, в графстве Норфолк — сельский, малонаселенный район, расположенный в то же время в достаточной близости от Лондона. Затем ему продемонстрировали снимки завода в Хатфилде, указав точное расположение бойлерной.

Готовясь вернуться в страну, которой не видел три года, Чапмен каждую ночь слушал — Би-би-си, изучал английские газеты и путеводитель по Лондону, освежая в памяти знакомые улицы. Лео был послан в Дьеп за британским снаряжением, оставшимся после рейда, а фон Грёнинг лично отправился в Берлин за британскими бумажными деньгами. В нантской фотостудии Чапмена сфотографировали на фальшивые английские документы. На фото он подался к камере в позе кинозвезды, с удивительно скованным выражением лица. В его глазах можно было без труда прочесть все напряжение ожидания.

Приготовления набирали обороты, оставалось уладить последние детали. Однако как-то вечером шеф, к изумлению Чапмена, отозвал его в сторону и поинтересовался, не хочет ли он отказаться от миссии:

— Ты только не думай, что мы заставляем тебя лететь в Англию. Если ты не хочешь, у нас для тебя есть другая работа.

— Нет, я хочу отправиться в Англию, — проговорил потрясенный Эдди.

Фон Грёнинг продолжал:

— Если ты не уверен в том, что сможешь выполнить задачу, — не стоит лететь. Для тебя есть много работы, мы сможем использовать тебя для других дел.

Чапмен заспорил, утверждая, что он готов и способен сделать все необходимое:

— Я уверен, что могу сделать то, для чего меня посылают.

Следующее предложение фон Грёнинга еще больше встревожило Чапмена: не хочет ли он, чтобы Лео отправился на задание вместе с ним? Чапмену нужно было думать быстро. С Лео в качестве надсмотрщика его возможности будут здорово ограничены, к тому же стоит маленькому беззубому убийце догадаться о его истинных мотивах, он убьет его тут же, на месте, вероятно, даже голыми руками.

— Я не думаю, что он будет мне полезен, — быстро сказал он. — Один сможет пробраться туда, куда двоим хода нет. К тому же Лео не говорит по-английски.

Фон Грёнинг заговорил о другом. Эта беседа была весьма тревожным знаком. Прощупывают ли его немцы или просто хотят защитить? Однако все переживания оказались напрасными: это был всего лишь еще один экзамен на решительность. 24 сентября фон Грёнинг отправил в парижскую штаб-квартиру послание: «Фриц, вне всяких сомнений, абсолютно готов, психологически и физически».

Как любая разветвленная бюрократическая организация, абвер сочетал в себе мелочную скрупулезность и неэффективность. Сначала ему подобрали не тот тип парашюта, затем люфтваффе долго не могли определиться с типом самолета: бомбардировщик был слишком шумным для ночной выброски, поэтому решено было использовать транспортный самолет из России или с Ближнего Востока. Постоянные задержки держали всех в нервном напряжении. В конце концов остановились на самолете-разведчике «фокке-вульф», — и тут кто-то заметил, что уже несколько агентов получили травмы во время парашютных прыжков и поэтому, возможно, Фрица следует доставить к побережью Британии на катере, чтобы он мог затем подойти к берегу на резиновой шлюпке. Но какой катер следует выбрать?..

После долгих споров сошлись на том, что Фрица все же отправят самолетом. Однако дело вновь застопорилось при обсуждении зоны выброски. Если попытаться доставить Фрица в Тетфорд, самолет могут сбить ночные истребители, барражировавшие в небе над Лондоном. В качестве альтернативы были предложены Кембрийские горы — эта идея явно принадлежала кому-то, кто никогда не был в тех местах. Из Парижа в Нант тут же пришла инструкция: «Покажите Фрицу фотографии Кембрийских гор». Лишь взглянув на снимки, Чапмен решительно воспротивился. Выбрасываться над равнинами Норфолка было достаточно опасно, однако очутиться в замерзших горах Уэльса среди зимы было еще менее приятной перспективой. Однако потом, с большой неохотой, он пошел на попятный, заявив: если в абвере действительно полагают, что десантироваться в этих горах «безопаснее, чем где бы то ни было еще», — что ж, пусть будет так. Валлийские горы стали «новой оперативной задачей», и Париж приказал, чтобы Фрица «во всех подробностях ознакомили с условиями пребывания в Кембрийских горах, а также способами добраться оттуда до Лондона». Однако спустя несколько дней шеф парижского отделения абвера, воспользовавшись неотъемлемым правом любого босса противоречить самому себе, вернулся к прежней идее, и в качестве места высадки вновь стал фигурировать Мандфорд.

Наконец в ноябре, когда, казалось, были продуманы все мельчайшие детали, миссия была отложена. Война вступила в новую фазу, Гитлер решил оккупировать оставшуюся часть территории Франции, и Чапмен неожиданно стал военнослужащим германской армии.

В течение нескольких месяцев нацисты наблюдали за вишистским режимом с растущим беспокойством. После падения Франции в 1940 году коллаборационистскому французскому правительству во главе с Анри-Филиппом Петеном было предоставлено право управления не попавшей под оккупацию территорией на юге Франции — марионеточным государством, полностью контролировавшимся нацистами. Однако после того, как вишист адмирал Франсуа Дарлан подписал с союзниками в Алжире соглашение о прекращении огня, Гитлер решил денонсировать соглашение от 1940 года, заняв территорию, находившуюся под контролем вишистского правительства. Операция получила название «Антон». Каждый человек был задействован в оккупационной операции, — не исключая и Эдди Чапмена.

Сотрудники нантского подразделения абвера, а ныне — подразделения номер 3292 306-й абверкоманды, были формально частью дивизии СС и получили указание двигаться на юг. Агенты надели военную форму; фон Грёнинг щеголял при всех своих кавалерийских регалиях, в двубортном кожаном полупальто и пилотке, Преториус — в полном обмундировании офицера СС, остальным досталось самое разнообразное армейское снаряжение. Они походили на массовку из комической оперы Гилберта и Салливана. Чапмену пришлось обрядиться в зеленую полевую форму капрала германской морской пехоты, с отделанным золотом воротником и желтой нарукавной повязкой со свастикой. Он был чрезвычайно расстроен тем, что на форме не было эполетов, — что ж, зато ему позволили носить его пистолет.

12 ноября 1942 года Томас и остальные погрузились в «мерседес», фон Грёнинг с Чапменом сели во вторую машину, загрузившись запасными канистрами с топливом, продовольствием и автоматическим оружием. По дороге на юг они обгоняли подразделения эсэсовцев, марширующие в том же направлении, и колонну грузовиков с солдатами, растянувшуюся на 5 миль. Французы и француженки наблюдали за войсками с обочин. Чапмен заметил, что многие из них казались «шокированными, напуганными и возмущенными», однако большинство «взирали с равнодушием». «Никто не устраивал никаких демонстраций, — вспоминал он. — Они просто молчали, угрюмо глядя на нас, проезжающих мимо». На перекрестках и контрольно-пропускных пунктах французские жандармы, пропуская их машины, угодливо салютовали, приветствуя оккупацию, которую они не могли предотвратить. Несколько раз абверкоманда останавливалась отдохнуть, и к тому времени, как они добрались до Лиможа, маленькое военное приключение фон Грёнинга было, как всегда, обильно приправлено спиртным.

В Лиможе отряд получил ордера на постой и расквартировался в небольшом отеле, после чего связался с другим подразделением, также находившимся под командованием майора Рейля — гестаповского офицера, объявившего, что им предстоит прочесывать дома подозреваемых в сотрудничестве с врагом. Вооруженные пистолетами и автоматами, Чапмен и его коллеги во главе с фон Грёнингом отправились в многоквартирный дом, где располагалась квартира некоего капитана Ле Саффра. Однако подозреваемый скрылся, оставив разбросанные по всему дому бумаги. Пока его коллеги обыскивали квартиру, Чапмен схватил стопку бумаг и сунул в карман.

Ворвавшись в следующий дом, абверовцы обнаружили лишь двух донельзя напуганных пожилых женщин, скорчившихся под кроватью. Фон Грёнинг был в смятении; он растерялся еще больше, когда женщины, запинаясь, сообщили, что человек, которого они искали, умер два года назад. Немецкому аристократу была не по душе гестаповская работа. К концу вечера его команда обошла дюжину домов: большинство из них были пусты, либо в них жили не те люди, которых они искали. Им удалось задержать лишь пятерых подозреваемых французов, включая семнадцатилетнего мальчика. Напуганных французов, наперебой кричавших о своей невиновности, заперли в одном из номеров отеля, предварительно отобрав брюки. Позже фон Грёнинг их отпустил. «Почему я должен посылать их в концентрационный лагерь? — рассуждал он. — Может быть, они виновны, а может, и нет». Вернувшись в отель, Чапмен внимательно изучил листы, подобранные в квартире подозреваемого. Это оказались страницы из дневника. «Встреча с таким-то, в такое-то время…» Чапмен тщательно уничтожил бумаги.

Вклад подразделения 3292 в наведение оккупационного порядка оказался крайне незначителен: они задержали кое-каких «мелких сошек», тут же ими и отпущенных, стащили из домов немного выпивки и напугали двух пожилых женщин. Тем не менее они решили, что заслужили роскошный праздничный ужин. В этот день Чапмен праздновал свой двадцать восьмой день рождения. На обратном пути в Нант он размышлял, было ли его участие в оккупационных мероприятиях еще одной частью тренировок: «Я думаю, они просто хотели посмотреть, как я на все это отреагирую». Реакция оказалась необычной: он получил огромное удовольствие. Вероятно, причиной тому были его моральная неустойчивость и продолжительная жизнь в окружении нацистов, — однако позднее он вспоминал этот эпизод — ночные облавы, выламываемые двери домов, испуганные люди, вытащенные из постелей, первая в его жизни свастика на рукаве, — как «милое маленькое приключение».

10 Выброска

Оккупация Виши стала для Чапмена последней проверкой. После долгих колебаний сотрудники абвера взялись за дело с невиданной скоростью: фон Грёнинг объявил, что Чапмена забросят в Британию в ближайшие дни. Позднее он рапортовал, что Фриц воспринял эту новость «с видимым облегчением». Из Парижа для него прислали подробный список вопросов, по которым он мог собрать в Британии полезную информацию, после чего они еще раз обсудили все детали его предстоящей миссии.

Он десантируется над Мандфордом около двух часов ночи. В то же самое время будет организована бомбардировка «где-нибудь в глубине острова», которая отвлечет внимание ночных истребителей. После приземления ему следует вырыть яму в каком-нибудь незаметном месте и закопать в ней парашют, комбинезон, шлем, десантные ботинки, рейтузы и саперную лопатку. Все эти предметы будут английского производства. Надев гражданскую одежду (после обсуждения от идеи использовать британскую военную форму отказались), он должен спрятаться где-нибудь до рассвета, а затем с помощью компаса и карты преодолеть тридцать с небольшим миль до Норвича, где он сможет сесть в поезд, идущий в Лондон. Оказавшись там, он наладит связь со своим бывшим подельником Джимми Хантом. Свою первую радиограмму он должен отправить через три дня после приземления, между 9.45 и 10.15 утра. Его сигнал будут одновременно ловить Париж, Нант и Бордо. Тут фон Грёнинг заметил, что, если его схватят, из-за характерной для британцев бюрократии, вероятно, пройдет некоторое время прежде, чем разведка начнет использовать его для двойной игры. Если задержка окажется значительной, добавил шеф, он будет подозревать худшее.

Очень важно, чтобы его первая радиограмма, как и все последующие, начиналась с пяти букв F подряд. Это будет контрольный знак, свидетельство того, что он действует по собственной воле. Если пяти F в радиограмме не окажется, фон Грёнинг поймет, что он схвачен и работает под контролем врага. Естественно, если кто-нибудь другой станет выходить на связь вместо Эдди, он не будет знать о контрольном знаке, и фон Грёнинг, опять-таки, сможет понять, что его агент пойман. Если же в начале послания будут стоять пять Р, это станет сигналом опасности, сообщением о том, что Чапмену села на хвост контрразведка либо полиция.

В дальнейшем радиограмм Чапмена будут ждать каждое утро между 9.45 и 10.15. Он будет пользоваться сетевым передатчиком, произведенным в Британии, захваченным у арестованного британского агента. С его помощью можно выходить на связь из помещения, не пользуясь внешней антенной. Вещание происходит на установленной частоте, в случае возникновения проблем используются пять пьезоэлементов для радиоприемника. Радиограммы должны быть на английском языке, ему следует использовать знакомый шифр, но с новым кодовым словом — КОНСТАНТИНОПОЛЬ. Если по каким-либо причинам он не сможет пользоваться рацией, он должен поместить в колонку частных объявлений The Times следующий текст: «Молодой паре требуется коттедж в сельской местности, в окрестностях Эстри или Уотфорда, со всеми удобствами». Затем, используя секретные чернила, он должен послать сообщение по следующему адресу:

Лиссабон

Улица Сан-Мамеди, 50–51

Франсишку Лопиш да Фонсека

Это послание будет получено германским агентом в Лиссабоне и передано фон Грёнингу.

Диверсия на авиастроительном заводе «Де Хавилланд» (кодовое название «Уолтер») была главной целью Чапмена, но не единственной его задачей. Он также должен собирать информацию о передвижении американских войск, особенно морских конвоев, фиксировать сведения о пунктах назначения, обозначенные на товарных вагонах, номера дивизий, сведения о строительстве судов и любую другую военную разведывательную информацию, которую он сможет собрать. Для помощи в организации авианалетов он также должен присылать сводки погоды, включая информацию о высоте облачности, температуре, силе и направлении ветра, видимости. До определенной степени от Чапмена ждали и проявления инициативы. Если завод «Де Хавилланд» окажется неприступным, он мог устроить диверсию на предприятии по производству авиационных двигателей в Уэйбридже, графство Суррей, либо на фабрике по производству резины или на рафинадном заводе, либо просто устраивать «большие неприятности», оставляя взрывчатку, упакованную в «дипломат», в камерах забытых вещей на станциях метро. Фон Грёнинг убеждал: «Не торопись. Обдумывай все очень аккуратно. Если у тебя не получится, не страшно. Не иди на неоправданный риск. Если ты сумеешь вернуться, у нас для тебя еще будут важные задания». Если сочтет нужным, Чапмен мог вербовать в сообщники других членов «банды динамитчиков».

Для платы сообщникам из криминального мира, приобретения взрывчатки и повседневных житейских нужд Чапмен получит тысячу фунтов в использованных банкнотах (эквивалент сегодняшних 33 тысяч фунтов). Этого хватит, «чтобы работа пошла», заявил фон Грёнинг, добавив, что, если ему понадобятся дополнительные средства, их смогут передать через агентов, уже действующих в Британии. Он отказался назвать этих агентов, сказав, что все необходимые контакты ему предоставят по радиосвязи. «Разумеется, там у нас агенты. Они у нас есть, и у нас есть связи, но мы должны быть очень, очень осторожны, мы не можем рисковать». Чапмен задумался, не был ли Войх заблаговременно отправлен в Британию, чтобы ждать его, при необходимости оказать помощь, — или, вполне вероятно, присматривать за ним.

Фон Грёнинг продолжил инструктаж. В день перед намеченным терактом Чапмен должен прислать радиограмму: «Уолтер готов» — и сообщить время предполагаемого взрыва. Самолеты-разведчики отследят, насколько успешно все прошло.

Если Эдди не повезет и он попадет в руки британских секретных служб, заявил фон Грёнинг, он должен «дать как можно меньше информации, предложить свои услуги и попросить отправить его обратно во Францию». Здесь он должен немедленно связаться с абвером, который задействует его как тройного агента, предварительно организовав несколько мелких терактов, чтобы убедить британцев в его добросовестности.

Миссия Чапмена продлится три месяца, после чего он вернется во Францию одним из трех путей: за ним могут прислать подводную лодку, которая подберет его на берегу Англии или Шотландии: точное место встречи можно будет обговорить по радиосвязи; он также может отправиться в Ирландию, где найдутся «разные люди, которые смогут помочь ему вернуться». Третий и, по мнению фон Грёнинга, наилучший путь лежал через нейтральную Португалию. Добравшись до Лиссабона, он должен отправиться на конспиративную квартиру на улице Сан-Мамеди, представиться сеньору Фонсеке как Фриц и назвать пароль «красавчик Альбер». После этого Чапмена безопасно вывезут из страны при помощи германского консульства. Во Франции его встретят как героя, не забыв вручить оговоренную сумму.

Фон Грёнинг нарисовал соблазнительную картину финансовых и иных благ, которыми осыплет Чапмена благодарный Третий рейх. Сделав доклад в Берлин, он сможет отправиться на длительные «каникулы», в ходе которых посетит все главные города Германии. Быть может, его попросят поехать с важной миссией в США, но могут послать и в любое другое место, которое он выберет, или даже дать ему в подчинение собственное подразделение абвера. Как-то раз Эдди упомянул, что хотел бы посетить один из грандиозных берлинских митингов, где Гитлер выступает перед восторженной толпой. Фон Грёнинг заявил, что предоставит ему такую возможность. Он даже пообещал сделать большее: организовать для него хорошее место «в первом или втором ряду», даже если для этого его придется переодеть в нацистского бонзу. Фон Грёнинг никогда не испытывал особого энтузиазма по поводу Гитлера, однако ему, казалось, доставляла удовольствие идея протащить Чапмена на нацистский митинг, посадив своего шпиона как можно ближе к фюреру.

Эдди решил, что настал подходящий момент, дабы еще раз поднять вопрос о Фарамусе, томящемся в Роменвиле. Голос фон Грёнинга звучал успокаивающе: «Не волнуйся, мы пошлем ему посылку. Сам я о нем ничего не знаю, но я выясню этот вопрос и поинтересуюсь, что с ним происходит, — о нем позаботятся».

Если Чапмена это успокоило, то зря — бедного Фарамуса к тому времени уже поглотил кошмар Холокоста. Перестав быть заложником, гарантирующим послушание Чапмена, он превратился в песчинку в жерновах смертельной бюрократии. Эдди верил, что судьба его друга по-прежнему в его руках, однако, даже если бы он провалился или изменил, никто не подумал бы мстить Тони Фарамусу. Он и так уже был обречен на смерть. В то время как Чапмен паковал багаж в Нанте, его друга в вагоне для скота везли в концентрационный лагерь Бухенвальд.

Фарамуса выдернули из камеры в Роменвиле без объяснений и вывезли в перевалочный лагерь в Компьене. Затем его и еще 120 заключенных загрузили в вагон для скота, рассчитанный на восемь животных. Смерть наступала медленно — от удушья, дизентерии, жажды. Пару дней спустя «трудно было отличить живых от мертвых, столь мала была разница между ними». Живые стояли плечом к плечу с покойниками, которым просто некуда было падать. Через несколько дней после отправки из Компьеня поезд смерти прибыл в Бухенвальд, городок неподалеку от Веймара. Из 120 человек, задыхавшихся в поезде, 65 были еще живы — едва живы. Среди выживших был и юный Тони Фарамус, у которого, пока его вели в рабство, вертелась только одна мысль: «Трудно поверить, что подобная кровавая бойня организована руками человека».

12 декабря 1942 года фон Грёнинг устроил на вилле Бретоньер прощальную вечеринку. Был зарезан и пожарен гусь, тост за тостом поднимались за успех Чапмена, Фрица, Маленького Фрица. Все пели «Лили Марлен». Фон Грёнинг, выпивший слишком много даже по своим меркам, был взволнован: «Если ты сделаешь это для нас, тебе больше не о чем будет беспокоиться. Когда ты вернешься, твое будущее будет обеспечено. Не переживай, все будет хорошо. Я выпью с тобой еще одну бутылку шампанского».

Преториус отвел Чапмена в сторону. Он явно чувствовал себя неуютно, волнуясь и дергаясь больше обычного. Он шепнул Чапмену: «Мне надо кое-что сделать, кое-что не слишком приятное, но мы делаем это для каждого агента, — просто формальность, надеюсь, ты не обидишься».

— И что же это?

Преториус объяснил: перед отправкой в Британию Чапмену предстоит пройти тщательный обыск на предмет обнаружения этикеток, чеков, билетов или других предметов из Франции или Германии, по которым в нем можно было бы опознать шпиона, заброшенного с оккупированной территории. Чапмен не должен был отправляться, «имея при себе что-либо, что может быть опознано как исходящее от нас».

— Ты не возражаешь? — спросил Преториус.

— Конечно нет.

И не думавший возражать, Чапмен был благодарен Томасу за нечаянное предупреждение. Когда все, шатаясь, отправились спать, он извлек из багажа все свои записи — радиочастоты, формулы, коды и имена — и сжег каждый клочок.

Утром Чапмена посетил врач, проведя полный осмотр, после чего в присутствии Преториуса и фон Грёнинга он упаковал в брезентовый рюкзак британского производства все, что может понадобиться шпиону на вражеской территории, а также многое из того, в чем он никогда не испытает нужды:

1 саперную лопатку;

1 рацию;

1 пистолет системы Кольта, заряженный, с запасным магазином;

2 носовых платка;

12 детонаторов, тщательно упакованных в опилки на случай жесткого приземления;

шоколад;

виноградное желе;

1 шляпу;

1 бритву;

1 компас;

1 спичечный коробок со «спичками» для секретного письма;

1 пару очков с простыми стеклами;

2 чистые рубашки;

1 британскую армейскую карту;

1 удостоверение личности на имя Джорджа Кларка из Хаммерсмита;

1 удостоверение личности на имя Моргана О'Брайена, электротехника из Дублина.

Ирландское удостоверение личности, сделанное для Чапмена нацистскими специалистами, одно из двух, которые были с Эдди во время первой высадки в 1942 г. На сделанной в студии в Нанте фотографии Чапмен предстает в типичном для него образе кинозвезды.


Каждый из предметов был британского производства либо казался таковым. Даже в его бумажнике была набита всякая мелочь, собранная у убитых в Дьепе: два билета на судно (места на палубе), один билет в гольф-клуб «Торкуэй», счет из хостела Организации молодых христиан, семейные фотографии, о лицах на которых Чапмен ничего не знал. Здесь же была любовная записка Бетти на бланке отеля «Роял Яхт», помявшаяся и истертая, — единственная подлинная вещь среди подделок.

Со странным выражением лица фон Грёнинг передал Чапмену коричневую пилюлю в маленьком целлофановом пакете, объяснив, что Чапмен может проглотить ее, «если возникнут проблемы». Он не стал распространяться, о каких «проблемах» идет речь. Оба знали, что случается с пойманными немецкими шпионами; что сделают с агентом, являющимся к тому же британским гражданином, не было нужды уточнять.

Чапмен попрощался с товарищами, с поросенком Бобби и с виллой Бретоньер — единственным, по его ощущению, домом, который был у него за последние десять лет. Он нашел здесь «настоящее товарищество», хотя и омраченное несколькими крайне неприятными типами. Перед отъездом он передал Преториусу 500 франков, попросив купить ребятам выпивку.

На эту ночь Чапмен, фон Грёнинг и Преториус остановились в парижском отеле «Амбассадор». Утром Преториус, как и обещал, обыскал Эдди, после чего передал ему брезентовую сумку, оклеенную непромокаемой тканью: в ней было 990 фунтов в бывших в употреблении купюрах различного достоинства. Если бы Чапмен заглянул внутрь, он увидел бы, что пачки денег скреплены бумажными полосками со штампом «Рейхсбанк, Берлин» и карандашной надписью «Англия» на каждой. По невероятному недомыслию абвер снабдил Чапмена сумкой наличных, безошибочно изобличавшей в нем немецкого шпиона. Проверив каждый дюйм его одежды на предмет опознавательных знаков, Преториус вручил Чапмену смертный приговор в виде потертых купюр.

На летном поле аэродрома Ле-Бурже их ожидал полковник люфтваффе, которого Чапмен помнил по своим парашютным занятиям. Полковник, похоже, знал о миссии Чапмена, поскольку принялся обсуждать с ним достоинства бомбардировщиков «москито» и то, насколько важно остановить их производство. «У вас отличные планы», — добавил он.

Полковник представил ему пилота, высокого молодого блондина с Железным крестом, показавшегося Чапмену «невероятно застенчивым». Тот провел его через бетонную площадку перед ангарами к лоснящемуся черному самолету 25 футов длиной, снабженному парой двигателей и двумя пулеметами. Это был, как с гордостью пояснил пилот, «фокке-вульф» последней модели, специально приспособленный для десантирования. Из нижней части корпуса была вырезана квадратная секция, вместо которой была установлена деревянная панель, плотно обернутая упаковочным материалом: стоило потянуть за ручку, и она тут же отлетала. В Британию Чапмена должен был доставить экипаж из трех человек: молодой пилот лейтенант Фриц Шлихтинг, обер-лейтенант Карл Ишингер, штурман и командир, и еще один унтер-офицер — стрелок-радист. В пути они могли общаться с помощью внутренней связи «голосового типа». Эдди заметил, что пилот умышленно встал напротив панели управления, чтобы лишить пассажира возможности разглядеть ее.

В небольшом домике Чапмен натянул летный комбинезон поверх гражданской одежды — старого костюма, который он взял с собой на остров Джерси много, много лет назад. Застегнув кнопки комбинезона, затянув ремни наколенников и зашнуровав десантные ботинки, Чапмен заметил, что у него дрожат руки.

Вылет задерживался в ожидании сообщения о погоде в Британии. Эдди курил сигарету за сигаретой. Чтобы завязать разговор, он поинтересовался, каковы их шансы быть сбитыми зенитным огнем или ночными истребителями. Молодой пилот, засмеявшись, ответил, что они всегда могут «избежать нападения», используя специальный прибор, меняющий направление звука: тогда на земле будут думать, что они находятся как минимум в километре позади своего истинного местоположения. Чапмен отметил, что ни на одном из членов экипажа нет парашютов, и ему стало немного спокойнее.

Около одиннадцати утра пилот кивком позвал Чапмена к самолету. Пока он шагал по бетонной площадке, фон Грёнинг и полковник люфтваффе шагали рядом с ним. Эдди шел медленно: ему мешали наколенники и десантные ботинки, парашют и увесистый вещмешок, притороченный на спине. Он пожал руку своему другу, истинного имени которого он не знал, но который обещал после первой же радиограммы от Фрица откупорить бутылку шампанского на вилле Бретоньер. «Мы будем ждать, полковник и я, — проговорил фон Грёнинг. — Мы обязательно будем ждать».

Чапмен протиснулся через люк в кабину. Пилот сообщил, что ему следует встать на колени над люком для выброски, лицом к хвосту машины. Стрелок занял свое место в хвосте самолета. Штурман влез вслед за ним.

В 23.25 «фокке-вульф» поднялся с летного поля Ле-Бурже и взмыл в темноту. Единственным освещением в кабине служил маленький ручной фонарь, который держал радист.

Пока самолет разворачивался, ложась на курс, Чапмен наблюдал за множеством маленьких огоньков вдалеке. Они поднялись выше. Чапмену казалось, что он может различить запах моря. В кабине вдруг стало очень холодно: жалкая струйка теплого воздуха от обогревателя не спасала. Радист жестом показал Чапмену, что следует надеть кислородную маску. Время от времени штурман царапал что-то на маленьких клочках бумаги и передавал их пилоту. Чапмен пробовал лечь лицом вниз, но рюкзак, всей массой давивший на него, мешал дышать. Стоя на коленях, он не мог ни повернуться, ни выпрямить спину. Тело Чапмена начинало сводить судорогой. Вдруг что-то теплое пробежало по щеке, щекоча кожу. Он закрепил маску недостаточно плотно, и теперь кровь шла носом. Когда они пересекли береговую линию Британии севернее Скегнесса, он заметил, как прожекторы взрезают небо лучами. Самолет стал падать, двигатели протестующе завыли, — но тут машина взмыла вновь. Над болотами Кембриджшира самолет выписал в небе странную восьмерку. Эдди затянул потуже ремни шлема и прикрепил шнур парашюта к штанге над головой. Экипаж выглядел невозмутимым: «Казалось, летчики не чувствуют ни страха, ни нервного напряжения — они смеялись и шутили», как будто на увеселительной прогулке. Чапмен почувствовал, как пилот похлопал его по плечу: он сорвал кислородную маску, встал на колени и потянул ручку на себя. Дверца люка вылетела в темноту, он шагнул вслед за ней, — но вместо того, чтобы начать падение, повис головой вниз под днищем самолета.

Мощный поток воздуха не давал дышать. Его огромный рюкзак застрял в люке. Так он беспомощно болтался, казалось, целую вечность, — хотя в действительности прошло не более десяти секунд. Затем он почувствовал удар по пояснице — это был ботинок радиста — и кувырком полетел вниз. Громкий треск, рывок, — и купол парашюта послушно раскрылся над головой. Вдруг наступила удивительная тишина. Кровь каплями стекала с подбородка. Вдали в темном небе метались, скрещиваясь, подобно мечам, лучи прожекторов. Внизу завыла сирена, оповещая об отбое воздушной тревоги. На какой-то момент он подумал, что там, возможно, не Англия, а Франция. Быть может, это очередная проверка фон Грёнинга? Двенадцать минут он падал в темноту тихой, безветренной ночи, направляясь в сгущавшийся внизу мрак, — по крайней мере в 20 милях от того места, где должен был приземлиться.

11 Беспокойная ночь Марты

Ночью, в 1.48 16 декабря, сержант полиции Литтлпорта Джозеф Вейл услышал над западной частью города звук, издаваемый двигателями двух самолетов либо одной машиной с двумя мощными моторами. Во все отделения полиции в округе тут же полетело предупреждение: «Следует внимательно наблюдать за районом Висбек-Даунхем-Маркет-Эли, поскольку там был замечен самолет, направлявшийся от побережья Линкольншира. Возможно, это „Ночной колпак“, появившийся в районе, отличном от ожидаемого». Еще один звонок был сделан в Уайтхолл, а следующий — домой майору Тару Робертсону, который тут же вскочил с постели и натянул свои клетчатые штаны. К этому моменту ноги Эдди Чапмена еще даже не коснулись британской земли.

Операция «Ночной колпак» — такое кодовое имя присвоили в МИ-5 ловушке для Фрица. Еще в октябре была перехвачена радиограмма, гласящая, что «Фриц скоро отправится на каникулы», и трем связным офицерам службы безопасности в трех разных районах страны было отправлено сообщение, предписывающее ожидать прибытия вражеского агента:

«Агент X, по-видимому, моложе 30 лет, рост — около шести футов. Может представляться как Чапмен. Говорит на английском, французском и немецком. Квалифицированный радист. Возможно, агент X имеет при себе средства для совершения самоубийства, например таблетки с ядом, поэтому при аресте его следует немедленно обыскать, заключить под стражу до допроса и препроводить под охраной в Лондон».

Много месяцев британские радиоперехватчики отслеживали каждую точку и тире в сообщениях Фрица, пока им не стало казаться, что они знают его не хуже лучшего друга. Из «наиболее секретных источников» контрразведчики поняли в общих чертах, какая миссия предстоит Фрицу, хотя и не догадывались о планируемом взрыве на заводе компании «Де Хавилланд», выпускающем «москито». Судя по радиосообщениям, можно было предполагать высадку агента в одном из трех районов: Мандфорд, Северный Норфолк и Кембрийские горы, причем последний вариант был наиболее вероятным. Робертсон даже раскопал настоящую фамилию Фрица, но поначалу это лишь сбило МИ-5 со следа: ее сотрудники без толку потратили несколько дней, добывая информацию о совершенно невинном Роберте Уилльяме Чапмене, солдате, пропавшем без вести в Северной Африке: контрразведчики предполагали, что, попав в плен, он был завербован абвером.

Сотрудники В1А в подробностях знали о лечении зубов Фрица, знали имена, указанные в его поддельных удостоверениях личности, представляли даже примерную длину его волос, поскольку «наиболее секретные источники» доложили: «Для разведки может представлять интерес тот факт, что сегодня, в 13.00 по Гринвичу, Фриц открытым текстом сообщил, что „не может утром следовать своему обычному графику, поскольку собирается постричься“». Они знали, что Фриц пользуется паролем «красавчик Альбер», знали цвет его ботинок и даже то, что он держит при себе яд.

Однако МИ-5 знала также, что шансы поймать Фрица, даже со всей информацией из «наиболее секретных источников», исчезающе малы.

В «Подразделении В» — отделе МИ-5, занимающемся контрразведкой, — много спорили о том, как лучше заманить Фрица в ловушку. Тотальная полицейская облава с постами на дорогах и повальными обысками в домах была признана негодной идеей, поскольку предполагала «множество утечек и последующий шум в прессе». Если вражеский агент сообщит об облаве, немцы могут сообразить, что их радиосообщения перехватывались, — а «наиболее секретные источники» следовало защищать любой ценой. Можно было также организовать «летучий отряд» из числа служащих подразделений военной полиции, приданных армейской контрразведке, — их можно было практически мгновенно перебросить в зону высадки. Однако и от этой идеи отказались, поскольку она могла «создать проблемы с местной полицией, к тому же имела немного шансов на успех».

В конце концов решено было создать целый ряд ловушек в надежде, что хотя бы одна из них сработает. Как только «наиболее секретные источники» получат сообщение об отправке Фрица, начнется операция «Ночной колпак»: Дик Уайт получит сообщение на свой личный телефонный номер в Лондоне, связные офицеры в нужных районах и командование истребительной авиации будут подняты по тревоге. Офицер разведки, прикомандированный к командованию истребительной авиации, будет отслеживать все самолеты, появляющиеся над территорией Англии, и, если какая-то вражеская машина проследует в один из трех районов ожидаемой высадки, он тут же проинформирует ночного дежурного офицера МИ-5, который, в свою очередь, свяжется с начальником окружной полиции и даст ему указание тщательно следить за местностью, соблюдая осторожность. Если самолет будет сбит, выбросившегося парашютиста можно поймать у места приземления. Однако, если он сумеет сесть незамеченным, полицейским следует прочесать гостиницы и пансионы. Всех участников операции «Ночной колпак» строго предупредили: «Что бы вы ни делали, вы должны жестко довести до сведения всех ваших сотрудников, что работать следует со всей возможной осторожностью… общественность не должна узнать, что мы ищем вражеского агента-парашютиста». Если кого-то из полицейских спросят, почему они заглядывают под каждое дерево и под каждый куст, они должны «сообщить, что ищут дезертира».

Несмотря на столь тщательные приготовления, в МИ-5 понимали, что в раскинутой сети полно дыр. Это был хорошо обученный агент, «подготовленный диверсант… прекрасно умеющий работать с рацией». Будучи англичанином, Фриц обладает лучшими возможностями для маскировки, которыми только может обладать шпион. Его должны были забросить в один из отдаленных, слабонаселенных районов, каждый — до 12 миль в диаметре. У него есть деньги, оружие, и, если верить «наиболее информированным источникам», он не обделен смекалкой. МИ-5 смотрела на вещи трезво: «Мы понимаем, что наши шансы на успех не более 40 процентов, если этот человек не будет делать глупости и хорошо сыграет свою роль».

Командование истребительной авиации засекло «фокке-вульф», и шесть машин 12-й истребительной эскадрильи ушли в погоню. Один из них смог подойти к цели на расстояние атаки, однако «оружие самолета вышло из строя по неизвестной причине». «Фокке-вульф» ушел от погони, и лишь благодаря бдительности сержанта Вейла операция «Ночной колпак» все же состоялась. Поскольку Чапмен потратил несколько решающих мгновений, пытаясь выбраться из самолета, летящего со скоростью 350 миль в час, он приземлился далеко в стороне от предполагаемого места высадки. В конечном итоге именно Эдди Чапмен обеспечил поимку Агента X.


Марта Конвайн не могла заснуть. Ее разбудил самолет, громко гудевший в небе: лежа в постели, она размышляла, была ли машина немецкой. Только она начала задремывать, как ее вновь разбудили — на сей раз сирена отбоя воздушной тревоги. Ее муж Джордж, десятник на ферме Эйпс-Холл, разумеется, храпел вовсю: Джордж мог проспать битву за Британию, чем в последнее время и занимался. Наконец Марта все же задремала, — и тут раздался громкий стук в дверь.

Марта потрясла Джорджа за плечо, накинула халат и высунулась в окно, вглядываясь в темноту:

— Кто здесь?

— Британский пилот, попал в аварию, — был ответ.

Было 3.30 утра. Последние несколько часов Чапмен бродил в темноте вокруг мокрых огородов с растущим на них сельдереем, все еще ошеломленный, так и не пришедший в себя после висения под днищем самолета, идущего на огромной скорости. Во время посадки он чуть не свалился на пустой амбар и, кажется, потерял карту. В конце концов он наткнулся на каменное здание фермы, построенное в XVIII веке, и посветил фонариком сквозь стекло в двери. На столе в прихожей лежала английская телефонная книга; он испытал облегчение, поскольку это означало, что липкая грязь, которую он месил ботинками уже час, была британской, а не французской.

Пока сонный Джордж зажигал свет, миссис Конвайн спустилась вниз и отперла дверь. Человек, стоявший в дверях, казалось, только что вылез из трясины. Марта «заметила у него на лице кровь». Человек был одет в костюм. В военное время осторожность не мешает, поэтому Марта спросила, где его самолет. Он махнул рукой куда-то вдаль.

— Там, за полями, — ответил он, пробормотав, что спустился на землю с парашютом.

— Кажется, я слышала немецкий самолет, — сказала Марта.

— Да, он был прикрытием для наших машин. — Ответ был очевидным абсурдом.

Он и вправду почти ничего не соображал — до того момента, как очутился на кухне, возле плиты, с чашкой чаю в руках. Он попросил разрешения воспользоваться телефоном, и Джордж, полицейский-доброволец, по его просьбе набрал номер полиции в Эли. Мужчина что-то тихо говорил в микрофон, однако Марте удалось явственно расслышать, что он упомянул, будто «только что прибыл из Франции». Это все было ужасно интригующе.

Когда сержанты Вейл и Хатчингс на полицейской машине подъехали к дому, было 4.30 утра. Парашютист выпил уже три чашки чаю, съел четыре ломтика тостов и выглядел гораздо лучше, даже, пожалуй, довольным.

Конвайн проводил полицейских в гостиную, где незнакомец беседовал с Мартой. «Он пожал нам руки, при этом казался взволнованным, но явно был рад встрече с нами», — докладывал позже Вейл. Мужчина тут же извлек из кармана пистолет со словами: «Думаю, это первое, что вам от меня нужно». Он разрядил оружие и передал его Вейлу вместе с запасным магазином.

Когда Вейл поинтересовался, откуда тот прибыл, незнакомец ответил: «Из Франции. Я хочу связаться с британской разведкой. Боюсь, вам я могу рассказать немного».

Объемистый мешок, обшитый дерюгой, лежал на стульях в гостиной. Мужчина сообщил, что в нем «радиопередатчик, шоколад и рубашки». Когда Вейл поинтересовался, есть ли у него с собой деньги, тот, сняв рубашку, продемонстрировал «небольшой пакет, привязанный к спине между лопаток», затем снял его и передал полицейским. Внутри пораженный офицер увидел стопки банкнот. Мужчина также показал бумажник с удостоверением личности на имя Джона Кларка. «Это ваше настоящее имя?» — спросил Вейл. Парашютист «покачал головой и улыбнулся».

Когда констебли отправились на поиски парашюта, незнакомец вдруг стал «чрезвычайно разговорчив», хвастаясь знакомством с высшими германскими офицерами и заявив, вне всякой связи с темой разговора, что единственный путь к завоеванию Европы — из Африки через Италию. Вейл подумал, что тот все еще «ошеломлен» после прыжка. От мужчины слегка пахло сельдереем.

Экзотический гость и его эскорт уехали на полицейской машине. Джордж заявил, что отправляется обратно в постель, — ведь завтра ему еще работать. А Марта сидела в кухне до рассвета, думая о странных событиях последних нескольких часов. Позднее, тем же утром, протирая пыль, она обнаружила за диваном британскую военную карту, должно быть, выпавшую из кармана незнакомца. Разложив ее на кухонном столе, она увидела, что Мандфорд обведен красным карандашом. Этот мужчина был «очень любезным», подумала Марта и — если смыть с него кровь и грязь — похоже, очень симпатичным. Ей не терпелось рассказать о нем соседям, но она знала, что не должна этого делать. Сержант Вейл предупредил, чтобы они никому ни слова не говорили о происшедшем, — и это тоже было ужасно волнующе.

В местном полицейском отделении Чапмена раздели, тщательно обыскали, дали новую одежду и препроводили к заместителю начальника полиции, который дружески пожал ему руку. Чапмен чувствовал себя не в своей тарелке: он не любил находиться в полиции и не привык говорить фараонам правду. Его ответы были уклончивы.

— Имя?

— Пока сойдет Джордж Кларк.

— Занятие или профессия?

— Запишите — «человек свободных занятий».

Шеф полиции поднял мешок с рацией.

— Его может открыть только сотрудник разведки, — резко сказал Чапмен.

За отворотом рукава у него нашли коричневую пилюлю. Может быть, у него есть еще?..

— Надо было искать тщательнее.

Чапмен рассказал отредактированную версию своей истории, начавшейся на острове Джерси и закончившейся «ужасным опытом» зависания вверх тормашками под днищем немецкого самолета.

Зачем он отправился на Нормандские острова?

— Отдохнуть.

За что он попал в Роменвиль?

— По политическим мотивам.

Затем он замолчал.

— У меня был трудный день, — заявил он. — Мне необходимо переговорить с представителями британской секретной службы, у меня есть для них очень интересная история.

Эдди Чапмен, 16 декабря 1942 г. Фотография сделана в «лагере 020», центре дознаний МИ-5 во время войны, через несколько часов после приземления Чапмена с парашютом в Кембриджшире.


Секретной службе тоже не терпелось послушать историю Фрица. Двое в гражданском прибыли на «воронке». Все бумаги были подписаны, и Чапмена по утренней дороге отвезли в Лондон, в помещение Королевской патриотической школы в Уондсворте, где его формально взяли под стражу в соответствии со статьей 1А Приказа о прибывших с вражеской территории. Затем его вновь посадили в машину. Он не знал, куда его везут, и его это едва ли волновало. Возбуждение, страх и усталость предыдущих двадцати четырех часов измучили его. Он практически не замечал улиц воюющего города, на которых были уложены мешки с песком. Через полчаса автомобиль заехал через ворота во двор, окруженный высоким деревянным забором с двумя рядами колючей проволоки, и остановился перед огромным уродливым особняком в викторианском стиле.

Двое мужчин в спортивных туфлях провели Чапмена в подвальную комнату, где стояла скамья с двумя одеялами, и заперли его там. Затем дверь открыл человек в монокле, оглядел его ястребиным взглядом и молча ушел. Его вновь раздели, приказав надеть тюремные фланелевые брюки и робу с шестидюймовым белым ромбом на спине. Появился врач, приказал ему открыть рот. Несколько минут он простукивал Чапмену зубы, особенно те, на которых была заметна недавняя работа дантиста. Затем он прослушал сердце и легкие Чапмена и объявил, что тот находится в прекрасной форме, хотя «морально и физически измотан». Следующим пришел человек с фотоаппаратом, сделавший снимки анфас и в профиль.

Чапмен с трудом держал голову. Последним усилием он посмотрел в объектив. Его лицо на снимке искажено усталостью и стрессом, в спутанных волосах запеклась грязь, а на усах заметны следы крови. Но есть в этом лице кое-что еще. За полуопущенными веками и отросшей щетиной читается еле заметная улыбка.

12 «Лагерь 020»

Подполковник Робин «Оловянный Глаз» Стефенс, начальник «лагеря 020», секретного британского центра проведения дознаний для пойманных вражеских лазутчиков, обладал специфическим талантом: он ломал людей. Он крушил их психологически, размалывая на мелкие кусочки, а потом, если считал это необходимым, собирал обратно. Сам он считал, что этому искусству невозможно научиться. «Взломщиками душ рождаются, а не становятся, — говаривал он. — Для этого необходим целый ряд качеств: неумолимая ненависть к врагу, уверенная агрессивность, неумение верить на слово, но более всего — упорное желание во что бы то ни стало сломить шпиона, неважно, сколь мала вероятность, сколько трудностей придется преодолеть и сколько времени на это уйдет». На фотографиях Стефенс похож на карикатурного гестаповца — с блестящим моноклем и «методами, которые заставят вас заговорить». У него действительно были способы заставить человека стать откровенным, но не те жестокие и примитивные методы, которые использовало гестапо. За оловянными глазами скрывался нестандартный и талантливый психолог-любитель.

Полковник Робин «Оловянный Глаз» Стефенс, начальник «лагеря 020», мастер допроса, сторонник жесткой дисциплины и психолог-любитель.


Родившийся в Египте в 1900 году, Стефенс вступил в часть гурков — легендарных мужественных воинов из Непала, а в 1939 году поступил на службу в разведку. Он говорил на урду, арабском, сомали, амхарском, французском, немецком и итальянском. Столь широкое владение языками отнюдь не означало терпимости Стефенса в отношении иных рас и наций. Он был агрессивным ксенофобом, склонным к замечаниям вроде: «Италия — страна, населенная малорослыми хвастунами». Он не любил «плаксивых и сентиментальных жирных бельгийцев», «жуликоватых польских евреев» и «тупых исландцев». Кроме того, он ненавидел гомосексуалистов. Но всего сильнее была его ненависть к немцам.

В 1940 году правительство открыло постоянно действующий центр для содержания под стражей и допросов лиц, подозреваемых в шпионаже, ведущих подрывную деятельность, и иностранцев из враждебных стран в Латчмер-Хаус, огромном и мрачном викторианском доме недалеко от Хэм-Коммон в Западном Лондоне. Во время Первой мировой войны в Латчмер-Хаус размещался военный госпиталь, специализировавшийся на лечении тяжелых шоковых состояний. Стефенс заявил, что «камеры для психов — это просто готовая тюрьма». Уединенный, зловещий, окруженный рядами ограждений из колючей проволоки, центр проведения дознания получил кодовое имя «лагерь 020». Подполковник Стефенс, отличавшийся общительностью и вспыльчивостью, заставлял трепетать своих подчиненных не меньше, чем заключенных. Он никогда не снимал монокля (говорили, что он с ним спит), и, хотя за это все называли его Оловянным Глазом, мало кто осмеливался произнести это в лицо. Однако у этого колючего и жесткого руководителя была и другая сторона. Он великолепно умел оценивать людей и ситуации, никогда не терял терпения, работая с заключенными, и запрещал любые виды физического насилия и пыток как меры варварские и контрпродуктивные. Любой, решившийся прибегнуть к допросу третьей степени, тут же вылетал за порог «лагеря 020».


Вне камер для допросов Оловянный Глаз умел быть обворожительным и забавным. Он был неудавшимся писателем, что видно из его отчетов, отличающихся цветистым литературным стилем. Кое-какие его экстремистские высказывания и суждения предназначались лишь для того, чтобы шокировать или позабавить. Он считал себя мастером искусства дознания. Кое-кто из коллег полагал его настоящим безумцем. Однако мало кто отрицал то, что в своей работе он был непревзойденным мастером: он устанавливал виновность пойманного шпиона, ломал его сопротивление, выуживал важную информацию, пробуждал безумный страх, завоевывал его доверие и, наконец, передавал Тару Робертсону для использования в качестве двойного агента. Никто не мог расколоть шпиона так же успешно, как Оловянный Глаз.

14 декабря в 9.30 утра Эдди Чапмен находился в комнате для допросов номер три «лагеря 020», лицом к лицу со странным, сердитым мужчиной в форме гурков и с глазами василиска. Рядом со Стефенсом сидели еще два офицера, капитан Шорт и капитан Гудакр. Три офицера составляли неумолимый и устрашающий трибунал. Это был один из приемов Оловянного Глаза. «Ни рыцарства, ни болтовни, ни сигарет… шпион в военное время должен чувствовать себя на острие штыка. Это — вопрос атмосферы. Комната должна быть похожа на суд, а он должен стоять и отвечать на вопросы, будто перед судьей».

Чапмен в «лагере 020», лицо в грязи после приземления на поле.


В комнате были установлены «жучки». В другой части «лагеря 020» стенографист записывал каждое слово.

— Ваша фамилия Чапмен, так? — рявкнул Оловянный Глаз.

— Да, сэр.

— Я не хочу вам угрожать, однако в настоящее время вы находитесь в тюрьме британской секретной службы, и в военное время мы обязаны быть уверены, что вы рассказали нам все. Понимаете?

Угроз и не требовалось. Эдди рассказал ему все, с максимально возможной искренностью. Он рассказал о своем отчислении из полка Колдстримских гвардейцев, о своем криминальном прошлом, о времени, проведенном в тюрьме на Джерси, о месяцах в Роменвиле, своей вербовке, обучении в Нанте и Берлине и, наконец, о высадке. Он раскрыл коды, которые знал, методы диверсионной работы, которым его научили, способ секретного письма, пароли, кодовые фразы и радиочастоты. Он рассказал о Грауманне и Томасе, Войхе и Шмидте, об уроде из Анжера с золотыми зубами. Он описал, как собирал информацию и как уничтожил все в последний момент.

Когда Чапмен начал повествование о том, как он решил посвятить свою жизнь преступной деятельности, допрос стал походить на фарс:

— Сэр, это трудно объяснить. Я связался с бандой гангстеров.

— Как это?

— Я не могу с точностью рассказать, как я ввязался во все это.

— И что же толкнуло вас к этим интересным людям?

— Трудно сказать.

Когда он рассказал о том, что должен был взорвать машинный зал авиастроительного завода компании «Де Хавилланд», Стефенс перебил его:

— Опасная задача, правда?

— Да.

— Вы ходили у них в фаворитах. Они вам доверяли?

— Да.

— Говорят, они были о вас высокого мнения, вы могли передвигаться где угодно и заниматься чем угодно?

— Да.

Стефенс перевел разговор на содержимое вещмешка Чапмена. Он указал, что купюры были обернуты в бумагу, которая сразу же изобличала его как немца, и «могли стоить ему головы», когда это заметили бы.

— Человек, который должен был обыскать вас, не заметил на пачках денег немецкие штампы? — недоверчиво переспросил Стефенс.

— Это ошибка Томаса, — отвечал Чапмен, пораженный не меньше его. — Должно быть, он забыл снять упаковки.

Стефенс сделал пометку. Процесс отдаления Чапмена от его немецких начальников, подрыв его веры в эффективность их действий, начался. Эдди пересказал разговор с фон Грёнингом, в ходе которого его шеф со смешком сказал, что он никогда не посмеет предать их, поскольку британская полиция отправит его в тюрьму. Тут Стефенс вновь вмешался: «Это был прямой, неприкрытый шантаж», — сказал он и с радостью услышал ответ Чапмена, который «с некоторой обидой заявил, что всю дорогу так и думал».

После двух часов допроса Стефенс оставил Чапмена в компании капитана Шорта — кругленького офицера, в котором было что-то совиное, — настолько же жизнерадостного, насколько грозным был его босс. Сегодня такую тактику называют «хороший полицейский — плохой полицейский». В секретном руководстве по проведению допросов Стефенс назвал ее «холодно — горячо».

— Они относились к вам хорошо, так ведь? — спросил тот сочувственно.

— Да, я там неплохо провел время.

— Особенно после того, как вы побывали в тюрьме Джерси и в концентрационном лагере.

— А сколько мне оставаться здесь? Послушайте, я здорово рисковал, добывая информацию, которая была бы ценна для вас, и она, насколько я понимаю, действительно представляет ценность.

Но Стефенс оставил Чапмена именно там, где считал нужным. Шпион, кажется, рад рассказать все, причем с максимальной искренностью. Он хочет говорить и дальше. Он хочет умилостивить своих тюремщиков. И, главное, он хочет выйти на свободу.

В офисе Стефенса застал звонок одного из полицейских, доставивших Эдди в Лондон: «Я не знаю, что этот парень наплел вам. Он спрыгнул с немецким парашютом, но я тотчас его узнал — несколько лет назад он был в моем взводе». По удивительному стечению обстоятельств этот человек служил вместе с Чапменом в полку Колдстримских гвардейцев, и теперь полисмен рассказывал, как Чапмен отправился в самоволку и был за это уволен со службы. Это в точности совпадало с историей, рассказанной Чапменом. Выходило, что он говорит правду, по крайней мере пока.

Допрашивающие решили немного ослабить давление. Чапмену позволили прерваться и поесть. Однако, вернувшись, они продолжили прощупывать его, нарочно искажая ранее сказанные им слова, цепляясь за любое противоречие в его рассказе в попытке выяснить, не лжет ли он и не утаивает ли что-нибудь существенное. По мнению Стефенса, «ни один шпион, даже самый хитроумный, не сможет противостоять тщательно проводимому допросу». Офицеры МИ-5 работали посменно, допросы затягивались до глубокой ночи. «В конце концов, это физически и морально сломает даже самого стойкого», — утверждал Стефенс.

Информация изливалась из Чапмена потоком: за сорок восемь часов он дал более пятидесяти описаний разных персонажей — от руководителя нантского отделения абвера Грауманна до кухарки Одетты. Он рассказывал о вещах чрезвычайно важных и о совершеннейших пустяках: описывал дислокацию зенитных батарей в Нанте, расположение парижской штаб-квартиры абвера, свое участие в оккупации вишистской части Франции — и цены на масло на черном рынке. Он дал описание бретонских националистов, голлистов-предателей и многих других, самых разных людей, с которыми ему довелось столкнуться в Нанте. Кое-что из рассказанного им британцы уже знали — к примеру, радиокоды, которые уже были взломаны, — и это позволило проверить искренность Чапмена. Однако многое из рассказанного оказалось для них внове: это была бесценная информация, помогавшая составить самую подробную картину германских методов шпионажа. Эдди был не только готов делиться информацией, но и предлагал свои способы ее использования. Так, по его мнению, пользуясь этими сведениями, британцы могли взломать абверовские радиокоды и перехватывать радиосообщения, которыми обмениваются разные подразделения организации.

На это предложение допрашивавшие его офицеры отреагировали неопределенно, но внутри они ликовали: предложение Чапмена доказывало, что о «наиболее секретных источниках» немцам пока неизвестно. «Из его слов неопровержимо следовало: он даже не догадывается, что в последние несколько месяцев мы читали все сообщения, которыми обменивались эти подразделения», — записали они. Очень быстро стало ясно: Чапмена не придется уговаривать работать в качестве двойного агента в пользу Британии, ему самому не терпится приступить к работе. Один из мотивов этой его готовности прояснился, когда он описал историю Тони Фарамуса.

— Он — заложник, гарантирующий мою лояльность, — объяснил Эдди.

— Вашу лояльность во Франции или здесь?

— Здесь. Они хотели использовать его, чтобы я точно сделал свое дело здесь.

Чапмен рассказал: если ему удастся убедить своих германских боссов, что он послушно выполняет их приказы, жизнь его друга еще можно будет спасти. Стефенс сделал еще одну пометку.

Пока из памяти Чапмена извлекали всю значимую информацию, его багаж так же тщательно обыскивали на предмет каких-либо зацепок. Спички для тайного письма и зловещего вида коричневую пилюлю отправили ученым для исследования. Все банкноты были изучены, а их серийные номера переписаны, чтобы выяснить их происхождение. Государственная канцелярия Его Величества подвергла фальшивые удостоверения личности Чапмена ультрафиолетовому сканированию, их химический состав и полиграфические особенности были проанализированы и подвергнуты сравнению с оригинальными документами. Рацию отправили шефу Службы специальных операций, отвечавшей за теракты и саботаж за линией фронта, чтобы выяснить, принадлежала ли она кому-нибудь из британских агентов во Франции, и если да, то кому именно. Чапмена расспросили о каждом предмете в его бумажнике. Он объяснил, что ему принадлежал лишь один: «Это было частное письмо, написанное моей подружкой — моей довоенной подружкой, — и я взял его с собой».

Каждое утверждение Чапмена сверялось со сведениями из «наиболее секретных источников» в попытке поймать его на лжи. Когда Чапмен называл неверные даты каких-либо событий, как это часто бывало, к этим событиям возвращались вновь и вновь, пока допрашивающие не убеждались, что ошибка связана с «естественной забывчивостью», а не со злонамеренностью говорящего. В Скотланд-Ярде запросили его досье, чтобы удостовериться в его столь богатом криминальном прошлом; когда материалы прибыли, выяснилось, что многие преступления, в которых признавался Чапмен, в нем не упоминаются.

Позднее Стефенс рассказал, что Чапмен признался также в «экспериментах по части однополого секса» в годы, проведенные в Сохо. Трудно понять, о чем идет речь: в записях допросов нет и следа этого признания. Кроме того, Оловянный Глаз был убежденным гомофобом, гордившимся своей способностью выявить и вывести на чистую воду предающихся содомии. Чапмен, возможно, имел гомосексуальные связи в ранней юности, однако многие годы он был исключительно гетеросексуален. В части рекомендаций Стефенс с одобрением замечает: «Сегодня в нем не наблюдается и следа склонности к содомии, равно как и желания путаться с женщинами из числа отбросов общества».

С помощью информации, предоставленной Чапменом, британская разведка быстро составила картину всей системы деятельности абвера во Франции. Германские секретные службы были столь уверены в надежности своего шифра, что персонал разных подразделений зачастую использовал собственные имена в радиопередачах. Эту информацию сейчас сверяли с описаниями Чапмена, дабы идентифицировать тех или иных сотрудников организации. Узнай об этом Чапмен, он был бы поражен.

Британская разведка давно установила, что шефом нантского подразделения абвера и его заместителем были ротмистр Штефан фон Грёнинг и обер-лейтенант Вальтер Преториус. Человеком, которого Чапмен знал как Войха, был фельдфебель Хорст Бартман, а Шмидта на самом деле звали Франц Штоцнер. Оба были на подозрении как диверсанты, оба прибыли в Англию перед войной и работали официантами, их практику оплачивала Ассоциация британских рестораторов и отельеров. Лео был известным немецким преступником по имени Лео Кройч, а Альбертом звали бывшего коммивояжера по имени Альберт Шель. Гестаповец из Анжера, пытавшийся вербовать Чапмена, был, по-видимому, Дернбах — «один из главных контрразведчиков на территории Франции». Понемногу имена начинали ассоциироваться с лицами: удалось идентифицировать даже пилота «фокке-вульфа» и красотку-переводчицу из Роменвиля. Тар Робертсон был впечатлен тем, насколько успешно Чапмена держали в неведении относительно истинных имен его товарищей: «Ни единого разу ему не открыли их истинные имена», — писал он. Когда один из допрашивавших Чапмена офицеров обыденным тоном произнес в ходе беседы фамилию фон Грёнинг, полное отсутствие реакции с его стороны доказало, что он никогда ее не слышал.


Чтобы нарисовать полную картину жизни Чапмена во Франции, требовалось время, однако оно было на исходе. На следующий день после прибытия в «лагерь 020» Чапмен написал Стефенсу записку, в которой сообщил: «Сегодня — предполагаемый день моего первого сеанса радиосвязи», присовокупив замечание фон Грёнинга по поводу британской бюрократии.

«Важно связаться с бошами как можно раньше, — писал он, умышленно используя выражения, импонирующие Стефенсу. — Доктор Грауманн особенно подчеркивал этот момент. Он может подумать, что мы что-то затеваем. Возможно, он полагает, что, решив связаться с вами, я приступлю к делу значительно позже».

В тот же день Служба радиобезопасности поймала сигналы немецкого радиопередатчика из Парижа. С 9.45 каждые три минуты Морис вызывал на связь Фрица. МИ-5 была в затруднении. Если отложить связь, фон Грёнинг заподозрит, что что-то пошло не так; но если ответить, не будучи уверенными в том, что Чапмен играет честно, последствия могут быть катастрофическими. В итоге было решено подождать пару дней, чтобы «более внимательно» разобраться в мотивах поведения Чапмена.

К вечеру Чапмен все еще не получил ответа от Стефенса. Его допрашивали уже сорок восемь часов с краткими перерывами, он был утомлен и напряжен. Если он не выйдет на контакт в самое ближайшее время, последствия будут ужасны. Кроме того, он разрывался между симпатией, которую все еще питал к фон Грёнингу, и необходимостью предать его, между желанием спасти собственную шкуру и выручить Тони Фарамуса, между личными интересами и чем-то большим, пока еще смутно осознаваемым, между преданностью друзьям и долгом по отношению к своей стране. Он написал следующее, гораздо более длинное послание Стефенсу. Это необычный документ: смесь жалости к себе, рефлексии и самоуверенности, отразивший полную картину душевных мук агента. Это — письмо человека, ощупью бредущего от духовной тьмы — к свету.

Mon Commandant,

человеку не следует ожидать благодарности от собственной страны, — однако разрешите обратить ваше внимание на некоторые факты. В течение тринадцати месяцев я находился во власти немцев. Все это время, даже когда меня содержали под стражей, ко мне относились честно и дружелюбно. У меня появилось много друзей — людей, которые мне симпатичны и которые симпатизируют мне, — к большому сожалению как для них, так и для меня.

С первых дней я начал собирать воедино разрозненные факты, места, даты и т. п., относившиеся к германской организации, — подобная задача оказалась бы непомерной даже для ваших подготовленных специалистов. Сначала я был совершенно не готов к такой работе: я слабо знал немецкий, еще меньше — французский, а ведь эти два языка были необходимы мне для работы. Я учил французский, пока не стал владеть им свободно, освоив даже сленг. Теперь я читаю на нем так же свободно, как и на английском. После этого, сэр, в течение девяти месяцев я слушал все разговоры вокруг меня. Я вскрыл множество ящиков с документами, на каждом из которых стояла Надпись «Gehein» (то есть «Секретно»). Я просверлил в ванной крошечные отверстия, ведущие в спальню доктора Грауманна — человека, которого я считаю своим хорошим другом.

Не думайте, что я прошу о дружбе, — для этого, пожалуй, слишком поздно. Другое дело, что есть такая штука, как патриотизм. Иногда, думая о ней, я цинично посмеиваюсь. Я боролся с собой, и победила в итоге моя страна, — не знаю почему. Я чертовски хотел бы, чтобы войны не было, — а сейчас я начинаю мечтать о том, чтобы ничего, этого со мной никогда не случалось. В том, чтобы шпионить и обманывать друзей, нет ничего хорошего, это грязное дело. Однако я начал его, и я доведу его до конца. Не думайте, что я прошу чего-то взамен, — ничего подобного. Я чувствую себя неуютно, работая на два правительства разом. Одно предлагает мне шанс стяжать богатство, успех, сделать карьеру. Другое предлагает лишь тюремную камеру.

Для того, чтобы все устроить, осталось чертовски мало времени.

Искренне Ваш,

Эдди.

Пока Чапмен составлял это прочувствованное послание, Стефенс собирал на совещание четырех следователей, участвовавших в допросе, чтобы решить, что делать с этим необычным и потенциально весьма ценным мошенником. Как указал Стефенс, положение Эдди было в высшей степени странным: с одной стороны, его разыскивала британская полиция, с другой — он предлагал — нет, даже умолял — позволить ему работать на британскую разведку. «Если верить Чапмену, он пошел на работу к немцам, дабы спастись, а по приземлении в Британии тотчас отдал себя в руки английских властей, чтобы те использовали его против Германии». По предварительной психологической характеристике выходило, что, невзирая на восторженные чувства в адрес Грауманна, Чапменом движет «ненависть к фрицам в сочетании с тягой к приключениям. В данном случае в деле не замешаны женщины, он также не пытается заключить сделку, чтобы с него сняли все обвинения. Им движут мужество и дерзость».

Однако существовала очевидная проблема. Если отпустить Чапмена на свободу, он тут же окажется в полиции. Он даже упомянул об этом в разговоре со Стефенсом: «Думаю, с моим незаурядным прошлым я могу рассчитывать лет на четырнадцать». Более того, он вполне может вновь связаться со своими подельниками. Однако, если оставить его под стражей в «лагере 020», предсказывал Стефенс, «он может пасть духом и сломаться». Единственным способом спокойно работать с ним было предоставление ему условной свободы, оставив его под наблюдением, но не в тюрьме, а «под контролем в каком-нибудь тихом месте, где-нибудь в деревне».

«Я думаю, что нам следует использовать Чапмена в качестве двойного агента, — подвел итог Стефенс. — А затем вернуть его обратно во Францию, чтобы он присоединился к группе диверсантов, которых уже готовят для отправки в Америку с важнейшей миссией».

Допрашивавшие Чапмена офицеры единодушно с этим согласились. Конечно, было рискованно посылать Чапмена обратно во Францию. Немцы могли разоблачить его, да и он сам был способен все им выложить. Он мог даже вновь перекинуться на другую сторону. Однако потенциальные преимущества, которые давала засылка собственного шпиона в святая святых германской секретной службы, перевешивали любую опасность. Тем же вечером из «лагеря 020» в команду на Сент-Джеймс-стрит, работавшую с двойными агентами, ушло письмо: «По нашему мнению, Чапмена следует использовать по максимуму… Он действительно желает работать против немцев в пользу Британии. Он обладает мужеством и находчивостью, которые делают его идеальным агентом».

Тар Робертсон, следивший за каждым поворотом событий, пообещал на следующий день прислать одного из своих сотрудников, работающих с агентами, для знакомства с Чапменом. Однако до того, как вводить его в программу, Эдди следовало присвоить кодовое имя. По правилам клички агентам выбирались случайным образом, так, чтобы они ни в чем не ассоциировались с их истинными именами. Однако правила эти постоянно нарушались: так, кличка Сноу была частичной анаграммой фамилии Оуэнса; еще один агент проходил под кличкой Тейт, поскольку, по мнению Робертсона, он был похож на комика Гарри Тейта. По слухам, пользовавшийся сомнительной репутацией югославский агент Душко Попов получил кодовое имя Трицикл из-за своей любви к сексу втроем. Кодовое имя, выбранное в итоге для Эдди Чапмена, соответствовало ему как нельзя лучше.

Вечером 18 декабря Тар отправил всем сотрудникам подразделения В1А сообщение: «Мы выбрали для Фрицхена кличку Зигзаг».

13 Креспини-Роуд, 35

Для работы с Зигзагом Тар Робертсон выбрал капитана Ронни Рида — неприметного специалиста по радиосвязи. Это был отличный выбор. Длиннолицый, с тоненькими усиками, в очках и с сигарой, он выглядел как типичный офицер в средних чинах. В самом деле, он настолько полно воплощал собой типаж армейского офицера-середнячка, что когда Тару Робертсону для операции «Фарш» потребовалось фото для фальшивого удостоверения личности — в рамках операции тело в военной форме, с документами, содержащими дезинформацию, якобы случайно прибило к испанскому побережью, — он выбрал фото Ронни Рида. Рид выглядел как человек из толпы — то есть никак.

Майор Ронни Рид, блестящий радиоинженер, который стал первым британским куратором Чапмена.


Отец Рида, официант в ресторане «Трокадеро», погиб в битве при Сомме в 1916 году. Рид родился в съемной квартире на Кинг-Кросс. После окончания школы Святого Панкраса он получил стипендию для обучения в Политехническом институте в Риджент-Парке, где изучал инженерное дело и заболел страстью к радио. Он мог собрать радиоприемник из ничего. Со своим школьным другом Чарли Чилтоном, впоследствии ставшим знаменитым радиоведущим и продюсером, Рид организовал вещание на весь мир с помощью самодельного передатчика: Ронни пел собственную мелодическую версию «Танцующей в темноте» Бинга Кросби, а Чарли бренчал на гитаре.

К началу войны Рид днем работал радиоинженером на Би-би-си, а по ночам бродил по эфиру с позывным G2RX. Однажды ночью Рид вместе с матерью отсиживался в бомбоубежище, спасаясь от авианалета, когда у входа затормозила полицейская машина. Рида вытащили из убежища и среди рвущихся бомб повезли в тюрьму Уормвуд Скрабз. У тюремных ворот стоял какой-то мужчина. «Мистер Рид, мы вас ждем. Входите», — произнес он. По тускло освещенному коридору его отвели в камеру на первом этаже. Там, окруженный двумя охранниками, сидел мужчина в летной форме, с окровавленным лицом.

«Этот человек сброшен к нам на парашюте, — объяснил мужчина. — Сегодня вечером он должен выйти на связь с Германией. Мы хотим, чтобы вы выехали в сельскую местность в районе Кембриджа, провели сеанс радиосвязи и убедились, что он передал именно то сообщение, которое мы подготовили».

Той ночью Рид и парашютист Гёста Кароли, которому вскоре предстояло стать двойным агентом по кличке Саммер, сидели в свинарнике где-то в полях Кембриджшира и отстукивали морзянкой в Гамбург: «Добрался благополучно, на несколько дней залягу на дно, пока не найду себе жилье».

Так началась карьера Рида на секретной службе.

Непритязательный, вежливый и сдержанный Рид был незаметен, однако он был «скромным гением» военной радиоигры, знающим все тайны и загадки радиосвязи. Кроме того, он имел особый талант — легко схватывал «почерк» другого радиста и отлично его имитировал: возможно, он был лучшим радиоподражателем в Британии. Искусство Рида сделало его незаменимым в команде Робертсона, и вскоре он уже контролировал весь радиообмен двойных агентов. Одной из его задач было следить за радиопосланиями агентов абверу, убеждаясь, что они не вставляют в депеши кодированных сообщений. Если агент не хотел или не мог выйти на связь, от его имени передачу вел Рид, полностью имитируя его «почерк». Однако Ронни Рид был не просто законченным фанатом радиосвязи. Под руководством Робертсона он превращался в первоклассного офицера разведки — проницательного, благожелательного и практически незаметного.

В камере Чапмена Рид впервые пожал руку своему новому подопечному. Молодой офицер полагал, что почувствует мгновенную неприязнь к этому нераскаявшемуся преступнику с «темным прошлым». Однако, как и большинство знавших Чапмена, он был очарован против своей воли.

Рид честно объявил: если Чапмен будет работать на МИ-5, ему придется вести жизнь затворника. Любые контакты с полицией, богемной тусовкой в Сохо или криминальным миром будут для него строго запрещены. При этом, объяснил Рид, ему «придется работать на нас под строгим контролем, практически в полной изоляции от общества». Чапмен, засмеявшись, заявил, что после волнений последнего времени тихая жизнь доставит ему массу удовольствия. Рид пообещал вернуться на следующий день, чтобы повести первый сеанс радиосвязи с Германией, и оставил Чапмена составлять сообщение с помощью кода КОНСТАНТИНОПОЛЬ и с контрольным знаком FFFFF. Потом Рид прочтет составленную им радиограмму и будет сидеть рядом, пока Чапмен станет вести передачу.

Как всегда переменчивый в настроениях, Чапмен после беседы с Ридом, казалось, взбодрился, решив написать еще одно письмо Стефенсу. В этом послании не было ни следа раздражительности и самокопания — теперь Чапмен был оптимистичен и разговорчив:

Mon Commandant,

спасибо за Вашу доброту, или, как говорят французы, merci pour votre bonté. Поскольку у нас было немного времени для того, чтобы узнать друг друга, позвольте мне начать с небольшого объяснения. В настоящий момент мне довольно трудно рассказывать свою историю. Сейчас мой разум представляет собой безумную мешанину имен, формул, описаний, мест, часов, взрывчатых веществ, радиодела и прыжков с парашютом, коротких, но важных разговоров, интриг, которые плетутся в ответ на интриги. Кроме того, попытайтесь представить себе мозг, изможденный тремя годами тюрьмы и многими месяцами карцера… иногда, пытаясь собрать факты воедино, я чувствую, что схожу с ума… все эти факты — не вымысел, все это на самом деле происходило, однако даты, имена и часы перепутались у меня в голове, создавая полный хаос, словно детали гигантского пазла… И в заключение: мой командир, будьте снисходительны, если в отношении мест, дат и времени, называемых мною, наблюдается некоторое несоответствие. Я боюсь, что все это прошло, словно сон; превратить его в реальность теперь — Ваше дело.

Эдди.

Оловянный Глаз Стефенс привык наводить страх на заключенных, прибывающих в «лагерь 020». Он не привык, чтобы к нему обращались в подобном шутливом тоне или поучали, что делать, — тем более молодые грабители в тюремной робе. Однако вместо того, чтобы взорваться, как легко могло случиться, Стефенс лишь ухмыльнулся и вложил письмо в личное дело Зигзага.

На следующее утро за Чапменом в тюремной машине приехал Рид в сопровождении двух крепких парней из военной полиции. Они отвезли его в находившийся в 150 ярдах от главных ворот Латчмер-Хаус клуб «Эквестриан» — небольшой концертный зал в подвальном помещении. Перед входом возвышался 25-футовый флагшток; Рид подумал, что его можно будет использовать в качестве антенны. Внутри было пустынно. Военные полицейские встали у входа, а Рид установил передатчик Чапмена.

В 10.02 под бдительным взглядом Рида Чапмен попытался установить связь со своими руководителями из абвера. В 10.06 принимающая станция сообщила, что сигнал от него идет слабый, с помехами, однако дала добро на продолжение передачи. Агент Зигзаг отстучал свое первое послание в роли двойного агента: «FFFFF ПРИБЫЛ. ВСЕ НОРМАЛЬНО Я С ДРУЗЬЯМИ». После этого он добавил свой фирменный финальный смешок: «ХИ ХУ ХА».

К обеду «наиболее секретные источники» сообщили, что станция абвера во Франции подтвердила, что радиограмма отправлена «определенно Фрицем», поскольку они «узнали его стиль работы и подпись, которую он обычно использует». Игра началась.

На следующее утро Рид и Чапмен обнаружили, что не могут установить связь с Парижем. По-видимому, сигнал их передатчика принимался в Нанте, но не доходил до французской столицы. Вторую депешу пришлось посылать «вслепую»: «FFFFF ПУСТЬ МОРИС ПЕРЕНЕСЕТ ВАШ ПЕРЕДАТЧИК БЛИЖЕ К ПОБЕРЕЖЬЮ МОЖЕТ УЛУЧШИТСЯ СВЯЗЬ. Ф. ОК».

В конце декабря они получили первую депешу непосредственно от фон Грёнинга: «СПАСИБО ЗА ПОСЛАНИЕ. ЖЕЛАЮ ОТЛИЧНЫХ РЕЗУЛЬТАТОВ. ОК».

Рид работает с немецкой радиостанцией Чапмена.


Итак, работа двойного агента, по-видимому, шла успешно, хотя прошло еще две недели, прежде чем удалось решить проблемы с отправкой и приемом радиограмм. Все депеши хранились под кодом ZINC («цинк»), а поскольку материалы хранились в алфавитном порядке, папка с данными радиообмена находилась непосредственно рядом с делом Зигзага.

Рид докладывал, что Чапмен искренне стремится к сотрудничеству и продолжает выдавать поток ценной разведывательной информации: «Зигзаг отличается замечательной наблюдательностью, и он абсолютно честен во всем, что рассказывает нам», — сообщал он. (Читая этот доклад, Джон Мастерман заметил, что он весьма скептически настроен по поводу того, есть ли вообще в арсенале подобного персонажа сама идея абсолютной честности.)

Специальный отдел полиции, ведающий вопросами политической безопасности, тем временем искал следы членов «банды динамитчиков». Как выяснилось, Джимми Хант в 1938 году был осужден за кражу со взломом с товарного склада. Дарр все еще отбывал семилетний срок в Дартмуре. Все остальные либо исчезли, либо отбывали срок, либо были мертвы. Это был идеальный вариант. Таким образом, исключалась возможность случайных контактов, к тому же ничто не мешало использовать имена отсутствующих членов банды в легенде, не опасаясь, что кто-нибудь из них внезапно объявится без предупреждения. Немцы велели Чапмену наладить связи со старыми товарищами и, возможно, завербовать кого-то из них. Хант казался идеальной кандидатурой. Как указывал Мастерман, «у немцев не было фотографии Ханта, лишь общее описание, поэтому его можно было заменить кем-нибудь, говорящим с акцентом кокни». Итак, взломщику сейфов Ханту предстояло сыграть главную роль в разыгрывающейся драме, не покидая тюремной камеры.

Постепенно английские спецслужбы начинали понимать, что получили двойного агента огромной потенциальной ценности. Когда из «лагеря 020» по ошибке передали сведения о Зигзаге в другое подразделение разведывательной службы, Мастерман, специалист по работе с двойными агентами, негодовал из-за подобного «неуместного» распространения информации. Подразделение В1А ревниво относилось к своему новому сокровищу: Тар, всегда с удовольствием делившийся разведывательными данными с коллегами, не хотел уступать Зигзага никому.

Проведенное расследование подтвердило, сколь высоко ценят немцы агента Фрица. Его экипировка была воистину первоклассной. Выданная ему валюта была подлинными деньгами, а не фальшивками, которыми абвер зачастую снабжал менее ценных агентов. Головки спичек для тайного письма были сделаны из хинина, который специалисты из научного департамента охарактеризовали как «прекрасное средство для тайнописи». Коричневая пилюля содержала цианистый калий, вызывающий мгновенную смерть. Радиопередатчик был опознан как принадлежавший одному из британских специальных агентов. Только на фальшивых удостоверениях личности в абвере, по-видимому, решили сэкономить. Государственная канцелярия определила их как любительскую подделку, которую мог обнаружить любой внимательный полисмен. «Странно, что немцы не постарались состряпать документы получше», — жаловался Тар, казалось, оскорбленный тем, что абвер сработал недостаточно тщательно. Нерешенной осталась загадка о том, как «фокке-вульфу» удалось уйти от преследования самолетов Королевских ВВС: Министерство военно-воздушных сил могло лишь констатировать, что «в случае с этим самолетом произошло что-то странное, возможно, связанное с радиолучами».

«Лагерь 020» был неподходящим местом для работы с двойным агентом. Чтобы Зигзаг работал эффективно, он должен был чувствовать себя счастливым, а для этого ему следовало создать условия, не уступавшие по комфорту вилле Бретоньер. Немцы избаловали Чапмена: «Они потакали его тщеславию, дали ему свободу и относились к нему с уважением». И вот теперь МИ-5 предстояло найти столь же ценную красную ковровую дорожку и расстелить ее перед Зигзагом.

Капрал Пол Бэквелл и младший капрал Аллан Тус были, по общему мнению, лучшими военными полицейскими среди приданных британской разведке. Оба до войны служили полицейскими, обоим после ее окончания предстояла успешная карьера в разведке. Оба были привлекательны, хорошо образованны и добродушны. Кроме того, оба были крупными парнями и, когда хотели, могли нагнать страху на кого угодно. Тар Робертсон вызвал Бэквелла и Туса, велел взять машину и отправляться в «лагерь 020» и забрать оттуда некоего Эдварда Симпсона — «опасного преступника, которого ищет полиция и который был освобожден для выполнения крайне рискованного задания». Им следовало препроводить его в безопасный дом на севере Лондона и оставаться там с ним до дальнейших распоряжений. Робертсон был крайне серьезен: «Успех этой операции зависит от соблюдения строжайших требований секретности». Если вдруг у них возникнут какие-либо проблемы с властями, на имя Симпсона тут же будет сделана копия документа, удостоверяющего, что он выполняет «специальное задание Военного министерства».

«У нас нет сомнений в верности Симпсона нашей стране, поэтому не считайте себя его охранниками, — продолжал Робертсон. — Считайте себя, если угодно, дуэньями, чьи обязанности — предотвращать возможные проблемы между Симпсоном и полицией или его старыми товарищами-уголовниками, служить щитом между ним и остальным миром». Симпсона не следовало оставлять одного ни днем ни ночью. Он не должен ни с кем общаться, не должен пользоваться телефоном или отправлять письма. Если он попытается скрыться, Тус и Бэквелл должны, не колеблясь, «ограничить его свободу» и тут же связаться с Ридом или Мастерманом. Обоим полицейским будет выдано огнестрельное оружие.

В то же время им предстояло стать компаньонами Симпсона. «Подобная жизнь, несомненно, будет для него утомительной, — объяснил Тар. — Поэтому вам следует сделать его жизнь настолько приятной, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах». Вечером они могли сходить со своим подопечным в местный паб: каждый полицейский получит для этого по 5 фунтов на пиво, Симпсона также снабдят наличными, чтобы он мог расплатиться за себя. Завоевав его доверие, полицейские должны фиксировать все важное, что может сказать их подопечный, и почаще побуждать его говорить о прошлом. Короче говоря, им предстояло охранять его, дружить с ним и шпионить за ним. Тус подумал, что мешать полицейским задержать известного мошенника — странное занятие для них, но оба были слишком осторожны, чтобы говорить об этом.

За несколько дней до Рождества Бэквелл и Тус в гражданской одежде прибыли в «лагерь 020», забрали личные вещи Чапмена и препроводили его из камеры. Без всяких предисловий Чапмен попросил Бэквелла ссудить ему один фунт, чтобы оставить чаевые сержанту, «так хорошо следившему за ним». (Только Чапмен умудрился покинуть «лагерь 020» так, будто выезжал из хорошего отеля.) Они ехали на север. В машине новые компаньоны Чапмена представились как Аллан и Пол и объявили, что теперь они его «постоянные компаньоны, друзья и будут защищать его как от полиции, так и от его криминальных знакомых из прошлой жизни». В дороге Чапмен говорил мало. «Разговор получился натянутым», — докладывал Бэквелл.

Никем не замеченные, трое мужчин выбрались из машины и двинулись по садовой дорожке к дому номер 35 по Креспини-Роуд — неприметному, стоявшему на отшибе зданию на тихой улице в ничем не примечательном лондонском районе Хендон. Несколько соседей «копались ради победы» в своих садиках, однако на новоприбывших никто даже не взглянул. Но если бы кто-нибудь из соседей отличался экстраординарным любопытством, он мог бы заметить: в доме 35 никогда не снимают светомаскировочные шторы (впрочем, многие не торопились делать это), на дверях сменили все замки и этим утром в дом приехал человек с тоненькими усиками, установивший антенну на задней части крыши.

Внутри дома номер 35 Бэквелл запер дверь, и трое жильцов принялись, как он выразился, «обживаться». Рид устроил комнату радиосвязи на верхнем этаже. Спальня Чапмена была по соседству с ней, а двое полицейских делили третью спальню. Экономка, миссис Уэст, должна была отсутствовать несколько дней, поэтому полисмены распределили обязанности по дому: Тус отвечал за закупки, а Бэквелл — за приготовление пищи. Улучив момент, когда Чапмен не мог их слышать, они разделили между собой и задачи иного рода: «Мы с Алланом договорились наблюдать за Эдди с разных сторон. Аллан изучал его характер, симпатии и антипатии, а я отвечал за фактическую сторону, фиксируя каждое сказанное им слово, которое могло представлять интерес».

Чапмен был обеспокоен. Он пожаловался на плохой сон и не выразил желания покидать дом. Словно пара заботливых матерей-наседок, Тус и Бэквелл старались сделать так, чтобы «Эдди почувствовал себя как дома». Бэквелл спросил Чапмена, что ему нравится читать, и был поражен его любовью к серьезной литературе. «Его вкус необычен для человека, ведущего подобный образ жизни», — подумал Бэквелл и приобрел для Чапмена несколько немецких романов, стихи Теннисона и пьесы Пьера Корнеля на французском.

Постепенно напряжение Чапмена спадало. Целыми днями он сидел на продолжавшихся допросах, отправлял радиограммы под надзором Рида и строил планы. Вечерами он читал, курил, слушал радио и болтал со своими дружелюбными охранниками. Бэквелл и Тус потихоньку обменивались накопленной информацией о подопечном. Они были поражены тем, сколь сильное воздействие оказала на Чапмена германская пропаганда. Так, он не обращал внимания на информацию Би-би-си о продвижении войск союзников, утверждая, что он точно знает: Германия выигрывает войну, а Россия истощена. Он доказывал, что союзникам никогда не завоевать Францию. Бэквелл решил провести собственную пропагандистскую кампанию, предложив Чапмену патриотическую книгу «Я, Джеймс Блант» Генри Мортона — фантастический роман, рисовавший картину Британии под властью нацистов. «Постепенно мы заставили его понять, что германская пропаганда, сколь бы убедительна она ни была, все же далека от правды».

Через несколько дней жизни под общей крышей Бэквелл и Тус доложили, что Чапмен кажется «вполне счастливым» и при этом оказался «кладезем информации». Казалось, их подопечный знает все о диверсионной работе: так, он «часто рассказывал о различных методах проведения диверсий, объясняя, как взрывать опоры, мосты, резервуары с бензином и т. д.». Часто он настаивал на том, чтобы с ним говорили по-французски. Оба полицейских были единодушны в том, что им достался весьма экстравагантный подопечный. Только что он читал классическую французскую литературу в оригинале и цитировал Теннисона, — и вот уже рассказывает о самом надежном способе взорвать поезд.

Как-то вечером, когда все трое отдыхали после ужина, Чапмен вдруг громко спросил сам себя, «почему это ему взбрело в голову покинуть Германию и отправиться сюда». Он продолжал размышлять на эту тему: «В Германии он мог прекрасно жить и сейчас, и после войны. Его никто не заставлял лететь в Британию». Этим же вопросом задавались и оба полицейских. Политические взгляды Чапмена, похоже, базировались на внимательно прочитанной книге Герберта Уэллса: «Он не сочувствовал национализму и хотел, чтобы послевоенный мир был устроен по принципу всемирной федерации». Тус решил, что в душе Чапмен все же патриот: «Он гордится тем, что он британец, и хотел бы, чтобы мы выиграли войну». С другой стороны, им явно двигало присущее ему безрассудство: «Похоже, он из той категории людей, для кого опасность необходима, — писал Тус. — Я чувствую, что именно по этой причине он согласится вернуться во Францию, поскольку, фактически, он — человек без родины».


Через несколько дней Чапмен вскользь упомянул, что у него есть некий план, впрочем, сразу же свернул тему, заметив лишь: «Это настолько безумная идея, что ее вряд ли сочтут выполнимой». Тус тут же сообщил о словах Эдди Риду и Робертсону, добавив: «Судя по некоторым его обмолвкам, я полагаю, что успех этого плана полностью зависит от того, сдержит ли доктор Грауманн свое обещание отправить его в Берлин, где, я подозреваю, должно произойти нечто важное».

Чапмен не демонстрировал никакого раскаяния в своем прошлом и щедро потчевал своих компаньонов историями о своих «подвигах» — таких, как ограбление ростовщика в Гримсби или магазин «Экспресс Дайриз». Эти рассказы были добавлены к растущему списку нераскрытых преступлений Чапмена. «Я думаю, мы должны держать эту информацию при себе, но все-таки сохранить ее», — писал Рид.

Большинство следователей, контрразведчиков и специалистов по работе с двойными агентами, работавших в МИ-5 (за исключением Рида), были представителями высших классов, выпускниками привилегированных частных школ. Большинству из них ни разу в жизни не доводилось встречаться с людьми типа Чапмена, и их первым инстинктивным чувством было презрение к этому неотесанному парню с его напыщенной манерой держаться. Однако почти каждый из них невольно начинал ему сначала симпатизировать, а затем и испытывать уважение, хоть и не без опаски.

К Рождеству все лондонские эксперты по шпионажу задавались вопросом, что делать с Эдди Чапменом и что им движет.

Когда Джон Мастерман, историк и спортсмен, не придумывал новых способов обмануть нацистскую Германию путем двойной игры, он любил размышлять о крикете. Иногда он размышлял о шпионаже и крикете параллельно. «Руководить командой двойных агентов — все равно что руководить командой по крикету, — разглагольствовал он. — Старые игроки теряют форму, их постепенно вытесняют новички. Не всегда просто выбрать лучших игроков, чтобы выпустить их на поле. А иногда игроку необходимо долго тренироваться прежде, чем он будет готов принять участие в матче». В Чапмене он, похоже, нашел отбивающего с потрясающими природными способностями, не нуждающегося в дополнительных тренировках и способного продемонстрировать великолепную игру — если, конечно, он не скроется с площадки и не объявится на противоположной стороне, открыв ворота для соперников.

Обо всем этом Мастерман с удовольствием размышлял, лежа на полу парикмахерской «Реформ-клуба» на Пэлл-Мэлл. В начале войны он обитал в клубе «Юнайтед Юниверсити», но, когда у клуба бомбой снесло крышу, он перебрался в Оксфорд и Кембридж. Вскоре, однако, умер старый парикмахер «Реформ-клуба», его салон закрылся; Мастермана пригласили переехать туда, и он с готовностью принял это предложение, поскольку клуб был в пяти минутах ходьбы от штаб-квартиры В1А. И вот теперь он проводил ночи лежа на полу, на который с 1841 года падали обрезки волос «великих и достойных мужей».

Спать на тонком матрасе поверх твердой плитки было неудобно. Повар «Реформ-клуба» старался, как мог, однако еда чаще всего была просто ужасна. Электричество отключали с привычной непредсказуемостью. Ванну можно было принять лишь в порядке строгой очередности, и вода в ней всегда оказывалась холодной. Но Мастерману нравилось жить в «Реформ-клубе»: «Памятуя о собственной бесполезности в ходе Первой мировой войны, я испытывал подсознательную тягу к испытаниям и дискомфорту». Он наблюдал за жизнью мужчин в военное время (женщин он, как обычно, не замечал), отмечая их стоицизм. Как-то ночью бомба попала в здание клуба «Карлтон». Члены окрестных клубов в пижамах и тапочках выстроились в цепи, спасая клубную библиотеку от огня, передавая книги из рук в руки и попутно рассуждая о достоинствах каждой из них. С такими людьми, рассуждал Мастерман, «мы просто не можем потерпеть поражение». Этот странный воинствующий монах был готов провести всю войну среди казенной еды, жестких полов и холодных ванн. А теперь, имея нового мощного отбивающего, которого можно поставить на линию, Джон Мастерман был счастливее, чем когда-либо в жизни.

В другом районе Лондона, в Латчмер-Хаус, комендант «лагеря 020» также размышлял о Зигзаге. Оловянный Глаз Стефенс полагал большинство вражеских шпионов «отбросами вселенной, чье вероломство гораздо сильнее мужества». Но Чапмен был иным — «наиболее поразительным случаем» в его практике. В отличие от остальных пойманных агентов он не выказывал и тени страха. Казалось, ему нравится быть в постоянном возбуждении, — и ничто другое его не волнует. «Что он за человек? — размышлял Стефенс. — Патриот, храбрец? Представитель подонков общества, объект шантажа? Или он обычный наемник? Шпионов, которых интересуют лишь деньги, немного, но они опасны». Для мошенника, думал он, Чапмен на удивление равнодушен к деньгам. Казалось, он был истинным патриотом — но без шовинизма и яростных нападок на все немецкое, столь характерных для самого Стефенса. Похоже, Чапмен стремился лишь добавить еще один захватывающий эпизод в разворачивающуюся драму собственной жизни. Если у МИ-5 хватит таланта качественно поставить следующий акт, размышлял Оловянный Глаз, Зигзаг сможет стать главной звездой их труппы.

Вечером в сочельник Морис, радист германской станции в Париже, отправил Фрицу следующее сообщение: «ВЫХОДИТЕ В ЭФИР В 9.45 И 17.00 QRQ» (сокращение QRQ означало у радистов «отправляйте быстрее»), У немцев, похоже, продолжались проблемы с приемом сообщений от Чапмена. Ронни Рид покопался в передатчике и не обнаружил никаких проблем. Однако он не слишком волновался. Проблемы со связью помогут им выиграть немного времени.

Куда больше волновала просьба, озвученная Чапменом. Вскоре после прибытия на Креспини-Роуд он попросил Рида найти Фриду Стевенсон, его бывшую любовницу и мать его ребенка. Раньше Чапмен упоминал о ней лишь вскользь, теперь же объяснил, что еще ни разу не держал на руках собственную дочь, которой уже исполнилось три года, что все еще любит Фриду и хочет увидеть их обеих как можно скорее. Рид пообещал постараться найти ее.

Фрида была очередным неизвестным в этом уравнении. Разрешив Чапмену общаться с ней, можно было поднять его настроение, подумал Рид, однако это все усложнит. Если Чапмен всерьез говорит о чувствах к женщине, с которой не общался много лет, и ребенку, которого никогда не видел, повлияет ли это на его готовность вернуться во Францию? Быть может, Фрида вышла замуж или отдала ребенка на усыновление. В конце концов Рид принял решение: «Мы должны в точности выяснить, как там обстоят дела, прежде чем Зигзаг отправится к ним, чтобы не поставить его в весьма затруднительное положение». Однако с каждым днем просьбы Чапмена о встрече с Фридой и Дианой становились все более настойчивыми. Рид отвечал уклончиво, и, как всегда в подобных случаях, лицо у Чапмена вытягивалось, и он уходил в свою комнату. Бэквелл и Тус относились к Чапмену как к чрезвычайно капризному и непредсказуемому подростку. «Эдди временами хандрит, — писал Бэквелл. — Если дела идут не так, как он планировал, он уходит наверх, ложится в постель и остается там часами, отказываясь от еды. Мы с Алланом в таких случаях его не беспокоим. Когда на него нападает подобное настроение, мы просто оставляем его одного».

Чапмен за рождественским ужином, 1942 г.

Фотография сделана на секретной квартире МИ-5, Кресини-Роуд, 35, Алланом Тусом, охранником Эдди.

Если на предыдущем снимке Чапмен выглядит веселым, то здесь мы видим его куда более мрачным — зримое свидетельство свойственных ему резких перемен настроения.


Ухудшившееся настроение Чапмена наложило отпечаток на празднование Рождества в доме 35 по Креспини-Роуд. В этот день Бэквелл пожарил цыпленка с сосисками. Тус сделал несколько снимков сидящих вокруг покрытого пластиком кухонного стола. На этих фотографиях удивительным образом отразились колебания неустойчивого настроения Чапмена: на одном снимке он, отхлебывая пиво, улыбается в камеру, на другом кажется погруженным в депрессию. Еще одной причиной неудовлетворенности Чапмена были продолжавшиеся проблемы при связи с немецким Центром. Его рация принимала послания из Франции, однако сам он не мог установить прямой контакт и посылал депеши «вслепую». Однако вскоре после Рождества Рид объявил, что решил проблему. Как-то Чапмен упомянул, что еще на вилле Бретоньер заметил у своего радиопередатчика болтающийся выключатель и припаял его горячей кочергой. В ответ Рид строго заметил, что «это не тот метод, чтобы обеспечить надежный электрический контакт». Он забрал рацию домой, самостоятельно починил ее и вернул следующим утром, пообещав, что теперь все будет работать как надо.

Вечером Чапмен написал и закодировал небольшое послание. Рид проверил его, одобрил и включил передатчик. В 9.45 связь со станцией в Париже была установлена. Все работало отлично. Однако в спешке и возбуждении, торопясь убедиться в исправности прибора, они допустили ошибку. Это была их первая ошибка — однако худшая из всех, что могли быть допущены. 27 декабря в 9.47 Чапмен отстучал следующую радиограмму: «ПОЗВОНИТЕ 1000 ЕСЛИ ПАРИЖ МЕНЯ НЕ СЛЫШИТ. ОК. ФРИЦ. ХУ ХА ХУ ХО». В ответ пришло подтверждение получения радиограммы. Рид и Чапмен ликовали.

Десять минут спустя они пили чай на кухне, когда Чапмен, внезапно побледнев, пробормотал: «О господи! Кажется, я забыл про эти чертовы F».

14 Что делать?

Гнев Тара Робертсона был ужасен. Оловянный Глаз Стефенс впадал в ярость регулярно, так что его подчиненные успели к этому привыкнуть, но Тар практически никогда не терял терпения. «Он не любил никого отчитывать, — говорил один из его друзей. — Он видел лучшее в каждом». Утром 28 декабря, когда Рид, заикаясь, сообщил боссу, что только что послал радиограмму в рамках радиообмена ZINC без кодового знака, означающего «все в порядке», Робертсон не увидел в Риде лучшего. Он был бесконечно зол.

Не поставив пять F в начале послания, Чапмен и Рид случайно информировали фон Грёнинга, что Фриц работает под контролем британской разведки. Эта ошибка не просто вывела из игры одного из самых многообещающих двойных агентов за всю войну, — из-за нее в абвере могли догадаться, что другие агенты, считающиеся надежными, так же, быть может, контролируются неприятелем. Вся система работы с двойными агентами была поставлена под удар.

Рид был преисполнен смущения и раскаяния. Для радиооператора его уровня это была ошибка столь элементарная, что почти непростительная. Частью работы Рида было отслеживать так называемые «контрольные знаки», которые агент мог тайком вставить в радиограмму, давая знать своим немецким хозяевам, что он работает под контролем врага. Иногда подобные сигналы были очень мелкими: к примеру, отсутствие приветствия, добавление (или исключение) буквы X, означающей дружеское прощание в конце сообщения, либо простая точка. Однако согласованный знак Чапмена, дающий понять, что он находится на свободе, был понятным и безошибочно узнаваемым. МИ-5 знала о нем, и он использовался в каждом послании Зигзага — до сегодняшнего дня.

Юный Рид извинился неисчислимое количество раз. «То, что мы оба, Зигзаг и я, совершенно забыли про пять F, может быть объяснено лишь тем, что о такой мелочи несложно забыть», — униженно объяснял он. По его словам, Чапмен «мог легко совершить такой же просчет, если бы честно работал на немцев» — это объяснение вообще не имело смысла. Кроме того, он заявил, что, поскольку «Зигзаг уже отправил две радиограммы с пятью F, я лично не считаю эту ошибку настолько фатальной, какой она могла бы быть, случись она раньше в ходе операции». Однако все это были лишь судорожные объяснения сотрудника, в отчаянии пытающегося смягчить ярость своего разгневанного босса.

Тем же вечером во время второго согласованного сеанса радиосвязи в 17.00 Чапмен и Рид отправили следующее сообщение, на этот раз без ошибки: «FFFFF ПРОСТИТЕ ПЬЯН РОЖДЕСТВО ЗАБЫЛ FFFFF С РОЖДЕСТВОМ. F».

«Они и сами могли забыть про пять F», — писал Рид с уверенностью, которой вовсе не ощущал. В течение следующих 24 часов МИ-5 напряженно отслеживала «наиболее секретные источники», ожидая увидеть вал сообщений, подтверждающих, что фон Грёнинг понял, что его агент пойман и работает под контролем британцев. В конце концов перехватчики обнаружили лаконичное послание: «Сообщение из 14 знаков от Фрицхена расшифровано. Мы обнаружили, что оно не начинается с пяти кодовых F». Но фон Грёнинг поверил второму сообщению. Глупая ошибка с одной стороны прошла без последствий благодаря столь же дурацкой ошибке с другой стороны, и бедный измученный Рид смог наконец вздохнуть спокойно. Позднее он говорил, что эта ошибка была просто досадной. Но на тот момент она воспринималась как убийственная.

Чапмен тоже вздохнул свободно, однако его беспокойство все нарастало.

Безвылазное существование в пригородном доме в компании двух отставных полицейских, — нет, работу шпиона он представлял совсем не такой. Он начал требовать решить его будущую судьбу. Он написал записку, озаглавленную «Что я мог бы сделать во Франции», и передал ее Риду:

Пора начинать приготовления к моему возвращению. Мне дали понять, что по возвращении во Францию мне будет предоставлена свобода, — доктор Грауманн предложил организовать для меня поездку по Германии. Однако я думаю, что смогу остаться в Париже. Там множество объектов, на которых могут быть организованы диверсии, и я разработаю схемы проведения этих диверсий… Я смогу достать детонаторы, небольшое количество динамита, а также описания объектов терактов. Если мне дадут пару достойных людей, разрешат самому их подготовить и организовать все для их работы во Франции, позволив использовать мои собственные методы, я, уверен, смогу выполнить работу качественно. Однако, если нас интересует только информация, в этом случае мне необходимо будет пройти более серьезную подготовку в Германии, поскольку мои знания в том, что касается различных аспектов деятельности армии и флота, явно недостаточны. Это долгая работа, и, если люди, которые готовят мое возвращение, приедут пообщаться со мной и выслушают мои идеи, я полагаю, мы сможем достичь хороших результатов.

Лори Маршалл, заместитель Рида, прибыл на Креспини-Роуд, чтобы выслушать идеи Чапмена, среди которых были как простые и эффективные, так и весьма эксцентричные, с элементами драматизма. Если его вернут обратно в Нант, объяснял Чапмен, он сможет скрывать зашифрованную информацию в «глупых шуточных посланиях», которые отправляет по рации. Он может сделать и больше: если британцы пришлют команду диверсантов, он сможет снабжать их взрывчаткой и детонаторами из запасов Грауманна на вилле Бретоньер. «Это должны быть решительные люди, готовые расстаться с жизнью», — настаивал Чапмен. Среди потенциальных целей диверсантов он называл гестаповские канцелярии, штаб-квартиры абвера и эсэсовских офицеров. Чапмен давно заметил, что офицеры абвера имеют привычку присылать друг другу в подарок ящики с коньяком: будет сравнительно легко изготовить мину-ловушку из одного такого подарка, начинив его «достаточным количеством взрывчатки, чтобы разрушить целое здание». Маршаллу энтузиазм Зигзага показался «несколько мрачным», однако он доложил, что беседа стала «отличной демонстрацией того, как Зигзаг представляет себе свою работу».

Тем временем абвер, казалось, не подозревал, что что-то пошло не так, однако, дабы поддержать веру фон Грёнинга в своего агента, вскоре должна была потребоваться демонстрация талантов Чапмена. «Мы должны сделать все возможное, чтобы быстро организовать какой-нибудь впечатляющий взрыв на заводе компании „Де Хавилланд“», — писал Мастерман. Об этой инсценированной диверсии следовало как можно громче раструбить в прессе, в том числе непременно в The Times, любимой британской газете фон Грёнинга.

Команда, работавшая с двойными агентами, свято верила, что жизнь агента, по возможности, должна соответствовать тому, что он рассказывает немцам, и что при этом он должен делать то, что ему поручено. Мастерман называл это «принципом правдоподобия, насущной необходимостью для шпиона получить опыт того, чем он, по собственным заявлениям, занимается». В ходе допроса гораздо проще говорить полуправду, нежели плести паутину из чистой лжи. Если от Чапмена ждут взрыва на заводе «Де Хавилланд», он должен выполнить задачу так, как если бы он организовывал настоящую диверсию.

Чапмен и Бэквелл отправились в Хатфилд на автобусе и через 10 миль сошли на остановке невдалеке от завода. Они обошли территорию вдоль забора, и Чапмен внимательно изучил свою предполагаемую цель. Как они заранее договорились, рядом с главным входом Бэквелл остановился спиной к зданию, а Чапмен, глядя через его плечо и притворяясь, будто просто болтает с приятелем, описывал все, что видит: ворота, похоже, охранялись единственным полицейским, а на территории он заметил три здания, в которых могла оказаться электроподстанция. Чапмен насчитал на поле двадцать пять самолетов: он впервые видел отполированных деревянных «москитов». Даже на взгляд непрофессионала, это были красивые небольшие машины, «в которых кипел дух боевой злобы». Чуть дальше забор проходил позади паба «Комета». Рядом с пабом располагалось небольшое кафе. На работу как раз приходила утренняя смена: охранник, похоже, знал всех рабочих в лицо, поскольку лишь кивал приходящим, каждый из которых расписывался на листе бумаги.

Производство бомбардировщиков «москито» на заводе «Де Хавилланд» в Хатфилде, графство Хертфордшир.


Чапмен с Бэквеллом зашли в кафе выпить по чашечке чаю. В углу зала сидел человек в форме младшего капрала, внимательно разглядывавший их, не говоря ни слова. Мог ли он быть шпионом абвера, засланным проследить, делает ли Фриц свою работу? Или просто бдительный военнослужащий в увольнительной, заинтересовавшийся, о чем два человека могут говорить вполголоса неподалеку от важного оборонного завода в разгар войны? Может ли он поднять тревогу, в результате которой их арестуют? Бэквелл отогнал эту мысль: «Он казался скорее нервным, чем подозрительным». Быть может, капрал просто опаздывал из увольнительной.

Той же ночью по согласованию с владельцами фабрики, которых МИ-5 привлекла к операции, Бэквелл и Чапмен вернулись и более тщательно исследовали территорию. Четыре больших трансформатора размещались во дворике, окруженном стеной. Неподалеку стояло здание, рядом с которым располагался пустой бассейн. По аэрофотосъемке немцы ошибочно определили его как вспомогательную электроподстанцию, тогда как в нем находились лишь бойлер и насос для обслуживания ныне пустующего бассейна. Ночью главный вход по-прежнему охранялся, однако калитка неподалеку от паба была просто заперта на замок. Чапмен объяснил, что, задумай он и вправду взорвать фабрику, он перемахнул бы через низкую калитку в глухой час ночи, разрезав идущую поверх нее колючую проволоку и используя паб как прикрытие. Затем он установил бы два чемодана с взрывчаткой по 30 фунтов в каждом: один — под трансформаторным блоком, другой — под зданием предполагаемой вспомогательной подстанции. На каждый из них он установил бы взрыватель, сделанный из наручных часов, с задержкой взрыва на один час. Если бы подобная диверсия осуществилась, после нее «производство на заводе было бы полностью остановлено».

Разумеется, даже супершпиону не под силу самостоятельно перетащить 60 фунтов взрывчатки в двух чемоданах поверх калитки, над которой натянута колючая проволока: таким образом, для инсценированной диверсии Чапмену понадобится воображаемый помощник. Джимми Хант подходил для этой роли как нельзя лучше, а поскольку он был надежно заперт в камере, возражений с его стороны не предвиделось.


Вечером накануне Нового года Чапмен отбил фон Грёнингу депешу: «FFFFF ПОЕХАЛ ПОСМОТРЕТЬ НА УОЛТЕРА РАБОТА ТРУДНАЯ СПРАВЛЮСЬ ЕСТЬ ОДЕЖДА БИЛЕТЫ И ПРОЧЕЕ».

Внутреннее устройство завода «Де Хавилланд» было той основной картиной, которую Чапмен должен был уверенно нарисовать после возвращения во Францию. Если ему следовало убедить фон Грёнинга в том, что он восстановил контакты со своими криминальными приятелями из Сохо, ему следовало отправиться в Сохо. Если ему предстояло объяснить, что он приземлился возле Эли и утренним поездом отправился в Лондон, он должен быть в состоянии описать, как выглядят эти места при дневном свете. Его немецкий шеф просил о дополнительной информации о передвижениях войск и оборонительных мерах, и, если Чапмен хотел по-прежнему пользоваться доверием, ему следовало начать отправлять — или делать вид, что он отправляет, — то, чего тот от него ждал. Разумеется, он не мог работать, будучи запертым в Хендоне. Ему предстояло отправиться на разведку; и лишь потом Джон Мастерман и цензоры из «Комитета „Двадцать“» смогут решить, какую именно информацию можно без опаски отправить фон Грёнингу.

МИ-5 чувствовала, что в абвере теряют терпение. Фриц находился в Британии уже три недели, когда получил радиограмму с требованием; «СООБЩИТЕ ДЕТАЛЬНУЮ ИНФОРМАЦИЮ ОБ ОСНОВНЫХ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫХ И ВОЕННЫХ ОРГАНИЗАЦИЯХ». Через несколько дней пришла еще одна депеша: «СООБЩИТЕ НАЗВАНИЕ МЕСТА И КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ ВАШЕГО ПРИБЫТИЯ».

Чапмен быстро ответил: «FFFFF ПРИЗЕМЛИЛСЯ В ДВУХ МИЛЯХ СЕВЕРНЕЕ ЭЛИ ЗАРЫЛ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ С ПЕРЕДАТЧИКОМ ДОЕХАЛ ПОЕЗДОМ ДО ЛОНДОНА ПОТОМ СВЯЗАЛСЯ С ДРУЗЬЯМИ. ВСЕ ОК. ФРИЦ». Однако фон Грёнинга уже не удовлетворяли жизнерадостные, но беспредметные заверения. Ему требовалось нечто конкретное. Поэтому Бэквелл и Тус устроили для своего подопечного несколько дневных выездов. Они отправились в Эли, к месту его высадки, и прошли его предполагаемой дорогой до железнодорожной станции Уисбек, где поели рыбы с картошкой. Они прогулялись по местам, которые могли заинтересовать германского шпиона: прошлись вокруг аэродрома в Хендоне, побывали на лондонских вокзалах, а также в той части города, которая пострадала при последних бомбежках. Они стали чаще заходить в паб «Хендон Уэй», став там «хорошо известными завсегдатаями». Никто не задавал им вопросов: в двоих мужчинах, сидящих над пивом в углу маленькой комнаты в пабе, было что-то, мешавшее попыткам близкого знакомства.

Покупать одежду они отправились в Уэст-Энд, по дороге внимательно посматривая на военный транспорт, опознавательные знаки американской армии, повреждения, нанесенные бомбежками, правительственные офисы, а также пытаясь заранее заметить людей, которые могли бы узнать Чапмена. «Вскоре к Эдди стала возвращаться уверенность, — писал в рапорте Бэквелл. — Несмотря на это, он ни разу не попытался покинуть нас с Алланом и, казалось, нервничал, если мы оказывались вдалеке от него даже на короткое время». Подобные поездки могли послужить отличным фоном для легенды, которую Чапмен будет сообщать немцам, но, что еще важнее, они «помогали занимать его разум». Как уже успели догадаться Бэквелл и Тус, если ум Чапмена был ничем не занят, он снова и снова возвращался к мрачным мыслям, задерживаясь на Фриде и его дочери, а также отсутствии у него сексуальной жизни.

Чапмен казался «страшно беспокойным». Как-то раз он упомянул, что не в состоянии перевести немецкие технические термины, касающиеся изготовления бомб, поэтому на Креспини-Роуд вскоре появилась учительница немецкого, миссис Бартон, чтобы давать ему персональные уроки. Джон Мастерман, державшийся как преподаватель со своим требовательным студентом, предложил подарить ему четырехтомный немецкий словарь Мюрета и Сондерса для изучения в постели. Чапмену привезли множество книг и журналов, однако он не мог усидеть на месте более пяти минут. Как-то ночью он признался Тусу, что чувствует себя «в полной пустоте — как будто его жизнь пуста и ничто не имеет значения». Рида стали по-настоящему беспокоить вспышки депрессии у Чапмена, его суетливое нетерпение и повторяющиеся разговоры о сексе. «Его природная возбужденность и энергия вскоре с неизбежностью потребовали общения с женщиной… Было сделано множество попыток сублимировать эти эмоции, направив энергию на более важные цели».

Рид, Тар Робертсон и Джон Мастерман, собравшись на совещание, согласились с тем, что беспокойная натура Чапмена делала его «непригодным для использования в качестве двойного агента в течение долгого времени в этой стране», поскольку с его темпераментом он не в состоянии вести «затворническую жизнь». В итоге был выработан следующий план: диверсия на заводе «Де Хавилланд» будет сымитирована со всей возможной искусностью, шумно и как можно более убедительно. Чапмен, завоевав доверие своих немецких боссов, вернется в оккупированную Францию, возможно, через Лиссабон. Во Франции ему не следует вербовать сторонников или налаживать контакты с другими агентами союзников, — он должен лишь вести разведку и, возможно, диверсионную работу в пользу Британии. Более точно его задачи будут определены позднее.

Тем же вечером Рид посетил дом на Креспини-Роуд, рассказав о принятых решениях. Чапмен, «очень бледный», сидел в кресле. Тус вполголоса объяснил: он слушал радио, когда в комнату вошел Чапмен, уловивший в репортаже «что-то насчет секретных чернил и передвижения войск». В новостях речь шла о совершенно другой истории, однако на какую-то ужасную секунду Чапмен — как всегда, претендующий на главную роль в любой драме — подумал, что речь может идти о нем, и все еще был в шоке.

Рид завел разговор о будущем. Он упомянул, что если инсценировка диверсии на заводе «Де Хавилланд» пройдет успешно, немцы будут довольны и, возможно, захотят оставить Чапмена в Британии. Готов ли он остаться и заняться, возможно, организацией других фальшивых диверсий?

Чапмен опустил голову:

— У меня есть другое, более частное дело, которое я должен сделать в Берлине после возвращения.

— Любое ваше индивидуальное действие, пусть даже самое достойное, окажется, быть может, менее эффективным, нежели то, что рекомендуем мы, — проговорил Рид.

— Как вы можете судить о моих планах, не зная их? — едко ответил Чапмен.

— Думаю, вам стоит сообщить, что вы задумали.

— Нет. Вы сочтете это абсурдным и невозможным. Поскольку лишь я могу судить, под силу ли мне это, лучше я оставлю это при себе.

Чапмен упрямился, но Рид «с огромным терпением и настойчивостью» вновь и вновь просил рассказать, что тот задумал. В конце концов Чапмен глубоко вздохнул, уступая.

— Доктор Грауманн всегда держал данные мне обещания, и я думаю, что он сдержит еще одно, касающееся того, что произойдет после моего возвращения. Он верит, что я настоящий наци, я ведь всегда орал «Хайль Гитлер!» на людях и восхищался Гитлером и нацистской философией. Я всегда внимательно слушал выступления Гитлера по радио и обожал их, и я говорил Грауманну, что хочу побывать на одном из нацистских митингов, где смогу увидеть Гитлера.

Грауманн обещал организовать для Чапмена место рядом с трибуной, «в первом или втором ряду»… даже если его придется для этого нарядить в форму высшего нацистского бонзы.

— Я верю, что Грауманн сдержит обещание. — Эдди на секунду замолчал. — И тогда я убью Гитлера.

Рид сидел молча, потрясенный, а Чапмен продолжал говорить:

— Я еще не знаю, как это сделаю. Но с моими знаниями о взрывчатке и зажигательных смесях это возможно.

Рид старался оставаться достаточно спокойным, чтобы привести доводы против: будет сложно подойти к фюреру достаточно близко, чтобы бросить бомбу.

— И потом, окажется покушение успешным или нет, вас тут же ликвидируют.

Чапмен усмехнулся:

— Да, а что делать?

Рид не пытался разубедить его. Позже тем же вечером они обсудили все варианты. Эдди объяснил, что, учитывая свое прошлое, не сможет вести нормальную жизнь в Британии. Остаться навсегда в оккупированной Франции тоже не получится. В этом же случае он сможет придать своей жизни смысл, пусть даже пожертвовав ею.

Этим вечером, составляя рапорт, Рид пытался осознать, что стало причиной этого последнего, удивительного поворота в деле Зигзага. Отчасти это предложение убить Гитлера происходило от нигилизма и суицидальных наклонностей, временами овладевавших Чапменом. Однако в то же время он жаждал славы, искал для себя «грандиозный выход». Рид вспомнил, как Эдди когда-то собирал газетные заметки о собственных преступлениях: «Он хотел покинуть этот мир так, чтобы его имя было на устах всей мировой прессы, чтобы обрести бессмертие во всех учебниках истории. Это было бы достойным венцом его жизни». В этой принятой им на себя миссии было нечто отчаянное: вор и мошенник собирался убить человека, воплощавшего в себе истинное зло. Но было в этом и что-то иное, странная вспышка героизма, чувство долга, возникшее в человеке, до сих пор не заботившемся ни о ком, кроме себя. Рид был тронут. «Я верю в то, что этот человек верен Британии», — написал он.

15 Фрида и Диана

Где же искать Фриду? Расспросы Чапмена становились настойчивее. То, что раньше было просьбой, превратилось в требование. Чапмен был раздражителен, временами демонстрировал враждебность. Как-то вечером он признался Бэквеллу, что забота о Фриде и Диане — единственное, что имеет для него значение. Он должен компенсировать им все, чего не дал до сих пор. «Он хочет обеспечить ребенка, в котором, как он говорит, сосредоточен его единственный интерес», — писал полицейский в рапорте. Он заговаривал даже о том, чтобы взять Диану под опеку, если Фрида испытывает трудности, сожалея, что в сложившихся обстоятельствах это невозможно. Он попросил Туса в случае его смерти подарить Диане на ее шестнадцатый день рождения полное собрание сочинений Герберта Уэллса. Однако в то же время он размышлял, не лучше ли дочери «не знать о его существовании, поскольку он может осложнить ее жизнь, причинить боль и создать проблемы».

«Личные дела занимают значительную часть его мыслей», — писал в рапорте Бэквелл. Убийство Гитлера было одной миссией, добровольно взятой на себя Чапменом, — забота о Фриде и Диане стала второй.

Как-то вечером, потеряв терпение, он написал Тару Робертсону яростное письмо: «Я рассказал вам все, что знал, и иссяк. Я здесь больше не нужен и не хочу задерживаться ни на один день». Бэквелл передал письмо адресату, сопроводив его запиской: «Он считает свое нынешнее положение невыносимым: вернувшись в страну, он не может ни встретиться со старыми знакомыми, ни делать то, что хочется… Э. по своей сути — человек действия, неспособный вести обычный образ жизни». Бэквелл был убежден, что лишь встреча с бывшей любовницей и с дочерью вернет Чапмену здравый смысл. «Вопрос о Фриде все время гложет его, — писал он. — Организовав ему встречу с Фридой, мы почти полностью решим его проблемы».

Рид колебался. Никто не знал, как Фрида отреагирует на подобное возвращение. Риск для безопасности был велик, поскольку «если она затаила злобу, то, узнав, что Зигзаг вернулся в Британию, она пойдет в полицию, тем самым поставив нас в крайне затруднительную ситуацию». Если же воссоединение пройдет удачно, Фриду придется каким-то образом вписывать в легенду прикрытия, возможно, с риском для нее и ребенка. В итоге он сказал Чапмену, что власти рассмотрели его просьбу и полиция пытается найти следы Фриды. Эдди расстроился. Он стал еще более «резким и угрюмым» и опять залег в постель. Рид был встревожен. Чапмен явно был уверен, что МИ-5 уже нашла Фриду и умышленно не дает им встретиться. И он был прав.

Полиция нашла Фриду Элис Луизу Стевенсон практически сразу, поскольку она несколько лет разыскивала Эдди Чапмена «в связи с заявлением на получение алиментов». Она жила вместе с дочерью в мебелированных комнатах в городе Уэстклифф-он-Си в графстве Эссекс, в доме номер 17 по Коссингтон-Роуд.

С тех пор как Эдди бросил ее в девятнадцатилетнем возрасте, жизнь Фриды покатилась под откос. Когда в 1939 году он исчез — за несколько недель до того, как она обнаружила, что беременна Дианой, — она жила на квартире в Шефердз-Буш. Она пыталась разыскать Эдди — сначала через многочисленных барменов в Сохо, затем — через различных криминальных личностей и, в конце концов, с помощью полиции. Таким образом она узнала, что он находится в тюрьме на острове Джерси. Она слала ему письма и фотографии, но ни разу не получила ответа. Затем немцы вторглись на Нормандские острова: писать больше было некуда. К тому же по лондонскому криминальному миру прошел слух, что Чапмена застрелили немцы, когда он попытался бежать с Джерси.

Фрида начала обустраивать свою жизнь. Она выучилась на танцовщицу, однако с началом войны танцы становились все менее и менее востребованы. Она переехала в Саутхенд, чтобы быть поближе к матери.

Бледное, хрупкое существо с огромными карими глазами и маленьким ртом, уголки которого всегда смотрели вниз, она от природы отличалась добротой и доверчивостью. К тому же она оказалась чрезвычайно жизнестойкой и боролась за своего ребенка с яростью тигрицы. Ее отец, водитель автобуса, умер до ее рождения, так что сама Фрида, как и ее дочь, росла без отца. Она не ждала от жизни многого, однако, пользуясь тем малым, что ей доставалось, она умела свести концы с концами. В августе 1941 года она познакомилась с мужчиной по имени Кит Батчерт, много старше ее, менеджером по обслуживанию воздушных шаров, и вышла за него замуж. Брак, однако, практически сразу распался. Как-то вечером, когда Батчерт пил где-то в городе, Фрида собрала маленькую Диану, сожгла в камине костюм нового супруга и уехала.

Фрида Стевенсон с Дианой — их с Чапменом дочерью. Возможно, именно эту фотографию она послала Эдди в тюрьму на Джерси.


Она жила в меблированных комнатах и подрабатывала кочегаром, когда к ней прибыли двое сотрудников политической полиции. Расположившись в ее гостиной, они задали ей множество вопросов об Эдди Чапмене. Когда они ушли, Фрида обняла Диану, и в ее душе забрезжил луч надежды.

Тем временем на Креспини-Роуд Бэквелл и Тус поняли, что задач у них прибавилось: теперь им предстояло решать проблемы удовлетворения либидо своего подопечного. Помимо готовки, уборки и организации развлечений, теперь им надо было найти для него какую-нибудь нетребовательную женщину. Полицейские восприняли свои новые обязанности с веселой покорностью. До сих пор МИ-5 стремилась отвлечь Чапмена от того, что Рид деликатно называл «расслабиться с женщиной». Теперь компаньонов Чапмена проинструктировали: если он хочет расслабиться, ему следует предоставить такую возможность.

15 января, после ужина в «Лансдоун-пабе», Чапмен отправился в ту часть улицы Нью-Бонд, которая была известна как лондонский квартал красных фонарей. После торопливого торга у входа Чапмен выбрал себе проститутку, которая отвела его в квартиру над заведением. «К счастью, напротив был паб, — писал Бэквелл. — Он обещал встретиться со мной там примерно через полчаса и сдержал обещание». Через несколько дней преступник и полицейский отправились «расслабляться» вместе. В заведении под названием «Лайонз-Корнер» они встретились с двумя девушками, Дорис и Хелен, и пригласили их на ужин. Они заранее договорились, что, если кто-нибудь спросит, чем занимается Чапмен, они ответят, что он только что прибыл «из воинской части, находящейся в данный момент за границей». Эта легенда также поможет объяснить, почему он столь мало знаком с жизнью воюющей Британии. В последний раз он покинул Лондон в 1939 году, и ему потребовалось несколько недель, чтобы привыкнуть к миру карточек, пайков, отключений электричества и бомбоубежищ.

Визит на Нью-Бонд, разумеется, принес лишь временное облегчение. Вскоре Чапмен впал в куда более глубокую депрессию, нежели раньше. Его компаньоны становились все более изобретательны в придумывании развлечений. Надежно упаковав Чапмена в пальто, шляпу и шарф, они взяли его на волновавший тогда умы военный фильм-эпопею «В котором мы служим», где главную роль исполнял Ноэль Ковард — давний приятель Чапмена из его прежней жизни. Чапмена попросили быть осторожным: заметив кого-нибудь из знакомых, он должен был скрыться, чтобы затем встретиться со своими стражами в условленном месте. Поначалу идея работала: несколько раз Чапмен замечал старых знакомых до того, как они успевали узнать его. «У Эдди была одна поразительная черта, — писал Бэквелл. — Он обладал потрясающей памятью на лица и описания. Будучи в Лондоне, он часто узнавал людей, виденных им в самых различных местах, в лицо».

Однако внешность самого Чапмена также бросалась в глаза. Как-то вечером, у входа в ресторан Princ's в Уэст-Энде, Эдди нос к носу столкнулся с вором-форточником в коричневом двубортном костюме, которого знал еще до войны. Возбужденный и слегка пьяный, тот протянул руку со словами: «Привет, рад тебя видеть». Тус был готов вмешаться, однако Чапмен холодно посмотрел на знакомого, бросил: «Здравствуйте» — и продолжил путь. Однако тот продолжал идти за ним, бормоча извинения за свою ошибку и настойчиво повторяя, что Чапмен «как две капли воды похож на одного его знакомого». Чапмен, перейдя на французский, отпустил «шутливое замечание о брате-близнеце» и оставил изумленного мужчину в дверях. Бэквелл решил, что блеф сработал: «Человек извинился и ушел, пораженный, но, думаю, вполне уверенный, что ошибся». Чапмен заявил, что забыл, как зовут его знакомого, однако его компаньоны ему не особо поверили. «Думаю, вполне естественно, что Зигзаг не раскрыл личность этого форточника из чувства долга перед своими прежними товарищами-уголовниками, — сообщал Рид. — Но, в конце концов, это не наша забота».

Этот инцидент лишь усилил недовольство Чапмена его полутюремным существованием, позволявшим ему видеть тот Лондон, который он знал, но не быть частью его. Он потребовал встречи с Уинстоном, младшим братом, который, насколько он знал, служил в армии, однако ему сообщили, что, «согласно имеющейся информации, его брат в настоящее время находится в Индии» (что было неправдой). Как-то ночью он решил, выбравшись из окна дома на Креспини-Роуд, сбежать в Уэст-Энд, однако совесть не позволила ему сделать это, поскольку «это было бы не в интересах работы и его товарищей». Однако он скучал по старым друзьям и однажды попросил Рида найти Бетти Фармер. Рид не был уверен, ищет ли Чапмен этой встречи с амурными целями или просто хочет извиниться за то, что столь эффектно бросил ее в обеденной зале отеля на Джерси три года назад. Как и в других случаях, мотивы действий Чапмена было трудно разгадать: он был человеком, всегда оставлявшим для себя лазейки, от природы неспособным сделать ставку, не обеспечив достаточно надежной страховки. Однако последним следом Бетти Фармер было ее слезное заявление в полицию Джерси в 1939 году. Она исчезла. Рид решил, что это к лучшему. Эмоциональная жизнь Эдди и так была усложнена сверх всякой меры.

В конце концов было решено устроить Чапмену встречу с одним из немногих его друзей, заслуживающих доверия, — режиссером Теренсом Янгом, служившим на тот момент в контрразведке одной из бронетанковых дивизий вооруженных сил метрополии. В предыдущие годы Янг успел обрести некоторую известность как подающий надежды режиссер, и теперь его все время пытались вытащить с армейской службы и пристроить к производству пропагандистских фильмов. Говорят, что сам Черчилль выказывал личный интерес в этом деле. Маршалл из В1А встретился с Яном за чашкой чаю в «Клэридж» и спросил, захочет ли он встретиться с Чапменом на условиях строгой секретности, чтобы «поговорить о старых друзьях» и «поддержать его дух». Янг с радостью согласился, присовокупив, что часто задумывался о судьбе своего старого грешного приятеля. «Он сказал, что Зигзаг — мошенник и всегда останется таковым, но при этом неординарная личность», — докладывал Маршалл.

Янг своими описаниями дополнил картину гламурного и порочного мира, в котором жил Чапмен перед войной, его знакомых из числа людей кино, театра, литературы, околополитических и дипломатических кругов, его популярность, «особенно среди женщин». Маршалл поинтересовался, можно ли доверять Чапмену настолько, чтобы привлечь его к работе в разведке? Янг ни минуты не колебался: «Ему можно доверить самую сложную миссию в уверенности, что он с ней справится и не предаст пославших его туда. Однако вполне вероятно, что в один прекрасный день он ограбит того, кто его послал, — чтобы затем выполнить миссию и вернуться к ограбленному с докладом». Другими словами, на него можно полностью полагаться в том, о чем с ним договорились, тогда как во всех остальных отношениях он человек крайне ненадежный.

Чапмен и Янг встретились за поздним ужином в небольшом угловом кабинете «Савоя». Присутствовавший здесь же Маршалл следил, чтобы все прошло гладко. Они, похоже, «были рады видеть друг друга, беседа была очень оживленной», — докладывал Маршалл. Однако с количеством выпитого разговор все более и более переключался на войну, и Янг упомянул о том, что, по его мнению, победа союзников «неизбежна». Чапмен отрезал, что такие разговоры не более чем «самодовольная ограниченность», после чего стал петь дифирамбы «идеализму Гитлера, а также силе и эффективности германского солдата». Невзирая на все педагогические усилия Бэквелла и Туса, последствия столь долгой жизни среди нацистов все еще давали о себе знать. На обратном пути к дому на Креспини-Роуд Маршалл предупредил Чапмена, что высказывать подобные вещи — «неосмотрительно, вне зависимости от того, сколько в них правды».

Веру Чапмена в эффективность германской военной машины удалось подорвать совсем другим путем: у абвера все еще продолжались трудности с радиосвязью. «Наиболее секретным источникам» удалось выяснить, что специально для приема сообщений Фрица в Сен-Жан-де-Лузе была установлена новая радиостанция под кодовым именем «Хорст», с которой работал постоянный оператор, идентифицированный как лейтенант Воньи. Однако 14 января Морис прислал радиограмму, гласящую, что Чапмен должен продолжать посылать свои сообщения «вслепую», поскольку у новой станции сломалась антенна. После очередного доказательства своей неумелости немцы оказались перед необходимостью оправдываться. Следующее послание Чапмена фон Грёнингу было, по его собственным словам, «кляузой»: «FFFFF РАЗДРАЖЕН И РАССТРОЕН ПРОБЛЕМАМИ СО СВЯЗЬЮ. ЭТО БЕЗОБРАЗНАЯ РАБОТА. МНЕ ОБЕЩАЛИ ПОЛНУЮ ПОДДЕРЖКУ, И Я ДОЛЖЕН ЕЕ ИМЕТЬ. РАБОТА ИДЕТ ОТЛИЧНО. ДОСТАЛ ВСЕ, ЧТО ВАМ НУЖНО. ВЫ ДОЛЖНЫ СДЕЛАТЬ ЧТО-НИБУДЬ ДЛЯ УСТРАНЕНИЯ ПРОБЛЕМЫ. Ф.».

На следующий день весь радиообмен абвера тщательно изучался, чтобы оценить эффект этого демарша. Никаких следов. Очевидно, радист просто решил придержать взбешенное послание, по словам Рида, «чтобы самому не оказаться мишенью для ярости фон Грёнинга».

Не в первый и не в последний раз маленькие винтики большой машины действовали по своему собственному разумению с одной лишь целью — чтобы руководство не догадалось об их собственной некомпетентности. Через несколько дней Морис прислал радиограмму, в которой угодливо сообщал, что антенну починили и, кроме того, «приняты некоторые другие меры». С этого момента связь работала бесперебойно.

Чапмен в сопровождении Бэквелла отправился закупать все необходимое для изготовления бомб. Если Чапмен собирался внушить немцам, что устроил теракт на заводе «Де Хавилланд» с помощью взрывчатки, он должен заранее знать, возможно ли закупить все необходимые для ее составления ингредиенты. Все оказалось до изумления просто. В магазине Timothy Whites они купили хлорат калия, предлагавшийся как средство для уничтожения сорняков. В Хэрроу, в Boots приобрели перманганат калия и селитру. Магазин J. W. Quibell на Финчли-Роуд был рад продать Чапмену серу в порошке, средство от моли и алюминиевый порошок, оказавшийся обычной краской-серебрянкой. Муку и сахар по сходной цене можно было приобрести у любого бакалейщика. Британия, быть может, и задыхалась в тисках нормированного потребления, однако добыть все необходимое для самодельной взрывчатки оказалось на удивление просто: если бы Чапмену вздумалось купить ингредиенты для изготовления обычного торта, это наверняка стоило бы ему куда больших хлопот. Список покупок Чапмена ни у кого не вызвал вопросов; однажды, когда он по ошибке употребил немецкое слово Kalium, помощник аптекаря просто решил, что покупатель имеет в виду кальций. Вернувшись на Креспини-Роуд, Чапмен начал «в небольших объемах» экспериментировать с разными видами взрывчатки. На сей раз он не устраивал учебных взрывов: в отличие от жителей домов, соседствующих с виллой Бретоньер, благонравные обитатели Хендона явно не стали бы терпеть горящих пней, со свистом прилетающих на задний двор. «Это заняло Эдди, — писал Бэквелл. — Однако он был очень обеспокоен и не мог ни на чем сосредоточиться на сколько-нибудь долгое время».

Авиазавод «Де Хавилланд», на заднем плане видны готовые «москито», на переднем плане — Аллан Тус и Нол Бэквелл, охранники Чапмена.


По идее, Чапмен должен был чувствовать себя вполне довольным, изготовляя бомбы, шлифуя свой немецкий, встречаясь со старыми друзьями и плетя сложную вязь своей легенды, однако он был несчастен. Стремление увидеть Фриду и ребенка превратилось у него в навязчивую страсть. Он почти ни о чем больше не говорил. Рид осознал, что эта проблема способна вызвать серьезный кризис: «В подобном состоянии он мог легко перекинуться на сторону врага по возвращении во Францию и открыть немцам свою связь с нами. Но даже если подобного не произошло бы, он, вполне вероятно, стал бы игнорировать полученные инструкции, действуя под влиянием импульсов и своих собственных фантазий».

Маршалл, заместитель Рида, был отправлен на Креспини-Роуд для разговора с Чапменом по душам за бутылкой виски. От природы благожелательный и преисполненный сочувствия, Маршалл был отличным слушателем. Выпивая и беседуя с ним, Чапмен открылся, как никогда раньше. «Он говорил исключительно по-французски, и это помогло ему, поборов природную осторожность, раскрыть свои самые затаенные мысли», — вспоминал Маршалл. Чапмен рассказывал о своем трудном детстве, обиде за недополученное образование, нетерпеливом стремлении возместить не сделанное в прошлом и отчаянном желании найти, ради чего жить — или умереть.

Они проговорили до трех утра. Девятистраничный отчет Маршалла об этом «серьезном и личном» разговоре — один из самых откровенных документов в деле Зигзага: в нем полное описание человека, ведущего борьбу с противоречивыми элементами собственной личности.

«Он пытается, быть может, впервые, понять себя и найти смысл своей жизни, — пишет Маршалл. — За последние три года он открыл для себя прелесть размышлений, Герберта Уэллса, литературу, альтруизм и красоту. Он не сожалеет о прошлой жизни, однако чувствует, что в обществе для него нет места и ему лучше было бы умереть — но не бессмысленно. Он стремится возместить все то плохое, что было им сделано в жизни, и не успокоится, пока сам, своими руками не совершит что-нибудь стоящее».

Эдди признался, что разрывается между патриотизмом и эгоизмом, чувствуя, что «борется с самим собой». До этого времени он всегда «действовал ради себя и делал что хотел», но теперь он изменился. «Теперь он понимает, что должен думать о других, однако, как выяснилось, для него это очень сложно».

В какой-то момент, повернувшись к своему собеседнику с лицом, искаженным болью, Чапмен спросил:

— Вы думаете, личная жизнь важнее страны и идеалов?

Маршалл ответил, что так не думает.

Второй вопрос оказался еще более глобальным:

— Как вы думаете, каков смысл жизни?

На этот вопрос у Маршалла был ответ:

— Я объяснил, что верю в стремление человека к высшей участи: в борьбе человек добрался от состояния обезьяны до сегодняшнего уровня цивилизации и все еще продолжает двигаться вперед. Поэтому долг каждого — помочь человечеству в этом поступательном движении.

Понимая, сколь возвышенно это прозвучало, Маршалл быстро добавил:

— Это вовсе не значит, что все мы должны быть паиньками. Война вообще — скотская вещь.

Чапмен, обдумав слова Маршалла, заметил, что его собственное кредо сходно с тем, что провозглашал Герберт Уэллс, и отражено в его личной философии — настолько, насколько вообще можно говорить о философии Эдди. Они рассуждали о социализме и капитализме, патриотизме и долге. «Казалось, он впервые задумался о таких вещах, — размышлял впоследствии Маршалл, — и полагал их великими открытиями, какими они, в сущности, и были».

Теперь настала очередь Маршалла спросить:

— А какой ты видишь свою роль во всеобщей борьбе человечества?

Ответ прозвучал безнадежно:

— Моя жизнь никому не нужна. Я думаю, что мне было бы лучше умереть — но не бесполезной смертью, а совершив что-то, чем я смог бы искупить то зло, которое причинил.

Маршалл заявил, что это — «выход для труса. Если ты ищешь смерти, значит, признаешь свое поражение. Теперь ты — думающий человек. Человечество движется по пути прогресса, и ты должен сыграть свою роль в его развитии. Только ты можешь решить, послужит ли победа Британии дальнейшему прогрессу человечества, или для него будет лучше, если восторжествует идеология нацистов».

Чапмен признался, что в этом смысле он уже принял решение:

— Англия не должна проиграть войну.

Маршалл заметил, что Эдди «видел слишком много жестокости и ужаса — запуганное население Франции, зверства гестапо», — чтобы позволить себе оставаться в стороне. Направляясь с Креспини-Роуд домой по стылым рассветным улицам Лондона, Маршалл был уверен, что теперь Чапмен еще «сыграет свою роль».

Рид был впечатлен докладом Маршалла о вечере, проведенном с Чапменом, заметив, что это — «самое ценное исследование его личности». В нем вырисовывался человек, который стремится исполнить свой долг, одновременно пытаясь разобраться в собственном внутреннем хаосе. Найти свое «высшее предназначение» в войне против Гитлера Чапмен мог, лишь примирившись с самим собой. Пора было начинать операцию «Фрида».

26 января Фриду и Диану привезли в Лондон и поселили в отеле «Бент Бридж». Встреча состоялась тем же вечером. Предупредительные тюремщики Бэквелл и Тус организовали доставку цветов и шампанского, а также присмотр за ребенком. Пока Фрида Стевенсон и Эдди Чапмен общались в комнатах наверху, полицейский играл в холле отеля с трехлетней Дианой. Эдди должен был сказать Фриде, что ему удалось сбежать с Джерси и что по возвращении полиция сняла с него все обвинения, — и теперь ему предстояло вступить в армию и отправиться за границу. Она приняла это объяснение без единого вопроса. На следующий день Фрида и Диана переехали на Креспини-Роуд, чтобы, как выразился Бэквелл, «войти в семью», состоявшую теперь из мошенника и двойного агента, танцовщицы, переквалифицировавшейся в кочегары, неугомонного ребенка и двух страдальцев-полицейских.

Фрида вошла в жизнь Чапмена быстро и окончательно, — так же, как исчезла из нее почти четыре года назад. Наслаждаясь этой странной пародией на семейный уют, Чапмен больше не требовал поездок в Уэст-Энд и встреч со старыми приятелями, — он «был рад всецело ограничиться своим домашним кругом». По вечерам молодая пара, держась за руки, прогуливалась по Хендону, пока один из полицейских следовал за ними на почтительном расстоянии, а другой играл с Дианой и занимался работой по дому.

Разумеется, управление разросшимся хозяйством в сочетании с работой с непроверенным двойным агентом было чрезвычайно сложной организационной задачей. Фрида устроилась в спальне Чапмена, поэтому отдельной проблемой было «заставить ее проснуться, одеться и не позже 9.45 спуститься вниз, поскольку в ванной и на лестнице она могла услышать стук работающего передатчика». Еще одна сложность заключалась в том, что уборщица миссис Уэст приходила на Креспини-Роуд по утрам и приходилось исхитряться, чтобы она не включала свой пылесос, пока Чапмен вел передачу.

Как-то около семи вечера Эдди объявил, что они с Фридой отправляются в постель.

— Эдди, мы должны быть в эфире в девять, — шепнул Рид, когда пара проходила мимо него. — Не забудь.

В 20.00 Рид на цыпочках поднялся по лестнице и осторожно постучал в дверь.

— Эдди, у тебя еще час, — сказал он.

Ответа не было.

В 20.45 Рид заколотил в дверь:

— Эдди, у тебя пятнадцать минут!

Чапмен высунул голову из-за двери:

— О нет, как пятнадцать минут? — пробормотал он и вновь скрылся в спальне.

Рид уже опасался, что ему придется беззастенчиво прервать сексуальные утехи парочки, когда из спальни наконец-то вышла взъерошенная Фрида.

К окружающим ее загадкам Фрида относилась с удивительным безразличием. За ее любовником постоянно наблюдали один или два крепких парня, не упускавшие его из виду ни на шаг. Другие люди, по большей части в гражданском и один в потрясающих клетчатых штанах, приходили и уходили в самое неподходящее время, при этом Фриде зачастую предлагалось подольше погулять с ребенком. Иногда она слышала, как Эдди учит немецкие слова. В кухонном буфете хранились какие-то странные химикалии. «Фриде пришлось привыкнуть к множеству странных вещей, происходящих вокруг, — сообщал Бэквелл. — Но она никогда не задавала вопросов». Когда она жила с Чапменом на Стерндейл-Роуд, в доме также появлялись и исчезали странные люди, присутствия которых, равно как и дел, по которым они приходили, ей никто не объяснял. Возможно, нынешний быт напоминал ей прежние времена. «Хотя она не знала, что происходит, она принимала происходящее без вопросов и привыкла к тому, что мы трое почти никогда не разлучаемся», — писал Тус.

Настроение Чапмена изменилось мгновенно. «После встречи с Фридой и ребенком Эдди пребывал в отличном настроении и то и дело говорил, что его представления о будущем изменились. Теперь у него появился, как он выражался, „raison d'être“, смысл жизни. Он потерял интерес к другим женщинам и поездкам в Уэст-Энд и заявил, что теперь готов оставаться на месте, работать над легендой прикрытия и готовиться к возвращению во Францию». На фоне прежнего Чапмена, унылого и брюзжащего, нынешний Эдди казался на удивление позитивным и оживленным. Он души не чаял в своей дочери, живой девчушке, наполнявшей шумом и гамом весь дом. Мрачный нигилизм Чапмена уступил место столь же безудержному оптимизму и безграничной вере в себя. Временами он даже стал заговаривать о том, чем бы он мог заняться после конца войны: раньше подобных мыслей у него не наблюдалось. Он рассуждал, что, возможно, осядет с Фридой в Польше и откроет там кабаре, а может, просто вернется к своему криминальному ремеслу, поскольку сомневается в своей способности жить «как законопослушный обыватель». Он даже поинтересовался, не найдется ли для него места в рядах секретной службы: эта работа удовлетворяла бы его «тягу к сильным эмоциям».

Тус весьма сомневался, что МИ-5 захочет видеть Чапмена в своих рядах в качестве постоянного сотрудника, однако он отметил, что молодой человек наконец-то начал мыслить позитивно: «Раньше он не верил в свое будущее и не хотел его». Достигнув одной цели — воссоединившись с Фридой и ребенком, — теперь он стремился добиться следующей: организовать фальшивую диверсию на заводе «Де Хавилланд».

«Что за человек! — писал Рид, узнав об ошеломляющем успехе операции „Фрида“. — Удивительно, насколько очевидным кажется решение задачи после того, как она уже решена. Включение в схему этой женщины сняло практически все проблемы, кардинально изменив его эмоциональное состояние и отношение к жизни». По странному совпадению, в это же время выяснилось, что развод Чапмена с Верой Фрейдберг был окончательно утвержден еще в то время, когда тот был в тюрьме. Он тут же сделал предложение Фриде, которая благоразумно попросила подождать до того момента, как он закончит свою армейскую службу.

Сотрудники МИ-5 радовались позитивным изменениям в жизни Чапмена отнюдь не из чистого альтруизма: поскольку теперь у Эдди Чапмена в Британии были невеста и ребенок, вероятность того, что он переметнется на сторону немцев, значительно снижалась. Конечно, с учетом его предыдущей биографии, сделанное сегодня предложение могло быть благополучно забыто уже на следующий день, однако, как глубокомысленно заметил Рид, «для него это серьезный стимул для возвращения на территорию стран-союзников». Британские разведчики, руководившие Чапменом, были, безусловно, честными и благородными людьми, однако, получив в свои руки подобный рычаг воздействия, они знали, как его использовать. Немцы держали в заложниках Фарамуса ради лояльности Чапмена, — МИ-5, в свою очередь, брала на себя заботу о Фриде, однако лишь пока Чапмен исправно выполняет свои обязанности. Разумеется, никто никогда не описывал это в столь прямых выражениях. В подобной грубости не было нужды.

Что касается Фриды, она, вероятно, так и не поняла, сколь важную роль сыграла в разворачивающейся драме, и не догадывалась, что у обходительных джентльменов, обращавшихся к ней со всей возможной вежливостью, были для этого какие-то скрытые мотивы. Возможно, она никогда не задавала вопросов лишь потому, что так ничего и не заподозрила. Хотя, с другой стороны, Фрида с рождения училась выживать в любой ситуации, и, даже если она понимала, какая роль ей досталась, она была слишком осмотрительна, чтобы заговаривать об этом.

16 Абракадабра

Убедить немцев в том, что на заводе «Де Хавилланд» была совершена диверсия, не нанеся при этом предприятию каких-то видимых повреждений, мог разве что волшебник. Что поделать, пришлось привлечь к делу волшебника. Знакомьтесь, Джаспер Маскелайн: фокусник, звезда Уэст-Энда, самое необычное секретное оружие Британии. Маскелайн происходил из старинной династии фокусников, алхимиков и звездочетов (его дед был знаменитым иллюзионистом во времена викторианской Англии). Уже в начале 1930-х годов он прославился в качестве мастера, обладающего непревзойденной ловкостью рук, а также разоблачителя жульнических трюков медиумов-духовидцев. Кроме того, он был искусным изобретателем. Одним из его наиболее значимых подарков человечеству стала дверь туалета, отпирающаяся с помощью брошенной в щель монетки: так что всякий раз, когда вы тратите пенни в уличной уборной, вы делаете это во славу Джаспера Маскелайна. Он выглядел как типичный фокусник: с напомаженными волосами на прямой пробор, усиками как у кинозвезды, в цилиндре и с волшебной палочкой, — и был при этом чрезвычайно умен и чудовищно тщеславен.

Джаспер Маскелайн, профессиональный фокусник, вовлеченный во время Второй мировой войны в деятельность по дезинформации немецкой разведки.


Когда его впервые попросили послужить своей магией делу победы, он, бросив свое шоу, отправился развлекать войска фокусами. Однако генерал Арчибальд Уэйвелл, изобретательный командующий британскими вооруженными силами в Северной Африке, придумал, как можно применить таланты Маскелайна в военных целях. Фокусника отправили в Ливийскую пустыню, где он собрал «банду колдунов» — возможно, самое эксцентричное военное формирование в истории, среди членов которой были химик-аналитик, мультипликатор, преступник, декоратор, реставратор картин, плотник — и единственный профессиональный солдат, который отвечал за всю бумажную волокиту.

Их целью было вводить врага в заблуждение. Они строили фальшивые подводные лодки и «спитфайры», маскировали танки под грузовики и даже успешно спрятали от глаз врага часть Суэцкого канала, с помощью поворотных зеркал и прожекторов создав в небе «слепое пятно» в 9 миль шириной.

В качестве вершины своей военной карьеры Маскелайн помог армии одержать победу в битве при Эль-Аламейне, с помощью целого набора «трюков, уловок и хитрых штук» убедив Эрвина Роммеля, что британцы скорее начнут контратаку с юга, нежели с севера. В 1942 году «банда колдунов» построила около двух тысяч фальшивых танков и даже начала тянуть поддельный водопровод якобы для снабжения водой этой несуществующей армии. Наполовину построенный водопровод немцы легко засекли с воздуха; работы шли медленно, и это, казалось, убедило немцев, что до ноября им не следует ждать британского наступления. Роммель отправился в отпуск, наступление британцев началось 23 сентября. После того как победа была одержана, Черчилль лично воздал должное «отличной системе маскировки», которая сделала ее возможной.

Таким образом, чтобы заставить завод «Де Хавилланд» исчезнуть в клубах дыма от фальшивой диверсии, Маскелайн был идеальной кандидатурой. По свидетельству Чарльза Фрезер-Смита, который занимался снабжением секретных служб разнообразными боевыми приспособлениями (впоследствии он был увековечен как Кью в романах о Джеймсе Бонде), Маскелайну предложили сделать так, чтобы «с воздуха завод выглядел полностью разрушенным». После консультаций с Таром Робертсоном и полковником сэром Джоном Тернером, руководителем службы маскировки Министерства военно-воздушных сил, план фальшивой диверсии на заводе стал обретать форму.

Поначалу участники группы предложили застелить крыши заводских помещений асбестовыми листами и развести на них сильный огонь, который, несомненно, будет замечен германской авиацией. Однако Мастерман наложил вето на эту идею, указав, что пламя станет чрезвычайно заманчивой целью для самолетов люфтваффе: «Немцы могут попытаться добомбить завод, пока не потушен пожар». Вместо этого было решено использовать камуфляжную сеть, столь убедительно сделанную, что и с земли, и с воздуха будет казаться, будто на заводской электроподстанции взорвалась бомба огромной силы.

Специалисты по камуфляжу изготовили четыре модели трансформаторов из дерева и папье-маше, покрасив их в металлический серый цвет. Два из них должны были быть смяты, как будто брошенные на бок силой взрыва. Тем временем настоящие трансформаторы укроют сетью и листами гофрированного железа, разрисованными таким образом, что с воздуха на их месте будет видна «громадная воронка». В ночь «диверсии» огромные деревянные ворота подстанции, выкрашенные зеленой краской, будут заменены на другие зеленые ворота, разбитые и покореженные.

Стены здания меньшего размера будут затянуты брезентом, разрисованным под полуразрушенные остатки кирпичной кладки, а остальные стены покрыты сажей, будто от взрыва. По территории завода в радиусе 100 футов будут разбросаны булыжники и строительный мусор. Полковник Тернер заверил Тара, что пилоты-разведчики, равно как и германские агенты, которых отправят изучить нанесенные заводу повреждения, будут полностью введены в заблуждение.

Чапмен передал фон Грёнингу: «FFFFF УОЛТЕР ГОТОВ К ОТПРАВКЕ. НАЧИНАЙТЕ ГОТОВИТЬСЯ К МОЕМУ ВОЗВРАЩЕНИЮ. Ф.».

Военные метеорологи, приняв во внимание прогнозы погоды и движение Луны, рекомендовали устроить фальшивую диверсию в ночь с 29 на 30 января, когда ночь будет темной, но малооблачной, что позволит немцам разглядеть результаты проделанной работы. Кроме того, луна этой ночью взойдет лишь в 2.30 ночи, и у организаторов будет как минимум три лишних часа темноты для устройства представления.

Однако создание убедительных декораций было лишь половиной дела. Чтобы убедить немцев, о диверсии должна написать пресса, причем годилось лишь одно издание — The Times, «Громовержец», газета британского высшего общества. Через The Times Эдди должен был подавать сигналы о себе фон Грёнингу, и вот теперь МИ-5 собиралась использовать тот же канал, чтобы обвести немца вокруг пальца.

Главным редактором The Times был Роберт Баррингтон-Уорд, образчик журналистской неподкупности и университетский однокашник Джона Мастермана. Несмотря на это последнее обстоятельство, Мастерман предупредил коллег, что убедить редактора принять участие в игре будет «крайне сложно». Мастерман вкратце описал ему ситуацию, подчеркнув исключительную важность фальшивой диверсии, и спросил, не согласится ли газета «утром в субботу опубликовать пару строк о происшествии». Баррингтон-Уорд отказался — вежливо и с сожалением, но решительно заметив, что «он был бы рад помочь, но сама идея о том, что The Times опубликует заведомую фальшивку, категорически противоречит политике издания. Не только репутация, но и общественная полезность газеты базируется исключительно на принципе, в соответствии с которым The Times никогда не публикует сообщений, в правдивости которых не уверена». Мастерман возразил: в конце концов, пара строк ложной информации сама по себе — мелочь. Однако Баррингтон-Уорд был непреклонен: «При всем уважении к вам — нет».

Формально редактор The Times был прав: когда независимая газета, пусть даже в военное время, публикует заведомую фальшивку, она перестает быть не только независимой, но и газетой. Баррингтон-Уорд также предостерег Мастермана от попыток протащить эту историю в прессу через Министерство информации: в этом случае либо придется лгать газетчикам, либо, что еще хуже, вовлекать их в заговор, что в стратегической перспективе непременно приведет к катастрофе, ведь большинство репортеров в принципе не способны хранить секреты. Вместо этого Баррингтон-Уорд посоветовал Мастерману обратиться к тем своим коллегам, которые, возможно, придерживаются менее строгих этических принципов: к примеру, в Daily Express или Daily Telegraph. Мастерман не привык к тому, чтобы ему читали лекции по этике. Оба чувствовали себя весьма неловко и, пожав друг другу руку, договорились считать этот разговор «несостоявшимся».

Артур Кристиансен, редактор Daily Express, был, по всей видимости, менее щепетилен или более патриотично настроен, а может быть, и то и другое разом. Он также указал, что в рамках подобного обмана «ему придется публиковать в газете заведомо ложные факты», но тем не менее был рад помочь. Ему искренне нравилась идея обмишурить немцев, однако, заметил он, правила цензуры, действующие во время войны, запрещают ему публиковать заметки, которые могут воодушевить врага. Сообщение о разрушении жизненно важного авиастроительного предприятия явно подпадало под категорию запретных для публикации, и в случае, если оно все-таки выйдет в его газете, «цензоры, едва прочитав, оборвут ему телефон». Они сошлись на компромиссе: Кристиансен опубликует ложную новость, но лишь в первом выпуске газеты, который отправляется в Лиссабон, откуда, через немецкое консульство, расходится по Германии и оккупированным территориям. Если немцы обнаружат, что заметка вышла только в первом выпуске, они, несомненно, придут к выводу, что цензор, прочитав ее, запретил к публикации в последующих выпусках. Мастерман быстро набросал несколько строк о событии, которое не происходило и никогда не произойдет. Кристиансен, ухмыляясь, переписал заметку журналистским языком.

Чапмен сообщил фон Грёнингу планируемую дату диверсии: «FFFFF УОЛТЕР ПОЛНОСТЬЮ ГОТОВ. ЦЕЛЬ — ПОДСТАНЦИИ».

Последние элементы камуфляжа были установлены на свои места. Командование истребительной авиации было предупреждено о том, что следует внимательно следить за появлением самолетов-разведчиков в районе Хатфилда, но ни в коем случае не атаковать их. Если бы кто-то из рабочих начал задавать вопросы о назначении раскрашенных брезентовых полотнищ, владелец должен был ответить, что на заводе проверяют, «способна ли высотная фотография зафиксировать подобные разрушения». Если бы этим вопросом заинтересовалась пресса, журналистам следовало отвечать, что «что-то случилось, но, в принципе, ничего страшного, это явно не стоит внимания газетчиков». Подобные ответы, несомненно, запустят целую волну слухов.

Как только наступила темнота, команда специалистов по камуфляжу из инженерных войск, а также несколько декораторов из театра Королевы Виктории тихо проскользнули на территорию завода «Де Хавилланд» и начали последние приготовления к мошенническому спектаклю. Скорее всего, труппой руководил Маскелайн, хотя, вполне вероятно, он наблюдал за происходящим откуда-то из-за кулис. Это было бы в его стиле: он умел появляться и исчезать совершенно неожиданно. На этот раз речь шла о фокусе промышленного масштаба, однако за несколько часов команда специалистов по маскировке закончила работу и на глазах у Ронни Рида растворилась в «непроглядной тьме». А незадолго до полуночи жителей Хатфилда разбудил мощный взрыв.

Рассветные лучи осветили панораму разрушений. Вокруг места предполагаемого взрыва, по словам Рида, «царил полный хаос». Кирпичи, булыжники, гнутое железо, куски бетона и какие-то разбитые в щепки деревяшки валялись по всему двору подстанции. Меньшее по размеру здание, казалось, сокрушил гигантский молот, фальшивые трансформаторы, совершенно разбитые, валялись среди обломков, словно выпущенные наружу кишки какого-то гигантского животного. Даже оператор бойлерной поверил в это представление: он ворвался в заводскую контору «в крайнем возбуждении», крича, что в здание попала бомба. Место происшествия тут же отгородили экранами, словно для того, чтобы скрыть от любопытствующих взглядов.

Поддельные «результаты диверсии» на заводе «Де Хавилланд»: небольшие постройки укрыты брезентом для маскировки и разрисованы «под повреждения», по территории разложены «обломки», имитирующие «последствия взрыва».


Обследовав работу фокусника, Тар Робертсон заявил, что крайне доволен. «Картина была весьма убедительна, — писал Рид. — Фотографии с воздуха, сделанные с высоты больше 2 тысяч футов, не вызывали никаких подозрений, демонстрируя картину значительных разрушений». Погодные условия, правда, были не идеальны, — тучи висели плотным слоем, — но, если «противник нанесет визит», он засвидетельствует «картину опустошения», бывшую на самом деле лишь фикцией, обманкой, нарисованной на холсте. Это, как писал Фрезер-Смит, был «шедевр Маскелайна».

Чапмен отбил триумфальную депешу: «FFFFF УОЛТЕР РВАНУЛ В ДВУХ МЕСТАХ». Этим вечером ликующий фон Грёнинг на вилле Бретоньер приказал подать «всем шампанского». Вскоре Эдди получил ответ: «ПОЗДРАВЛЯЕМ С ДОСТОЙНЫМ РЕЗУЛЬТАТОМ ПО УОЛТЕРУ. ПОЖАЛУЙСТА, ПРИШЛИТЕ ГАЗЕТНЫЕ ЗАМЕТКИ О ПРОИСШЕСТВИИ. СДЕЛАЕМ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИИ ВАШЕГО ВОЗВРАЩЕНИЯ. ЖДЕМ ВАШИХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ».

DAILY EXPRESS

Понедельник, 1 февраля 1943 года

Первый выпуск

ВЗРЫВ НА ЗАВОДЕ

Проводится расследование взрыва на заводе в пригороде Лондона. На данный момент известно, что повреждения были незначительными, человеческих жертв не было.

Сама краткость газетной заметки должна была продемонстрировать, что за ней многое кроется. Первый выпуск был отпечатан в пять утра и, как всегда, отправлен в Лиссабон.

По приятному совпадению в день после происшествия Герман Геринг, клявшийся, что ни один вражеский самолет не пролетит над Берлином, участвовал в военном параде в немецкой столице. Перед началом его выступления в небе зажужжали «москито» из 105-й эскадрильи и начали бомбежку города, тем самым прервав парад и приведя в ярость шефа люфтваффе. В тот же день «москито» из 139-й эскадрильи столь же непочтительно обошлись с другим парадом, на котором выступал доктор Геббельс. «Москито» вновь показали себя с лучшей стороны. С тем большим удовлетворением германское высшее командование восприняло новость о том, что завод, производивший эти машины, теперь лежит в руинах благодаря немецкому диверсанту.


Тон поздравительной депеши фон Грёнинга, направленной агенту Фрицу, свидетельствовал о том, что немцы не торопятся вернуть его, с учетом отличных результатов, которых ему удалось добиться. Однако МИ-5 хотела вернуть Чапмена во Францию как можно скорее — раньше, чем полиция узнает, что разведка укрывает известного преступника. Как заметил Тар, «на сегодняшний день разведка покрывает как минимум два тяжких уголовных преступления, а также много других, которые, по-видимому, также были совершены». Эдди, вдохновленный вновь обретенной уверенностью в себе, по-прежнему стремился поскорее приступить к работе — в качестве шпиона, диверсанта или убийцы.

Предложение Чапмена об убийстве Гитлера было отвергнуто без шума и объяснений. Архивы МИ-5 содержат на этот счет подозрительно мало информации. Несмотря на то что этот план наверняка должны были обсуждать на самом высоком уровне, в рассекреченных документах нет и следа данных на этот счет. Официальный рапорт по делу Зигзага содержит детальное описание предложения Чапмена об убийстве фюрера с помощью взрывчатки, однако следующий непосредственно за этим описанием отрывок был полностью вымаран внутренним цензором МИ-5. Возможно, вето было наложено лично Черчиллем. В мае 1942 года чешский партизан, прошедший подготовку в Британии, убил Рейнхарда Гейдриха, потенциального преемника Гитлера и главу службы безопасности Рейха, однако последовавшая за этим чудовищная волна репрессий убедила британский кабинет министров отказаться от дальнейших убийств видных чиновников Рейха. Возможно, Чапмен был слишком неконтролируемым агентом, чтобы посылать его на подобное дело. А может быть, познав любовь и радость отцовства, он и сам уже не столь стремился «уйти в ореоле славы».

Риду казалось, что предложение фон Грёнинга отправить Чапмена на нацистский митинг было «туманным». Однако оно, напротив, было вполне конкретным. Несмотря на собственные мысли относительно Гитлера, фон Грёнинг с энтузиазмом отнесся к идее добыть Чапмену место в непосредственной близости от фюрера, пусть даже его пришлось бы переодеть для этого в форму немецкого офицера. И это позволяет нам сделать другое интригующее предположение. Фон Грёнинг, как и многие офицеры абвера, был стратегическим противником нацистского режима. Некоторые из офицеров абвера с 1938 года плели заговоры против Гитлера, а июльская попытка убийства фюрера, случившаяся год спустя, привела к роспуску абвера и казни самого Канариса. Полагал ли фон Грёнинг Чапмена потенциальным орудием для убийства Гитлера? Быть может, германский аристократ и сам надеялся «навеки остаться в истории»? Полагал ли он, что его лучший агент, при всей своей явно демонстрируемой преданности нацистским идеям, может иметь собственные скрытые причины желать оказаться поблизости от фюрера? Быть может, Чапмен и фон Грёнинг совместно стремились к осуществлению этого плана? Скорее всего, мы никогда не узнаем ответов на эти вопросы, поскольку британская разведка тихо отказалась от этой идеи. Джон Мастерман редко допускал ошибки, а допущенные практически никогда не признавал. Однако и после войны он все еще задавался вопросом, не допустила ли МИ-5 роковую ошибку, отказавшись поддержать предложение Чапмена об убийстве Гитлера: «Возможно, мы упустили отличную возможность, ведь Зигзаг был энергичным и опытным преступником».

Тем временем внутри МИ-5 шли ожесточенные дебаты о том, что делать с Чапменом. Рид, Мастерман и Робертсон были уверены, что он «честен и искренен», хотя и непостоянен. «В его искренности не приходится сомневаться», — настаивал Рид. Мальчик с рабочей окраины, выросший в многоквартирном доме на Кингз-Кросс и выучившийся лишь благодаря стипендии, он понимал, с какими трудностями сталкивала Чапмена жизнь, и мог говорить с ним на одном языке. Остальные, однако, не испытывали подобной уверенности. Капитан Шенкс, один из сотрудников, подобно Риду работавших с двойными агентами, считал Чапмена мошенником, «чье оружие — приятная, учтивая и обходительная манера общения в сочетании с мнимой утонченностью… Он как катящийся камень, который не успевает обрасти мхом, зато полирует себе бока». Шенкс полагал возможным, что в Чапмене сохранилась «искра благородства», однако сомневался в этом. В конце концов, Эдди был спекулянтом и бандитом, согласившимся служить немцам из своекорыстных интересов и теперь предлагавшим услуги Британии, исходя из тех же мотивов. «Чапмен далеко не дурак, и, вполне возможно, он решил угодить и нашим, и вашим. Сложно себе представить, что человек, всю жизнь остававшийся врагом общества, может быть движим патриотическими чувствами». Шенкс соглашался с тем, что, «патриот ли Чапмен или приспособленец, он в любом случае оказал Британии услугу», однако не мог скрыть своей неприязни к нему.

Подобные сомнения были отчасти справедливы, однако при этом они показывали и ту пропасть, что разделяла профессионалов из спецслужб, по большей части выходцев из высших слоев общества, получивших хорошее образование, и мошенника из рабочей семьи, вовсе образования не имевшего, с которым им, однако, приходилось теперь работать локоть к локтю. От внимания снобов из числа сотрудников не укрылось, что Эдди пытается скрыть свой северо-восточный акцент за «витиеватой манерой речи» — однако с его стороны это была лишь попытка походить манерой речи на образованного человека. «Когда он говорит естественно, повинуясь лишь чувствам, его речь безграмотна, — заметил один из следователей. — Однако, на мой взгляд, тот факт, что человек с его биографией и характером сумел приобрести хотя бы зачатки культуры, уже достоин всяческого восхищения».

Самая глубокая пропасть отделяла Эдди Чапмена от Виктора, лорда Ротшильда — пэра, миллионера, ученого и главу В1С — подразделения МИ-5, ведавшего взрывчаткой и диверсиями.

Лорд Ротшильд был продуктом Итона, Кембриджа, элитных ночных клубов — словом, представителем самой аристократической элиты Британии. Помимо наследственного титула, он обладал всем, что можно купить за деньги, а также IQ, равным 184. Малкольм Маггеридж, журналист и писатель, во время войны работавший в разведке, находил его несносным типом, до краев переполненным «фальшивыми истинами науки и столь же безосновательным самоуважением, ожидаемым и от других лишь из-за его состояния и знаменитого имени». Однако в то же время он был до странности застенчив и совершенно бесстрашен, отличаясь при этом чисто мальчишеской страстью к взрывчатым веществам. Как глава В1С (подразделения со штатом из двух секретарей), Ротшильд занимался вопросами предотвращения диверсий. Он должен был определять, какие из британских военных производств наиболее беззащитны перед диверсантами, а также предупреждать попытки диверсий со стороны немецких агентов. Одной из его обязанностей, в частности, было проверять присылаемые Уинстону Черчиллю сигары, дабы убедиться, что в них не установлены мины-ловушки. Другой, куда менее веселой задачей было обезвреживание немецких мин. Бывало, немцы прятали взрывчатку в вешалках для одежды, маскировали мины под лошадиный помет, набивали тринитротолуолом термосы. Этим он занимался с удивительным хладнокровием, работая в частной лаборатории, которую оплачивал из собственного весьма туго набитого кармана. «Когда разбираешь на части взрыватель, времени пугаться нет», — писал он. Многие охотно поверили бы лорду Ротшильду на слово в этом вопросе.

Лорд Виктор Ротшильд, пэр, миллионер, ученый и глава отдела МИ-5 по диверсионной деятельности и взрывному делу. Ротшильд и Чапмен сошлись на почве страсти к взрывчатым веществам.


Как хорошо подготовленный немецкий диверсант, Чапмен неминуемо должен был встретиться с лордом Ротшильдом, дабы тот внимательно изучил его и, по возможности, «разминировал» — столь же тщательно, как любую бомбу. Они встречались дважды, проговорили много часов подряд и отлично поладили, поскольку и мошенник, и пэр испытывали одинаковый восторг от громких взрывов. Они обсудили мины-ловушки, приспособления для замедления взрыва, угольные бомбы, бомбы для подрыва поездов, а также различные способы затопления кораблей. Чапмен рассказал лорду Ротшильду, как можно сделать взрыватель из наручных часов, бутыли из-под чернил или нити накаливания электрической лампочки, как замаскировать взрыватель на рельсах с помощью бабочки, спрятать динамит в брикете марципана и изготовить детонатор из уротропина — патентованного лекарства от желудочных хворей.

Ротшильд, изумленный и восхищенный, впитывал информацию:

— Все, что вы держите в голове, — это поразительно. Ваша память — просто кладезь интереснейших, потрясающих сведений.

— У меня большой опыт в устройстве подобных штук.

— Вы ведь и раньше много знали об этих делах?

— Мой практический опыт был довольно ограниченным.

— Вы специалист по электричеству?

— Нет, но моя бурная карьера действительно началась с должности электротехника.

— Проблема в том, что вы слишком искусны в этих делах… Я имею в виду, что обычный парень, которого немцы могли бы привлечь к сотрудничеству, вряд ли окажется таким способным.

Они продолжали болтать, восхищаясь искусством друг друга, — высококлассный ученый и не менее искусный грабитель.

— А как вы открываете сейфы? — поинтересовался Ротшильд.

— Очень просто: надо просто заложить динамит в замочную скважину. Так вы не повредите сейф — если только заложите слишком много, тогда у сейфа снесет дверцу, но если вы все сделаете правильно — сейф просто откроется.

Так потомок великой династии банкиров научился грабить банки.

Когда речь зашла о фальшивой диверсии на заводе «Де Хавилланд», взгляд Ротшильда стал мечтательным.

— Жаль, что меня не было с вами. — Пэр Англии завистливо вздохнул. — Это было весело, правда?

Закончив беседу о прошлом, они перешли к вопросу о будущем.

— Чем вы собираетесь заняться, когда вернетесь во Францию? — поинтересовался Ротшильд.

— Вообще-то я открыт для предложений. Я имею в виду, что, если я могу быть полезен, я готов сделать все, что в моих силах.

У Ротшильда была просьба: он хотел бы иметь в своем распоряжении немецкие бомбы, детонаторы и кое-какие технические штуки.

— Думаю, нам бы стоило получить от них кое-какое оборудование.

— Что именно вы хотели бы иметь?

— Какие-нибудь технические приспособления. Если вы и вправду собираетесь опять нанести нам визит, мы были бы рады получить кое-какую немецкую технику плюс к нашей собственной. По ряду причин это было бы интересно, согласитесь.

Когда в разгар дискуссии о том, как сделать бомбу из куска угля, в комнату вошел Ронни Рид, Ротшильд обернулся к нему с мальчишеской живостью: «Послушайте, мы только что обсуждали, что нам неплохо было бы вдвоем устроить хорошее шоу — что-нибудь как следует взорвать».

Наконец, с большой неохотой, лорд Ротшильд прервал этот допрос, похожий скорее на беседу двух приятелей с общим хобби.

— Мы чертовски долго проболтали, — радостно сказал он.

Чапмен, поднявшись, пожал руку улыбающемуся круглолицему лорду, которого ему представили как мистера Фишера.

— Огромное спасибо, до свидания! — произнес его светлость. — И удачи — на случай, если до вашей очередной поездки мы не сможем увидеться.

Казалось, он провожает Чапмена на веселый уик-энд, а не на задание в самое сердце нацистской Германии.

17 Кто не рискует…

Майор Тар Робертсон лично явился поздравить Чапмена с успехом фальшивой диверсии. Они сидели в гостиной дома 35 по Креспини-Роуд, пока Бэквелл и Тус возились на кухне, а Фрида, как всегда, отправилась на прогулку с Дианой. «Вы храбрец, — объявил Тар. — Особенно если учесть, что вы готовы отправиться обратно во Францию, чтобы работать на нас».

Среди многочисленных шпионов, прошедших через «лагерь 020», лишь немногие, очень немногие отличались истинным мужеством. По мнению майора, Чапмен был храбрейшим из них.

Затем Тар вкратце обрисовал Чапмену его будущую миссию. Как только Чапмен как следует выучит свою легенду, он вернется в оккупированную Францию в качестве стратегического агента контрразведки. Его основной целью будет сбор информации об абвере. Какое бы новое задание ни предложили ему немцы, он должен на него согласиться, после чего при первой возможности связаться с разведкой союзников. У Чапмена не будет радиопередатчика, который увеличивает риск провала; он также не будет связан ни с кем из британских агентов, действующих во Франции, так как он «слишком ценен, чтобы подвергать его риску подобных контактов». Ему предоставят возможность передавать сообщения британцам, однако он должен пользоваться своими каналами передачи данных лишь в случае, если получит по-настоящему срочную информацию и при этом будет уверен в том, что контакт полностью безопасен.

«Я вовсе не хочу, чтобы вы предпринимали во Франции какие-нибудь действия, которые могут создать вам проблемы с немецкими властями. Особенно прошу не устраивать никаких диверсионных авантюр», — объявил Робертсон. Об убийстве Гитлера никто уже не заговаривал.

Перебив Робертсона, Чапмен задал ему вопрос, тревоживший его с момента беседы с лордом Ротшильдом. Если он вернется с кем-то из сообщников, скажем, с Лео или Войхом — «людьми, которые ему чрезвычайно симпатичны», — он, вероятно, должен будет по прибытии передать их в руки полиции, «при этом зная, что эти люди будут обречены на смерть». Он не был уверен, что сможет сделать это. Он еще никогда не предавал своих сообщников. Тар ответил, что, хотя речь идет о требованиях закона, он «уверен, что мы сумеем сделать все необходимое, чтобы удовлетворить его пожелания». Эдди не придется передавать своих друзей в руки палача.

Тар подвел итог: «Сейчас мы готовим легенду — такую, чтобы она была как можно ближе к правде, чтобы даже на подробном перекрестном допросе у немцев вы могли говорить лишь то, что действительно было». Шеф подразделения, работавшего с двойными агентами, изучал немецкие техники проведения допросов, он знал, какие опасности будут подстерегать Чапмена, и даже подготовил для него список уловок, которые могли помочь выстоять: «Говорите медленно, это поможет, в случае необходимости, скрыть неуверенность; изображайте рассеянность; не пытайтесь казаться внимательным; делайте вид, что вы сбиты с толку, напуганы или просто глупы; симулируйте потерю ориентации или усталость до того, как они на самом деле наступят». Тар предупредил, что Чапмену могут грозить пытки, применение наркотиков или анестетиков, однако, как правило, немецкие следователи предпочитали получить результат, «сломив волю допрашиваемого… заставив человека чувствовать себя неуверенно, дискомфортно, глупо или смущенно, к примеру, раздевая его догола или наряжая в женское платье, заставляя стоять лицом к стене или сидеть на трехногом табурете, будучи вынужденным все время удерживать равновесие. Вполне вероятно, Чапмену предстоит встреча сразу с двумя следователями, один из которых будет груб, а второй — вежлив и обходителен». Главное, он должен строго придерживаться своей легенды и не лгать без крайней необходимости.

При этом, давая Чапмену советы, Робертсон отлично понимал, что, если Чапмен попадет в руки гестапо и там ему не поверят, его точно сломают. А затем — убьют.

Главной задачей было перебросить Чапмена за линию фронта. Однако абвер, казалось, вовсе не спешил его вызволять. Эдди просил вернуть его во Францию, однако, как сообщали «наиболее секретные источники», эта проблема даже не обсуждалась по ту сторону Ла-Манша. В ответ на вопрос о «предложениях» Чапмен отбил депешу: «FFFFF ЗАБЕРИТЕ ПОДВОДНОЙ ЛОДКОЙ ИЛИ БЫСТРОХОДНЫМ КАТЕРОМ. НАЙДУ ПОДХОДЯЩЕЕ МЕСТО НА ПОБЕРЕЖЬЕ. ПЫТАЮСЬ ДОСТАТЬ ДОКУМЕНТЫ ДЛЯ ПУТЕШЕСТВИЯ НА СУДНЕ. ЧИТАЙТЕ ПОСЛЕДНЮЮ СТРАНИЦУ DAILY EXPRESS 1 ФЕВРАЛЯ».

Ответ, полученный несколько дней спустя, был краток: «ПОДВОДНОЙ ЛОДКОЙ ЗАБРАТЬ НЕ МОЖЕМ». Вместо этого Чапмену предлагалось добираться «обычным» путем, иными словами — на судне через Лиссабон. Фон Грёнинг с самого начала считал этот путь наиболее подходящим. Однако поездку в нейтральную Португалию в разгар войны никак нельзя было назвать делом «обычным». «Это предложение было абсурдным, — утверждал Рид. — Зигзаг, которому было двадцать восемь лет, в распоряжении которого было лишь не лучшего качества фальшивое удостоверение личности и который не имел никакого дела в Португалии, никак не мог путешествовать в качестве пассажира». Вероятно, понимали это и немцы, так что их предложение было лишь уловкой, дабы с пользой для себя удержать его на месте. Было ясно, говорил Рид, что «любую попытку возвращения на оккупированную территорию Зигзагу придется предпринимать в одиночку». Эдди же, сообразно своему мировоззрению, был уверен, что отказ прислать за ним подлодку однозначно доказывает: его немецкие боссы не слишком-то торопятся выдать ему обещанные 15 тысяч фунтов.

Мастерман полагал, что немцы рано или поздно могли все же прислать за Чапменом субмарину, однако «не готов был оценить вероятность этого события» и осознавал, что ограждать Чапмена от неприятностей в ожидании этой туманной перспективы было «задачей трудной, практически невыполнимой». Итак, Зигзаг должен был самостоятельно добраться до Лиссабона при помощи МИ-5. Рид попросил одного из сотрудников МИ-5 в Ливерпуле разузнать, каким образом можно переправить человека в Португалию по фальшивым документам на одном из британских торговых судов, под видом одного из членов команды. По словам агента, эта задача была выполнимой «при условии, что этот человек будет выглядеть и вести себя как моряк».

Пока Рид готовил отправку Зигзага, Чапмен занимался собственными приготовлениями. В один прекрасный день на стол Тара легла написанная от руки записка, озаглавленная «Прошу вас это выполнить». Это была последняя воля Чапмена, его завещание. «Немцы заключили со мной контракт на сумму 15 тысяч фунтов, — писал он. — Этот контракт в настоящее время находится в Берлине. Я должен получить деньги после возвращения во Францию. Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы была выполнена моя воля относительно моей дочери Дианы Чапмен. Для этого я прошу двух моих друзей — Аллана и Лори (Туса и Маршалла) — проследить, чтобы все мои пожелания были выполнены в точности. Деньги, о которых я упоминал, Фрида Стевенсон должна поровну разделить между собой и нашей дочерью. Если я не смогу вывезти эти деньги из страны, то, надеюсь, когда союзники войдут в Германию, они заставят немцев выплатить эту сумму „любой ценой“. Я объяснил все это Ронни (Риду). Взамен я обещаю работать изо всех сил и выполнять все полученные инструкции».

Сумма 350 фунтов уже была выдана Чапмену из тех средств, которые были при нем по прибытии из Франции. Из этих денег он просил выплачивать Фриде еженедельное содержание в 5 фунтов и выражал надежду, что, когда деньги закончатся, МИ-5 сможет продолжать выплаты до тех пор, «пока я не буду в состоянии покрыть долг и продолжить выплачивать их самостоятельно». Если во Франции у него появятся дополнительные деньги, он постарается передать их Фриде через знакомого часовщика из Нанта, регулярно путешествовавшего в нейтральную Швейцарию, откуда деньги можно будет переслать в Британию.

«Зигзаг абсолютно уверен, что немцы ему заплатят, — писал Лори Маршалл. — Он не просит британские власти ни о каких выплатах ему самому или его наследникам».

Это было самым загадочным во всей истории для привыкших мыслить логически сотрудников МИ-5. Перед ними был алчный вор, который, однако, не выказывал никакого интереса к деньгам для себя лично. Бэквелл заметил, что «Зигзаг надеялся получить с немцев как можно больше денег, при этом совершенно не заботясь о финансовой стороне предприятия». Он скрупулезно оплачивал свою долю в общих расходах, а однажды с кривой улыбкой заметил, что деньгами, которые он привез в Британию, он уже «заплатил за свое проживание» на Креспини-Роуд.

Согласно «принципу щедрости» Мастермана, двойные агенты должны получать достойную компенсацию. Но насколько достойную? Лори Маршалл, в мирной жизни бывший бухгалтером, начал подсчитывать ценность Чапмена как агента в денежном выражении. Во-первых, следовало учесть «риск для его жизни, которому он подвергается, выполняя наши задания: он сделает все, чтобы не предать нас, однако, если о его предательстве узнают немцы, он поплатится головой». Еще одним фактором была ценность информации, которую он может добыть в будущем: «Если Зигзаг сумеет сохранить свое положение у немцев, он получит уникальную возможность поставлять нам информацию о действиях немецкой секретной службы во Франции — разумеется, если мы сумеем наладить с ним связь». Однако в соседней колонке этого баланса тоже было что указать: «Мы не можем быть абсолютно уверены, что Зигзаг, возвратившись к своим друзьям в Нант, останется на 100 процентов лояльным. Кроме того, мы не можем гарантировать, что он будет скрупулезно выполнять данное ему задание: вполне возможно, он будет заниматься теми задачами, которые сам сочтет необходимыми. Далеко не факт, что он предаст нас, однако нельзя и быть полностью уверенными в нем».

Итак, вот что получилось в итоге: в активе — жизнь Чапмена и ценность добытых им разведывательных данных, в пассиве — возможность того, что он окажется предателем, провалит свою миссию или ввяжется в какую-нибудь самодеятельную авантюру. Тщательно просуммировав итоги, бухгалтер выдал рекомендацию: «Зигзагу следует выплатить значительную сумму прямо сейчас, пообещав следующую крупную выплату после того, как он выполнит свою миссию, либо после получения нами информации о том, что, хотя он работал с полной отдачей и сохранил нам верность, его миссия не удалась, поскольку немцы стали его подозревать». Деньги должны были быть добавлены к тем, которые Чапмен уже успел получить, и, если Эдди не сможет вернуться, вся сумма должна была достаться Фриде и ее дочери. До этого момента они будут положены на сберегательный счет и инвестированы в трехпроцентный военный заем. Таким образом, человек, которого разыскивает британская полиция, работающий на две соперничающие секретные службы, сможет не только зарабатывать на войне, но и инвестировать в нее. Вклад должен был храниться в Лондонском кооперативном обществе. Чапмен всегда с интересом относился к этой организации — правда, лишь исходя из того, чем в ней можно поживиться, а отнюдь не благодаря прибыльности инвестиций.

Таким образом, дела двойного агента Зигзага шли гладко, в чем осторожный Рид видел повод для беспокойства: «Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Было бы логичнее, если бы хоть что-то пошло не так». Чапмен соглашался: все шло «чересчур гладко». Фон Грёнинг, несомненно, будет ценить его еще больше, если он встретится хоть с какими-то проблемами. Слабым звеном должен был стать Джимми Хант — вернее, его выдуманный двойник.

Чапмен уже сообщил немцам, что привлек в сообщники Джимми Ханта и задолжал ему 15 тысяч фунтов за деятельное участие в диверсии на заводе «Де Хавилланд». Теперь, поскольку Чапмену предстояло вернуться в одиночестве, выдуманного Ханта следовало ликвидировать, причем желательно таким образом, чтобы нагнать страху на немцев.

Утром 9 февраля во время сеанса радиосвязи Чапмен и Рид умышленно прервали передачу на полпути, успев передать в эфир пять Р — условленный сигнал опасности. Однако немцы еще раз не заметили переданного предупреждения. Рид был в ярости: «Они так тщательно подготовили для Зигзага возможность дать знак о том, что по его следу идет полиция, — и вот, получив этот знак, они его прошляпили!» Ставки срочно следовало поднять.

На следующий день немцам была отправлена еще одна депеша: «FFFFF ОПАСНО ПРОДОЛЖАТЬ СЕАНСЫ РАДИОСВЯЗИ ЗДЕСЬ ВОЗНИКЛИ ПРОБЛЕМЫ. ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬСЯ ВМЕСТЕ С ДЖИММИ. ДОСТАЛ ВАЖНЫЕ ДОКУМЕНТЫ. ТРУДНО ДОСТАТЬ СУДОВЫЕ БУМАГИ».

Чапмен собирался рассказать немцам следующую легенду: Джимми прочел депешу, в которой за ним отказывались прислать подводную лодку, и, заподозрив, что ему не заплатят, начал создавать проблемы, требуя, чтобы Чапмен взял его с собой во Францию. Сигнал опасности РРРРР был передан, поскольку Джимми заметил полицейскую машину, которая, как им показалось, походила на перехватчик радиосигналов.

И вновь ответ немцев оказался весьма наплевательским: никак не отреагировав на упомянутые Чапменом «проблемы», они просили прислать больше информации о взрыве на заводе. Чапмен послал короткое сообщение, сообщая, что подстанции на предприятии были «полностью уничтожены» с помощью «60 фунтов динамита, установленных под трансформаторами». В следующей депеше он сообщал, что, кажется, нашел способ добраться до Лиссабона, спрашивая, все ли готово к его возвращению. На это послание он не получил ответа. Немцам определенно следовало быть усидчивее и внимательнее.

12 февраля на первой полосе Evening Standard вышла заметка, озаглавленная «Следствие по делу о динамите»: «В полицейском участке Шефердз-Буш вчерашним вечером был допрошен подозреваемый по делу о хищении динамита». News Chronicle, также посвятившая статью этому событию, сообщала, что «в ходе вооруженного рейда в Хаммерсмите было задержано 185 человек». Обе заметки были, разумеется, фальшивками, размещенными в газетах по договоренности с редакторами.

После этого Чапмен отправил последнюю радиограмму: «FFFFF ДЖИММИ АРЕСТОВАН. ЧИТАЙТЕ ПЕРВУЮ ПОЛОСУ EVENING STANDARD ЗА 12 ФЕВРАЛЯ. ПРЕКРАЩАЮ ПЕРЕДАЧИ. ПОСТАРАЮСЬ ПРОБРАТЬСЯ В ЛИССАБОН. ФРИЦ». В записке для внутреннего пользования Рид писал: «По рации Зигзага больше не должно пройти ни одной передачи». Фальшивый Джимми Хант сделал свое дело и теперь мог быть ликвидирован. Радиообмен под кодом ZINC был окончен.

Последнее паническое сообщение Чапмена, кажется, возымело желаемый эффект. «Наиболее секретные источники» перехватили сообщение от озабоченного фон Грёнинга, требовавшего от радистов в Париже и Бордо продолжать прочесывать эфир в ожидании сообщений от его агента: действовать иначе, передавал фон Грёнинг, было бы «совершенно непростительным».

Итак, с помощью одной радиограммы МИ-5 убедила немцев, что их лучший агент находится в смертельной опасности, и убрала со сцены Джимми Ханта. Таким образом удалось выиграть еще немного времени на подготовку возвращения Чапмена в лоно абвера.

Целый месяц Чапмен, по словам Рида, «жил семейной жизнью с Фридой и их незаконным ребенком». Теперь время семейных радостей на Креспини-Роуд подошло к концу. Бэквелл и Тус сожалели об отъезде Фриды и Дианы почти так же сильно, как сам Чапмен. Это был странный, по-домашнему уютный мир, подобно кокону укрывавший их от ужасов войны. Тар Робертсон позволил Чапмену и Фриде провести их последнюю ночь не на Креспини-Роуд, а в гораздо более просторной спальне на улице Сент-Джеймс, в штаб-квартире организации.

В записи одной из бесед Чапмена с лордом Ротшильдом есть один особенно трогательный отрывок. Двое мужчин были поглощены профессиональной беседой о детонаторах, когда Ронни Рид перебил их:

— Виктор, ты не будешь возражать, если Эдди перекинется парой слов по телефону с Фридой?

— Нет, разумеется.

Когда Чапмен вышел из комнаты, Рид пояснил:

— Это ее последняя ночь в Лондоне, и мы решили, что ей неплохо будет провести ее здесь. Эдди попросил ее привезти с собой кое-какие вещи.

— Прекрасно, — ответил лорд Ротшильд.

Это и впрямь было прекрасно.

«Фрида вернулась домой, и мы всерьез занялись „допросами“», — написал Бэквелл в дневнике.

От того, насколько твердо Чапмен сможет придерживаться своей легенды, будет зависеть его жизнь. Час за часом, день за днем Чапмен заучивал каждую деталь истории, которую он должен был преподнести немцам, — от момента приземления до «ареста» Ханта. Через неделю тренировок служащий военной полиции по фамилии Хейл был приглашен на роль немецкого следователя. Он агрессивно набросился на Чапмена с вопросами: где он жил, кого видел, как достал взрывчатку, о чем узнал? Хейл раз за разом пытался сбить Чапмена с толку вопросами вроде: «Какие туфли носил Джимми Хант?» Он пытался блефовать, обвиняя Чапмена в шпионаже в пользу Британии и сообщая, что в ночь взрыва на заводе находился наблюдатель, которого Чапмену вскоре предъявят. Но последнего «ничто не могло вывести из себя». Когда Хейл потребовал рассказать, что стало с членами «банды динамитчиков», Чапмен не колебался ни секунды: «Фредди Сэмпсона, бедолагу, схватили после дезертирства из авиационной части. Томми Лей все еще мотает свои четыре года в Уондсворте, а Дарри — семь лет в Дартмуре. Не знаю, чем сейчас занимается Джордж Шеррард, — он живет в Килбурне и, кажется, связан с какими-то темными делами». Что касается Ханта, он, по легенде, был задержан по делу о взрывчатке, но отпущен под залог.

Рид, следивший за репетицией допроса, был весьма доволен тем, как Чапмен противостоит агрессивному напору следователя. Тот был прирожденным лжецом: «Мы можем положиться на его изобретательность по части мелких деталей и всяческих забавных историй, которые обычно заставляют верить в то, что вам рассказывают… Зигзага нелегко смутить во время допроса. Я полагаю, что он без проблем убедит немцев, что выполнил задание к их полному удовлетворению, — если только из какого-либо источника они не будут знать наверняка, что в Британии он работал на английскую разведку, однако такая возможность едва ли реальна».

Частью миссии Чапмена был сбор военной и иной информации. Чтобы убедить немцев в своей добросовестности, он должен был не только рассказать убедительную историю, но и принести с собой что-нибудь интересное. Эдди набросал список всего, что он видел и что могло представлять интерес для абвера. Рид вычеркнул из него все, что могло действительно пойти на пользу врагу, после чего они добавили еще некоторое количество данных — интересных, но совершенно безопасных — и, наконец, дополнили материалы вызывающей доверие дезинформацией, которая должна была заставить абвер поработать мозгами. Получившийся в итоге ничего не стоящий материал, слегка приправленный правдой, был одобрен «Комитетом „Двадцать“» и переписан на чистые белые листы спичками для тайнописи. Чапмен также изобразил некоторое количество опознавательных знаков британских дивизий — частью настоящих, частью выдуманных: «Синяя морская звезда с извивающимися щупальцами на желтом фоне», «синие руки и белые облака над щитом» и т. д. Он сообщил, что в Лландудно располагается офис Министерства налогов (который сама МИ-5 была бы рада видеть разрушенным бомбежкой) и что одно из подразделений Министерства сельского хозяйства размещается в Африка-Хаус на Кингзуэй. Он набросал карту военного аэродрома в Хендоне и описал точки противовоздушной обороны вокруг Грин-парка и Гайд-парка, в центре Лондона: «Зенитные пушки стоят в бетонных укрытиях и замаскированы. Несколько грузовиков, солдаты. Охранники, автоматическая система слежения, несколько укрытий. Рядом с деревьями четыре мачты, возможно, антенны радиосвязи. Примерно 24 ракеты и несколько пустых железобетонных хранилищ для боеприпасов». Рид посчитал, что эта информация достаточно интересна, чтобы убедить абвер в честности Чапмена, и достаточно подробна, чтобы доказать его добросовестность.

Между собой офицеры МИ-5 обсуждали, какую информацию Чапмен может выдать немцам, если они разоблачат его как двойного агента или, того хуже, он сам решит предать британцев. В «лагерь 020» и обратно его возили только ночью — равно как и в другие важные военные учреждения. Стефенс полагал, что Чапмен мог запомнить «имена кое-кого из офицеров или охранников», но ничего особо ценного. Робертсон также был настроен оптимистично: «Зигзаг не владеет информацией, которая, если он передаст ее немцам, могла бы хоть чем-то нам навредить», — писал он, впрочем, тут же добавляя: «Впрочем, мы не думаем, что он решит нас предать».

Был один секрет, который Чапмену ни в коем случае не полагалось знать. «Крайне важно, чтобы он ни в коем случае не узнал о „наиболее секретных источниках“», — писал Рид. Чапмен не имел ни малейшего представления о том, что коды абвера были взломаны. Проблема, однако, заключалась в исключительной ценности информации, которую предоставил сам Чапмен: он выдал ключи, с помощью которых, как он полагал, британцы смогут взломать эти коды — и действительно, если бы они не были расшифрованы ранее, их бы взломали при помощи этих данных. И если его заставят рассказать, что именно он выдал МИ-5, абвер может решить, что коды в опасности, и сменить их, добавив сотрудникам Блетчли-Парка головной боли. Чапмен должен был поверить, что коды абвера в безопасности, для чего перед ним следовало нарисовать «печальную картину неспособности наших расшифровщиков перехватывать и взламывать радиосообщения». Рид сообщил Чапмену, что МИ-5 может перехватывать радиообмен немецких станций, но с трудом способна отслеживать передачи немецких агентов в Британии и не способна взломать германские радиокоды без «значительного числа перехватов». Даже с помощью информации, предоставленной Чапменом, с грустью сообщил Рид, «расшифровка шифра должна занять очень много времени». Это было неправдой, однако Чапмен ответил, что слова Рида подтверждают сказанное фон Грёнингом: «Код, используемый станциями абвера, — один из самых сложных, его практически невозможно взломать». Таким образом, даже если его расколют, Чапмен поддержит веру абвера в надежности их системы радиопередач. Теперь «Ультра» была в безопасности: Зигзага, двойного агента и профессионального лжеца, удалось успешно обмануть.

Наконец, утомившись от многократных повторений своей легенды, Чапмен засел изучать список вопросов о тех данных, которые он мог добыть на оккупированной территории. Этот аспект подготовки также требовал тщательного контроля. Следователи МИ-5 получили много важной информации из пересказов подобных списков пойманными германскими шпионами: эти данные позволяли обнаружить пробелы в информированности абвера, а также сферы, наиболее интересующие вражескую разведку. Тар Робертсон настаивал: «Чапмен должен получить только такие инструкции, которые, в случае если он будет разоблачен и вынужден выдать их, не дадут врагу важной информации». Список, полученный Чапменом, был чрезвычайно обширен: он касался всех аспектов деятельности абвера, включая коды, персонал, занимаемые помещения, взаимоотношения с гестапо, излюбленные отели, а также планы на случай вторжения союзнических войск. Отдел специальных операций интересовала техника контрразведывательной работы, в особенности работа станции радиоперехвата под руководством Дернбаха — лысого контрразведчика из Анжера. Ротшильд попросил Чапмена, если у него будет такая возможность, сообщить о предполагаемых исполнителях диверсий на территории Британии, о взрывчатке, используемой диверсантами, а также о технике камуфляжа.

Чапмен брался выполнить все, включая невозможное, поскольку пребывал в отличнейшем настроении. Грядущие опасности действовали на него подобно наркотику. «В каком-то смысле он стал гораздо спокойнее, — писал по этому поводу Бэквелл. — Он, похоже, принадлежит к числу людей, которым опасность необходима». Робертсон, согласившись, заметил, что «его глубокая страсть к приключениям скорее была причиной его криминальной карьеры, нежели ее следствием».

Миссия Чапмена не была ограничена ни временем, ни содержанием. Как заметил лорд Ротшильд, «скорее всего, на месте перед вами откроется масса возможностей, которые сейчас скрыты за семью замками». Возможно, ему придется вернуться обратно с группой диверсантов, или отправиться в Америку, или взяться тренировать «пятую колонну», которой предстояло остаться во Франции в случае отступления немцев и прихода союзников. «Если он сможет контролировать подобную организацию, польза для союзников окажется огромной», — писал Рид. Чапмен должен будет сам проявлять инициативу. «Все зависит от тех возможностей, которые будут открыты перед вами по возвращении», — говорил ему Ротшильд. Вполне вероятно, к услугам Зигзага захочет прибегнуть МИ-6, действующая вне британской территории, однако руководить агентом по-прежнему будет МИ-5.

Команда В1А была уверена в том, что Чапмен не пойдет на предательство — по причинам как практического, так и личного характера, не в последнюю очередь — из-за вновь вспыхнувшей страсти к Фриде и любви к дочери. Вскоре после отъезда Фрида прислала Чапмену страстное письмо, которое МИ-5 перехватила и сняла копию, прежде чем передать его адресату. «Вы поймете, что у него есть очень сильный стимул вернуться в Британию», — заявил Рид, передавая письмо своему шефу. Не последним вопросом были деньги: Чапмену предстояло получить некоторую сумму от немцев, однако главным для него было обеспечить свою семью в Британии, а это всецело зависело от того, сохранит ли он лояльность этой стране. Однако главным доводом был характер Чапмена. Робертсон полагал, что он «движим истинно патриотическими чувствами». И хотя он был преступником, для разведки возможность нежданно-негаданно заполучить своего агента в сердце германской секретной службы была слишком заманчивой, чтобы оглядываться на требования традиционной морали. Тар пришел к заключению, что, «с учетом прекрасных личных отношений, сложившихся у Зигзага с рядом офицеров, было бы крайне ценной возможностью вернуть его в этот круг триумфатором, после успешного завершения миссии, выполненной от их имени». Рид выразился экспрессивнее: «Здесь его встретят как героя».

Ближе к дате отправки Рид заявил: Зигзаг полностью готов к заданию. «Зигзаг уверен, что сможет придерживаться своей легенды, его моральное состояние — отличное… И хотя допрос, который ему предстоит пройти в Берлине, будет тяжелым, после нескольких дней адаптации он без труда будет вести ту же самую жизнь, какую вел до отправки в Британию».

Если, по несчастной случайности, его сотрудничество с британцами будет раскрыто, он, возможно, сможет спасти свою жизнь, согласившись на роль тройного агента. Однако прежде ему придется объяснить, почему он с самого начала включал в свои радиограммы пять F — знак, что он действует свободно, не находясь под контролем врага. По словам Тара, «на случай крайней необходимости агенту важно иметь альтернативную легенду, содержащую удовлетворительное объяснение преднамеренной лжи, предложенной легендой номер один». Отличный выход предложил Рид: если Чапмен будет разоблачен, он должен сказать немцам, что МИ-5 взяла Фриду в заложники и заставила его вернуться во Францию, угрожая в противном случае «убить эту женщину». В доказательство своих попыток сообщить фон Грёнингу о том, что он работает под контролем британцев, Чапмен мог предъявить радиограмму, отправленную перед Рождеством, в которой сигнал FFFFF был пропущен. После этого, мог заявить Чапмен, британцы заметили пропуск и заставили его вставлять сигнал во все последующие сообщения. Рид признавал, что подобное объяснение было крайне рискованным и могло быть использовано лишь в качестве самого крайнего средства. Однако, если Чапмен окажется загнан в угол, «оно, возможно, поможет ему спасти свою жизнь».

Укрытие на Креспини-Роуд, обычный дом, где прошли три необычных месяца жизни Эдди, закрыл свои двери. Радиопередатчик был заперт в буфет — Чапмен собирался сказать фон Грёнингу, что сжег его, — вместе с фальшивыми удостоверениями личности и ядовитой пилюлей. Зигзаг церемонно пожал руку Полу Бэквеллу прежде, чем забраться в ожидавшую его тюремную карету вместе с Ридом и Тусом, которые должны были сопровождать его в Ливерпуль, к следующей стадии операции. Тар напутствовал его словами: «Если мы и рассчитываем на связь с вами, то, по крайней мере, не в самое ближайшее время — даже в чрезвычайных обстоятельствах». Тар не сказал того, что отлично осознавали оба мужчины: весьма вероятно, что после того, как Зигзаг покинет берега Англии, они больше никогда не услышат его.

Финальный рапорт по делу Зигзага, окончательно решивший вопрос о его отправке, выпало писать Стефенсу, и он расстарался, как мог, пустив в дело весь свой литературный дар. Оловянный Глаз писал с профессиональной гордостью и искренним восхищением, пышным, цветистым слогом:

«Истории большинства шпионов полны банальности и скуки. Беллетристике от них нет никакого толка. Как правило, их главный сюжет — поражение в жизни. Мотивы, двигающие героем, отвратительны. Им движет страх. Патриотизм ему неведом. Молчание — это не оружие смельчака, это лишь реакция на угрожающую ситуацию. В итоге великое приключение оказывается сплошной фикцией.

История Чапмена — совсем другого рода. Беллетрист отверг бы ее, посчитав невероятной. Ее герой — преступник, однако в этом качестве его никак не назовешь неудачником. Его криминальная карьера шла по нарастающей: сначала он дезертировал из армии, затем был обвинен в непристойном поведении, потом обманывал женщин, занимался шантажом и, наконец, занялся грабежами и взломом сейфов. Под конец он добывал своим ремеслом значительные деньги и, несомненно, презирал себя за жалкое начало карьеры. Человек по природе тщеславный, он достиг высокого положения, став, по собственной оценке, кем-то вроде принца преступного мира. Он не колебался, не испытывал угрызений совести и не останавливался ни перед чем. Он не идет на сделки с обществом, и деньги для него лишь средство для достижения цели. Он не ведает страха и несет в своем сердце глубоко укоренившуюся ненависть к немцам. Приключения необходимы ему, как воздух. Если судьба дарует ему приключение, у него хватит мужества достичь недостижимого. Его безрассудство служит ему серьезным подспорьем. Сегодня он — немецкий диверсант-парашютист; назавтра он вступает в смертельно опасную игру в роли двойного агента, ставя на кон свою жизнь. Без приключений его тянет к бунту, и в конце концов он непременно вернется к карьере преступника в поисках необычных ощущений. Работать с ним рискованно, но, пока есть шансы на успех, я полагаю, нам следует пойти на этот риск.

С Чапменом можно быть уверенным лишь в одном: чем грандиознее приключение, тем выше шансы на успех».

18 Безбилетный шпион

Капитан Реджинальд Сандерсон Кирон, стоявший у штурвала торгового теплохода «Сити оф Ланкастер», всю войну не слишком успешно уворачивался от германских торпед. В 1940 году он принял командование теплоходом «Ассириан» — лишь затем, чтобы тот затонул, торпедированный немецкой подлодкой. Затем он принял командование теплоходом «Белгрейвиан» — но тот через некоторое время также стал жертвой торпеды. В обоих случаях капитан последним покинул свое тонущее судно.

Кирон был одним из безвестных героев торгового флота, продолжавших бороздить океан, невзирая на опасности военного времени, перевозя жизненно важные грузы. Торговые корабли шли в составе конвоев, часто обладавших недостаточным вооружением и слабо защищенных. Это была совсем непривычная война: грязная, часто скучная и чрезвычайно опасная. И враг на ней обычно оставался невидимым.

Трехтысячетонный «Ланкастер» был построен в 1929 году на верфи Палмерс в Джарроу; ему было предназначено стать угольщиком. Однако теперь он перевозил продовольствие, строительные материалы, военное снаряжение, оружие и боеприпасы — все, что требовалось Империи для продолжения войны. Его команда, тридцать человек, состояла в основном из ливерпульских ирландцев — крепкие парни, работавшие до изнеможения в море и напивавшиеся до посинения на берегу. «Ланкастер» был так же потрепан в боях, как и его капитан. В 1940 году на нем эвакуировали из Сен-Назера две с половиной тысячи человек; команда видела, как в судно, шедшее рядом с ними, попала бомба и оно затонуло вместе с командой и пассажирами. Его преследовали германские подлодки, атаковали бомбардировщики «Хейнкель», — и он защищался, пуская в ход десяти- и двенадцатифунтовые снаряды из пары своих зенитных пушек и два пулемета, на носу и на корме. Вряд ли кто сочтет, что это был бой на равных.

Огромный широколицый ирландец, родившийся в Арклоу, на побережье графства Виклоу, в 1905 году, Кирон походил на Нептуна, одетого в морскую форму. Голова у него поседела, но широкая борода у корней была по-прежнему рыжей, будто изъеденной ржавчиной от соленых брызг. В его венах текла адская смесь морской воды, рома и ярости: именно благодаря ей он был столь бесстрашен и совершенно непотопляем, вызывая в равной мере благоговейный страх и восхищение своей команды. Проведя три года в роли плавучей мишени, пережив гибель двух своих кораблей, этот морской волк страстно жаждал мести.

«Ланкастер», направлявшийся через Лиссабон в Сьерра-Леоне с грузом курительных трубок, писем и посылок для военнопленных, стоял под погрузкой в доках Ливерпуля, когда капитана Кирона вызвали на берег, в контору порта. Там его ожидал тонкий, хрупкий человечек с дурацкими усами. Он представился как майор Рональд Рид (к этому времени он уже получил повышение). Вежливо, но с железом в голосе он пояснил, что работает на британскую разведку, Капитану Кирону, сообщил он, предстоит взять на борт нового члена экипажа, некоего Хью Энсона, помощника стюарда. Этот человек — двойной агент, выполняющий важнейшую миссию по поручению британского правительства, и капитан Кирон отвечает за то, чтобы на борту судна с ним все было в порядке. В Лиссабоне он покинет судно. Уход одного из членов экипажа, конечно, оставит корабль недоукомплектованным, добавил Рид, однако это неизбежно. Кирон доложит об инциденте обычным порядком, как если бы речь шла о любом другом члене экипажа. Экипажу следует сообщить, что Энсон — бывший преступник, отбывавший пятилетний срок в тюрьме в Льюисе и освобожденный раньше положенного по ходатайству Общества помощи заключенным с условием, что он пойдет служить либо в торговый флот, либо в армию. Эта легенда, представляющая Энсона как «человека с тюремным прошлым, который, как все полагают, начал новую жизнь», поможет объяснить отсутствие у нового члена экипажа мореходного опыта, — ну а когда в Лиссабоне Энсон исчезнет, все просто подумают, что он решил вернуться к прежней жизни.

«Сити оф Ланкастер», торговое судно водоизмещением 3000 тонн под командованием капитана Реджинальда Кирона, на котором Чапмен прибыл в Лиссабон.


Рид говорил крайне серьезно: «С данного момента жизнь этого человека в ваших руках. До вашей команды не должно дойти ни единого намека о его миссии». Наконец он извлек объемистый пухлый конверт, перевязанный бечевкой, запечатанный синей печатью и помеченный штампом «OHMS» — On His Majesty's Service, «по делам Его Величества». Этот пакет следовало спрятать в судовой сейф и отдать Энсону по прибытии в Лиссабон. В пакете был «кольт» Чапмена с запасным магазином, пятьдесят однофунтовых банкнот, а также книжки продовольственных и промтоварных талонов на имя Хью Энсона. Кроме того, там лежала подборка статей о взрыве на заводе на севере Лондона.

Вернувшись в свой номер в отеле, Рид написал, что капитан Кирон «покорил его своим благоразумием». На самом деле Реджинальд Кирон был страшно взволнован мыслью о том, что на борту его судна находится британский агент.

Чапмен и Тус остановились в отеле «Вашингтон». Рид жил в более комфортабельном «Адельфи». Даже на секретной службе офицеры обладали некоторыми привилегиями, — да и с точки зрения безопасности трем заговорщикам не стоило постоянно находиться вместе на случай, если кто-либо вздумает следить за ними.

Хью Энсоном звали мелкого бандита, бывшего одно время водителем в «банде динамитчиков». Зигзаг планировал сообщить немцам, что заплатил Энсону 100 фунтов за его документы, вклеив в них свою фотографию вместо карточки Энсона, согласившегося протянуть пару месяцев прежде, чем заявить о пропаже бумаг. Кроме того, он собирался сказать, что выправил себе документы моряка, подкупив некоего Франи Дэниелза, работавшего в конторе порта и сотрудничавшего с криминальными кругами. На самом деле устроить Чапмена в качестве матроса на судно было куда более сложной задачей. Сотрудники МИ-5, занимавшиеся изготовлением фальшивых документов, подготовили «полный пакет подложных гражданских бумаг», включая карточку регистрации военнообязанного, карточку государственного медицинского страхования и книжку безработного. Однако выправить качественные документы моряка было «делом сложным и масштабным». В конце концов, при помощи местного оперативника МИ-5 по фамилии Хоббс, Рид решился выкрасть личную карточку из отдела обслуживания торгового флота. Хоббс отправился в судовую контору Ливерпуля, якобы с инспекцией по вопросам пожарной безопасности, и вышел из нее уже с необходимыми документами, которые Рид заполнил нужными сведениями, сидя с кружкой пива за угловым столиком в баре «Летучий голландец» по соседству. «Данный способ был, конечно, не слишком честным, однако на практике оказался чрезвычайно удобным», — писал Рид.

Удостоверение моряка торгового флота, выправленное для Эдди британской контрразведкой на имя Хью Энсона, его бывшего подельника.


Вечер прошел за разработкой каналов связи Чапмена с Британией на тот случай, если он успешно получит доступ к германскому передатчику. Рид решил, что наиболее безопасным будет использовать в качестве кода радиошутки Чапмена, которые он традиционно добавляет в свои депеши в качестве «смайлика».

Среди радиолюбителей сочетание QLF — распространенная шутка, означающая «работайте левой ногой», а сочетание 99 означает нечто более оскорбительное. Если Эдди пришлет знак QLF это будет означать, что его немецкие хозяева всем довольны, а 99 станет знаком того, что его подозревают. Более сложные послания ему предстояло составлять с помощью своих традиционных «радиосмешков»:

ХУ ХУ ХУ — существенной информации нет.

ХА ХА ХА — подразделение абвера в Нанте закрывается.

ХИ ХА ХУ — отправляюсь в Берлин.

ХА ХУ ХИ — отправляюсь в Париж.

ХУ ХИ ХА — отправляюсь в Анжер.

ХЕ ХЕ ХЕ — отправляюсь в Америку.

ХЕ ХЕ ХЕ ХА — группа агентов-американцев отправлена в США и работает там.

«Подобные смешки Зигзаг постоянно вставлял в свои радиограммы, поэтому у немцев они не должны вызвать никаких вопросов», — писал Рид.

Если Чапмен сможет свободно пользоваться передатчиком, не опасаясь наблюдения, он будет передавать радиограммы обычным путем, используя для кодирования слово ВОСХИТИТЕЛЬНЫЙ. Для первой миссии немцы попросили подобрать код самого Чапмена, и он остановил свой выбор на слове КОНСТАНТИНОПОЛЬ. Если в будущем немцы вновь предложат ему сменить кодовое слово, Чампен должен будет взять ВЕЖЛИВОСТЬ. Зигзаг, разумеется, не подозревал о том, что в Блетчли-Парке и так могут прочитать все его радиограммы, однако знание кодового слова, несомненно, облегчило бы жизнь специалистам-расшифровщикам. «Нам некогда расшифровать его сообщения — мы должны читать их немедленно», — заявил Рид.

Фон Грёнинг всегда отдавал Чапмену свой экземпляр The Times. Было уговорено, что после получения сообщения от Зигзага Рид в ближайший вторник или четверг разместит в колонке личных объявлений послание: «Миссис Уэст благодарит анонимного жертвователя за подаренные 11 фунтов». Вторая цифра в указанной сумме должна была обозначать число полученных депеш. Таким образом, если МИ-5 получит от Зигзага шесть депеш, миссис Уэст поблагодарит своего анонимного благодетеля за сумму 46 фунтов. Если дела пойдут хорошо, виртуальная миссис Уэст (небольшая дань благодарности домработнице с Креспини-Роуд) станет весьма состоятельной женщиной.

Наконец Рид и Чапмен устроили «ловушку для слонов». Эдди должен был сообщить своему руководству в абвере о якобы достигнутой перед отъездом договоренности: если другим сотрудникам немецкой секретной службы потребуется помощь, они могут позвонить взломщику сейфов Джимми Ханту по номеру Джерард 4850. Когда кто-нибудь возьмет трубку, звонящий должен сказать: «Говорит Лью Лейбих, мне нужен Джимми». Этот телефон будет установлен прямо на рабочем столе Ронни Рида в В1А, и, получив звонок, Рид сумеет организовать абоненту достойную встречу.

На карте Лиссабона Рид и Чапмен отыскали конспиративную квартиру на улице Сан-Мамеди и немецкое консульство. Кроме того, Рид заставил Чапмена заучить наизусть телефонный номер в Лиссабоне, по которому следовало звонить в случае крайней необходимости. Ральф Джарвис, агент МИ-6 в Лиссабоне, уже знал, что в город направляется важный агент. Служба радиобезопасности в Блетчли-Парке получила указание искать любые упоминания о Фрице в «наиболее секретных источниках».

Наконец, когда вечер подходил к концу, Чапмен заявил, что хочет написать прощальное письмо Фриде. Рид предложил переслать его через Лори Маршалла, который сможет передать его адресату. С письма была снята копия, и его тут же отправили Фриде. Само прощальное письмо до сих пор находится под грифом «Секретно», а сопроводительное письмо для Маршалла гласит: «До свидания, пока, я скоро вернусь к вам, в дом 35, — спасибо за твою доброту — пожалуйста, передай или перешли это письмо Фриде». Определенно, это письмо писал человек, не испытывающий страха за свою жизнь.

На следующий день Чапмен появился в местном подразделении Торговой палаты. Клерк принял фальшивые бумаги без возражений, заметив лишь, что судоходная компания уже прислала на «Ланкастер» одного помощника стюарда и что там явно не знают, что делают. Чапмену велели доложить о себе капитану судна и быть готовым к отплытию на следующий день. Они вернулись в отель, где Тус упаковал вещи Чапмена, включая два комплекта новенькой униформы стюарда и четырнадцать листков писчей бумаги, казавшейся совершенно чистой. После этого он обыскал вещи на предмет любых деталей, которые могли бы выдать Чапмена, — точно так же, как много месяцев назад это делал Преториус. Потом Чапмен отправился в доки — как писал Рид, «одетый как надо, с вещмешком через плечо».

Тус и Рид шли за ним на солидном расстоянии. Возможно, оно было даже слишком солидным, поскольку «каким-то образом, после нескольких миль утомительной прогулки по докам, Зигзаг исчез». Мгновение назад он шагал впереди с видом веселого морячка — и вдруг неожиданно скрылся из виду. Быть может, хорошенько все обдумав, Чапмен решил скрыться? С растущим волнением они обшаривали доки, но не могли найти ни Чапмена, ни, к своему величайшему раздражению, «Ланкастер». Наконец они бросили свои попытки и уныло побрели в отель. Они договорились встретиться с Эдди в «Адельфи», однако интуиция сродни женской подсказала Риду, что агент мог вернуться в свой собственный, менее комфортабельный отель: «Разумеется, Зигзаг был в баре, в компании проститутки».

Они решили не мешать Чапмену и тихонько удалились, давая ему завершить переговоры. Из «Адельфи» они позвонили в бар «Вашингтона», позвав к телефону Чапмена. Тот радостно доложил, что нашел судно, оставил вещи на борту и теперь должен вернуться туда к восьми утра. «Он не пожелал с нами ужинать, заявив, что занят», — деликатно сообщил в отчете Рид. Они договорились встретиться в номере Рида в «Адельфи» в девять вечера.

Рид с Тусом поужинали в отеле и незадолго до назначенного часа поднялись в просторный номер Рида. Открыв дверь, они обнаружили Чапмена: «Зигзаг каким-то образом ухитрился войти и теперь, развалившись на кровати, ждал ужин и пиво, которые заказал по телефону в мой номер». За несколько часов Чапмен умудрился еще раз продемонстрировать все те качества, что делали его великим мошенником, отличным шпионом и ненадежным партнером: написал любовное письмо матери своего ребенка, исчез, переспал с проституткой, влез в запертую комнату и воспользовался службой обслуживания в номерах за чужой счет. Как выяснилось, он к тому же украл у Рида позолоченные ножницы и пилку для ногтей, которые давно ему нравились. Именно это и предсказывал когда-то Янг: Чапмен будет выполнять свой долг, попутно с радостью обчищая ваши карманы.

Рид не мог заставить себя злиться. На самом деле все происходящее лишь усилило его привязанность к этому странному юноше, с которым он был знаком лишь восемь недель. «Зигзаг обладает способностью притягивать к себе людей. Безрассудный и пылкий, непостоянный и сентиментальный, при знакомстве он оказывается необычайно приятным человеком. Любому, кто знал его хотя бы короткое время, трудно описывать его беспристрастно и непредвзято. Невозможно поверить, что Зигзаг — человек с чудовищным прошлым. Грабежи и мошенничества, полное моральное разложение и статус „опасного преступника“, присвоенный ему Скотланд-Ярдом, — все это едва ли соответствует его сегодняшнему поведению».

Прошлое Эдди и вправду было чудовищным. Его последние действия были почти геройскими (с некоторыми оговорками). Однако будущее его оставалось туманным. В доке Чапмен, махнув рукой, поднялся по сходням на борт «Ланкастера», оставив Рида размышлять: «Дело Зигзага еще не окончено. Возможно, время покажет, что оно лишь начинается».

19 Красавчик Альбер

15 марта 1943 года «Ланкастер» вышел из Мерси, чтобы присоединиться к формируемому в Ирландском море конвою из сорока трех торговых судов, который должны были сопровождать три эсминца и четыре легких сторожевых корабля. Суда выстроились в кильватерную колонну, охрана пристроилась по бокам, впереди и позади конвоя — будто охотничьи собаки, что гонят стадо вперед, не забывая зорко высматривать хищников. Новому помощнику стюарда Хью Энсону велели найти себе койку у канониров, после чего явиться на доклад к капитану. Пока конвой направлялся к югу, Чапмен и Кирон тайком наскоро обсудили ситуацию. Капитан, «боясь влезть не в свое дело», тем не менее предложил взять на сохранение любое секретное оборудование и был весьма разочарован, получив всего лишь стопку обычных листков писчей бумаги. Он запер их в сейф, стараясь не оставить на бумаге отпечатков пальцев. Кирон объяснил Эдди, что будет относиться к нему как к любому другому члену экипажа, однако по пути тому следует время от времени демонстрировать свой буйный нрав, чтобы поддержать легенду о «плохом парне» и помочь объяснить команде его грядущее исчезновение в Лиссабоне.

Если, конечно, они доберутся до Лиссабона. В тот же день одинокий немецкий бомбардировщик, вынырнув из облаков, опорожнил над конвоем свои бомбовые отсеки, едва не попав в пятитысячетонный грузовой корабль, перевозивший взрывчатку и боеприпасы. Высоко в небе кружили «фокке-вульфы» — самолеты-разведчики. На всех лицах появилось тревожное ожидание. Чапмен обратил внимание, что члены команды спят полностью одетыми. Правда, времени для наблюдений у него было немного: Снеллгроув, старший стюард, тут же пристроил его к делу — скрести, мыть, подавать еду, словом, делать всю черную работу, что выпадает на долю новичка. Чапмен громко жаловался. Позже Снеллгроув вспоминал, что «большую часть времени Энсон страдал морской болезнью и был совершенно бесполезен в работе».

Тем же вечером, когда конвой вышел в Атлантику, Чапмена разбудил душераздирающий звук корабельной сирены. Это был сигнал тревоги. На палубе, пока он путался в спасательном жилете, его толкнуло воздушной волной от мощного взрыва. За ним последовал еще один. Два торговых корабля и танкер были охвачены огнем, и в свете языков пламени Чапмен различал темные силуэты остальных судов. Корабль с боеприпасами был поражен торпедой. Капитан Кирон заглушил двигатели, и лучи прожекторов заплясали в небе. Подлодки, похоже, опять ускользнули. Окна на мостике «Ланкастера» были разбиты, стекло усыпало палубу. Той ночью конвой больше не атаковали, однако заснуть Чапмен так и не смог.

Утром капитан Кирон сообщил, что конвой недосчитался семи судов, три из которых утонули в результате столкновений и повреждений, полученных от взрывов на корабле с боеприпасами. Чапмен прикинул, что эту информацию он сможет выгодно подать немцам в Лиссабоне: конечно, она лишь подтвердит известные им факты, но зато еще раз докажет, что он не теряет времени даром. С той же целью Эдди стал ежедневно делать пометки, фиксируя местоположение и курс судна. Поскольку немецкие самолеты-разведчики и так следили за конвоем, «от передачи врагу сведений о его местонахождении не будет никакого вреда». Капитан был согласен с этим и даже предложил Чапмену заглянуть в корабельный журнал, чтобы более точно представлять, где находится судно. Оставшимися чернилами для тайнописи Чапмен тщательно зафиксировал эти сведения на листе писчей бумаги.

Капитану Кирону нравилась его новая роль помощника агента. Однако остальной экипаж не знал, что делать с новым помощником стюарда. Слухи о тюремном прошлом Энсона быстро распространились по кораблю, и все решили, что он явно был «грабителем высшего класса». У него было много денег, портсигар с золотой монограммой и дорогие наручные часы. Как-то Энсон упомянул при матросах, что в Сохо у него было прозвище Полосатый, напоминающее о том времени, которое он провел в полосатой тюремной робе. Однако он был удивительно вежлив и культурен для преступника, на досуге читая «для удовольствия» книги на французском. «Кое-кто из экипажа был поражен его хорошим образованием, — позже сообщал Кирон. — Наш зенитчик выразил общее мнение, что Энсон — явно парень из хорошей семьи, пошедший по плохой дорожке». Однажды вечером Эдди поразил команду, объявив, что прямо сейчас, не сходя с места, он напишет стихотворение. Взяв карандаш и конверт, он засел за работу и вскоре был готов продекламировать результат. Стихотворение из восьми строк, сохранившееся в архивах МИ-5, явно получилось автобиографическим: в нем рассказывалась история Полосатого, который выживал в этой непростой жизни лишь благодаря собственной хитрости и имел массу подружек. Заканчивалось оно строчками:

Плыви по воле случая, ведь жизнь — игра,
Слава Полосатому, гип-гип-ура!

С точки зрения высокой поэзии эти вирши, конечно, — жалкая поделка, однако в глазах товарищей Чапмен был просто Шекспиром. Этот случай еще раз убедил Матросов, что в их компании путешествует настоящий грабитель-джентльмен. Да, Энсон был в достаточной степени бунтарем, чтобы оказаться поэтом. На корабельные порядки он жаловался не переставая. Вскоре капитан записал это в судовой журнал: «Он говорит, что ему не нравится море, что никто ничего не делает, он один выполняет всю работу. Это очевидная неправда, о чем я, как капитан, ему сообщил».

18 марта «Ланкастер» вошел в Тахо и встал на прикол в гавани Сантоса. Португалия все еще оставалась нейтральной, хотя правящий диктатор склонялся на сторону нацистов. Лиссабон был бурлящим котлом, центром мирового шпионажа. Город наводняли беженцы, контрабандисты, шпионы, жулики, торговцы оружием, махинаторы, посредники, дезертиры, спекулянты и проститутки. Это был город, будто созданный специально для Чапмена. Джон Мастерман в своем послевоенном романе «Дело четырех друзей» описывал Лиссабон как «международную „прачечную“, жужжащий муравейник, полный шпионов и агентов всех мастей, в котором политические и военные секреты, а также информация любого рода, правдивая и ложная — по большей части ложная, — продавались и покупались и где каждый постоянно пытался надуть каждого». И союзники, и государства Оси, наряду с консульствами и посольствами, держали здесь конспиративные квартиры, тайники, массу информаторов и небольшие армии соперничающих шпионов, — прикрывая все это непрочным щитом нейтралитета. Абвер имел в Лиссабоне даже собственные бары и бордели — для быстрого получения информации от британских моряков, изголодавшихся по сексу и выпивке.

Экипаж «Ланкастера» собрался на палубе, чтобы прослушать лекцию о необходимости избегать крепких напитков и продажных женщин во время пребывания на берегу. Боцман Валсамас явственно расслышал шепот Энсона: «Не обращайте внимания, все это фигня».

На берегу Энсон присоединился к четырем своим товарищам в Доме британских моряков на улице Да-Моэда, где вся компания принялась, по традиции, шумно напиваться. Энсон объявил, что платит за всех, однако к тому моменту, когда компания уже целый час упорно надиралась за счет МИ-5, новый помощник стюарда сообщил одному из канониров, что у него есть «важное дело» в городе с одним знакомым. «Если я найду своего приятеля, я в дамках», — шепнул он.

Канонир Хамфрис принялся расспрашивать Энсона о его приятеле, но тот лишь подмигнул и загадочно ответил: «Чем меньше информации, тем меньше срок». Он договорился вновь встретиться с приятелями в George's, баре-борделе в доках.

Несколькими днями ранее специалисты из Блетчли-Парка расшифровали депешу абвера двойному агенту с кодовым именем Отец, где сообщалось, что конспиративная квартира в доме 50 на улице Сан-Мамеди «сгорела». Однако у МИ-5 не было способа предупредить Зигзага о том, что адрес, по которому он намерен обратиться, говоря метафорически, исчез в дыму и пламени.

…Такси, в котором сидел Чапмен, остановилось у большого грязного здания в сердце рабочих кварталов Лиссабона. Дверь открыла девочка, сразу же позвавшая мать. «Красавчик Альбер, — сказал по-французски Чапмен, после чего перешел на ломаный португальский: — Меня зовут Фриц. Могу я видеть сеньора Фонсеку?»

Женщина и девочка смотрели на него, не понимая. Он повторил эти слова на немецком, английском и французском и в конце концов написал фамилию «Фонсека» на листке бумаги. На лицах хозяек мелькнула тень понимания, и из их оживленной пантомимы он понял, что сеньора Фонсеки в квартире не было. Тогда он написал на листке слово «телефон». После очередной серии жестов девчушка отвела его в соседнее кафе, набрала номер и передала трубку Чапмену. Ему ответил мужской голос. «Красавчик Альбер», — произнес Чапмен. Пароль и в этот раз не возымел никакого эффекта, но, по крайней мере, его собеседник говорил на некоем подобии французского. Он согласился встретиться с Чапменом в соседнем кафе. Предчувствуя недоброе, Эдди ждал встречи, куря одну за другой и потягивая вонючий португальский бренди. В конце концов перед ним появился худощавый юноша лет под тридцать в сопровождении пожилого мужчины, говорившего по-немецки. Чапмен вновь повторил пароль, добавив, что ему необходимо встретиться с кем-нибудь из старших офицеров абвера. Встревоженные лица мужчин подтвердили, что все идет не по плану. Его собеседники явно ничего не знали, и с каждым произнесенным словом Эдди оказывался все в большей опасности. Тогда он извинился за ошибку, попросил мужчин «забыть о нем» — и смылся.

В George's вечеринка была в самом разгаре. Чапмен незамеченным проскользнул сквозь плотную толпу моряков и шлюх и вскоре уже беседовал с говорившей по-английски барменшей-португалкой по имени Анита — худенькой двадцатишестилетней девушкой со смуглым лицом, волнистыми черными волосами и глубокими карими глазами. Помимо работы за стойкой, она подрабатывала проституткой и платным информатором МИ-6. Позже она заявит британской разведке, что мужчина, которого все знали как Энсона, признался ей, что его настоящая фамилия — Рид. Ронни был шокирован до глубины души.

Чапмен провел ночь с Анитой в небольшом отеле недалеко от гавани. Он постоянно думал, не поставили ли немцы на нем крест, отправив его в ловушку, и не закончена ли его карьера двойного агента.

Рано утром следующего дня Зигзаг вошел в холл немецкой дипломатической миссии на улице До-Пау-де-Бандейра и сообщил сонному служащему за стойкой, что его зовут Фриц, он — германский агент и хочет видеть старшего офицера абвера. Клерк, зевнув, велел ему прийти через пару часов. После его возвращения человек за стойкой казался куда более проворным и вежливым. К Эдди вышел какой-то чиновник, сообщивший, что ему следует направиться в один из домов на улице Буэнош-Айреш, расположенной неподалеку. Помимо адреса, ему предоставили автомобиль «фиат», который уже ожидал его с работающим двигателем и с двоими мужчинами в гражданской одежде на переднем сиденье. Чапмена попросили сесть назад. Троица в полном молчании приехала по другому адресу, в одну из квартир в доме 25 по Боржиш-Карньеру. Там Чапмена отвели наверх и вежливо попросили объяснить свою просьбу. Эдди рассказал свою вызубренную наизусть историю, которую ему предстояло повторить еще множество раз. Мужчина повыше ростом, очевидно старший, кивал и время от времени задавал вопросы, пока второй, маленький и тучный, делал пометки на бумаге. Когда Чапмен закончил, высокий вежливо поблагодарил его, велел пока оставаться на корабле и вернуться по этому адресу на следующий день.

Позднее на борту «Ланкастера» было слышно, как капитан Кирон распекает Энсона за то, что тот провел ночь на берегу без разрешения, предупреждая об опасности венерических заболеваний. Когда Энсон заявил, что капитану «не следует лезть не в свои дела», тот вспылил и предупредил, что «любое следующее оскорбление — и Энсон будет строго наказан после возвращения домой». Весь экипаж согласился: Энсон играет в опасные игры.

Несмотря на тщательно сыгранную вспышку гнева, капитан «Ланкастера» испытал облегчение, когда агент вернулся. Когда они остались одни, Чапмен рассказал, как его два дня перевозили с места на место, добавив, что, когда дело дойдет до отчета в МИ-5, он сможет со всей определенностью заявить: абвер — кошмарно забюрократизированная организация. Позднее Кирон вспоминал: «Он велел мне сообщить, что организация работает здесь так же, как в Лондоне. Еще он добавил, что Ронни будет рад узнать об этом». Кирон предложил Чапмену, когда тот будет готов покинуть судно, затеять на борту драку. За это капитан сможет назначить ему наказание, и тогда последующие события можно будет легко объяснить тем, что Энсон покинул судно, дабы избежать еще одного тюремного срока в Британии.

Когда на следующий день Чапмен вернулся на Боржиш-Карньеру, его уже ждал элегантный юноша в роговых очках, представившийся на чистом английском как Бауманн. Он извинился за неудобство, которое Чапмену пришлось претерпеть накануне, и выразил сожаление, что Германия не встречает его с подобающей пышностью. Он предложил агенту сигару и стаканчик бренди и попросил вновь рассказать свою историю. Кем был этот вежливый юноша, допрашивавший Чапмена, доподлинно неизвестно: позднее МИ-5 идентифицировала Бауманна, известного также под именами Блаум и Бодо, как офицера, руководившего диверсионным подразделением абвера в Лиссабоне с 1942 года. Однако было не исключено, что Бауманн — это майор Кремер фон Ауенроде, он же Людовико фон Картсхофф, начальник всего лиссабонского отделения абвера. Сам Чапмен был уверен, что Бауманн был «связан с Джонни» — под таким кодовым именем у немцев значился агент Сноу. От немцев Оуэнса контролировал майор Николаус Риттер, известный также как доктор Рантзау. Однако, кем бы он ни был, Бауманн определенно многое знал о пребывании Чапмена во Франции, а также о его миссии и ее результатах.

Чапмен передал Бауманну стопку бумаги с тайнописью и высказал предложение, над которым раздумывал все время своего плавания в Лиссабон. Во время обучения диверсионной работе в Берлине, объяснил он, его научили сооружать бомбы из каменного угля, просверливая отверстие в куске угля и закладывая туда взрывчатку. Подброшенная в угольный бункер судна, бомба будет лежать там, никем не замеченная, пока не попадет в топку, где и взорвется, потопив корабль. Если Бауманн предоставит ему подобную бомбу, заявил Чапмен, он подбросит ее в угольный бункер «Ланкастера», затем, как планировалось, покинет судно, а корабль вместе с капитаном и всей командой отправится на дно Атлантики.


Тар Робертсон был человеком хладнокровным. Однако, когда утром 21 января из «наиболее секретных источников» была получена свежая порция радиоперехватов, он чуть не взорвался от ярости. Агент Зигзаг в Лиссабоне всего два дня, но уже, похоже, задумал грандиозное предательство, предлагая взорвать судно, доставившее его в Португалию.

Станция абвера в Лиссабоне в депеше с грифом «Совершенно секретно» информировала адмирала Канариса, что у агента Фрица есть возможность провести диверсионный акт на британском торговом судне с помощью угольной бомбы, и просила разрешения на проведение акции. Для операции требовалась личная виза Канариса, поскольку она «противоречила существовавшим правилам абвера, запрещавшим устраивать диверсии в Португалии или с ее территории». Хуже того, в той же депеше описывался точный маршрут, по которому «Ланкастер» шел в Лиссабон, и называлось число судов, потопленных в ходе атаки на конвой. Эта информация могла поступить только от Чапмена. В общей сложности «он сообщил немцам о конвое куда больше, чем следовало». Но самое ужасное заключалось в том, что это было еще одним свидетельством предательства.

Робертсон созвал кризисное совещание, набросав список задач в порядке приоритетности. Во-первых, защитить судно и команду. Во-вторых, защитить тайну «Ультры» и «наиболее секретные источники». И, в-третьих, «не прерывать миссию Зигзага в случае, если он, что вполне вероятно, в качестве двойного агента все же работает на нас».

Рид не мог поверить в столь быстрое предательство Чапмена. Диверсия на судне — был ли это приказ, полученный от немцев, или его собственная идея? «Что бы мы ни думали о характере и патриотизме Зигзага, мы не можем рисковать, исходя из уверенности, что он не станет устраивать диверсию», — писал он. Тем временем история продолжалась: из Берлина поступило добро на проведение диверсии на «Ланкастере».

МИ-6, где также ознакомились с расшифровками радиограмм, предложила использовать своих людей в Лиссабоне для нейтрализации Зигзага. Робертсон решил подождать. «Ланкастер» должен был оставаться в порту еще несколько дней, а поскольку Чапмен планировал сбежать с судна перед самым отплытием, еще было время перехватить и его, и бомбу.

Майора Рида, писал Тар, «ознакомили с соответствующими фактами и предположениями». Более того, «и капитан, и Зигзаг, — оба были знакомы с Ридом, поэтому ему было легче войти в контакт с ними, не возбуждая подозрений у немцев». Рид должен был тотчас же вылететь в Лиссабон, отыскать Чапмена и допросить его. Если Чапмен не расскажет о планируемой диверсии добровольно и без наводящих вопросов, его надо будет немедленно арестовать с применением оружия и «препроводить обратно в наручниках». Чапмен, возможно, удивится, обнаружив Рида, неведомым путем появившегося в Лиссабоне, однако он не сможет догадаться, что радиограммы абвера перехвачены: «С нашей стороны будет вполне естественно отправить Рида для получения информации о том, вошел ли Зигзаг в контакт с немцами и как прошел этот контакт».

Щуплый Ронни Рид, фанат радиосвязи, попавший в разведку лишь из-за своей любви к радиотехнике, становился центральной фигурой быстро разворачивающейся драмы, которая в конечном итоге могла потребовать от него доставить под дулом пистолета известного преступника на родину для свершения правосудия.

Пока Рид торопился изо всех сил, чтобы успеть на ближайший самолет до Лиссабона, Чапмен возвращался на улицу Боржиш-Карньеру, чтобы забрать бомбы. Несколькими днями раньше он передал Бауманну пару образчиков угля из бункеров «Ланкастера». У угля из Уэльса своеобразный цвет и зернистость, однако германские специалисты по подделкам сумели его мастерски сымитировать. Бауманн отдал Чапмену несколько кусков угля неправильной формы, размером около 6 дюймов, по форме, весу и текстуре неотличимых от настоящей валлийской породы. Вместо того чтобы рассверливать обычный кусок угля, как учил Чапмена доктор, инженеры, работавшие на Бауманна, решили увеличить мощность бомбы. Для этого покрыли контейнер со взрывчаткой и взрывателем пластиковой оболочкой, после чего раскрасили его под уголь и припорошили угольной пылью. Догадаться о смертельной начинке можно было, лишь заметив небольшое отверстие диаметром с карандаш на одном из боков.

Чапмен был поражен: он объявил, что подобные бомбы «в принципе не могут быть обнаружены». Он пообещал Бауманну подбросить их в угольный бункер «Ланкастера» ближайшей ночью, а наутро окончательно покинуть корабль.

«Угольная мина», сконструированная немецкими инженерами, которую Чапмен должен был использовать для диверсии на «Ланкастере».


Бауманн подтвердил, что все документы, необходимые для отправки Чапмена из страны, готовы, включая новенький паспорт со сделанной двумя днями ранее, уже здесь, в Лиссабоне, фотографией.

Тем вечером Эдди осторожно поднялся по трапу на «Ланкастер» с парой больших угольных бомб в рюкзаке за спиной. Он не знал, что Ронни Рид уже мчится в Португалию со всей возможной скоростью, которую во время войны способна обеспечить пассажирская авиация. Не знал он и о том, что капитан Джарвис из МИ-6 уже отправил агента наблюдать за кораблем и тот уже ожидал приказа схватить или, в случае необходимости, убить Зигзага.

Однако Чапмен обошел стороной корабельные топки: у него вовсе не было намерения взрывать «Ланкастер». Он просто, как его и просили, проявлял инициативу. Его друг, аристократичный и благовоспитанный «мистер Фишер», такой же, как и Чапмен, любитель взрывов, просил доставить ему какие-нибудь немецкие «игрушки», применяемые для диверсий: именно этим и был сейчас занят Чапмен. Он был уверен, что мистер Фишер будет счастлив получить пару роскошных бомб, лежавших сейчас у него в рюкзаке.

Очутившись на корабле, Чапмен спрятал бомбы у себя в рундуке. Затем он подошел к здоровенному канониру по имени Дермот О'Коннор, дремавшему на своей койке, и изо всех сил двинул ему кулаком в нос. Этого мускулистого ирландца, по мнению Чапмена, было легче всего втянуть в заварушку: уж он-то не станет задавать всяких идиотских вопросов прежде, чем решится лезть в драку.

Это предположение тут же блестяще подтвердилось. О'Коннор вскочил с койки, будто кит-убийца, рвущийся из глубины к поверхности океана, и вот уже эти двое энергично и шумно тузили друг друга, не брезгуя применением попавшихся под руку предметов. Есть две версии, касающиеся окончания драки: по словам Чапмена, не страдавшего недостатком самомнения, он отправил ирландца в нокаут, двинув тому по голове полупустой бутылкой виски. Однако капитан Кирон утверждает, что, напротив, О'Коннор свалил Эдди с ног, ударив головой в глаз. Чапмена унесли в лазарет — обильно истекающего кровью и кричащего, что ирландец нарушил известные каждому боксеру «правила Квинсберри». Когда врачи кое-как подлатали бойцов, капитан Кирон лишил обоих жалованья за полдня и объявил Чапмену, что у того будут серьезные проблемы.

Последовавшая за этим сцена своей нелепостью напоминала лучшие образчики театральных комедий.


Капитан Кирон. Ну что, встретил, наконец, человека сильнее тебя?

Энсон. Я дрался с ним честно и победил в соответствии с правилами, установленными для боксеров маркизом Квинсберри. Но после этого он ударил меня головой в лицо. На этом судне — одна шпана.

Капитан Кирон. Выходит, ты тут единственный порядочный человек?

Энсон. Выходит, так.


На рассвете следующего дня помощник стюарда Энсон, левая сторона лица которого была весьма помята и украшена внушительным синяком, был отправлен к капитану Кирону, чтобы подать тому утренний чай. Постучавшись, Чапмен проскользнул в капитанскую каюту, держа чайный поднос в одной руке и рюкзак с двумя большими бомбами — в другой. Еще раньше Чапмен рассказал Кирону, что «пытается достать кое-какие необычные бомбы, которые нужно будет доставить домой»: теперь он передал бомбы капитану, объяснив, что «предложил устроить диверсию на „Ланкастере“ и немцы согласились». Кирон не отличался робостью, но и он содрогнулся, получив прямо в постель десять фунтов мощной взрывчатки, к тому же от человека, чью физиономию, казалось, провернули в мясорубке. Он объявил, что тут же поднимает якорь и уходит домой. Чапмен объяснил, что бомбы будут представлять опасность, лишь если разогреть их до очень высокой температуры, и что любое изменение расписания лишь разбудит в немцах подозрительность. В конце концов капитан согласился «следовать заранее установленному маршруту и вести себя так, будто ничего не произошло». Уже вполне проснувшийся, Кирон отпер сейф, вытащил оттуда предназначенный Чапмену пакет, запихнул внутрь две зловещего вида бомбы и быстро запер дверцу. Чапмен бросил документы и деньги в рюкзак, а «кольт» передал капитану — «в подарок». В благодарность Кирон снабдил Чапмена адресом своей невестки Дорис, жившей в Порту, — на случай непредвиденных неприятностей. Они пожали друг другу руку, и Эдди растворился в рассветных сумерках.

Эпизодическая роль капитана Кирона в истории британского военного шпионажа была окончена. Английский агент отлично сыграл свою партию, отметил капитан. «Своей манерой поведения он вполне соответствовал образу бывшего заключенного». Что было, впрочем, неудивительно.


В тот же день «наиболее секретные источники» перехватили депешу, переданную радиостанцией абвера в Лиссабоне и сообщавшую, что Фриц выполнил свою миссию. Об этом офицеру МИ-5 Ронни Риду по прибытии в Лиссабон доложил офицер МИ-6 капитан Ральф Джарвис. Рид приземлился в лиссабонском аэропорту 23 января в 17.30. Он прилетел под именем Джонсона, сотрудника Министерства военного транспорта. Когда Рид услышал эту новость, у него упало сердце. Если Зигзаг подбросил бомбу в угольный бункер судна, значит, он — предатель, виновный в попытке массового убийства. В этом случае многие тонны угля в корабельных бункерах придется каким-то образом перебирать вручную, кусок за куском. Джарвис сообщил, что его агенты опросили капитана Кирона в офисе пароходной компании и тот «категорически отрицал, что Хью Энсон может быть каким бы то ни было образом связан с британской разведкой». На это Рид заметил, что, возможно, таким образом капитан защищал британского агента, выполняя полученную инструкцию «ни при каких обстоятельствах не сообщать никому о связи матроса с разведкой».

Капитан Кирон и Ронни Рид встретились один на один в Королевском британском клубе в Лиссабоне. По бодрому заговорщицкому виду капитана офицер МИ-5 сразу понял, что его подозрения беспочвенны. Кирон рассказал, что Чапмен «действовал великолепно», что «заговор» с целью устроить диверсию на судне был лишь уловкой, чтобы достать бомбы, и что пара начиненных взрывчаткой кусков угля надежно заперта в судовом сейфе и он будет чрезвычайно счастлив как можно скорее передать их по назначению. Энсон особо подчеркнул, что «уголь содержит очень мощную взрывчатку и его следует как можно скорее передать Ронни»; Чапмен также предложил МИ-5 устроить фальшивый взрыв на борту «Ланкастера», чтобы, как он выразился, «поддержать его реноме» в глазах немцев.

Кирон рассказал, почему они с Чапменом решили, что о курсе конвоя и атаке на него можно сообщить немцам, не подвергая опасности британские суда, и как Чапмен храбро вступил в драку со здоровым ирландским артиллеристом и позволил сделать из себя отбивную ради поддержания легенды. Когда официант отвернулся, капитан передал Ронни список адресов и имен в Лиссабоне, который оставил ему Зигзаг, а также его револьвер.

Рид отправил Тару Робертсону ликующую телеграмму: «Уверен, что 3. играет на нашей стороне».

В Лондоне испытали не меньшее облегчение. Чапмен не только подтвердил свою лояльность: теперь в распоряжении британской разведки была пара оригинальных бомб, подобных которым британцы никогда не видели. «Это — один из типичных рисков, которым был готов подвергнуть себя Чапмен ради нашего дела», — писал Оловянный Глаз Стефенс. Эдди предложил немцам устроить диверсию на «Ланкастере», зная, что, если судно не затонет в море, его тут же заподозрят в двойной игре, «возможно, с фатальными для него самого последствиями». И все-таки он был готов рискнуть. «Он полагал, что риск, которому он подвергается, оправдан высокой ценностью полученных британцами образцов немецких бомб».

МИ-6 была несколько менее впечатлена развязкой. Отношения между двумя смежными службами зачастую были весьма напряженными, и люди из внешней разведки не любили, когда их коллеги, занимавшиеся ловлей шпионов внутри страны, лезли на их территорию. МИ-6 отказалась даже обсуждать возможность организации фальшивой диверсии на «Ланкастере», пояснив, что это сопряжено со многими «политическими сложностями».

Джарвис из МИ-6, в своей обычной жизни — сотрудник коммерческого банка, напугал бедного Ронни Рида, предположив, что угольные бомбы, возможно, активируются не температурой, а дистанционным взрывателем и, таким образом, могут взорваться в любой момент. Рид не разделял страсти лорда Ротшильда к мощной взрывчатке. Он еще раз задумался, стоит ли везти бомбы в багаже: «Будет очень обидно, если они взорвутся в самолете на пути домой: это будет фатальным с точки зрения политических последствий и, разумеется, истинным несчастьем для всего самолета и для меня лично».

Лорд Ротшильд велел сфотографировать бомбы, просветить их рентгеновскими лучами, упаковать в прочный железный ящик, обитый пробкой, и отправить в Гибралтар с судном, адресовав в Уайтхолл для передачи «мистеру Фишеру». В Гибралтаре у капитана Кирона посылку заберет агент МИ-5, который назовет пароль: «Я от Ронни». Ротшильд особенно настаивал, чтобы бомбы передали ему «по возможности нетронутыми, а не распиленными пополам». Лишь человек, подобный лорду Ротшильду, мог предположить, что у кого-то возникнет желание пилить кусок угля, набитый мощной взрывчаткой.

20 «Отсыревший заряд»

Никто не обратил внимания на норвежского моряка с живыми черными глазами, севшего в самолет, следовавший дневным рейсом из Лиссабона в Мадрид, и тихонько устроившегося в самом конце салона. В кармане у него был норвежский паспорт на имя Олафа Христианссона, моряка, уроженца Осло. Этим же рейсом летела целая компания норвежцев, однако их тихий соотечественник не спешил вступить с ними в разговор. Да он и не мог бы: ведь он не знал ни слова по-норвежски.

В мадридском аэропорту коренастый приземистый человечек с румянцем на щеках подскочил к нему из толпы.

— Вы Фриц? — шепнул он.

— Да, — ответил Чапмен. — Красавчик Альбер.

В отеле «Флорида» Чапмен пообедал жареной свининой, выпил бутылку терпкого испанского вина, после чего проспал двенадцать часов. Следующие пять дней он помнил смутно. Эдди потерял счет безымянным немецким визитерам, которые приходили и уходили, задавали одни и те же либо слабо различавшиеся вопросы. Эти допросы проходили в его номере в отеле, в холле на первом этаже или в близлежащих кафе. Розовощекий немец выдал ему 3 тысячи песет, предположив, что, возможно, ему захочется закупить что-нибудь из одежды, чай, кофе или «что-нибудь еще, что трудно достать в оккупированной Европе». Итак, ему предстояло возвращение во Францию. По мадридским улицам за Чапменом осторожно следовала маленькая улыбающаяся тень.

Человек, который первым опрашивал его в Лиссабоне и которого МИ-5 позже идентифицировала как офицера абвера Конрада Вайснера, появился в отеле «Флорида» и объявил, что будет сопровождать Чапмена в Париж. В отдельном спальном купе Чапмен лежал без сна, пока поезд в темноте громыхал мимо станций: Сан-Себастьян, Ирон, Хенде, Бордо. На рассвете 28 марта поезд прибыл на вокзал д'Орсэ. На перроне его уже ждал Альберт Шель, его луноликий собутыльник из Нанта, тот самый Красавчик Альбер — первое из увиденных им знакомых лиц. Они обнялись как старые друзья; по дороге на квартиру абвера на улице Луинь Чапмен поинтересовался, где доктор Грауманн. Понизив голос, чтобы водитель не услышал его слов, Альберт прошептал, что Грауманн, «попав в опалу», был отправлен на Восточный фронт.

Причины изгнания фон Грёнинга до сих пор неясны. Позже Чапмену рассказали, что его шеф поссорился с главой парижского отделения абвера и его тихо убрали, использовав как предлог злоупотребление алкоголем. Сам фон Грёнинг позже объявил, что собирался послать за Чапменом подводную лодку, однако начальство запретило ему это, и он навлек на себя немилость, яростно отстаивая свое решение. Также вполне возможно, что лояльность фон Грёнинга к Гитлеру была поставлена под сомнение наряду с лояльностью других сотрудников абвера. Так или иначе, фон Грёнингу пришлось покинуть свой пост в Нанте и отправиться в свою старую часть, входившую в группу армий «Центр» и воевавшую на русском фронте.

Чапмен считал доктора Грауманна своим «старым другом», но, что еще важнее, тот был его защитником и патроном. Его уход стал серьезным ударом. Тем временем допросы продолжались. Полковник люфтваффе, провожавший его в Ле-Бурже, и пилот, лейтенант Шлихтинг, расспрашивали его о прыжке и приземлении. Следующим был армейский офицер, безымянный и недружелюбный, за ним появился какой-то гражданский, забросавший его пятью десятками вопросов о британских военных базах и вооружениях, ни на один из которых Чапмен не знал ответа. Кого бы Чапмен ни спрашивал про доктора Грауманна, — от всех он получал уклончивые ответы, из которых следовало, что тот находится «где-то на Восточном фронте». В конце концов Эдди, собрав всю свою храбрость, заявил, что хочет немедленно видеть доктора Грауманна и что «он больше ни перед кем не будет отчитываться о своей работе и не останется под началом другого человека». Однако его просьба, равно как и сквозившее в ней неприкрытое раздражение, была оставлена без внимания, — по крайней мере, так казалось.

Вопросы ему задавали дружелюбно, но весьма настойчиво. По вечерам ему было позволено развлекаться, однако лишь в компании Альберта и еще одного соглядатая. В просьбе выдать аванс из тех денег, что ему причитались, было решительно отказано. После решительного протеста он получил на расходы 10 тысяч франков. Позднее эту сумму с явной неохотой увеличили до 20 тысяч франков. Это не было похоже на ту встречу героя и невероятные богатства, о которых он мечтал. Это несоответствие чрезвычайно напрягало Чапмена. Эдди запоминал лица допрашивавших его, а также те немногие имена, которые ему удавалось выяснить. Однако основная часть его психической энергии уходила на то, чтобы вновь и вновь рассказывать свою историю — полуправду-полуложь, которая была огненными буквами вписана в его память после долгих дней и недель повторений на Креспини-Роуд. Он ни разу не сбился и не допустил ни единого разночтения, хотя был особенно осторожен с временем и датами, обозначая их лишь приблизительно, памятуя предупреждение Тара Робертсона: «Важно не называть точного времени, иначе рассказ получится чрезмерно точным». Он так хорошо знал свою легенду, что временами сам в нее верил. Благодаря сохранившейся стенограмме знаем ее и мы.


Я приземлился на вспаханном поле около половины третьего ночи. Вначале я был оглушен падением, однако, как только сознание полностью восстановилось, я закопал парашют возле каких-то кустов на берегу ручья, протекавшего по краю поля. Я снял рюкзак со спины, забрал из него передатчик и рассовал детонаторы по карманам. Невдалеке я заметил небольшой амбар. Осторожно приблизившись к нему, я понял, что он пуст, влез в него через окно, забрался на чердак и проспал до наступления дня. Не знаю, в котором часу я проснулся, поскольку мои часы остановились. Очевидно, я разбил их во время падения. Я вышел из амбара и по проселку шел до большой дороге, двигаясь к югу, пока не дошел до указателя с надписью «Уисбек». Сверившись с картой, я понял, что нахожусь неподалеку от Литтлпорта. Дойдя до деревни, я увидел, что железнодорожная станция действительно называется Литтлпорт. Я посмотрел расписание: поезд на Лондон отправлялся в 10.15. Сев на него, я прибыл на Ливерпуль-стрит примерно в четверть первого. Я зашел в буфет, выпил стаканчик, купил сигарет, а затем нашел на станции телефонную будку и позвонил Джонни Ханту в рабочий клуб «Хаммерсмит». В клубе мне ответили, что Джимми будет около шести, так что я на метро доехал до Уэст-Энда и пошел в кинотеатр «Нью Галлери», где посмотрел фильм «В котором мы служим». Я подумал, что сразу после прибытия мне лучше в дневное время не слоняться по Уэст-Энду.

Я оставался в кинотеатре, пока не отключили свет, после чего опять позвонил Джимми в клуб. Он удивился, услышав меня, но согласился встретиться со мной на станции метро «Гайд-парк». Мы отправились в ближайший паб. Я сказал ему, что сумел смыться с Джерси и что хочу очень многое с ним обсудить, но было бы лучше сделать это в каком-нибудь более тихом месте. Мне было особенно важно, чтобы полиция не узнала о моем возвращении в Британию, так что Джимми предложил отправиться по одному из его секретных адресов — на Саквиль-стрит, где он жил вместе с девушкой. Я сказал, что не хочу, чтобы меня видел кто-нибудь, кроме него, поэтому он позвонил своей девушке и велел ей отправиться куда-нибудь на время, поскольку ему предстоит деловая встреча с приятелем. Она привыкла куда-нибудь исчезать, пока Джимми занимается своими делами, поэтому она не удивилась.

Когда мы приехали на квартиру на Саквиль-стрит, я рассказал Джимми все как есть. Я сказал, что, сидя в тюрьме на Джерси, решил работать на германскую разведку, что ко мне отнеслись прекрасно и пообещали значительную сумму денег, если я выполню их задание в Британии. У меня с собой была тысяча фунтов, и еще пятнадцать тысяч мне было обещано, если я успешно проведу диверсию на заводе «Де Хавилланд». Для Джимми это была отличная возможность заработать кучу денег и получить защиту германского правительства, которое сможет вывезти его из страны. Я показал ему свой радиопередатчик и сказал, что мне нужно место, где бы я мог с ним работать. Джимми сказал, что в последнее время полиция слишком уж пристально следит за ним и поэтому он снял дом в Хендоне, а пока он советует мне оставаться на квартире на Саквиль-стрит и сидеть тихо.

В субботу я перебрался в дом в Хендоне и в воскресенье в первый раз вышел оттуда в эфир.

Я объяснил Джимми, что мне надо немедленно приступить к делу и достать материалы, которые понадобятся для диверсии на заводе «Де Хавилланд». Мы решили, что с моей стороны было бы глупо слишком много расхаживать по улице, — не исключено, что меня ищет полиция. Однако Джимми сказал, что у него осталось немного взрывчатки на Сент-Люк-Мьюз — еще той, что он использовал в своей работе до войны.

В один из дней перед Новым годом мы с Джимми поехали на завод «Де Хавилланд» и обследовали всю территорию с близлежащей дороги. Мы выбрали три объекта которые должны были стать нашими основными целями. Мы решили провести разведку ночью и проникли на территорию через неохраняемые ворота, защищенные лишь небольшим количеством колючей проволоки. Рядом с бойлерной мы увидали во дворе шесть больших трансформаторов. К ним можно было подобраться, перебравшись через стену. Мы обнаружили, что если разрушить взрывом один или два трансформатора это парализует работу всего завода. Оглядевшись, мы заметили еще одну, вспомогательную подстанцию по соседству с бассейном. Она была окружена высоким забором, и там стояли еще два трансформатора, явно очень мощных. Мы решили что под каждый трансформатор потребуется положить не меньше 30 фунтов взрывчатки и что ее можно будет пронести в двух чемоданах.

В назначенный вечер мы подъехали к заводу около 19 часов, припарковав машину за гаражом перед входом на территорию. Мы выпили кофе по соседству, а затем пробрались во двор дома позади «Кометы» и перелезли через колючую проволоку, натянутую над неохраняемыми воротами. Джимми занялся трансформаторами рядом с бассейном, а я — тем, что был рядом с подстанцией. Заложив взрывчатку, мы установили отсрочку взрывов на 1 час и остановили машину на объездной дороге в двух милях от завода. Через 55 минут мы услышали два мощных взрыва с промежутком около 30 секунд. Услышав их, мы тут же поехали обратно в Лондон.

На следующий день мы собирали сведения о диверсии. Я встретился на Хендон-Вэй с девушкой по имени Венди Хаммонд, которая работает во вспомогательной службе завода «Де Хавилланд». Она сказала, что на заводе творится чудовищная неразбериха и что руководство пытается замять это дело, заявляя, что ничего не произошло. Все знали, что предприятию нанесен громадный ущерб и что во время взрыва были раненые, но никто не хочет это признавать.

Когда я выходил в эфир, Джимми часто оставался со мной в спальне. Он очень интересовался радиограммами, которые я получал. Его особенно волновало, велики ли его шансы получить свои 15 тысяч фунтов. Когда вы сообщили, что за мной не смогут прислать подводную лодку, он рассвирепел, решив, что шансы получить деньги крайне призрачны. Он сказал, что отправится со мной в Лиссабон и добьется, чтобы ему выплатили причитающееся. К сожалению, как вы знаете, его арестовали по подозрению в краже взрывчатки, а позже в клубе «Хаммерсмит» была облава, во время которой искали его сообщников. Он провел примерно неделю в тюрьме, после чего его отпустили, однако после этого мы почти не общались. Из-за ареста Джимми не мог отправиться со мной, кроме того, добыть два комплекта необходимых документов было гораздо сложнее, чем сделать один комплект. Поэтому я, разумеется, отправился в одиночестве.


Запомнить основные сюжетные линии легенды было достаточно просто. Сложнее оказалось оставаться настороже и при этом выглядеть расслабленным, оставаться последовательным, предугадывать, какую ловушку готовит допрашивающий, и всегда быть «на один вопрос впереди» него. Что говорил на эту тему Робертсон? Говори медленно, отвечай туманно, не лги без нужды. Эти правила казались отличными в гостиной дома на Креспини-Роуд, однако под жестким прессингом опытных следователей абвера Чапмен то и дело чувствовал, как его покидает способность мыслить, а правда и ложь сливаются воедино. Педантичный Мастерман предупреждал его: «Жизнь секретного агента весьма опасна, однако жизнь двойного агента опасна вдвойне. Он все время балансирует на туго натянутом канате, и единственная ошибка может уничтожить его». Но никто не сумел бы сохранять равновесие вечно, когда так много рук дергают за канат.

После десяти страшных парижских дней Чапмену сообщили, что его отправляют в Берлин. Это путешествие должно было привести его в самое сердце нацизма, однако до некоторым признакам он подозревал, что оно приведет его также и к Грауманну. Подозрение окрепло, когда Альберт, отведя его в сторону, посоветовал, что бы ни случилось в Берлине, «придержать наиболее любопытные детали своего путешествия в Англию до встречи с Грауманном». Заискивающим тоном Альберт попросил замолвить за него словечко перед Грауманном.

Поезд, отправляющийся в Берлин, был забит солдатами, однако для Чапмена и его нового сопровождающего, которого ему представили как Вольфа, было забронировано отдельное купе первого класса. Когда какой-то армейский майор стал настаивать, чтобы его посадили на одно из зарезервированных мест, Вольф вызвал железнодорожную полицию, и разъяренного майора вытолкали вон, невзирая на его крики и обещания доложить о нанесенном оскорблении самому Гиммлеру.

С берлинского железнодорожного вокзала Чапмена быстро отвезли в отель «Ла Пти Стефани» неподалеку от Курфюрстендам. Допросы продолжились. Эдди валила с ног усталость. Волнение подтачивало его уверенность. Он был близок к срыву. Один из допрашивавших, очевидно представитель штаб-квартиры абвера, поинтересовался у него, каким образом были сконструированы бомбы в чемоданах, использованные при взрыве на заводе «Де Хавилланд». Чапмен в очередной раз рассказал, как прикрепил с правой стороны чемодана батарейки, присоединенные к детонатору, с помощью клейкой ленты. Допрашивающий ухватился за эту фразу: в предыдущих беседах в Париже и Мадриде Чапмен утверждал, что закрепил батарейки на левой стороне чемодана. Чапмен заставил себя говорить медленно, а думать быстро, как учил его Тар: «У меня было два чемодана — в одном батареи были закреплены на левой стороне, в другом — на правой». Опасный момент миновал.

На следующий день в «Ла Пти Стефани» появился высокий и худощавый флотский офицер, представившийся как Мюллер. Он вручил Чапмену новенький немецкий паспорт на имя Фрица Грауманна, родившегося в Нью-Йорке, отец — Штефан Грауманн. Это был явный знак того, что его прежний шеф снова в игре. Мюллер велел Эдди собрать вещи и приготовиться к отъезду: через час они отправятся в Норвегию.

В Блетчли-Парке специалисты вычерчивали на карте многочисленные перемещения Зигзага по Европе в направлении с севера на юг, выяснили имена, значившиеся в его новых паспортах — норвежском и германском, а также отметили, что предложенная им диверсия на «Ланкастере» «здорово подняла его ценность» в глазах немецких боссов.

Была лишь одна загвоздка: бомбы на судне все не срабатывали, и, хотя немцы, казалось, ни в чем не подозревали Чапмена, они начинали испытывать нетерпение. «Немцы проявили громадный интерес к „Ланкастеру“. Их чрезвычайно волнует вопрос о том, состоялась ли диверсия», — предупреждал Мастерман. Анита, проститутка из бара George's, сообщила, что двое немцев подходили к Джеку, нищему бродяге, живущему под мостом по соседству, и предлагали ему 2 тысячи эскудо за информацию о моряках с британского корабля. Абвер нарушил все правила, чтобы тайком доставить бомбы на борт «Ланкастера», однако корабль все еще был невредим, а Канарису был нужен результат. Юэн Монтегю, представитель Военно-морского флота в «Комитете „Двадцать“», предупреждал: «Либо взрыв произойдет, либо Зигзагу конец».

На борту корабля нужно было инсценировать хоть какой-нибудь инцидент. Операция «Отсыревший заряд» началась.

Виктор, лорд Ротшильд, был разочарован тем, что ему запретили просто-напросто взорвать «отличный торговый корабль», однако согласился вместо этого организовать на нем «по возможности мощный взрыв с большим количеством дыма». Перспектива устроить хотя бы небольшой взрыв на борту «Ланкастера» заставляла его голубую кровь быстрее бежать по жилам: «Небольшой бабах — это неплохая идея. Я не знаю, заряд какой мощности можно взорвать на судне, не причинив ему реального вреда. Думаю, это зависит от того, в каком месте все произойдет».

Ротшильд и Рид вместе разработали сценарий операции. Когда судно придет в Британию, Рид поднимется на борт под видом офицера таможни, сопровождаемый еще одним агентом, также переодетым в таможенную форму, в руках которого будет кейс со взрывчаткой. Этот агент, «которому придется предварительно обучиться обращению с бомбами в головном офисе МИ-5», сделает вид, что ищет контрабанду, оставит бомбу в бункере, подожжет фитиль и быстро уберется с места взрыва. Услышав взрыв, агент должен упасть, притворившись, что повредил руку, которую ему забинтуют. После он должен будет объяснить, что проверял уголь в бункере, когда «услышал шипение, а затем — взрыв, которым его выкинуло на палубу». Затем экипаж подвергнут допросу, и сплетни, распущенные моряками, довершат дело. «Враг узнает о диверсии через кого-нибудь из членов команды», — предсказывал Рид.

Для операции требовалась особая бомба: она должна будет вызвать массу шума и дыма, при этом не убить агента МИ-5, который установит ее, не поджечь уголь и не потопить корабль. Лорд Ротшильд обратился за помощью к своему другу, подполковнику из экспериментального подразделения Военного министерства Лесли Вуду, такому же, как и он, любителю взрывчатых веществ.

Вскоре подполковник соорудил устройство, которое должно было обеспечить «громкий взрыв и клубы красноватого дыма примерно через три минуты после того, как будет подожжен запал». Вуд прислал Ротшильду посылку с курьером вместе с запиской: «Вот тебе три игрушки. Одна — для тебя, попробуй поиграть с ней (только не в доме!), а с двумя другими пусть играет твой приятель».

Операция «Отсыревший заряд» была весьма глупой затеей. Она была сложной, рискованной и включала слишком много постановочных элементов («Необходимость бинтовать выдуманную рану чревата весьма опасными случайностями», — предупреждал Мастерман). В итоге операцию «Отсыревший заряд» отменили, к большой досаде Ротшильда, который компенсировал свое разочарование, самостоятельно взорвав все три «игрушки».

Согласно следующему плану, бомбы должны были случайно обнаружить, когда судно придет в Глазго. Вслед за этим все, бывшие на борту, будут подвергнуты допросу: «Когда „Ланкастер“ в следующий раз придет в Лиссабон, местные приспешники немцев непременно попытаются пообщаться с членами экипажа и в итоге будут считать, что в пути с судном случилось нечто странное, поскольку после возвращения в Британию всему экипажу учинили форменный допрос (именно это, скорее всего, скажут подвыпившие моряки). Этого хватит, чтобы устранить опасность, грозящую Зигзагу».

Итак, когда 25 апреля судно встало в док шотландского Ротсея, целая армия военных контрразведчиков поднялась на борт и начала обшаривать угольные бункеры, перебирая уголь кусок за куском. Пораженная команда заметила, что время от времени за борт летели куски угля, которые камнем шли на дно. Через пять часов один из офицеров, с головы до ног покрытый угольной пылью, показался из бункера, торжествующе сжимая в руках что-то, напоминавшее кусок угля. Затем все члены команды были подвергнуты допросу: особенно следователей интересовал заход с судна в Лиссабон и исчезновение помощника стюарда Хью Энсона.

Самовнушение, как всегда, сработало: моряки, не замечавшие в бывшем товарище по команде ничего необычного, теперь наперебой заявляли, что подозревали в Энсоне германского шпиона с того момента, когда он впервые поднялся на борт. Они вспомнили его золотой портсигар, кучу денег, похвальбы, незнание морского дела, хорошие манеры и образованность, «не соответствующую его положению». В ходе допросов всплыла целая куча зловещих признаков: как Энсон хвастался своими преступлениями, как он, купив выпивки на всех, улизнул из бара George's. Да что там говорить: он даже писал стихи и читал книги на французском! Один из членов команды увидел в стихотворении, написанном Чапменом, признаки закоренелого злодейства. «Поэтический уровень стихотворения не вызвал восторга у экипажа», — сухо заметил один из следователей. Для моряков «Ланкастера» собранные свидетельства означали лишь одно: Энсон был многоязычным, хорошо подготовленным нацистским шпионом, пытавшимся убить их всех с помощью «адской машины», спрятанной в бункере.

Чтобы подогреть поток сплетен, экипаж торжественно попросили хранить все происшедшее в строжайшей тайне. Слухи тут же понеслись по докам Глазго, подобно пожару, к великому удовольствию Рида: «Примерно 50 человек считают Зигзага немецким агентом и знают про историю с бомбами, что непременно вызовет дальнейшее распространение слухов: именно такого результата мы и добивались». Сплетни достигли ушей других матросов, а затем, через бесчисленные бары, просочились на другие суда, в другие порты, на берега других морей. В конце концов они достигли слуха владельца «Ланкастера», к его великой ярости: «Он не возражал против того, чтобы помочь агенту, пустив его на борт, однако полагал, что, когда агент оставляет на борту взрывчатку, это уже слишком».

Из самых грязных баров Европы история о германском супершпионе, пытавшемся устроить диверсию на британском корабле, дошла до ушей германского высшего командования, ФБР и правительства Великобритании. Копия дела Зигзага была отправлена Даффу Куперу, бывшему министру информации, ныне курировавшему секретные операции в качестве канцлера герцогства Ланкастер. Он, в свою очередь, передал документы Уинстону Черчиллю. Позже Купер упоминал о том, что «обсуждал дело Зигзага с премьер-министром, выразившим к нему живейший интерес». МИ-5 получила указание считать это дело высокоприоритетным и немедленно информировать Черчилля, как только контакт с Зигзагом будет вновь установлен.

Эдгар Гувер, шеф ФБР, также наблюдал за деятельностью Зигзага. Через Джона Цимпермана, связного офицера ФБР, работавшего в американском посольстве в Лондоне, Рид и Ротшильд передавали американскому правительству «подробные меморандумы» о работе Чапмена. «Я обещал мистеру Гуверу, что дам ему возможность получать информацию о диверсионных планах в обмен на сотрудничество», — писал Ротшильд. Чапмен быстро становился секретной суперзвездой мирового масштаба. В Вашингтоне и Уайтхолле, в Берлине и Париже его подвиги, реальные и выдуманные, становились предметом обсуждения, восхищения, любопытства.

И именно в это время Зигзаг-Фриц, самый секретный агент «наиболее секретных источников», пропал из радиоэфира, резко и бесповоротно.

21 «Ледяной фронт»

Штефан фон Грёнинг никогда не распространялся о тех ужасах, которым ему пришлось стать свидетелем во время своей второй ссылки на Восточный фронт, однако этот опыт, несомненно, «оказал на него огромное влияние». Он рассказывал лишь об одном эпизоде, когда он должен был открыть закрытую коммунистами церковь в каком-то городке, захваченном немцами. Он помнил, как сельские жители, входя в храм, падали на колени. Фон Грёнинг не отличался религиозностью, однако и его тронуло проявление столь глубокой набожности в разгар жестокой войны. За последние несколько месяцев он постарел на несколько лет. Он поседел, его лицо обвисло и приняло нездоровый желтоватый цвет. По утрам руки у него тряслись, и остановить тремор могла лишь первая утренняя рюмка. Его рассеянное высокомерие исчезло под напором ледяных ветров России. В свои сорок пять фон Грёнинг выглядел стариком.

Тем не менее прямая фигура в армейской шинели, дожидавшаяся за барьерами в аэропорту Осло, была безошибочно узнаваемой. «Спасибо Богу, ты жив», — проговорил фон Грёнинг. «Он казался по-настоящему взволнованным». Чапмен тоже был искренне рад видеть «старика»: его симпатия, поблекшая за месяцы его предательства, продолжавшегося и поныне, вспыхнула с новой силой. Фон Грёнинг представил стоявшего рядом с ним круглолицего мужчину с намечающейся лысиной, в форме офицера флота, как капитана Джонни Хольста, назвав, в порядке исключения, настоящее имя. Капитан приветливо улыбнулся и на плохом английском поздравил Чапмена с прибытием в Норвегию.

По дороге в город фон Грёнинг заявил, что Чапмен вскоре получит возможность «наслаждаться заслуженным отдыхом», но перед этим ему предстоит еще один допрос, и, кроме того, он должен подготовить подробный и обстоятельный отчет для отправки в Берлин.

Фон Грёнинг прибыл в Осло несколькими днями ранее, поселившись в отличной «холостяцкой квартире» в доме номер 8 по Гроннегате, где он теперь открыл бутылку норвежского «аквавита», чтобы отпраздновать благополучное возвращение Чапмена. Вечеринка началась. Первой пришла симпатичная юная девушка по имени Молли, за ней прибыли крепкий, неглупого вида немец по имени Питер Хиллер и поляк Макс с длинными волосами, увешанный крикливыми украшениями. Эдди плохо потом помнил свою первую ночь на норвежской земле, вспоминал лишь, что «гости, казалось, были рады видеть его, все они шумно радовались его успеху в Англии», и больше всех — сам фон Грёнинг. Чапмен поинтересовался судьбами бывших сотрудников нантского подразделения абвера, однако его бывший шеф говорил о них весьма уклончиво. По его словам, Уолтер Томас был в Берлине, но вскоре должен был прибыть в Осло, чтобы вновь принять на себя обязанности «компаньона» Чапмена. Чапмен про себя застонал: молодой нацист с его страстью к английским народным танцам был слишком мрачной, даже, пожалуй, зловещей компанией. Любитель выпить Хольст, развалившийся на диване и напевавший какую-то застольную немецкую песню, казался куда более приятным товарищем по развлечениям. Вскоре между Хольстом и Хиллером разгорелось нешуточное соперничество за прелестную Молли — и тут Чапмен провалился в сон.

Допрос начался на следующее утро, невзирая на жестокое похмелье, равно терзавшее и того, кто задавал вопросы, и того, кто отвечал на них. Фон Грёнинг обладал истинным талантом в искусстве допроса. Кроме того, он близко знал Чапмена и мог легко распалить его гордость, вызвать гнев или уколоть самолюбие. Временами его глаза под тяжелыми веками казались совершенно сонными, — однако он тут же задавал резкий и неожиданный вопрос, заставлявший Чапмена обливаться холодным потом. Допрос продолжался две недели, каждое сказанное слово записывалось, после чего запись расшифровывала Молли Стирл — та самая гостья с вечеринки, оказавшаяся секретарем отделения абвера в Осло. Фон Грёнинг допрашивал его безжалостно и дотошно, однако что-то иное было в его манере говорить с Чапменом, что-то, отличавшее их беседу от подробных допросов, которым его подвергли в Испании, Франции и Берлине. Фон Грёнинг явно желал, чтобы Чапмен прошел испытание: если тот ошибался в фактах или хронологии, бывший шеф мягко направлял его в нужное русло, сглаживал несоответствия и лишь потом двигался дальше. Фон Грёнинг был на стороне Эдди, он желал ему успеха, — как ради самого Эдди, так и ради себя.

Чапмен чувствовал, что их отношения изменились. Прежде, в Нанте, он всецело зависел от воли фон Грёнинга, старался заслужить его похвалу и был горд его вниманием. Теперь они не то чтобы поменялись ролями, но были уже практически на равных. Чапмену было необходимо, чтобы фон Грёнинг поверил ему, тот же, в свою очередь, нуждался в успехе Эдди, в нарушение всех правил безмолвно предлагая ему поддержку. Временами казалось, что он испытывает к Чапмену некое подобие заискивающей благодарности: ведь без него фон Грёнинг, быть может, до сих пор утопал бы в крови и грязи на Восточном фронте. Фон Грёнинг гордился своим протеже и к тому же доверял ему, что, по мнению самого Чапмена, было лучшей гарантией его безопасности. Статус фон Грёнинга в абвере упал после исчезновения Чапмена; возвращение агента подняло его акции на прежнюю высоту. Чапмен был не просто очередным агентом: он был «инвестицией в карьеру», человеком, которого «он сотворил» в германской секретной службе, и оба знали об этом.

Взаимная зависимость шпиона и его шефа не была чем-то необычным, с чем Чапмен и фон Грёнинг столкнулись первыми. Это был главный, определяющий изъян в работе германской секретной службы. Децентрализованная структура абвера предусматривала, что офицеры службы лично отвечают за собственные агентурные сети. Вильгельм Канарис контролировал работу службы в целом, однако ее отдельные подразделения и даже отдельные офицеры внутри одного и того же департамента работали в значительной степени независимо, конкурируя друг с другом. В британской секретной службе оперативные сотрудники делили ответственность с шефом службы, так что шеф, чей личный интерес был неразрывно связан с успехами его агентов, обычно не общался с этими агентами напрямую. «Абсолютная личная честность в сочетании с отсутствием любых личных интересов — первое и основное условие успеха», — настаивал Мастерман. В абвере, напротив, каждый начальник службы возлагал на агентов собственные честолюбивые планы — до такой степени, что готов был подавить возникающие у него подозрения, утверждая, что этот агент лоялен и действует результативно, хотя бы факты свидетельствовали об обратном. Даже если агент был совершенно бесполезен или дела обстояли еще хуже, начальник службы не желал признать своего провала, логично, но пагубно рассуждая, что «из эгоистических соображений лучше иметь продажных или нелояльных агентов, нежели вовсе не иметь таковых».

Видел ли фон Грёнинг Чапмена насквозь своими водянистыми голубыми глазами? Несколько раз Чапмен ловил на себе его настороженный взгляд и размышлял, почуял ли его ложь этот человек, знающий его лучше, чем кто бы то ни было. Как говорил один из помощников фон Грёнинга, «Штефан всегда имел свое собственное мнение, при этом был человеком скрытным и никогда не говорил, что думает по тому или иному вопросу, если его об этом не спрашивали». Впрочем, если фон Грёнинг и заподозрил, что его водят за нос и что вся история диверсии, геройства и чудесного спасения была лишь тщательно сфабрикованной ложью, он промолчал, и его глаза под тяжелыми веками предпочли ничего не замечать.

Чапмена поселили в «Форбундсе», большом, комфортабельном деревянном отеле в центре Осло, целиком отведенном для нужд абвера и люфтваффе. Фон Грёнинг выдал ему 500 с лишним крон на расходы, предупредив, что он может получить дополнительные деньги «в любой момент, как только попросит о них». Полностью свое вознаграждение Чапмен получит после того, как его отчет будет написан, отправлен в Берлин и там одобрен.

Впервые Эдди лицом к лицу столкнулся с оккупированной страной. Во Франции он общался с горсткой проституток, коллаборационистов и спекулянтов, почти не сталкиваясь с простыми французами. В Лондоне его контакты помимо сотрудников секретных служб были немногочисленны и проходили под строгим надзором. Теперь он наблюдал нацистский режим в действии с неприятно близкого расстояния.

Оккупация Норвегии в апреле 1940 года была стремительной и опустошительной. Нация осталась без лидера: король Хаакон отправился в Лондон, в изгнание. Норвежские фашисты, возглавляемые Видкуном Квислингом, получили власть над страной, создав марионеточное правительство, действовавшее по указке немцев. Относительно Норвегии планы Гитлера были несложны: защищать ее в случае атаки британцев, высасывать из страны все соки и прививать ей нацистскую идеологию. Однако норвежцы отказались быть насильно водворенными в число фашистских государств. Давление и угрозы привели лишь к ответному насилию. Весной 1942 года, говоря о непокорных норвежцах, Геббельс заявил: «Если они не научатся любить нас, им, по крайней мере, придется научиться нас бояться». Многие норвежцы действительно научились бояться нацистов, находясь под прессом учиненного гестапо террора, однако большинство предпочли учиться ненавидеть. Немногие граждане страны согласились сотрудничать с нацистами — некоторое число предателей находится всегда. Экстремистски настроенные и амбициозные вступили в нацистскую партию или добровольно присоединились к дивизии «Викинг» — норвежскому легиону, отправленному Гитлером на Восточный фронт. Квислинг — несамостоятельный, неумелый и фанатичный — получил редкий знак отличия: его имя ассоциировалось лишь с одним поступком — предательством, причем настолько прочно, что вскоре стало нарицательным. На противоположном нравственном полюсе активное норвежское Сопротивление организовывало протесты, забастовки, диверсии и даже политические убийства.

Между двумя полюсами — коллаборационизмом и Сопротивлением — большинство норвежцев питали к оккупантам угрюмую, дерзкую ненависть. В знак протеста многие носили скрепки на лацканах пиджаков. Скрепка — чисто норвежское изобретение: небольшой кусочек металла стал символом единства, объединения общества против оккупантов. Гнев норвежцев прорывался в небольших бунтах и актах неповиновения. В ресторанах официанты всегда первыми обслуживали своих соотечественников; норвежцы предпочитали перейти улицу, чтобы не встретиться взглядом с немцем, и всегда говорили только на норвежском; в автобусах никто не садился рядом с немцами, даже если салон был забит под завязку. Это пассивное сопротивление приводило оккупантов в такую ярость, что они ввели правило, согласно которому запрещалось ехать в автобусе стоя, если хотя бы одно место было свободно. Сотрудничавших с немцами избегали бывшие друзья, соседи, родственники: их редко осуждали вслух, однако они оказывались выброшенными из общества. Это коллективное холодное презрение, выказываемое оккупантам, которых норвежцы словно пытались выморозить из страны всеобщей холодностью, участники Сопротивления называли «ледяным фронтом».

Немцы и их норвежские приспешники искали отдохновения от всеобщей враждебности в тех немногих местах, где они могли беспрепятственно общаться, — таких, как отель «Ритц» и большой ресторан, получивший новое имя «Левенбрау», куда пускали лишь немцев и коллаборационистов. Но даже в этих местах, наглухо отгороженных от остальной Норвегии, по словам Чапмена, «была тяжелая атмосфера». Норвежцы считали Чапмена немцем и избегали его. Они односложно отвечали на его вопросы, смотрели с плохо скрываемым презрением, — как он вспоминал позднее, «как будто из-за стены ненависти». Во Франции он и близко не сталкивался с подобным антагонизмом. По натуре человек общительный, Эдди на собственной шкуре познавал, каково быть презираемым всеми вокруг.

Дискомфорт усугубляло и то, что его немецкие боссы, казалось, тоже смотрят на него с недоверием. Улыбчивый Джонни Хольст сопровождал его повсюду — дружелюбный, но внимательно следящий за каждым его шагом. Всевозможные официальные лица, то и дело появлявшиеся в отеле «Форбундс», «казались подозрительными и не были склонны к общению». Хитроумно составленный им вопрос об операциях разведки был встречен молчанием. Фон Грёнинг обещал ему «полную свободу», однако оба знали, что свобода Чапмена была далеко не полной. Представители абвера, встречаясь с ним, никогда не называли своих имен. Ему ни разу не было дозволено переступить порог местной штаб-квартиры абвера — целого комплекса квартир на Клингенбергате. Фон Грёнинг велел ему расслабиться и «не думать о работе». Поначалу он воспринял это как награду, однако постепенно понял, что этот принудительный отдых был лишь предосторожностью во имя безопасности, способом держать его в поле зрения.

Ему велели носить с собой пистолет, докладывать, если он почувствует за собой слежку, и никогда не попадать в поле зрения фотообъектива. Британские агенты, предупредил фон Грёнинг, несомненно ищут его, а быть может, даже хотят убить. Однако немцы тоже следили за ним. Впрочем, как и норвежцы.

Чапмен был в Осло уже несколько дней, когда в город наконец прибыл Вальтер Преториус, которого он знал как Уолтера Томаса, — грязный и растрепанный после трехдневного путешествия через Швецию и более, чем обычно, раздражительный. Преториус, успевший тем временем жениться на своей детской любви Фредерике, проходил в Берлине специальный курс подготовки для офицеров, направляющихся на Восточный фронт. Он был в ярости, услышав, что ему придется бросить учебу и вновь нянчиться с Чапменом. В отличие от фон Грёнинга, который был счастлив улизнуть из гигантской мясорубки, Преториус видел себя рыцарем-воителем в лучших старинных традициях. Убежденный нацист и антикоммунист, Преториус стремился, по его собственным словам, «сражаться с красными» и мечтал получить Железный крест (Чапмен заключил, что Томас страдает «героическим комплексом»). То изливающий из себя потоки нацистской пропаганды, то практикующийся в своих любимых английских народных танцах, Преториус вновь постоянно присутствовал в его жизни — экстравагантный, полностью лишенный чувства юмора и до крайности надоедливый. Через несколько дней Чапмен стал умолять фон Грёнинга отослать Преториуса, но его шеф, у которого тот вызывал не меньшее раздражение, сказал, что у Чапмена нет выбора: Берлин настаивал на том, чтобы на время подготовки отчета молодой нацист стал постоянным спутником Фрица. Ни тот ни другой не знали, что Преториус втайне готовит свой собственный отчет.

После двух недель постоянных допросов фон Грёнинг улетел в Берлин. В его портфеле лежала финальная версия отчета Чапмена, тщательно перепечатанная Молли Стирл. Чапмен наконец-то смог расслабиться, не ведая, что его судьба стала предметом ожесточенных дебатов в штаб-квартире абвера в Берлине: одна из группировок внутри германской секретной службы считала, что он достоин награды, тогда как другая призывала немедленно его ликвидировать. Доводы обеих сторон можно частично восстановить по материалам допросов сотрудников абвера, проводившихся после войны. Фон Грёнинг, естественно, был в числе сторонников Чапмена, указывая, что тот провел «единственную успешную диверсию» за всю историю диверсионного подразделения парижского департамента абвера. Его наиболее решительным оппонентом был новый глава парижского департамента фон Эшвеге, утверждавший, что Фриц либо работал под контролем британцев, либо был обыкновенным обманщиком, «бездельничавшим, будучи в Британии, и навравшим о своих подвигах».

Спор осложнялся внутренней борьбой за сферы влияния и личной неприязнью участников. По словам одного из офицеров абвера, присутствовавшего при обсуждении, фон Эшвеге «явственно считал, что все, сделанное ранее, никуда не годится, — подобное знакомо каждому из нас». С другой стороны, о фон Грёнинге он отзывался как о «человеке, который никогда не прислушивается к чужому мнению». Ожесточенные споры продолжались пять дней, пока решение не вынес, предположительно, лично Канарис. Абверу требовалась история успеха; не было никаких доказательств того, что Чапмен ведет двойную игру, зато имелось множество свидетельств, включая статьи в английских газетах, подтверждающих изложенное в его отчете. Он выказал достойную подражания храбрость на службе Германии, и поэтому его следует наградить, поздравить, во всем ему потакать — и не спускать с него глаз.

Фон Грёнинг вернулся в Осло, сияя от радости. Он объявил, что абвер решил наградить Чапмена суммой 110 тысяч рейхсмарок: 100 тысяч — «за отличную работу в Англии» и еще 10 тысяч — за попытку организации диверсии на «Ланкастере». Это было на 27 процентов меньше обещанных ему контрактом 150 тысяч, но все же огромная сумма, к тому же соответствующая обстоятельствам: абвер лишь на 73 процента верил, что Чапмен говорит правду. Как любой опытный преступник, Чапмен попросил выдать ему всю сумму наличными, однако фон Грёнинг ответил, что он получит оплату в виде кредита в штаб-квартире абвера в Осло, куда он «сможет обращаться за ними в любой момент». Не было нужды добавлять, что в этом случае Чапмен не будет испытывать соблазна скрыться, едва получив деньги на руки. Кроме того, он будет ежемесячно получать зарплату в 400 крон. Чапмен подписал чек, на котором уже стояла подпись фон Грёнинга — теперь не только его шефа, но и его личного банкира.

Последовавшая за этим сцена была, пожалуй, самой удивительной во всей этой истории. Как рассказывает Чапмен, фон Грёнинг торжественно поднялся на ноги и передал ему небольшую коробочку, обитую кожей. Внутри, на черно-красно-белой ленте, лежал «das Eiserne Kreuz», Железный крест — высшая награда для храбреца. Введенный в прусской армии в 1813 году, во время Наполеоновских войн, Железный крест был возрожден кайзером в годы Первой мировой войны, а в ходе Второй мировой превратился в центральный элемент нацистской иконографии, высший символ арийской доблести. Сам Гитлер с гордостью демонстрировал Железный крест, которым был награжден в 1914 году, будучи капралом. У Геринга было два креста — по одному за каждую войну. Загадочная притягательная сила этой награды была столь сильна, что открытки с изображениями самых знаменитых ее обладателей с увлечением коллекционировали не только дети, но и взрослые. Чапмен удостаивается этой награды, произнес фон Грёнинг, за «выдающееся усердие и успехи». До этого ни один британский гражданин не был награжден Железным крестом.

Чапмен изумился, а про себя и повеселился, получив столь неожиданный подарок. «Останься я с этой бандой подольше, — говорил потом он, — мог бы стать рейхсмаршалом…»

Нацистская оккупация тяжело давила Норвегию, так что Чапмен, выполняя приказ отдыхать и развлекаться, вел вполне растительную жизнь. «Поезжай в деревню, — говорил ему фон Грёнинг. — Купайся, ходи на яхте…» И Чапмен делал то, что ему велели. Днем он исследовал свой новый дом, всегда в сопровождении Джонни Хольста или Вальтера Преториуса, ходивших за ним, будто привязанные. По вечерам они отправлялись пить в «Ритц» или «Левенбрау». Чапмену намекнули, что для следующей миссии ему, вероятно, придется пересечь море, поэтому Хольста предоставили в его распоряжение, чтобы тот учил Чапмена ходить на яхте в любое удобное для него время. Хольст был инструктором по радиосвязи, однако он в любой момент был готов отправиться выпить или походить под парусом, откладывая занятия, как только на него находило подобное настроение. Странным человеком был этот новый приятель Чапмена — временами культурный и утонченный, иногда он становился полной свиньей. Он говорил на датском и норвежском, любил музыку и море. Будучи сильно пьяным (то есть большую часть времени), он становился угрюмым и агрессивным, а оставаясь лишь слегка навеселе (то есть в остальное время), пребывал в настроении плаксивом и сентиментальном. Он жестоко страдал от приступов белой горячки, и у него сильно тряслись руки. У Хольста был роман еще с одной секретаршей абвера, немкой по имени Ирен Меркль, состоявшей в норвежской «пятой колонне» перед вторжением. «Если когда-нибудь англичане войдут в Норвегию, ее расстреляют», — не без гордости говорил Хольст.

Фон Грёнинг, зная, как легко Чапмен начинает скучать, велел ему «поработать над морзянкой», и однажды утром его препроводили в школу радистов, расположенную в одном из больших особняков Осло. Верхние Комнаты здания были разгорожены на клетушки с дверями, каждая из которых запиралась на ключ. Шпионы, учившиеся в радиошколе, появлялись здесь в разное время и тут же запирались на ключ в отдельных клетушках, чтобы исключить их встречу. Чапмена протестировали и объявили, что он хорошо работает с рацией, хотя его умения и «требуют доработки». После этого его выставили вон. Очевидно, ему не доверяли настолько, чтобы оставить один на один с рацией.

Жизнь в Осло проходила в удовольствиях. Чапмен, казалось, не слишком стремился учиться, да и вообще заниматься всерьез хоть чем-нибудь. Фотограф по имени Роткагель, бывший менеджер фабрики «Лейка», был нанят, чтобы учить его фотографии. Ему выдали камеру и пленку. К Чапмену время от времени обращались как к эксперту, что сам он находил странным: время от времени у него просили консультаций по вопросам, связанным с диверсиями, ожидая от него советов на основе его опыта и его героических деяний. Время от времени его приглашали на встречи с приезжими германскими сановниками, которым гордый фон Грёнинг представлял его как «человека, который уже побывал за морем ради нашего дела».

Как-то раз, наполовину в шутку, Чапмен объявил фон Грёнингу, что хочет купить лодку. Тот, вопреки ожиданиям, не отверг идею, а сразу же выдал Чапмену целую кучу наличных. С помощью Хольста он приобрел на верфи Эвансона шведский ялик — небольшое элегантное парусное судно с маленькой каютой, идеальное для плавания по фьордам. Постепенно надзор за Зигзагом, казалось, ослабевал: Хольст и Томас уже не следили за каждым его шагом. Ему даже позволили в одиночестве ходить под парусом, что чуть не кончилось катастрофой, когда Чапмен, вопреки совету Хольста, в шторм вышел на ялике в Осло-фьорд и потерял парус. На буксире его отвели в гавань, однако, вопреки ожиданиям, никто не насмехался над его глупым поступком — напротив, его спасение, казалось, укрепило его авторитет среди немцев.

Эдди проводил свои дни в развлечениях — вольный пленник, богатый и праздный; казалось, он должен чувствовать себя счастливым. Однако он постоянно чувствовал холодное дыхание «ледяного фронта». Неприветливые взгляды норвежцев, чувство нереальности происходящего, усугубляемое его собственной двойной игрой, — все это произвело в нем перемену. В Нанте он с готовностью извлекал из жизни все возможные удовольствия, но сейчас, окруженный фальшивым дружелюбием своих немецких приятелей, пользующийся украденной роскошью, он особенно остро ощущал давящее презрение норвежцев, «по-настоящему храбрых патриотов своей страны».

Отель «Ритц» с его классическим фасадом, выкрашенными в кремовый цвет стенами и узорчатыми металлическими балконами, расположенный в элитном районе Скиллебекк, когда-то был пристанищем для богачей Осло. Теперь он превратился в убежище для элиты совсем другого толка — оккупантов и их приспешников. Каждый вечер здесь собирались офицеры СС, гестапо и абвера, добровольцы дивизии «Викинг» и члены правительства Квислинга.

Как-то вечером в конце апреля Чапмен выпивал в баре «Ритца», отделанном панелями из красного дерева, и вдруг заметил за угловым столиком двух громко смеявшихся женщин. Когда одна из них достала из пачки сигарету, Чапмен тут же наклонился к ней с зажигалкой. «Большое спасибо», — ответила девушка по-немецки, кинув на него взгляд, полный ледяного презрения, и зажгла сигарету сама. При ближайшем рассмотрении она оказалась настоящей красавицей, с тонкими чертами лица и огромными глазами с почти бесцветными зрачками. Не смутившись, Чапмен пододвинул стул к столику девушек. Он француз, солгал он, журналист, пишет статью для парижской газеты. Эдди купил еще выпивки, и в конце концов ему удалось рассмешить девушек. Присоединившийся к компании Хольст стал болтать со второй девушкой, которую, как оказалось, звали Мари Ларсен, по-норвежски. Чапмен на английском и французском продолжал очаровывать ее подругу-блондинку. В конце концов она призналась, что ее зовут Дагмар. Медленно, почти незаметно, лед начал подтаивать. Чапмен пригласил Дагмар на ужин — она категорически отказалась, но наконец, с явной неохотой, все же сдалась.

Лишь гораздо позднее Чапмен задумался: почему красавица-блондинка, ненавидевшая немцев, решила выпить именно в баре, печально известном всему Осло как место нацистских сборищ?..

22 Девушка из «Ритца»

Дагмар Моне Хансен Лалум родилась в Эйдсволле, небольшом провинциальном городке в Юго-Восточной Норвегии, в котором в 1814 году была подписана норвежская конституция. Дочь сапожника, Дагмар была чужда пуританским нравам. С ранних лет о ней ходили самые разные слухи: очевидно, она была слишком симпатична и чересчур своевольна для своего респектабельного городка. Соседи шептались, что она слишком много о себе воображает и что это добром не кончится. Дагмар ненавидела жизнь в Эйдсволле, заявляя не без оснований, что с 1814 года ничего интересного там не происходило. Она тщательно изучала журналы, которые ей присылала из Осло тетка, и пыталась воспроизводить новейшие фасоны платьев с помощью иголки и нитки, мечтая о спасении. Она была молода, она мечтала увидеть мир, выучить английский и танцевать.

Незадолго до войны Дагмар, которой уже исполнилось семнадцать, упаковала свои немногочисленные вещички и отправилась в столицу, где нашла работу администратора в одном из отелей. Она записалась на вечерние курсы моделей, где училась ходить скользящей походкой, качая бедрами. С ужасом и легким возбуждением она смотрела, как нескончаемые колонны немецких войск шли по Карл-Йоханс-Гейт, однако поначалу оккупация ее как будто не коснулась. По ночам в своей маленькой квартирке на Фриденлундсгате она читала книги об искусстве и живописи и рисовала модели одежды. Она хотела совершенствоваться и, подобно Чапмену, стремилась к приключениям.

В своем первом мужчине она быстро разочаровалась. Встретив человека гораздо старше себя по фамилии Йохансен, который казался ей мудрым и искушенным, она вышла за него замуж, получив от отца 20 тысяч крон в качестве приданого. Йохансен ожидал, что Дагмар будет готовить и убираться, как полагается послушной домохозяйке, однако она видела свое будущее совершенно иначе. Она бросила его, потребовав назад приданое, однако Йохансен ей отказал. Тем вечером, когда она встретилась с Чапменом, Дагмар отмечала свой двадцать первый день рождения со своей лучшей подругой Мари и поднимала тост за начало своего бракоразводного процесса.

Дагмар стала великой страстью Чапмена на его боевом пути, однако начало их романа было на редкость мрачным. Она считала Чапмена врагом и захватчиком, хотя признавалась себе, что он не лишен очарования. Чапмен полагал ее, с ее сигаретами «Крейвен» и длинным мундштуком из слоновой кости, в туфлях на высоком каблуке и модном платье смелого фасона, обычной искательницей развлечений. Оба сильно ошибались. Дагмар Лалум, модель и модельер, была тайным агентом «Милорга» — растущей организации норвежского Сопротивления. Не зная об этом, Эдди Чапмен и его «прекрасная и обожаемая» новая любовница сражались на одной стороне.

Чапмен влюбился мгновенно и до безумия. Он признался во лжи, объявив, что он вовсе не французский журналист, и назвался немцем, родившимся и выросшим в США. Он угощал Дагмар всеми дорогими винами и изысканными блюдами, которые можно было найти в оккупированном Осло. Ей больше не приходилось шить себе одежду — Чапмен покупал все, чего ей хотелось. Он катал ее под парусом по фьордам, они голышом плавали в ледяной воде и занимались любовью в лесу. В который раз любовь и лояльность Чапмена оказывались величинами переменными. Он был верен Британии, но с удовольствием принимал почести от нацистов. Он был лоялен к своим шефам из МИ-5, одновременно считая своим лучшим другом фон Грёнинга, человека, которого он предавал. Он был помолвлен с Фридой, но сходил с ума по Дагмар. Фон Грёнинг всецело одобрял бурный роман Чапмена. Влюбленный шпион — это шпион, которым можно манипулировать, а Дагмар, которая не вызывала у него никаких подозрений, могла стать отличным козырем при любой сделке с Чапменом.

Точно так же в МИ-5 рассматривали Фриду.

Хотя Дагмар и казалась влюбленной, Чапмен замечал в ее отношении к нему какое-то напряжение и страх, тревогу, запрятанную глубоко внутри.

Она явственно не поверила в то, что он немец, выросший в США, и часто спрашивала, откуда у него такой странный акцент. Она отказывалась ходить с ним в рестораны, посещаемые норвежцами. На улицах ее соотечественники, не скрываясь, во все глаза смотрели на нее, норвежскую девушку, гуляющую рука об руку с немцем, и она то и дело краснела. Сплетники с кислыми минами рассказывали о том, что Дагмар курит американские сигареты с черного рынка и щеголяет в дорогих туалетах: «Из-за того, что у нее была хорошая одежда, все считали ее приспешницей нацистов. Это было правило: если у тебя есть деньги, значит, ты сотрудничаешь с оккупантами». Чапмен видел, что соотечественники Дагмар слегка презирают ее, чувствовал ее боль и смущение и то и дело вступался за нее. Как-то вечером в «Левенбрау» они услышали, как легионер из дивизии «Викинг» отпустил какое-то ядовитое замечание в адрес Дагмар. В следующую секунду норвежец плашмя лежал на полу, а Чапмен изо всех сил пытался выбить из него дух за его «идиотскую грубость». Джонни Хольсту пришлось оттаскивать его от соперника. Из замечаний Дагмар следовало, что она ненавидит Квислинга и его клику, однако он знал, что за ее спиной норвежцы называют ее «нацистской подстилкой». Запутавшись в сети своей лжи, Чапмен то и дело порывался сказать ей правду, но в последний момент умолкал, понимая, что правда может убить их обоих.

Шаткость ситуации стала еще очевиднее, когда однажды вечером Зигзага вызвали на квартиру фон Грёнинга и представили высокому седовласому мужчине в дорогом английском костюме. Он представился как доктор Кениг на отличном английском с американским акцентом. Он оказался на удивление осведомлен об истории Чапмена. В его подчеркнуто спокойной манере общаться и ястребином взгляде было что-то, заставляющее нервничать. Чапмен решил, что это какой-то психолог. Без предисловий Кениг приступил к обстоятельному допросу, явно подготовленному заранее с целью проверить его надежность. И тут Чапмен угодил в ловушку.

Кениг:

— Где в Лондоне вы смогли бы оставить в безопасности ценный пакет?

Чапмен:

— В клубе «Игл» в Сохо.

— И кому бы вы его оставили?

— Милли Блэквуд, — ответил Чапмен, секунду подумав. Милли действительно была владелицей «Игл», однако он знал, что она, к счастью, давно умерла.

— Где бы вы оставили секретное послание для другого агента?

— В телефонной будке или общественной уборной.

— А где вы оставили свой передатчик?

— Я помню адрес дома, в саду которого, рядом с каким-то деревом, я зарыл его в землю.

Допрашивающий, прервавшись, долго смотрел на Чапмена.

— Я работаю с агентом, которому вскоре предстоит отправиться в Англию. Ему может понадобиться передатчик.

Внезапно Чапмен, вздрогнув, почувствовал себя в западне. Разумеется, передатчик был надежно спрятан в какой-то кладовой Уайтхолла, и у него не было способа выйти на контакт с британцами, чтобы попросить закопать его. Он мог дать выдуманный адрес тайника, однако, если немцы действительно пошлют туда агента и он ничего не найдет, вся его история рухнет, как карточный домик. Ни один человек в МИ-5 не обнаружил этого промаха в его легенде. Даже фон Грёнинг его пропустил либо предпочел не обратить внимания. Был ли это блеф? Пойти ли ему на встречный блеф? Поначалу он чувствовал неуверенность, но затем обрел обычную дерзость, заявив, что будет нечестно отдавать его передатчик другому агенту. «Я и сам рассчитываю однажды отправиться в Англию», — хвастливым тоном заявил он. Этот аргумент вряд ли был убедителен. Абвер мог легко найти для него другой передатчик. Седовласый холодно посмотрел на него. Это был, как сказал, явно поскромничав, Чапмен, «неприятный момент».

Тем же вечером седовласый повел его в ресторан, где стал угощать коньяком, периодически задавая неудобные вопросы. Чапмен был пьян, но отнюдь не настолько, как казалось со стороны. Впрочем, к концу вечера его собеседник с ястребиным лицом тоже нечетко произносил слова и казался уже гораздо мягче, однако, стоило Чапмену, пошатываясь, подняться на ноги, тот пригвоздил его к месту немигающим взглядом.

— Вы не полностью искренни, — проговорил седовласый.

Чапмен секунду смотрел ему в глаза, затем усмехнулся:

— Я знаю.

Когда на следующее утро Чапмен вновь пришел в квартиру на Гроннегате, седовласого уже не было, а сам фон Грёнинг пребывал в отличном расположении духа. «Доктор был вполне удовлетворен твоими ответами и информацией, — довольно сказал он. — Ты прошел тест».

Были и другие испытания. Через несколько дней Чапмен сидел вечером в «Левенбрау», поджидая Дагмар, когда рядом с ним присела норвежка лет сорока пяти, представившаяся как Анна. Он стали болтать по-немецки, и Анна обратила внимание на его акцент. Чапмен сообщил ей, что вырос в Америке. Они перешли на английский, которым его собеседница прекрасно владела. Понизив голос, она начала жаловаться на оккупацию, нехватку еды и развязность немецких солдат. Чапмен слушал молча. Она пригласила его на ужин, но он вежливо отказался. Как только Дагмар вошла, он быстро поднялся и объявил, что они уходят. Через несколько вечеров он вновь встретил Анну в «Левенбрау», она была заметно пьяна. Эдди попытался улизнуть, однако Анна заметила его и, покачнувшись, прошептала: «Думаю, ты британский шпион». Шепот был достаточно громким, чтобы его могли услышать за соседним столом. Когда Чапмен доложил об инциденте фон Грёнингу, тот просто сказал: «Оставь это мне». Про себя Чапмен подумал, что Анна могла быть провокатором, подосланным немцами. Однако она могла оказаться и настоящим членом Сопротивления, проверявшим его лояльность, — и тогда он выдал ее. Он никогда больше ее не видел.

Подполье было в гневе. Однажды днем, когда Чапмен с Дагмар пили чай в его номере, отель потряс оглушительный взрыв. Чапмен побросал немногочисленные пожитки в чемодан, и они с Дагмар быстро сбежали вниз по лестнице, смешавшись с толпой, наблюдавшей, как пылает верхний этаж отеля. Приехали норвежские пожарные и начали тушить огонь — максимально медленно и с минимальным эффектом, поливая водой все подряд. Толпившиеся у отеля норвежцы откровенно веселились и отпускали язвительные замечания. Чапмен подумал, что эта сцена могла стать готовым сценарием для братьев Маркс. К тому моменту, когда норвежские пожарные закончили свою неторопливую работу, отель «Форбундс» лежал в руинах. Дагмар куда-то исчезла, однако вернулась через несколько минут, прошептав: «Это сделали британцы».

Чапмен и его постоянные спутники перебрались в новое жилье по адресу Капелвейн, 15, в тихий дом в северном пригороде Графсин — местный эквивалент Креспини-Роуд, где Хольст и Преториус выступали в роли Бэквелла и Туса. Словно чтобы повторить семейный уклад жизни с Фридой, Чапмен уговаривал Дагмар переехать к ним. Поначалу она сопротивлялась. Ее соотечественники, говорила она, с презрением отвернутся от нее, как от содержанки. И потом, кто будет платить за аренду? Чапмен, рассмеявшись, сказал, что у него «достаточно денег для них обоих». В конце концов Дагмар переехала к нему.

Денег было действительно много, но и они были не бесконечны, а Чапмен транжирил их с головокружительной скоростью. Фон Грёнинг был рад выделять ему наличные по первому требованию. Он даже подталкивал Чапмена к тому, чтобы тот тратил как можно больше, устраивал вечеринки, покупал Дагмар все, чего она желает, словом, опустошал свой счет при каждом удобном случае. Фон Грёнингу нравилось наблюдать, как кто-то сорит деньгами. И потом, если Эдди потратит все свои деньги, ему вновь придется вернуться к работе. Шпионом, нуждающимся в деньгах, как и влюбленным шпионом, можно вертеть как угодно.

Чапмен и вправду не имел представления о том, сколько денег у него осталось. Однако он не был настолько беспечен, чтобы забыть дополнительный аспект их с фон Грёнингом финансовых договоренностей: немец снимал пенки с его денег. Если, скажем, Чапмен просил его выдать 10 тысяч крон, фон Грёнинг обычно тут же соглашался, давал ему подписать чек, после чего выдавал, скажем, половину запрошенной суммы. Сколько бы он ни попросил, фон Грёнинг отсчитывал ему меньшую сумму, оставляя у себя разницу. Спекуляции фон Грёнинга на фондовом рынке закончились катастрофой, однако Чапмена он считал своей инвестицией, дающей неплохую прибыль, и не только в смысле карьерного роста. До этого Чапмен считал фон Грёнинга своим учителем — честным, аристократичным, непогрешимым. Теперь он знал, что тот не прочь погреть руки за чужой счет, однако Эдди был только рад дать фон Грёнингу возможность урвать кое-что для себя. Ни один из них ни словом не упоминал об этом; это молчаливое понимание стало еще одной нитью в сети окружавшей их сложности.


Дом на Капелвейн, 15 мог служить иллюстрацией к какой-нибудь книге скандинавских сказок — большое деревянное здание, стоящее в стороне от дороги, окруженное огромным садом, в котором тут и там попадались фруктовые деревья и смородиновые кусты. По крыше вились розы. «Это было очаровательное место», — вспоминал Чапмен. На табличке, укрепленной на входной двери, значилась фамилия «Фельтман». Как и вилла Бретоньер, его новый дом раньше принадлежал евреям. Зигзаг мельком подумал о том, какова была их судьба.

Иешуа и Рахель Фельтман эмигрировали в Норвегию из России в 1920-х годах. Здесь они открыли сначала парикмахерскую, а потом — магазин готового платья. Дела у них шли неплохо, в 1927 году Иешуа купил дом в Графсине. Рахель не могла иметь собственных детей, поэтому она усыновила сироту по имени Герман и воспитала его, как своего собственного сына. Соседи были рады их появлению. А потом пришел ужас.

Фельтманы, как и все норвежцы, наблюдали за вторжением немцев, не веря в происходящее, с растущим ужасом. Иешуа был здоровяком, однако характер имел мирный и был склонен думать хорошо о каждом встречном. Нацисты — тоже люди, заявил он. Поначалу казалось, что, может быть, он и прав. Однако в начале 1942 года Фельтманам приказали без промедления убраться из дома. Они переехали в квартиру над парикмахерской. Герман, которому уже исполнилось 24 года, уговаривал родителей попросить убежища в нейтральной Швеции: нацисты начинали угонять евреев, и слухи о чудовищных зверствах просочились уже и на самый север Европы. Иешуа колебался, поэтому Гетман решил поехать в одиночку, подготовив на месте все необходимое для приезда отца и матери. С одним из друзей-евреев он сел на поезд, идущий в Стокгольм. Недалеко от границы в поезд вошли немецкие солдаты и начали требовать у пассажиров документы. Бумаги изобличали в Германе еврея, поэтому он спрыгнул с поезда на ходу, сломав руку и позвоночник. Он все еще был в больнице, когда немцы арестовали его и отправили на корабле в Польшу.

Ничего не зная о судьбе сына, Иешуа и Рашель еще некоторое время колебались, однако, когда немцы стали забирать членов небольшой общины норвежских евреев, они бежали. «Милорг» предложил тайно переправить их в Швецию: группа партизан должна была пешком дойти с ними до границы и убедиться, что они переправились через нее благополучно. Иешуа взвалил мешок со скарбом на спину, и они пустились в путь. Что случилось потом, не знает никто. Возможно, кто-то из партизан польстился на их нехитрые пожитки, а может быть, их проводники втайне сотрудничали с немцами. Вскоре после того, как Эдди и Дагмар переехали в дом на Капелвейн, 15, тела Фельтманов были обнаружены в лесу неподалеку от шведской границы. А еще через несколько недель их единственный сын Герман погиб в газовой камере Освенцима, и его тело было сожжено в печи крематория.

Семнадцатилетний Лейф Мире, живший в доме номер 13, помнил, как въезжали когда-то его новые соседи. В субботу утром он обычно выполнял разные мелкие поручения Иешуа, а Рахель угощала его бисквитным печеньем. Ему нравились Фельтманы — «они были честные, работящие, простые люди», — и он ненавидел немцев. Вначале в доме номер 15 жили какие-то немецкие офицеры, и вот теперь их место заняли новые жильцы. Они носили гражданскую одежду, а через забор ему было слышно, что говорят они по-английски. Они устраивали шумные вечеринки, после которых выстраивали в ряд пустые бутылки и стреляли по ним, разбивая одну за другой. Иногда стреляли и по крысам в саду. «Они были в отличной физической форме. Как-то раз у них зазвонил телефон, и я видел, как один из них промчался через весь сад и затем прыгнул прямо в окно, чтобы взять трубку». Лейф поневоле был впечатлен. Он никогда не разговаривал ни с кем из нынешних соседей, за исключением одного случая. Это произошло после того, как туда переехала какая-то норвежка. «Она была очень красивая, немногим старше меня. Как-то раз, встретив ее на улице, я подошел и сказал: „Не стоит тебе якшаться с этой немчурой“. Она оглянулась, вся вспыхнула, а затем шепнула мне: „Учти, я на них не работаю“». В ее голосе было что-то такое — смущение, вызов, страх, — чего Лейф не мог забыть.

Эдди, его любовница и спутники с удовольствием обживались в красивом доме, украденном у убитых Фельтманов. Как-то Чапмен сфотографировал вечернюю семейную сцену: Дагмар пришивает пуговицу к его пиджаку, смущенно, а может, и намеренно отвернувшись от объектива, а Хольст в пьяном забытьи лежит на софе, одной рукой стягивая брюки, с изумленной улыбкой на лице. Чапмен вчистую выигрывал соревнования по стрельбе в саду, поскольку Хольст из-за жестокого тремора не мог толком держать оружие. Преториус тем временем на веранде позади дома практиковался в английских народных танцах. Иногда к ужину приходил фон Грёнинг: Дагмар сообщили, что этот полноватый человек — журналист из Бельгии.

Однажды утром фон Грёнинг, появившись на пороге, сообщил Чапмену, что через несколько часов им предстоит отправиться в Берлин, чтобы «встретиться с людьми, занимающимися организацией диверсий, которых очень заинтересовала его история». Тем же вечером они расположились в гостинице «Александрия» на Миттельштрассе и тут же отправились на квартиру, где их уже ждали трое: капитан в форме вермахта, подполковник люфтваффе и эсэсовский офицер, который был очень пьян и по ходу встречи «то и дело, ни на кого не обращая внимания, прикладывался к бутылке с коньяком». Они задали Чапмену несколько весьма неопределенных вопросов — о заводе «Де Хавилланд» и других потенциальных целях для организации диверсий в Британии, в особенности о «предприятиях, имеющих жизненно важное значение, продукцию которых можно заменить, лишь организовав поставки соответствующей техники из Америки». Зигзаг разумно заметил, что все подобные предприятия тщательно охраняются. Пока собравшиеся пытались усвоить эту отрезвляющую мысль, была открыта еще одна бутылка бренди. Когда она подошла к концу, встреча завершилась.

Фон Грёнинг был в ярости, заявляя, что «это было отвратительно». По его словам, полковник был идиотом, а эсэсовец оказался пьян как сапожник. Чапмен тоже был несколько сбит с толку этой встречей, однако, как разведчик, он все же получил на ней кое-какую ценную информацию: высшие силы явно планировали послать его со следующей миссией в Британию. Что ж, раз так, то по возвращении он должен будет принести МИ-5 что-нибудь интересное.

Чапмен не полностью предавался праздности в эти дни ленивых прогулок по фьордам. Путешествуя на яхте в окрестностях Осло, он тщательно заполнял хранившийся у него в голове опросный лист с вопросами от МИ-5. Он отмечал возможные цели для Королевских ВВС — склады боеприпасов, огромные цистерны, в которых на перешейке Экберг хранилось горючее для самолетов люфтваффе, гавани, где стояли и заправлялись топливом подводные лодки. Он запоминал лица служивших в самых разных ведомствах немцев, с которыми ему приходилось встречаться, имена, которые удавалось узнать, адреса, по которым размещались подразделения немецкой администрации, описания стукачей и коллаборационистов, ошивавшихся в немецких барах. «Все будет зависеть от возможностей, которые тебе представятся», — говорил ему когда-то Ротшильд. Медленно, в глубокой тайне, он рисовал у себя в памяти карту немецких оккупационных сил в Осло.

В один из дней после возвращения из Берлина Чапмен вместе с Дагмар, снявшись с якоря, на своем маленьком ялике отправился исследовать Осло-фьорд. Лодка скользила в тени замка Акерхус. Чапмен стоял на руле. Они прошли мимо судоверфей Акер в сторону полуострова Бигдей — тонкой полоски земли, вдававшейся в гавань Осло, словно огромный вопросительный знак. Чапмен бросил якорь, и они вброд перешли на маленький, покрытый галькой пляж, на котором стояло несколько уединенных рыбацких хижин.

Бигдей был заповедником для норвежской элиты. Закрытая охраняемая территория была разделена на несколько участков, один из которых был собственностью королевской семьи. Теперь там жил Видкун Квислинг. Пробираясь через густые лесные заросли, парочка наткнулась на тропу, ведшую на вершину холма, где стоял огромный каменный дом. Когда-то он принадлежал норвежскому миллионеру, а теперь служил частной резиденцией, крепостью и административным центром для Квислинга. Он дал усадьбе имя «Гимле» — так в норвежской мифологии называется огромный чертог, где вечно обитают души праведников. Ведя Дагмар за руку, Чапмен шел вдоль усадьбы по кромке леса, пока они не заметили пулемет, стоявший у запертых ворот усадьбы. За воротами начиналась липовая аллея, тянувшаяся до самого особняка. Зигзаг взглядом измерил высоту ограждений и сосчитал вооруженных охранников.

Вернувшись на борт, Эдди откупорил бутылку коньяка, отошел от берега и, пока лодка скользила по волнам, оставил Дагмар у руля, сам же наскоро набросал карту усадьбы Квислинга со всеми укреплениями: для Тара Робертсона она была бы чрезвычайно интересна.

Чапмен так ни разу и не смог объяснить, когда и, главное, почему он решил открыться Дагмар. Скорее всего, он больше не мог лгать ей. Позже он отрицал, что «в этот момент был под влиянием алкоголя»: как раз это заставляет нас предположить, что он, по-видимому, был хотя бы немного во хмелю. «Ледяной фронт», несомненно, также сыграл свою роль. Дагмар презирали ее собственные соотечественники, считая «нацистской шлюхой», и, хотя она сама, Чапмен и еще горстка участников норвежского Сопротивления знали, что это не так, он видел, как это презрение отравляет ей жизнь. Чапмен знал, что «рискует потерять ее, продолжая притворяться немцем», а сохранить Дагмар было для него важнее всего на свете.

Отойдя подальше вдоль берега, Чапмен бросил якорь. В сумерках, взяв Дагмар за руки, он признался во всем: что он — британский агент, что немцы считают его своим агентом и что, скорее всего, вскоре его забросят в Британию с заданием. Дагмар была заинтригована: она всегда подозревала, что он не немец. Но, главное, она испытала облегчение: ведь его признание позволило ей раскрыть собственные мотивы и чувства. Она позволила себе увлечься мужчиной, которого считала немцем, поскольку полагала, что он обладает полезной для Сопротивления информацией, — но также и потому, что он был симпатичным, обаятельным и щедрым. Теперь, зная о нем все, она могла любить его, не чувствуя стыда. Ей было интересно подробнее узнать о работе Чапмена на британцев, однако он заявил, что чем меньше она будет знать, тем лучше. Он попросил ее поклясться сохранить все в тайне. Она поклялась — и унесла его тайну в могилу.

Таким образом, Дагмар Лалум неофициально поступила в распоряжение британской секретной службы. «Ты можешь быть полезна», — заявил ей Чапмен. Кажется, фон Грёнинг ей симпатизировал; ей следовало пользоваться любой возможностью пообщаться с ним наедине и расположить его к свободной беседе. Кроме того, она могла помочь ему собрать информацию о других сотрудниках абвера, работающих в Осло.

Решение Чапмена открыться Дагмар было честной, но опасной игрой. Ее ненависть к немцам казалась столь же искренней, как и любовь к нему. Он не думал, что в «Ритц» ее подослали немцы, чтобы заманить его в ловушку. Но и не мог быть твердо уверен в обратном. Он подверг ее небольшой проверке: попросил выяснить адрес штаб-квартиры абвера в Осло, который уже знал сам. Если она сможет указать местонахождение штаб-квартиры абвера, это станет доказательством ее искренности; если же она не справится с задачей — что ж, тогда, возможно, он вскоре окажется в застенках гестапо или погибнет. Дагмар взялась за поручение с радостью.

Следующие несколько дней были тревожными. Чапмен умышленно оставлял Дагмар в компании Преториуса, Хольста и фон Грёнинга, после тщательно изучая их лица, выискивая признаки изменения отношения, которые свидетельствовали бы о предательстве. Однако он не заметил и тени подозрения. Через два дня после его признания Дагмар шепнула, что достала нужную ему информацию. Штаб-квартира абвера располагалась на Клингенбергатте, 8, ее возглавлял морской офицер с четырьмя кольцами на рукаве. Чапмен вздохнул свободно. Дагмар не только была честна с ним, она могла стать первоклассным агентом, грозной помощницей агента Зигзага.

Казалось, Дагмар была посвящена в интересную информацию самого разного рода. Да и помимо этого, она могла оказаться неоценимой помощницей. Мужчина, фотографирующий военный объект, внушает подозрения, — но кто заподозрит в чем-нибудь молодого человека, делающего снимки своей норвежской подружки?

В двадцать девятый день рождения Чапмена фон Грёнинг устроил для него вечеринку у себя на квартире. Томас подарил ему радиоприемник, Хольст — пепельницу из слоновой кости, а сам фон Грёнинг — репродукцию Ван Гога. Дагмар испекла пирог и сделала множество снимков с вечеринки — на память. Той же ночью Чапмен забрался на чердак дома по Капелвейн, 15, отогнул край железного листа, закрывавшего деревянную балку рядом с каминной трубой, и спрятал в отверстие отснятую Дагмар пленку: на ней были изображения всех сотрудников абвера в Осло, аккуратно зафиксированные фотокамерой симпатичной рассеянной норвежской девушки, которую никто не мог заподозрить в шпионаже.

Совместная шпионская работа Эдди Чапмена и Дагмар Лалум была также и первой, пока еще частной попыткой сотрудничества между британской секретной службой и норвежским подпольем. По своим каналам связи с Сопротивлением Дагмар получала информацию о грядущих событиях. Как-то раз вечером Чапмен с Дагмар оказались рядом с университетом: там проходила студенческая демонстрация протеста против попыток внедрить нацистскую идеологию в образование. Внезапно появилась полиция и налетела на демонстрантов, хватая студенческих лидеров. Дагмар указала пальцем на молодого человека, которого тащили полицейские, шепнув Эдди, что тот был членом «Джоссингса» — одной из подпольных групп Сопротивления. Чапмен, размахивая эсэсовским пропуском, остановил полицейских, потребовав немедленно освободить молодого друга Дагмар. После громкого спора сначала с немецким солдатом, а потом — и с офицером требование было удовлетворено.

10 июля 1943 года Дагмар с Чапменом шли по улицам Осло, держась за руки. Внезапно Дагмар, попросив Чапмена подождать, скрылась в табачной лавке. Она вернулась через несколько минут, ничего не купив; она была взволнована, щеки ее покрылись румянцем. «Союзники захватили Сицилию», — шепнула она Чапмену. Эту новость не передавали по норвежскому радио, Дагмар могла получить ее только от подпольщиков. На расспросы Чапмена она отвечала, не раскрывая имен, но сообщив, что ей рассказали об этом члены норвежской патриотической группы «Джоссингс».

Не в последний раз Чапмен задался вопросом: кто же из них был инициатором знакомства в баре отеля «Ритц»?

23 Диверсант-консультант

В конце лета 1943 года, когда фьорды тронуло первыми холодами, Чапмен был вызван на квартиру фон Грёнинга, где ему вручили контракт на «новую диверсионную работу в Британии», как гласил сам документ. Ему следует подписать договор в отмеченном месте, любезно пояснил его шеф, подталкивая к нему через стол лист бумаги и отвинчивая колпачок с серебряной перьевой ручки. Контракт был похож на первый и обещал точно такое же вознаграждение. Чапмен внимательно прочел документ и передал обратно, заявив, что «не рассматривает предложений подобного уровня», и, потом, у него пока достаточно денег.

Фон Грёнинг был поражен, а затем впал в ярость. Начался жаркий спор: немец едко заявлял, что без его помощи Чапмен все еще гнил бы в Роменвиле или давно был бы мертв. Чапмен отказывался уступать, заявляя, что сделанное ему предложение слишком расплывчато, что простая диверсия — нестоящее дело, а предложенное вознаграждение недостаточно. На самом деле его отказ был лишь уловкой: он хотел, во-первых, оттянуть момент расставания с Дагмар, а во-вторых, получить более ясное описание миссии, чтобы сообщить о ней своему британскому руководству. Инструкции Робертсона были ясны: выясни, чего хотят немцы, и мы поймем, чего им не хватает. Влияние фон Грёнинга было серьезно поколеблено его зависимостью от Чапмена, которая стала определяющим моментом в отношениях немца и его протеже. Теперь фон Грёнинг нуждался в своем агенте больше, нежели тот в нем. Немец кипел, вопил, грозил всеми известными карами, пока лицо у него не стало опасно багроветь, а жилы на шее не вздулись, как веревки. Наконец он отпустил Чапмена, пообещав урезать его денежное довольствие. Чапмен пожал плечами: если его доход сократится, фон Грёнинг тут же ощутит это на своем собственном кармане.

Неделю ситуация оставалась тупиковой. Один за другим к нему подходили сотрудники абвера — Преториус, Хольст, даже секретарши, — рассказывая о ярости фон Грёнинга и опасных последствиях, которыми грозит отказ подписать контракт. Чапмен стоял на своем, утверждая, что ждет более масштабной и интересной задачи и не собирается браться за подобные неясные поручения. Когда фон Грёнинг вовсе лишил его денежных поступлений, Чапмен написал ему яростное письмо, заявляя, что, если тот будет настаивать на своем, он готов вернуться назад, в Роменвиль, и встретить свою судьбу.

В конце концов фон Грёнинг отступил. Чапмен знал, что так оно и будет. Его шеф улетел в Берлин и на следующий день вернулся в отличном настроении. Руководство абвера предложило для Чапмена новую, важную шпионскую миссию, которая предполагала значительное вознаграждение. Чапмена отправят обратно в Британию, чтобы тот выяснил, за счет чего враг выигрывает подводную войну.

В первые три года военных действий германские подводные лодки жестоко и с неизменным успехом истребляли суда союзников. Рыская в поисках добычи целыми «волчьими стаями», субмарины наносили удары с ужасающей эффективностью, как Чапмен знал из своего личного опыта, и уходили обратно в море незамеченными и, как правило, неповрежденными. Однако в последнее время расстановка сил начала меняться: немецкие подводные лодки теперь становились объектами охоты и шли на дно с пугающей частотой. Немцы не знали, что код «Энигмы» был взломан, поэтому в Берлине решили, что британцы изобрели какую-то сложную систему — прибор для обнаружения подлодок, которая позволяет засечь субмарину с поверхности океана и действовать против нее — хитростью или силой. Чапмен должен был выяснить, что это за прибор и как он действует, сфотографировать его, если возможно, украсть и доставить своему немецкому руководству. За это ему было обещано 600 тысяч рейхсмарок плюс сумма эквивалентная 200 тысячам рейхсмарок в любой валюте по его выбору и руководство собственным подразделением абвера в одной из стран оккупированной Европы.

Это была невероятная удача, награда за предыдущую, почти невыполнимую миссию и явственный признак веры немцев в его возможности и его лояльность. Поначалу Зигзаг колебался, заявляя, что ничего не знает о технической стороне дела и «ему потребуется обучение, чтобы понять, что именно искать». Эти проблемы будут решены, заявил фон Грёнинг с услужливостью человека, вдруг получившего возможность состричь огромные дивиденды с вложенных инвестиций.

Чтобы Чапмен мог найти это воображаемое оружие, его должны будут посвятить в самые глубокие тайны германского подводного флота. В документе, пришедшем из Берлина, содержалась вся информация, как известная, так и предполагаемая, об искомом приборе, обнаруживающем субмарины. Через несколько дней в компании Хольста и фон Грёнинга Чапмен отправился в норвежский порт Тронхейм, где трое чрезвычайно подозрительных офицера морской разведки описали, как мало они знают о способностях британцев обнаруживать подводные лодки. Они предположили, что англичане, возможно, используют для поиска субмарин какой-то параболический рефлектор, ловящий отраженный луч. Детонаторы, используемые в британских глубинных бомбах, также, похоже, имеют встроенный прибор, измеряющий расстояние до цели, использование которого позволяет наносить максимальные разрушения. Как работают британские гидроакустические станции и гидролокаторы более позднего поколения, для них было полнейшей загадкой: они полагали, что в них, вероятно, используется «устройство на основе инфракрасных лучей», телевизионная система либо же приспособления, улавливающие и измеряющие излучаемое подлодкой тепло.

У Чапмена сложилось впечатление, что «эти люди очень мало знают о приборах, способных обнаруживать подлодки» и «крайне переживают» по поводу секретного оружия, способного днем и ночью отслеживать субмарины на расстоянии до 200 миль. Одна из подлодок, рассказывали они, была атакована при плохой погоде и сильном тумане, что до этого казалось невозможным. Подлодки гибли все чаще. Офицеры признались, что не имеют представления о происхождении этого прибора, и предлагали обратить внимание на инженерную часть в Кенсингтоне, где, возможно, производят эту технику. В ходе беседы, пока Чапмен делал пометки, старший офицер морской разведки постоянно смотрел на него, под конец обмолвившись, что явно где-то его видел.

После возвращения в Осло Чапмен был вызван к капитану первого ранга Реймару фон Бонину, руководителю абвера в оккупированной Норвегии. Это была их первая и единственная встреча. За обедом в огромной квартире фон Бонина на Мунтесгате лысеющий флотский офицер, в полной морской форме, с четырьмя золотыми планками на рукаве, рассказал, что британский прибор для обнаружения субмарин настолько чувствителен, что способен засечь подлодку, лежащую на дне с выключенными двигателями, и предположил, что британцы, возможно, «использовали рентгеновские лучи или что-нибудь в этом роде».

Миссия была назначена на март 1944 года. Как и в прошлый раз, Чапмена предполагалось выбросить с парашютом над одним из отдаленных районов Британии со всем необходимым оборудованием. Как только он узнает что-либо о приборе или, еще лучше, добудет его, он должен будет украсть небольшое рыбацкое судно у южного побережья Англии и отплыть на нем на 10 миль от берега, где его подберет гидросамолет и доставит к берегам Европы. В абвере, по-видимому, искренне полагали, что Чапмен в воюющей стране сможет запросто украсть лодку и уйти на ней в море: быть может, это было обычное проявление невежества, возможно, вера в криминальные таланты Чапмена, а может, и то и другое разом. Его отвезли в Берген, где он провел три дня, под руководством начальника гавани тренируясь в навигации на небольшом рыбачьем баркасе.

Приготовления к включению Чапмена в войну на море были, однако, прерваны иными разразившимися боевыми действиями — очередной борьбой за передел сфер влияния, на сей раз среди высшего германского командования. В декабре прибывший из Берлина старший офицер военно-воздушных сил заявил, что «Чапмен — именно тот человек, который нужен люфтваффе для ответственной миссии». У люфтваффе оказались собственные планы на знаменитого британского шпиона — и собственная паранойя. Чапмену рассказали о второй, альтернативной миссии: пока немецкие подлодки страдали от нового британского прибора, отслеживающего их перемещения, британские ночные истребители выигрывали войну в воздухе благодаря еще одному секретному изобретению. Незадолго до описываемых событий немцы сбили английский самолет, на котором была установлена неизвестная доселе радиолокационная система. Во время крушения на машине уцелело недостаточно оборудования, чтобы по нему можно было восстановить первоначальный вид прибора, однако вполне достаточно для понимания того факта, что люфтваффе столкнулись с новым и весьма опасным оружием. Речь, по-видимому, шла о созданной в США радиолокационной системе AI10, которая использовалась на английских истребителях и бомбардировщиках, в особенности на «москито», с конца 1943 года. Чапмену объявили, что «он сможет запросить любое вознаграждение, если добудет фотографии или чертежи этого прибора».

Еще несколько месяцев назад Чапмен внушал немцам серьезные подозрения. Теперь, когда им приходилось обороняться, он оказался «золотым мальчиком» абвера, за которого дрались авиация и флот, отстаивая каждый свою миссию как наиболее приоритетную. Наконец в борьбу между ведомствами вмешался фон Грёнинг, заявивший, что задание флотского командования будет приоритетным (и флот заплатит за операцию), а радиолокатор для истребителей станет дополнительной целью.

Умениям Чапмена тем временем нашли практическое применение: подобно почетному профессору шпионажа, он проводил семинары в качестве консультанта на гонорарах, рассказывая о методах диверсионной работы избранным группам секретных агентов, используя в качестве учебного примера фальшивую диверсию на заводе «Де Хавилланд». Раньше Чапмена не допускали к работе с рацией, однако теперь его попросили учить телеграфированию двух молодых исландцев, Хьятли Бьорнссона и Сигурдура Нордманна Юлиуссона. Немцы полагали, что союзники, вполне вероятно, вторгнутся на континент, используя как плацдарм Исландию, так что абвер начал работу по созданию в этой стране своей шпионской сети. Бьорнссон и Юлиуссон были завербованы в Дании неким Губрандуром Хлидаром, странноватым исландским ветеринаром, больше интересовавшимся искусственным осеменением, в котором был признанным специалистом, нежели шпионажем, где он никак не мог считаться профессионалом. Завербовав Бьорнссона и Юлиуссона, он еще раз доказал, что слишком сильно привязан к своим пробиркам: оба были полны энтузиазма, однако отличались изрядным тупоумием. Для того чтобы они освоили хотя бы базовые навыки работы с рацией, потребовалось несколько недель интенсивной учебы.

Тем временем рассыпались последние остатки команды, собравшейся некогда на вилле Бретоньер. Отношения между фон Грёнингом и Преториусом, никогда не бывшие дружескими, постоянно ухудшались. Нервный и обидчивый Преториус обвинял фон Грёнинга в кознях, ставящих целью задержать его в Осло и тем самым лишить его героического фронтового будущего, о котором он грезил. В конце концов многочисленные обращения Преториуса к высшему командованию с просьбами перевести его в какое-нибудь другое место службы возымели действие. Преториус был счастлив, невзирая на то что его новая служба имела мало общего с жестокостью нацистской военной машины, не говоря уже о деяниях тевтонских героев прошлого. Преториус, уверенный в исключительном терапевтическом и культурном воздействии английских народных танцев, каким-то образом сумел убедить в этом и германские власти и в результате был назначен инструктором вермахта по танцам.

Когда Чапмен поинтересовался у фон Грёнинга, куда исчез юный наци, тот, с гадливым выражением лица, ответил, что Преториус «разъезжает по Германии и учит солдат танцу с мечами, танцу с вращениями и прочим пляскам, которым научился в Англии». Это назначение не столько позабавило, сколько поразило фон Грёнинга: решение найти применение талантам его бывшего зама на танцевальном фронте еще раз доказывало, что высшее командование в Германии находится в руках идиотов. Через несколько недель Преториус прислал фотографию, на которой он давал урок танцев немецким солдатам (к сожалению, она не сохранилась). Человек, которого Чапмен знал как Томаса, был излишне педантичным и весьма раздражающим компаньоном, однако настоящим кладезем эксцентрики. Так или иначе, но Чапмен даже слегка пожалел, что танцующий нацист, упаковав белый костюм и бальные туфли, навсегда улетел в вихре вальса из его жизни.

По вечерам, оставаясь вдвоем, Чапмен и фон Грёнинг строили планы на будущее. Нет, речь шла не о подробностях шпионской работы, а о планах, которые строят старые друзья, чтобы поддержать свой дух в дурные времена. Они решили на паях открыть в Париже клуб или бар: Чапмен займется управлением, а Дагмар будет принимать гостей. Подобное вложение, намекнул фон Грёнинг, станет «хорошей базой для его работы» после войны. Однако оба понимали, что все это лишь фантазии. Теперь, когда Преториус не путался у него под ногами, фон Грёнинг стал более искренним и открытым. Он больше не считал нужным демонстрировать ура-патриотизм, которого отнюдь не испытывал, и не скрывал своих мыслей по поводу нацизма: «Гитлер больше не отвечает за военные операции. Все в руках Генерального штаба, и в приказах по армии больше никто не читает слов: „Я, Гитлер, приказываю“…» Он по секрету признался Чапмену, что восторгается Черчиллем, и каждый вечер, лежа в постели, слушает Би-би-си. Когда в новостях сообщили, что в лагере военнопленных Шталаг-3 были расстреляны английские офицеры, фон Грёнинг не скрывал своего недовольства. Он даже выражал антигитлеровские взгляды на публике, а как-то раз признался Чапмену, что массовое убийство евреев в Европе вызывает у него отвращение, по секрету сообщив, что его сестра Доротея недавно удочерила еврейскую девочку, чтобы спасти ее от газовой камеры.

Фон Грёнинг был патриотом Германии старого толка, стремившимся к победе в войне, но испытывавшим отвращение к ужасам нацизма. Подобные взгляды часто встречались среди офицеров абвера. Вильгельм Канарис предпочитал продвигать тех, кто был верен ему, а не национал-социалистической партии; существуют свидетельства того, что в течение долгого времени он и его сотрудники строили заговоры против Гитлера. Канарис брал евреев на работу в абвер, другим евреям просто помогал спастись; по некоторым данным, он даже поставлял союзникам разведывательную информацию касательно планов гитлеровцев. Учитывая активное соперничество между абвером и СС, в адрес Канариса постоянно звучали обвинения в пораженческих настроениях, если не в прямом предательстве. Шеф абвера был отстранен от фактического командования и вскоре самым драматичным образом пал жертвой нацистских лоялистов.

С приближением даты отъезда Чапмен и Дагмар тоже начали строить планы. С момента его признания на лодке Дагмар знала, что однажды он оставит ее и вернется в Англию. Они тоже фантазировали о будущем, воображая клуб, который они откроют в Париже, своих будущих детей и те места, в которые они отправятся после войны. Чапмен сказал, что и после его отъезда она должна продолжать действовать в качестве его агента, поддерживая контакты с сотрудниками абвера и держа глаза и уши открытыми для любой интересной информации. Он устроит так, что англичане выйдут с ней на связь, как только представится безопасная возможность, однако она «не должна доверять никому до тех пор, пока к ней не придет человек, который назовет ее полное имя — Дагмар Моне Хансен Лалум». Поскольку она будет действовать как британский агент, торжественно объявил Чапмен, ее работа будет оплачиваться.

Подобно тому, как он оставил МИ-5 инструкции в отношении Фриды, теперь Чапмен занялся судьбой Дагмар. Фон Грёнингу было поручено ежемесячно платить ей 600 крон с его счета, пока он не даст иных указаний. Кроме того, ее должны будут обеспечить жильем. Фон Грёнинг с готовностью согласился: пока Дагмар оставалась на попечении немцев, он мог быть уверен в лояльности Чапмена. Хольста отрядили на поиски подходящего жилища, и вскоре Дагмар переехала в уютную маленькую квартиру на Туленсгате, 4а. Теперь у Чапмена были уже две женщины, находившиеся под защитой двух секретных служб двух воюющих между собой стран.

Через одиннадцать месяцев после прибытия в Норвегию, 8 марта 1944 года, Чапмен сел в самолет, направляющийся в Берлин, который должен был стать для него промежуточным пунктом на пути в Париж, а затем — в Англию. Расставание с Дагмар было мучительным. Его самого ждало неясное будущее, однако ей со всех сторон грозила опасность: ведь, будучи британским агентом и даже получая за это деньги, она в то же время оставалась под «защитой» абвера. Если предательство Чапмена раскроется, она тоже попадет под подозрение. Если немцы проиграют войну, соотечественники могут подвергнуть ее наказанию за «коллаборационизм». Дагмар плакала, но утверждала, что ничего не боится. Если норвежцы будут насмехаться над ней, она ответит, чтобы они «занимались своим делом». Если сплетницам из Эйдсволла хочется квохтать и ворчать на своих кухнях — что ж, пускай! Они обменялись обещаниями: она сохранит его тайну — а он однажды, когда-нибудь, вернется к ней.


По пути в Берлин фон Грёнинг обсудил с Чапменом детали предстоящей миссии. Он, как и в прошлый раз, будет пользоваться кодом «с двойной перестановкой» на основе кодового слова АНТИДЕКЛЕРИКАЛИЗАЦИОНИЗМ (Чапмен не собирался упрощать жизнь своим германским корреспондентам). Время и место передач будет рассчитываться по формуле на основе строки из песни времен Первой мировой войны «Верните меня в старую добрую Англию» — «В Ливерпуль, Лидс или Бирмингем, все равно…». Оставалось лишь выбрать контрольный сигнал — слово или фразу, означающую, что Чапмен работает не под контролем врага. Чапмен уже сделал выбор. Эквивалентом пяти F, показывающим, что он действует свободно, будет слово ДАГМАР, вставленное в радиограмму. Фон Грёнинг информировал Париж и Берлин: «Если в радиограмме отсутствует слово ДАГМАР, значит, агент работает под контролем врага».

В контрольном сигнале, выбранном Чапменом, содержалось предупреждение его германским шефам: если с Дагмар что-нибудь случится, он будет считать себя свободным от любых обязательств.

24 Обед в «Лютеции»

Зигзаг исчез; все считали его мертвым. Когда «наиболее секретные источники» перехватили радиограмму с просьбой к лиссабонской штаб-квартире абвера «подыскать конспиративную квартиру для Фрицхена по просьбе из Берлина», появилась небольшая надежда. Однако эта просьба не имела продолжения, и упоминаний о Фрицхене больше не встречалось. Радиооператоры и расшифровщики из Блетчли-Парка продолжали прочесывать радиоэфир в поисках любых следов агента. Черчилль лично просил информировать его, когда (точнее, если) Зигзаг вновь проявится. Однако в эфире стояла тишина: не было ни информации от самого Чапмена, ни информации из «наиболее секретных источников» о деятельности агента Фрица, ни данных о нем от агентов подразделения специальных операций, действующих во Франции. Подразделение абвера в Нанте, похоже, закрылось, и в радиосообщениях абвера больше не встречалось упоминаний о фон Грёнинге. Быть может, Чапмен выдал себя во время допроса. Возможно, неудача со взрывом на «Ланкастере» заставила немцев подозревать его, или его сдал кто-то из секретных агентов немцев в Британии. Люди вроде Мастермана или Робертсона не были сентиментальны, однако мысль о том, что ожидало Чапмена перед казнью, заставляла умолкать даже их.

Зябким весенним утром охотник на морских котиков заметил на скалистом исландском берегу троих мужчин, чей вид и действия показались ему подозрительными. Они не были похожи на охотников на морских котиков и не охотились на них, — а ради других целей ни один нормальный человек не стал бы утруждать себя долгой и утомительной прогулкой в снежные рассветные часы при десяти градусах ниже нуля. Охотник оповестил местного шерифа, тот проинформировал американского командующего, чья база располагалась неподалеку. Американцы направили на место поисковую партию, чтобы разобраться в происходящем. Троих мужчин быстро нашли — к счастью для них, к тому времени чуть не замерзших насмерть. Руководителем незадачливой экспедиции оказался немец, два его товарища были исландцами. После недолгих возмущений и протестов они сообщили свои имена: это были Бьорнссон и Юлиуссон.

Немец, Эрнст Кристоф Фресниус, заявил, что они собирают информацию для немецкого судоходного института. Однако очень скоро туповатого Бьорнссона убедили сознаться, что они спрятали неподалеку, в пещере, радиопередатчик и педальный электрогенератор. Всех троих отправили в Лондон, в «лагерь 020», где Стефенс быстро выведал всю правду, настраивая Фресниуса против его «бестолковых подчиненных». Уже через несколько часов Стефенс выяснил, что троица должна была следить за передвижениями войск и докладывать о происходящем, тем самым подтвердив, что немцев «беспокоит возможное использование Исландии в качестве плацдарма для вторжения на континент».

До этого момента дальнейшее казалось предсказуемым, однако, когда Бьорнссон и Юлиуссон стали рассказывать о своей подготовке в шпионской школе в Норвегии, Стефенс внезапно стал внимательнее прислушиваться к рассказу. Как они сообщили, их инструктор по радиосвязи в Осло был «таинственный человек, говоривший на плохом немецком, с громким, пронзительным голосом, в летнем костюме цвета соли с перцем, с двумя золотыми зубами, большой сибарит и владелец частной яхты». На свете существовал лишь один человек с подобными стоматологическими приметами и вкусами в одежде. Пойманным показали фотографии Чапмена: оба, Бьорнссон и Юлиуссон, опознали своего радиоинструктора из Осло без колебаний. Команда «XX» была вне себя от радости. Даже сухой, не склонный к эмоциям Джон Мастерман в своей монашеской келье в «Реформ-клубе» радовался информации о «старом друге». МИ-5 вновь поймала след Зигзага. Но что у него — владельца нового модного костюма и частной яхты — было на уме?


По сравнению с предыдущим визитом Чапмена Берлин был страшно изуродован продолжительными жестокими бомбардировками. Чапмен и фон Грёнинг едва узнавали город, двигаясь по разрушенным улицам, усыпанным грудами камня, сквозь зловоние от вытекающего из труб газа, дыма, гниения. «Город пропах огнем и дымом. Это было похоже на руины Помпеи», — вспоминал Чапмен. На лицах берлинцев лежал отпечаток смирения и страдания.

Чапмен и фон Грёнинг поселились на Фридрихштрассе, в отеле «Метрополь». После скудного обеда, состоявшего из консервированного мяса, они сели в машину и поехали, мимо разбомбленных зданий Берлинского банка и отеля «Кайзерхоф», в штаб-квартиру люфтваффе — огромное здание из монолитного бетона на Лейпцигштрассе. На пятом этаже капитан люфтваффе продемонстрировал им фрагменты приборов, снятые с британского самолета, в том числе вмонтированный в приборную панель экран, на котором, как пояснил капитан, враг мог «без проблем видеть наши истребители и бомбардировщики». Офицер разведки весьма смутно представлял себе, где искать эти приборы, посоветовав лишь попытаться обнаружить их на военном заводе «Коссорс оф Хаммерсмит» либо найти какую-нибудь авиабазу и попытаться завладеть прибором с помощью кражи или подкупа.

Чапмен вновь был поражен непоколебимой верой в его криминальные таланты: «Немцы всецело полагались лишь на мою смекалку и на то, что при выполнении задачи я смогу заручиться помощью бывших приятелей». Более того, на каждой встрече с очередным официальным лицом содержание его британской миссии становилось все шире. Его представили очередному офицеру, по словам которого командование люфтваффе было уверено, что бомбардировщики на каждой из английских авиабаз нацелены на вполне определенные города Германии. В качестве дополнения к основной миссии Чапмену (или кому-нибудь из его людей) предлагалось следить за авиабазами, расположенными в Кембриджшире, и попытаться выяснить расписание бомбардировок. Затем некий гражданский по фамилии Вайс прочел Эдди четырехчасовую лекцию о радиоуправляемых ракетах и летающих бомбах. Чапмен впервые слышал об ужасных беспилотных снарядах, призванных разбомбить Британию до основания. Вайс пояснил, что все страны сейчас стремятся обладать этим оружием, которое может поставить пылающую точку в текущей войне. Задачей Чапмена будет выяснить, развернуто ли уже в Британии производство планирующих бомб и когда англичане собираются пустить их в ход.

Той ночью Чапмен и фон Грёнинг смотрели из окна отеля «Метрополь» на Фридрихштрассе, единственного сохранившегося здания в округе, острова в море руин. Измученные лица берлинцев, ужасные разрушения в городе, фантастические ожидания, возлагавшиеся на миссию Чапмена, — все это наводило их обоих на одну и ту же мысль: Германии грозит поражение, и она отчаянно пытается изменить ход событий перед неотвратимым вторжением союзников. Фон Грёнинг уже не скрывал своей уверенности в том, что Германия проиграет войну: он признался, что начал конвертировать деньги в ценности, скупая предметы, которые можно будет легко унести с собой в неизбежном хаосе, который наступит после поражения, и припрятывая их в своем особняке в Бремене. Летающие бомбы были последней безрассудной ставкой в игре, утверждал фон Грёнинг, хотя нацистская пропагандистская машина все еще кричала о предстоящей полной и окончательной победе. «Если это оружие не принесет успеха, реакция будет ужасной», — трезво добавил он.

Чапмену и фон Грёнингу приказали отправляться в Париж и ждать инструкций. Чапмена вновь поселили в «Гранд-отеле», тогда как фон Грёнинг остановился в «Лютеции», штаб-квартире СС на бульваре Расиай. Продолжались ужасно надоевшие проволочки. Фон Грёнинг разочарованно объяснял, что задержка вызвана «неспособностью или нежеланием люфтваффе найти самолет». Чапмен мерил шагами парижские улицы, созерцая город, сломленный морально и духовно. Среди французов росло возмущение бомбардировками союзников, во время которых гражданское население гибло наравне с немцами. Особого энтузиазма по поводу вторжения союзных войск не наблюдалось. Сидя за столиками в кафе, люди ворчали: «Уж лучше жить под немцами, чем вовсе лишиться дома».

В середине апреля стало известно, что Чапмену предстоит вылетать из Брюсселя. Они с фон Грёнингом добрались на поезде до Бельгии, где узнали, что полет отменен из-за высокой опасности быть перехваченным истребителями. Разочарованные, они вернулись в Париж. В мае вновь началось оживление: Чапмену сообщили, что он будет выброшен неподалеку от Плимута в ходе бомбежки, организованной немцами, однако все вновь застопорилось. Вторжение союзников могло начаться в любой день, сообщил ему фон Грёнинг, и, если ему удастся попасть в Англию до его начала, его первой и важнейшей задачей будет выяснить дату и место высадки. Хотя фон Грёнинг и считал, что в конечном итоге Германия проиграет войну, он, подобно большинству немцев в оккупированной Франции, беспечно полагал, что немецкие укрепления на Ла-Манше способны выдержать любую атаку.

Вдобавок ко всем треволнениям, к Эдди приставили нового соглядатая — юного субтильного парнишку из «Лютеции» по имени Краус, или Крауснер. Фон Грёнинг предупредил Чапмена, что Краус — гомосексуалист и завсегдатай парижских злачных мест — заработал репутацию лучшего охотника на шпионов, поймав больше вражеских агентов, чем любой другой немецкий контрразведчик, и что он очень ловко умеет задавать бесцеремонные вопросы. Как и любой другой германский офицер на его пути, Краус тоже имел задание для Чапмена — тот должен был передать камеру и деньги агенту, уже действующему в Британии.

Как-то вечером, после ужина, Краус невзначай спросил, знаком ли Чапмен с Дэннисом Уитли, английским писателем, автором остросюжетных романов. Чапмен признался, что встречался с ним.

— Он ведь работает на британскую разведку? — поинтересовался в ответ Краус.

Зигзаг прикинулся возмущенным:

— Мне-то, черт возьми, откуда знать?

Эдди, в отличие от Крауса, не знал, что Уитли стал ключевым сотрудником Лондонского контрольного центра, совершенно секретного подразделения, занимающегося стратегической дезинформацией противника. Руководил им подполковник Джон Биван.

Воскресным утром на Пляс-Пигаль Чапмен узнал в толпе молодого алжирца по имени Амалу, знакомого по тюремным казематам Роменвиля. Тем же вечером в кафе «Ла Рефюж» в Латинском квартале Амалу рассказал ему, что был освобожден сразу после Чапмена — не зная почему, — как, впрочем, не знал он и о причине своего ареста. Когда Чапмен спросил его об Энтони Фарамусе, Амалу лишь с грустью пожал плечами: Фарамуса увезли из Роменвиля через несколько месяцев после освобождения Чапмена, и никто не знал, жив он или мертв.

В это время Фарамус находился в концентрационном лагере Маутхаузен. До этого он был в Бухенвальде, где голодал, отчаянно мерз в своей эрзац-рубахе и ботинках на деревянной подошве, подвергался побоям и работал в рабских командах до полного изнеможения. «Если — или когда — я умру, — думал он, — мои останки протащат по навозу и сбросят куда-то, где их заберет тележка, присланная из крематория». Фарамус подсчитал, что жить ему осталось примерно полгода, когда, по неизвестной ему причине, его загнали в очередной поезд и перевезли в Маутхаузен, огромный рабочий лагерь в Верхней Австрии.

Здесь условия были, насколько это возможно, еще хуже, чем в Бухенвальде: по словам Фарамуса, это был «лагерь уничтожения, настоящее кладбище». Комплекс лагерей Маутхаузен-Гузен был самым ужасным из существующих: здесь врагов Рейха, включая интеллигенцию, уничтожали работой до смерти. Болезни, насилие, жестокость и газовые камеры убивали жестоко и неотвратимо. В Бухенвальде погибло около 56 тысяч человек, в Маутхаузене — примерно 300 тысяч. Многие из тех, кто был еще жив, искали смерти: живые скелеты, рабы каменоломен Маутхаузена, выждав, пока охрана отвернется, они хватали самый большой камень, который могли поднять, и проламывали себе острой гранью голову. Другие, подобно Тони Фарамусу, с изъязвленными, гниющими ногами, с телами, изгрызенными болезнью, апатично ждали конца. В то время, когда Чапмен интересовался судьбой своего друга, того тоже мучили вопросы: «Все это время я думал — почему? Откуда такое зверство? Какова цель всего этого?»

Через несколько дней после встречи Чапмена с Амалу Краус походя заметил, что хотел бы зайти в кафе «Ла Рефюж» в Латинском квартале. Чапмен был поражен. Он начал лихорадочно размышлять. Следили ли за ним в кафе? Сказал ли он Амалу что-нибудь, что могло выдать его? Подверг ли он дополнительной опасности себя или Фарамуса, интересуясь судьбой своего друга? Был ли Амалу стукачом? Чапмен предложил лучше пойти в «Лидо», и на лице Крауса появилась неприятная понимающая улыбочка.

Вскоре пришло письмо от Дагмар, в котором говорилось, что она «хорошо проводит время, недавно познакомилась с одним штурмбаннфюрером…» Это была кодовая фраза, означающая, что ей продолжают платить и ни в чем не подозревают. Чапмен заметил, что письмо уже было кем-то вскрыто.

6 июня союзники вторглись в Северную Францию. Началась крупнейшая в истории операция вторжения с моря. Операцию «Оверлорд» обеспечила операция «Стойкость» — крупнейшая дезинформация, организованная командой «XX». Многие месяцы двойные агенты поставляли немцам сведения, из которых явственно следовало, что союзники вторгнутся на континент через Па-де-Кале. Однако войска союзников высадились в Нормандии, запутав врага дезинформацией с таким успехом, какого не удавалось добиться ни одной разведке за всю историю войн.

Высадка изменила все, включая и миссию Чапмена. МИ-5 полагала, что он может добиться невероятного; что же касается абвера, похоже, там все больше верили в то, что он может творить чудеса. В лихорадочные дни после начала вторжения шефы немецкой разведки всерьез обсуждали идею о том, чтобы забросить Фрица на нормандский береговой плацдарм для действий в тылу противника. Он мог выбрать любую маскировку (предлагался даже костюм падре), получить любую запрошенную сумму денег и помощь других агентов. Согласно инструкциям, полученным из Берлина, Чапмен должен был узнать код, которым пользовались при радиообмене корабли союзников «при обстрелах прибрежных городов для поддержки сухопутных сил». Однако этот план стал рушиться на глазах, стоило кому-то заметить, что даже шпион со способностями Чапмена вряд ли сможет в самом эпицентре кипящего боя подплыть к кораблю в гриме военного капеллана и стащить оттуда совершенно секретные коды.

В итоге было решено поручить Чапмену подготовку членов «пятой колонны» в Париже на случай, если немцам придется оставить город. Он учил азбуке Морзе двух женщин-добровольцев, которые, казалось, совершенно не способны справиться с поставленной задачей. Одну из них, нервную итальянку, бывшую балерину, звали Моника, другой была бывшая машинистка по имени Гизелла. Зигзаг с удовольствием взирал на ямочки на щеках у Моники, однако все больше подозревал, что безнадежно запутался в сетях безумной германской военной бюрократии.

Фон Грёнинг тоже пребывал в депрессии. Он сообщил Чапмену, что убежден в своей собственной непотопляемости, однако у него были иные причины для печали: абвера больше не существовало. Получив очередные свидетельства антинацистской деятельности офицеров абвера, Гитлер взъярился. Вызвав Канариса, он обвинил его в попустительстве, из-за которого секретная служба «совершенно развалилась». Канарис язвительно ответил, что в этом нет ничего удивительного: ведь Германия проигрывает войну. Гитлер мгновенно уволил Канариса, «сослав» его на ничего не значащую должность. Абвер был распущен, все его функции были переданы РСХА — Главной имперской службе безопасности, существовавшей в составе СС под руководством Гиммлера. Фон Грёнинг больше не работал под началом либерального Канариса — его шефом стал Вальтер Шелленберг, шеф зарубежной разведки в составе СС.

Пребывая в унынии, фон Грёнинг даже придумал для себя собственную шпионскую миссию — в случае отступления немецких войск он собирался остаться на занятой союзниками территории и под видом французского торговца антиквариатом координировать деятельность «пятой колонны». Эдди приписал этот план «излишнему употреблению бренди». Чапмен пытался подбодрить своего товарища и даже подарил ему на день рождения статуэтку из слоновой кости с гравировкой — на память об их пребывании в Париже.

В июне немцы все же продемонстрировали свое «оружие возмездия», которым так долго пугали мир, обрушив на Лондон первую «летающую бомбу „Фау-1“» (V1, где V было сокращением слова Vergeltungswaffe, «возмездие»), «Лондон ждут ужасающие разрушения, — вещал фон Грёнинг. — После взрыва на 4 тысячи метров вокруг не останется ничего живого». Удар должен был получиться такой силы, что, если бы Чапмен был в это время в Лондоне, он не смог бы пользоваться передатчиком, поскольку все электростанции в округе оказались бы разрушены. 13 июня, в день, когда была запущена первая «летающая бомба», немец и англичанин приникли к радиоприемнику, слушая сообщения о бомбежке по Би-би-си. На лицо фон Грёнинга жалко было смотреть: бомбардировка упоминалась в конце выпуска новостей, о новом оружии Гитлера было сказано вскользь, с полным равнодушием. Судя по сообщению, в городе произошли «небольшие разрушения». Диктор лгал (в последующие девять месяцев от ударов «Фау-1» погибло более 6 тысяч мирных жителей), однако это был отличный ход с точки зрения пропаганды. Хотя фон Грёнинг и заподозрил в радиосообщении пропагандистский трюк, однако отметил, что, если эффективность «летающих бомб» не удастся существенно увеличить, они могут оказаться «пустышкой».

В конце концов Чапмен убедил себя, что Германия проиграет войну и без его помощи. Однако в этот момент его немецкое начальство вновь развернуло бурную деятельность: из Берлина, от нового руководства, пришло сообщение, гласившее, что самолет «находится в его распоряжении»: он вылетает из Голландии 27 июня. Причиной подобной спешки стали «летающие бомбы». Не будучи уверенными в мощи наносимых ими ударов из-за напущенного британскими пропагандистами тумана, немцы хотели иметь надежные глаза и уши на земле. Новая миссия Чапмена заключалась в том, чтобы оценить ущерб, наносимый «Фау-1», присылая отчеты о результатах бомбежек, а также прогнозы погоды и барометрические показания. Он будет указывать цели удара и оценивать его результаты, помогая наводчикам точнее направлять «летающие бомбы» со стартовых площадок в Северной Франции.


В украшенных витражами великолепных залах отеля «Лютеция» фон Грёнинг еще раз бегло очертил предстоящую Чапмену миссию. В порядке приоритетности перед ним стояли следующие задачи: выяснить подробности о британской аппаратуре слежения за подводными лодками; найти и украсть прибор, подобный тому, который стоял на сбитом ночном истребителе; докладывать о разрушениях, наносимых «Фау-1», с указанием точного времени удара и его результатах; сообщать прогнозы погоды; узнавать места расположения американских авиабаз в Британии; выяснить, по какому из городов Германии наносят удары самолеты каждой из авиабаз, и привлечь остальных членов своей банды к слежению за ними, — они будут сообщать полученную информацию, используя второй передатчик.

Чрезмерная сложность и запутанность предстоявшей Чапмену миссии стала отражением растущего отчаяния части руководства германской разведки, понимания, что лишь выдающийся прорыв, огромная и неожиданная удача смогут изменить ход войны. Не ведая, что вся их шпионская сеть уже давно работает против них, немцы верили, что в Британии у них есть значительное количество активных агентов. Некоторые из них были на очень хорошем счету. Однако ни на кого еще не возлагали столь сложную и опасную миссию. Фриц приобрел статус мифического героя: где-то в высших эшелонах германского военного командования, изо всех сил желая принять желаемое за действительное, верили, что этот британский шпион способен в одиночку выиграть для Германии войну.

Именно ради этой возвышенной цели немцы снабдили Чапмена наилучшим шпионским оборудованием, которое могла предложить ему Германия: миниатюрной камерой «Вецлар», камерой «лейка» (которую следовало передать некоему шпиону в Британии), дальномером и экспонометром Лейца, а также шестью роликами фотопленки. Никто уже не упоминал о том, что Чапмену следует извлечь из земли свой старый передатчик: ему выдали целых две новенькие рации, каждая из которых была укомплектована антенной, наушниками, пятью пьезоэлементами и бакелитовым ключом. Для самообороны — а если понадобится, и самоубийства — у Чапмена был семизарядный пистолет системы Кольта, алюминиевый пузырек с белой жидкостью и семь пилюль с ядом мгновенного действия, «на случай, если дело обернется плохо». Наконец, Чапмену вручили внушительную брезентовую сумку, в которой лежал 6001 фунт в купюрах разного номинала, бывших в употреблении (что равняется почти 200 тысячам сегодняшних фунтов), разложенных по конвертам. Более значительные суммы Эдди держал в руках лишь во время своих грабительских налетов в 1930-х годах. В карманах у Чапмена лежали два письма, бывшие частью его легенды: одно было адресовано мистеру Джеймсу Ханту, Сент-Люк-Мьюз, Лондон; другое, подписанное «Бетти», было самого невинного содержания.


Абвер был распущен и сдал свои позиции по всем фронтам, однако ничто не могло поколебать гостеприимства его сотрудников, равно как и присущего им нюха на важные события. Фон Грёнинг объявил, что в отеле «Лютеция» будет организован прощальный обед в честь отъезда Фрица, агента номер V-6523. Союзные войска с каждым часом подходили все ближе к Парижу, однако в мире фон Грёнинга, где весело звякали бутылки и вино лилось рекой, всегда находилось время для вечеринки.

Вот так 25 июня 1944 года знаменитый немецкий шпион и тайный двойной агент британских спецслужб оказался почетным гостем штаб-квартиры СС в оккупированном Париже. В числе гостей были фон Грёнинг, страшный Краус, пара симпатичных секретарш из машбюро и друг фон Грёнинга, офицер-разведчик из Бремена. В приватном обеденном зале с витражами, за столом, ломившимся от еды и вина, гости пили за здоровье Чапмена и желали ему удачи. Самому Эдди происходящее казалось нереальным. Когда все были заняты горячим, зазвонил телефон. Чапмену передали трубку: это был один из высших офицеров СС, который лично пожелал ему всего наилучшего, сообщив, что послал ему для вечеринки сигареты и две бутылки коньяка. Подвыпивший фон Грёнинг, встав, произнес прощальную речь, превознося прошлые подвиги Чапмена и предсказывая, что его миссия окажет решающее влияние на ход войны. Была ли в голосе фон Грёнинга нотка иронии, когда он поднимал бокал за будущий триумф Чапмена? Зигзаг увидел, как по лицу Крауса пробежала знакомая зловещая полуулыбка.

Подвыпившие гости толпой вывалились на бульвар Распай, и фон Грёнинг, Эдди и большой кожаный чемодан с экипировкой были погружены в ожидавшую машину. «Когда я в последний раз видел начальство у „Лютеции“, они стояли и махали со ступеней главного входа вслед нашей отъезжающей машине».

25 Щедрый мошенник

Утро 29 июня в Кембриджшире выдалось ветреным. На рассвете этого дня, через три недели после вторжения союзников на континент, по Сикс-Майл-Боттом-Роуд шел человек в гражданской одежде, с большим кожаным чемоданом на голове и тихонько ругался себе под нос. Чапмен пребывал в отвратительнейшем расположении духа. За последние двадцать четыре часа его чествовали на торжественном обеде, в него стреляли и, наконец, его выбросили с парашютом с высоты 4 тысячи футов. Затем он заблевал свой парашютный комбинезон и в конце концов ударился головой о жесткую дорогу где-то в Восточной Англии. И вот теперь на него накричала фермерская жена, грозившая спустить на него собак.

Несколькими часами ранее, пожав руку фон Грёнингу на аэродроме Состерберг неподалеку от голландского Утрехта, Чапмен загрузился в немецкий «Юнкерс-88» и затянул на себе ремни парашюта. За штурвалом бомбардировщика сидел парнишка со свежим румяным лицом, — ему, похоже, было около 21 года. Шлихтинг, пилот, в предыдущий раз доставивший его в Англию, кажется, был где-то сбит на своем «невидимом» «фокке-вульфе». Эта новость не внушала оптимизма. Незадолго до полуночи бомбардировщик поднялся в небо, пересек Северное море на высоте всего около 50 футов и полетел вдоль берега, держась подальше от света восходящей луны.

Приблизившись к берегу, самолет тут же попал под огонь истребителей и зенитных батарей. Двигатели взвыли, когда пилот предпринял маневр уклонения, поднявшись по спирали до 4 тысяч футов и вновь резко нырнув вниз. На каждом вираже желудок Чапмена пытался вывернуться наизнанку. А когда в хвосте самолета глухо зарокотал пулемет, его кишки вновь заплясали какой-то дикий танец.

Над зоной высадки Чапмен вывалился из люка в темноту и летел к земле двенадцать ужасных минут, мотаясь под сильными ударами ветра и отчаянно пытаясь удержать огромный чемодан с радиопередатчиком и фотографическим оборудованием. Где-то над Кембриджем, вцепившись в свой объемный багаж, он изверг из себя остатки торжественного обеда в «Лютеции».

Второе приземление Эдди оказалось еще хуже, чем предыдущее. Отчаянно болтаясь на ветру, он едва избежал встречи с забором и тут же врезался в сельскую дорогу между Кембриджем и Ньюмаркетом. От удара он потерял сознание. Пролежав без движения пятнадцать минут, он, шатаясь, поднялся на ноги. Все еще покачиваясь, он отстегнул парашютный ранец, завернул комбинезон, перчатки, наколенники, ремень и саперную лопатку в парашют, бросив сверток под забор. Все еще оглушенный, он постучался в ближайший дом и объяснил открывшей ему женщине, что совершил вынужденную посадку. Едва взглянув на его гражданскую одежду, женщина в ужасе завизжала и захлопнула дверь перед его носом. Чапмен рванул прочь со всей скоростью, на которую были способны его дрожащие ноги, страшась выстрела в спину из дробовика. Да, не на такую встречу он рассчитывал!..

Добравшись до небольшой фермы, он решился попробовать еще раз. На сей раз прием оказался несколько более душевным. Он позвонил в ближайший полицейский участок, дозвонившись до ночного дежурного, который с утомительной тщательностью стал задавать ему стандартные вопросы: имя, место рождения, дата рождения, женат или холост…

Раздраженный Чапмен резко приказал полисмену найти начальника полиции и сообщить о приземлении британского двойного агента. «Не говорите глупости, — ответил полицейский на другом конце провода. — Ложитесь спать».

Чапмен, разозлившись, заорал: «То же самое мне сказали и в прошлый раз! Позвоните в полицейский участок в Уисбеке. Они должны меня помнить».

В конечном итоге сонного Ронни Рида поднял с постели телефонный звонок. «Это Эдди, — сказал знакомый высокий голос. — Я вернулся, и с новым заданием».

Два часа спустя Чапмен вновь был в «лагере 020» и смотрел на свое отражение в сверкающем монокле Оловянного Глаза Стефенса. Двумя неделями ранее «наиболее секретные источники» перехватили радиограмму из Парижа в Берлин, подписанную фон Грёнингом, интересующимся, «возможна ли операция». В подразделении В1А встревожились: если фон Грёнинг вернулся к работе, Зигзаг вполне может вновь переметнуться на сторону противника. Агент, работавший в Париже, докладывал, что видел в «Лютеции» британца, похожего по описанию на Чапмена, — «скользкий тип, настоящий авантюрист».

И вот этот мошенник, к большому удовольствию Стефенса, сидел перед ним и с беспримерным самодовольством рассказывал о своем почти чудесном спасении, описывал, как «отлично проводил время» в оккупированной Норвегии. «Мужественный и брутальный, Чапмен сумел удовлетворить своих не менее брутальных немецких шефов, — писал Стефенс. — Он прошел через бог знает какие проверки. Он мог перепить самого горького пьяницу в компании немцев и вести столь же разгульный образ жизни, какой вели они все».

После часа беседы Эдди почувствовал себя «уставшим гораздо сильнее, чем требуется для проведения содержательного допроса», хотя даже по беглому опросу стало ясно, что «он обладает огромным объемом разведывательной информации высочайшей ценности». Чапмена уложили в постель в тихом доме на Хилл-стрит, в районе Мэйфер, и он, измученный, провалился в сон. Но Стефенс не спал — он писал и размышлял. Оловянный Глаз был, возможно, наименее сентиментальным офицером во всей секретной службе, а Чапмен к тому же принадлежал сразу к трем категориям людей, сильнее всего им презираемым: шпион, мошенник, аморальный тип. Но этот странный человек произвел на него впечатление и даже тронул его: «Более всего во всей этой истории поражает мужество Чапмена. Есть в ней и кое-что еще: ведь Чапмену удалось выстоять перед германским следствием, обладающим практически неограниченными ресурсами. Он оказал и, вероятно, еще окажет стране неоценимые услуги. За это Чапмен заслужил благодарность от своей родины и прощение за свои преступления». Всем офицерам МИ-5, связанным с делом Зигзага, было отдано распоряжение «относиться к Зигзагу как к вернувшемуся другу, которому мы многим обязаны и который ни в коем случае не находится под подозрением или наблюдением».

На следующее утро Чапмена отвезли в Клуб армии и флота, где он за обильным завтраком встретился с Таром Робертсоном и Ронни Ридом. Встреч