Крестовый поход (fb2)

- Крестовый поход (пер. В. Яковлева) (а.с. Крестовый поход-1) (и.с. Сумерки) 1.35 Мб, 363с. (скачать fb2) - Нэнси Холдер - Дебби Виге

Настройки текста:



Нэнси Холдер Дебби Виге КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

Дочери моей, Белль Холдер, посвящаю.

Ради тебя, моя дорогая девочка, я готова драться хоть с тысячью вампиров. Всех перебью.

Н. X.

Отцу моему, Ричарду Рейнольдсу, который не устает напоминать мне о том, что в мире есть вещи, за которые стоит сражаться.

Д. В.

ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Хочу выразить благодарность всем, кто в этом крестовом походе вступил в наши ряды. Роман — предприятие колоссальное, и каждый новый эпизод кажется сложнее, чем предыдущий. Благодарю всех тех, кто помогал нам в нашем нелегком странствии, а особенно нашего потрясающего агента, Ховарда Морхаима, поистине удивительного редактора Аннет Поллерт, а также семейство Саймон и Шустер, включая Бетани Бак, Мару Анастас, Пола Кричтона, Тарин Росаду, Бесс Расуэлл, Венессу Уильямс, Сэмми Юэн, Майка Розамилиа, Кэтрин Девендорф, Карен Шерман и Стеси Сэкал. Gracias Лоренсу Шимелу, который помог нам в испанском; все возможные ошибки относятся на наш счет. Выражаю свою глубочайшую благодарность и любовь моей дорогой подруге Дебби, товарищу по оружию и соавтору, а также ее мужу, доктору Скотту Виге, который не дал нам сойти с ума. Большое спасибо Кэти Меник и Кейт Маккин, также входящим в нашу литературную группу. Спасибо моей семье, а также Ричарду Дину Андерсону, который играл главную роль в моем любимом шоу. И besitos[1] моим юным разбойницам, Пэм Эскобедо, Эмми Шрикер и Бет Хоган.

Н. X.

Как много людей помогло нам в том, чтобы «Крестовый поход» вышел в свет, и их неустанные усилия доказали, что мы сделали все, что могли! Я бы хотела выразить особую благодарность Ховарду Морхаиму, прекрасному агенту, и Аннет Поллерт, удивительному редактору, за их энтузиазм и поддержку. Спасибо и Нэнси, прекраснейшей помощнице и сотруднице, о такой можно только мечтать. Благодарю также Белль Холдер за ее энергию и поддержку. Хотелось бы поблагодарить еще моего мужа Скотта, мою мать Барбару и моих подруг Каллиопу, Джульетту и Энн. Я всегда готова биться с вампирами рядом с вами, только позовите!

Д. В.

КНИГА ПЕРВАЯ АИД

В ночи неизреченной,
Сжигаема любовью и тоскою —
О, жребий мой блаженный! —
Я вышла стороною,
Когда мой дом исполнился покоя[2]
Сан-Хуан де ла Крус,[3] мистик шестнадцатого века из Саламанки

ГЛАВА 1

Тысячелетия злые силы исподтишка, оставаясь в тени, дурачили человечество, убеждая его в том, что их не существует. Но потом, в один прекрасный день… перестали. Настало роковое утро, когда самые завзятые скептики превратились в истово верующих. И снова никто не чувствовал себя в безопасности.

Никто не знает, зачем они объявились. Почему в самом начале двадцать первого века, чтобы открыться миру, они выбрали Валентинов день. Кое-кто говорит, что тут попахивает концом света. Другие считают, что им просто надоело прятаться.

Мне было двенадцать лет, когда на экранах телевизоров в первый раз появился Соломон, главарь вампиров и, весело скаля клыки, принялся всем нам лгать. И через год, когда мне уже исполнилось тринадцать, разразилась война. А в пятнадцать лет, когда Соединенные Штаты заключили перемирие (а на самом деле войну мы проиграли), начался кошмар.

И даже после этого мало кто из нас мог заставить себя произнести слово «вампир». Как будто, признав их существование, мы неизбежно станем верить и в инопланетян, и в противоправительственные заговоры. В ведьм и в оборотней… во всякую нечисть, которая может всех нас уничтожить. Потому что уничтожить нас легко. Мы потеряли нечто ценное — веру в то, что все будет хорошо, что бы там ни было. Потому что хорошо никогда не было… и мало кто верит, что будет.

Те из нас, кто поклялся несмотря ни на что не оставлять надежды, называли вампиров Проклятыми. Мы узнали, что этим словом их издавна называли немногие, кто знал об их существовании, но своим знанием ни с кем не делился. Но проклятыми на самом деле были не вампиры, а мы. Они соблазнили нас своими чарующими улыбками и разговорами о мирном сосуществовании и бессмертии, мы ничего не понимали даже когда они начали против нас открытую войну. Они захотели превратить нас в рабов, чтобы никто уже не мешал им пить нашу кровь.

Сейчас мне почти восемнадцать, и я знаю о себе то, чего никогда не узнала бы, живи я жизнью, какой живут обычные люди.

Но я живу другой жизнью, в ней нет ничего, чтобы она могла называться обыкновенной.

Ничего.

В ней все необыкновенное, включая и меня тоже.

Из дневника Дженн Лейтнер, обнаруженного в золе после пожара

Городок Куэвас, Испания

Отряд Саламанка: Дженн и Антонио, Скай и Холгар, Эрико и Джеми


Едва село солнце, а Дженн Лейтнер уже была окружена опасностями и смертельными ловушками.

«Это западня», — подумала она.

Небо лизали языки пламени; в воздухе клубился густой дым, трудно было дышать. Дженн изо всех сил старалась не кашлять, боясь, что этим может обнаружить себя. Темно-рыжие распущенные волосы падали на глаза и мешали смотреть; на четвереньках она выбралась из-под крытой красной черепицей крыши средневековой церкви, и крыша рухнула, подняв тучу раскаленных искр. Куски черепицы, камня и горящего дерева взлетели к окровавленной луне и снова, словно осколки гранаты, попадали на землю. Она закрыла голову руками и, оттолкнувшись носками ботинок, рывком продвинулась вперед и вдруг крякнула, когда большой и объятый пламенем кусок дерева с шипением упал ей на спину. Боль пронизала все ее существо, и стоило больших усилий не закричать. До крови закусив губу, Дженн принялась кататься по земле, чтобы сбить пламя.

Находившийся рядом Антонио де ла Крус предостерегающе зашипел. Запах крови может привлечь вампиров, охотиться на которых они были посланы; теперь, кажется, вампиры сами охотились за ними. В детстве бабушка рассказывала Дженн о том, что акула на расстоянии полумили чувствует в воде каплю крови. С тех пор она в море не купалась. А Проклятые чувствуют запах крови больше чем за милю. От акулы можно спастись, надо просто выйти из воды. А с Проклятыми такой номер не пройдет. Планету покинуть невозможно. Ты на ней словно в ловушке.

«Вот и мы сейчас в ловушке».

Антонио испытующе смотрел на нее глубоко посаженными испанскими глазами. Дженн бодро вскинула голову: все, мол, в порядке, можно двигаться дальше. У нее не было времени рыться в карманах куртки, искать чесночную мазь, отбивающую запах крови. Оставалась надежда, что вонь пылающих зданий и сгорающих в них тел надолго перекроет его и даст возможность ускользнуть.

По ту сторону церкви пылали дубы, с треском лопались желуди, как клочки бумажных салфеток, вспыхивали листья. Дым застилал ночное чернильное небо, свет луны едва пробивался сквозь него, но адские отсветы пламени отмечали каждое движение Дженн и Антонио. Если к этому прибавить кровоточащую губу Дженн, то они представляли собой легкую добычу для свирепых чудовищ, вознамерившихся уничтожить деревню до последнего жителя.

Антонио внезапно остановился и предостерегающе поднял руку. Она внимательно смотрела на него, ожидая, что будет дальше. Непокорные пряди черных волос выбились из-под его вязаной шапочки; густые брови слегка приподнялись, челюсти были крепко сжаты. Как и она, он был одет во все черное: черный свитер, черные штаны с черными наколенниками и черные кожаные ботинки; сейчас все это было перепачкано пеплом. В левом ухе сверкнул рубинами маленький крестик. «Подарок», — ответил он, когда она спросила об этом крестике. Лицо его при этом омрачилось, и она поняла, что больше он ей ничего не скажет. Антонио был для нее загадкой, разгадывать которую было так же увлекательно, как и разглядывать резкие черты его лица.

Он сосредоточенно к чему-то прислушивался. Но Дженн слышала только треск пламени и душераздирающие крики жителей деревни, доносящиеся из окружающих домов и административных зданий. Теперь она не видела ничего, кроме испачканных сажей лица и руки Антонио; она напряглась, готовая в любую секунду снова двигаться вперед, но он опустил руку. Никак не унять дрожи во всем теле. А тут еще кровь и боль. Вот бы кто другой вместо них взял на себя эту работу спасателей!

Но где-то в темноте скрываются Проклятые, они наблюдают за ними. Она представила себе, как они на нее смотрят, и почти слышала их злорадный смех, сотрясающий едкий воздух.

В этой заполненной дымом преисподней друг друга выслеживали трое вампиров и шестеро охотников. «Ах, если бы остальные охотники остались живы! Если бы они спаслись из горящей церкви».

«Не думай сейчас об этом. Вообще ни о чем не думай. Жди. Наблюдай».

Куэвас, небольшой испанский городишко, находящийся в паре часов от их дома, уже много недель подвергался террору со стороны группы вампиров, и мэр города умолял о помощи. Дженн входила в состав одной из групп профессиональных охотников на вампиров, которых называли «саламанкийцами». Они были выпускниками Академии, где готовили профессионалов для борьбы с Проклятыми. Дженн входила в состав старинного, существующего уже много столетий университета Саламанки. Отец Хуан, их наставник и учитель, послал их в Куэвас, чтобы избавить его жителей от Проклятых.

А вышло так, что не охотники ловят вампиров, а те охотятся за охотниками, словно Проклятые заранее знали об их приходе и сами заманили их сюда. «Интересно, — думала Дженн, — откуда. Отец Хуан всегда посылал отряд на операцию, соблюдая строжайшую тайну. Неужели в университете есть предатель? Или кто-нибудь из жителей Куэвас предал их?»

«А так ли уж безупречен Устав охотника, где всех вампиров стригут под одну гребенку?»

«Ни о чем не думай».

Добравшись до городка уже под вечер, Дженн, Антонио и другие охотники остановились в лесу и скрытно пробрались в церковь, где стали ждать, предаваясь медитации, молитвам и готовясь к будущей схватке. Вампиры появились с приближением сумерек и буквально в мгновение ока — передвигались они быстрей, чем их способен был видеть обычный человек, — подожгли каменные развалины «кастилло» — старинного замка, кирпичные здания магазинов на расположенной неподалеку площади и несколько современных административных зданий из стекла и стали. Украшающие площадь ряды цветочных урн с розовыми и белыми геранями лопались, как бенгальские огни, окна трескались и разлетались вдребезги, завывали автомобильные сирены сигнализации, и всюду, всюду с ревом и треском лизали воздух языки пламени.

Всего за два коротких месяца совместной охоты саламанкийцы успели повоевать с куда большими по численности отрядами вампиров, однажды против них было одиннадцать Проклятых, но они были совсем недавно «обращены», так сказать, новички. Чем моложе кровосос, тем легче его одолеть, он еще не совсем привык к своим новым способностям… или слабостям.

Что касается старых и опытных вампиров, таких, как эти трое, что таились сейчас в темноте, можно было только надеяться, что они еще не сталкивались с охотниками. Что они настолько привыкли зверским образом убивать беззащитных, что недооценивают тех, кто знает, как с ними обращаться.

Но Проклятые из Куэваса ударили первыми, а это означало, что они знали, на что способны охотники. Почуяв запах дыма, Дженн и другие саламанкийцы едва успели вывести из состояния медитации сидевшего за алтарем Антонио и выбраться наружу.

И теперь они уязвимы, беззащитны. И…

Дженн заморгала глазами. Антонио рядом не было. Сердце ее забилось от страха, она похолодела и не знала, что делать. Прямо перед ней, весь охваченный пламенем, содрогнулся дуб, огромная ветка с треском отломилась от ствола и упала в грязь.

«Он бросил меня здесь, — подумала она. — О господи».

«Дыши», — напомнила она себе, но как только сделала вдох, легкие ее наполнились дымом, она зажала ладонью рот, потеряла равновесие и, отчаянно кашляя, упала в грязь. Ушибленная спина невыносимо болела; теперь девушку можно брать голыми руками. Тем более что она одна.

«Антонио, где ты? — мысленно вопрошала она. — Как ты мог покинуть меня?»

Слезы из глаз потекли ручьем. Дженн яростно помотала головой. Надо торопиться. Если не двигаться, она умрет ужасной смертью. Дженн видела, как вампиры убивают людей. Но она не позволит сделать с собой то же самое. Или позволит?

«Не думай. Шевелись, двигайся».

Ногти Дженн вонзились в землю, она заставила себя подняться. Стараясь двигаться, как ее учили, в стиле коммандос, она стала пробираться вперед, забирая влево, как вдруг от дуба отломилась еще одна ветка и, как пылающее копье, полетела прямо на нее. Она едва успела увернуться. Сначала надо выбраться подальше от горящих зданий и деревьев, а потом уже думать о том, чтобы вступать в бой.

Вдруг послышался звук, похожий на шелест воздуха в листьях, Дженн мгновенно перекатилась влево, и туда, где она только что лежала, спиной о землю, шмякнулся вампир. Его водянисто-голубые глаза на мертвом лице, похожем на маску, были широко раскрыты, и изо рта воняло гнилой кровью. Ей показалось, что он со стоном произнес какое-то слово, возможно, имя.

Потом неожиданно вампир рассыпался в прах, и горячий ветер понес прах вдоль по улице.

«Одним меньше», — подумала она, закрывая рот и нос, чтобы ненароком не нанюхаться вампирских останков.

Некогда, увидев подобное в первый раз в жизни, Дженн целый час молчала, не могла говорить. А теперь не в силах сдержать на губах торжествующей улыбки.

Она с трудом поднялась на ноги; Антонио стоял совсем рядом, глаза его сияли, пальцы все еще сжимали кол, убивший вампира. Он смотрел на нее сверху вниз: еще бы — шесть футов ростом, а она всего пять футов и пять дюймов! Она протянула руку и дотронулась до него, но вдруг леденящий кровь в жилах крик сотряс ночной воздух, и она помчалась на этот крик, ожидая, что Антонио сделает то же самое. Но вдруг какая-то сила отшвырнула его в сторону, и он упал на кучу пылающих веток и листьев.

— Антонио! — вскрикнула она и, резко развернувшись, приняла бойцовскую стойку лицом к лицу с вампиром, который бросил Антонио так же легко, как швыряют монету на стойку бара.

Проклятый был высокого роста и толстый, он скалился, и клыки его отсвечивали в зареве огня. Лицо его было все в крови. У нее забилось сердце, но она приказала себе не думать сейчас о том, скольких жителей убил этот кровосос.

Из висящего на поясе колчана Дженн быстро выхватила кол и, сжав его в правой руке, отодрала застежку-липучку левой, чтобы достать крест. Ей отчаянно хотелось оглянуться и посмотреть на Антонио, но она побоялась.

Вампир презрительно усмехнулся.

— Pobrecita![4] — прорычал он на испанском с сильным астурийским акцентом. — Я слышу, как бьется твое испуганное сердечко. Как кролик, попавший в силок.

Он полоснул ее по щеке ногтями, больше похожими на звериные когти, и мгновенно отпрыгнул назад. Дженн чувствовала, как кровь побежала у нее по щеке, горячая и липкая, и только потом ощутила острую боль.

Дженн осторожно обошла вокруг него. «Я — охотник», — напомнила она себе, но пальцы, обхватившие кол, заметно дрожали, и он, конечно, видел это. Если он атакует сейчас, она, скорее всего, не успеет отразить нападение. В Академии ее обучили приемам предугадывать и предвосхищать движения вампира даже тогда, когда ты не видишь их. Эти Проклятые так быстро двигаются. Отец Хуан говорил, что быстрей, чем человек грешит. Еще он говорил, что они могут убить тебя, а ты об этом и не узнаешь, но если ты не трус и человек добродетельный, ангелы в песне расскажут тебе об этом.

«А я трусиха».

Она глубоко вздохнула и слегка повернула голову в сторону. Следить за ним лучше всего, не глядя на него прямо. Движения противника наиболее эффективно ловятся краем глаза. Ее обучили этому в академии, и это умение уже не раз спасало ей жизнь. Может быть, спасет и сейчас.

Но, может быть, и нет.

Вампир оставался видимым, он выжидал, но, скорей всего, просто играл с ней, как кошка с мышью. Некоторые вампиры были матадорами и из танца смерти создавали целый ритуал. Для других охота была лишь средством, а цель одна — добраться до свежей человеческой кровушки, которую качает живое сердце.

Краем глаза Дженн заметила в полумраке какое-то движение. Она постаралась никак не показать, что видит, как к вампиру крадется другой охотник, сама Эрико Сакамото, в хрупком телосложении которой трудно было предположить наличие огромной силы. Как Дженн и Антонио, она была во всем темном — свитер с высоким воротом, кожаные штаны и высокие, до половины икр, ботинки на толстой подошве. Короткие густые волосы придавали ей вид первобытного воина. На скуластом, покрытом золотистым пушком лице виднелись свежие полосы сажи.

Звуки, которые могли выдать ее приближение, тонули в треске огня. Эрико поймала взгляд Дженн, и та стала сдвигаться вправо, чтобы вампир оказался как раз между ними.

— Охотники, ишь ты… jovenes…[5] Плюнуть да растереть, — продолжал тем временем рычать Проклятый.

— Попробуй… это я тебя сейчас в порошок сотру, — проворчала Дженн, стараясь удерживать на себе внимание вампира.

Она старалась смотреть не в глаза ему, а на клыки, иначе он мог одурманить ее гипнозом. Это одно из первых правил выживания — уметь избежать гипнотического взгляда вампира, превращающего жертву в покорное ему существо.

— Лучше помолись, кому ты там молишься, — продолжила она. — Тебе конец.

Вампир ухмыльнулся и подвинулся ближе; по всему, он не подозревал, что сзади к нему приближается еще один охотник с колом наготове. Запах крови Дженн перебивал более тонкие запахи неповрежденной человеческой плоти.

— Это вам, смертным, надо молиться, — отозвался он, — это вы должны умолять своего Боженьку, чтобы он спас вас. Любой дурак знает, что эти ваши молитвы без толку.

— Неужто? — спросила Дженн, чувствуя, как по щеке течет кровь.

Вампир смотрел на ее щеку такими алчными глазами, будто несколько лет не пробовал человеческой крови.

— Вот тебе и «неужто», — ответил он.

Эрико держала дистанцию. «Она использует меня как живца!» — с ужасом подумала Дженн.

Она попятилась, и вампир сделал вид, что шагнул за ней. Ладони ее были липкие от пота, еще бы — такая жара, да и страх тоже, и руки уже не так крепко сжимали кол! Она пошевелила пальцами. Вампир тихонько заржал.

Дженн сделала еще шаг назад, и под подошвой что-то громко хрустнуло. Взлетел сноп искр, и сердце ее замерло. А если это Антонио?

Она не удержалась и посмотрела вниз. Это всего лишь ветка. Вампир зашипел и сделал прыжок.

— Нет! — громко взвизгнула Дженн, падая на спину.

Вампир оседлал ее, глаза его горели вожделением: сейчас он глотнет свежей крови. Увидев хищно торчащие длинные кривые клыки, она замахала руками, мгновенно позабыв все, чему ее учили, все приемы обороны, которые могли бы ее спасти. Изо рта его так и несло кровью; не помня себя, она заплакала.

«Антонио».

И вдруг Проклятый куда-то пропал. Дженн встала на четвереньки: кажется, она потеряла крест. Оказывается, Эрико бросилась на вампира, рванула его на себя, подняв на ноги, вскочила ему на спину, обвив своими ногами его бедра, вцепилась пальцами в горло, стараясь закинуть голову назад, а он безуспешно отбивался. Вот он зашипел и схватил ее за лодыжки, пытаясь сбросить с себя.

— Дженн, коли его! — закричала Эрико. — Ну!

Дженн заморгала. Она сделала два шага вперед и вдруг буквально на какую-то долю секунды остановилась. Остановилась — и все.

Она больше не видела ни Эрико, ни вампира. Слишком быстро они двигались, чтобы уследить за ними взглядом. Она ринулась вперед, тщетно тыча колом в воздух. Она успевала заметить, как некие вспышки, лишь мелькающие размытые пятна, попасть в которые было невозможно. Дженн почти выдохлась, но продолжала вертеться и наносить удары в пустоту, лихорадочно размышляя, что предпринять. Если Эрико погибнет, вина падет на ее голову.

Вдруг она снова увидела их. Вампир стоял на коленях, а Эрико за его спиной, и пальцы ее все еще держали его за горло. Дженн побежала к ним, чтобы пронзить его колом, но Эрико с яростной улыбкой рванула на себя его голову и оторвала ее прочь. Обезглавленное тело все еще сохраняло форму. Эрико швырнула голову в подступающий огонь. На такое Дженн не способна, этакой сверхчеловеческой силой обладает только Эрико.

— Ну вот, чьи-то молитвы оказались не без толку, — сказала Эрико, тяжело дыша и глядя, как распадается в прах тело врага.

Потом рысцой направилась к разрушающейся каменной стене, ограждающей церковное кладбище с северной стороны.

— Давай-ка шевелись, уходим отсюда.

Дженн оглянулась и посмотрела туда, где в последний раз видела Антонио, но там никого не было. Она подбежала ближе, и снова ее охватил жуткий страх. Он просто исчез. Он не бросил их, он не мог так просто взять и уйти.

— Антонио! — закричала она. — Подожди, Эрико. Антонио!

— Si, — отозвался он. — Si, Дженн.

Антонио пробился сквозь горящий в нескольких ярдах кустарник, от его опаленной одежды тянулся неровный шлейф дыма. Руки его почернели и шелушились.

Дженн побежала к нему и неуверенно остановилась перед ним, напуганная и смущенная своими сомнениями.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

Он угрюмо кивнул.

— Ничего страшного, пройдет.

Ее начало трясти.

— Я очень за тебя испугалась. Я думала…

Она замолчала. Неважно, что она думала. Главное, он жив и снова с ними.

— Ты же не думала, что я тебя брошу? — спросил Антонио, напряженно глядя на нее и погладив ладонью ей щеку. — Я шел, чтобы помочь вам с Эрико.

Вдруг глаза его, в которых светилась нежность, погасли, и в них осталось одно отчаяние. Он хорошо прятал его… впрочем, если внимательно присмотреться, все было видно, а она смотрела более чем внимательно. В его глазах застыла некая тень, какая-то глубокая рана мучила его, но он отказывался поделиться с ней своей болью.

Тут была некая темная тайна.

Слезы навернулись ей на глаза. Дженн любила Антонио, она хотела ему доверять во всем. Но доверять нельзя было никому, она усвоила это, когда два года назад переступила порог университета. Ей пришлось научиться не верить своим глазам, не доверять разуму и даже сердцу. Всякий раз, когда она об этом забывала, только чудом избегала смерти.

— Ay, no, — прошептал Антонио, глядя ей в глаза. — Я никогда тебя не брошу.

Большим пальцем Антонио погладил ее по щеке, и она закрыла глаза, отдаваясь ласке. Как приятно бархатное прикосновение его загрубевшего пальца! Губы его прижались к ее губам, она всхлипнула и ответила на поцелуй. Закинула руки ему за шею и прижалась к нему всем телом. Губы его, такие мягкие, нежные, их вкус смешивается с металлическим вкусом крови во рту.

Дженн прижалась к Антонио и тихонько заскулила, ей хотелось еще. И вдруг он пропал.

Дженн открыла глаза и увидела, что Антонио стоит в нескольких ярдах, весь съежился, глаза горят дьявольским огнем, изо рта торчат клыки. Эрико подбежала к Дженн, сжимая в руке кол. Один меткий бросок — и он мертв.

— Estoy bien![6] — хрипло прорычал Антонио.

Он вытер с губ что-то темное и руку вытер о штаны.

Это была ее кровь.

— Все в порядке, Эрико, — повторил он по-английски.

Его глубокий голос всегда приводил Дженн в трепет, но она сама не могла понять, был ли то трепет страха или желания. Иногда, когда они целовались, она забывала, правда, только на минуту, все, что разделяло их.

Антонио был вампиром.

Она заставила себя хорошенько всмотреться в его лицо: сверкающие зубы, голодный, жестокий огонь в глазах, весь перекосился, пытаясь преодолеть жажду крови. Явно не хочет, чтобы она видела это, но ей это необходимо. Нужно всегда помнить об этом, чтобы защититься от роковых последствий самой и защитить его.

Некоторые вампиры утверждают, что они способны контролировать свои желания, но Антонио де ла Крус — единственный в ее жизни, кому это хорошо удается. Годы медитации, учебы и молитвы дали ему необходимые для этого силы. Во всяком случае, так он утверждает.

Но в глубине души Дженн понимала, что каждая минута, проведенная с ней, подрывает эти его силы. Когда-нибудь он не выдержит, и ей придется убить его. Если получится. Или это сделает другой охотник. Эрико, например. Или Джеми…

— Прекрасно, — сказала Эрико. — Одним меньше.

Но кол в руках она сжимала все так же крепко. Мускулистая и маленькая, Эрико была на пару лет моложе и на пару дюймов ниже ростом, чем Дженн. Когда два месяца назад они закончили академию, Эрико единственная из класса была избрана для того, чтобы вручить ей священный эликсир, наделяющий человека невероятной силой и способностью передвигаться с поразительной скоростью. Этот эликсир так трудно изготовить, что его всегда хватало только на Великого Охотника. Командира отряда.

— Антонио тоже убил одного, — сказала Дженн.

Эрико подняла брови, бросила взгляд на Антонио, и он кивнул. Лицо его снова приняло обычный вид.

— Всего было трое, так, что ли? Значит, почти справились.

— Это нам так сказали, что трое, — подала голос Дженн, все еще не в силах избавиться от напряжения.

Она быстро достала чесночную мазь и смазала щеку и губы.

Эрико вздохнула и свободной рукой провела по ежику на голове.

— Местные могли ошибиться. Такое бывало и раньше.

Дженн судорожно сглотнула слюну.

— Прости меня, Эрико, — сказала она. — Я не смогла как следует поддержать тебя.

Эрико пожала плечами.

— У тебя нет такой силы, как у меня, Дженн. Ты действовала как надо.

Но Дженн знала, что это не так. Ведь она испугалась. И больше всего испугалась не за себя или Эрико, а за Антонио. Она перевела взгляд на него.

— А вот Антонио… — начала Эрико.

— Он весь обгорел, — сердито перебила Дженн, отвергая намек и желая защитить его. — Посмотри на его руки.

— Черт побери, все это дерьмо собачье, — раздался знакомый раздраженный голос.

Дженн обернулась: к ним подходили двое. Один высокого роста, бритоголовый, с яркими наколками на руках и на шее; в отсветах пламени он выглядел, как сущий дьявол. Свитер с высоким воротником он снял, на нем оставалась только майка. Это был Джеми О'Лири.

Девушка рядом с ним на этот раз не стала с ним спорить. Она вся была покрыта гарью, от боевой одежды — стеганая куртка, гетры, сапоги выше колена — до соломенно-светлых косичек и серебряного перстня с полумесяцем на большом пальце; только на щеках Скай Йорк слезы проложили тоненькие, бледные дорожки. Скай делала рукой пассы, бормоча заклинание с рефреном на латыни: «desino», что означает «прекратись». Один за другим языки пламени вокруг нее погасали.

— Проклятики все готовы? — озираясь, спросил Джеми.

Он посмотрел на Антонио.

— Я говорю о тех, кого нам разрешено убивать, — многозначительно добавил он.

— Один остался, — ответила Эрико. — У меня один, у Антонио один, остался…

— Никого не осталось, — перебил Джеми. — Я взял одного, когда выбирался из церкви. — Он показал свои опаленные руки. — Проткнул горящей жердиной. Отличная попалась, длинная, вошла прямо в сердце.

— Отлично, в таком случае работа закончена, — сказала Эрико, улыбаясь собрату по оружию.

Джеми улыбнулся в ответ, ему было очень приятно, что на счету его напарницы тоже стало одним врагом больше. Когда церковь охватило пламя, их не было рядом, но самый большой урон врагу нанесли именно они. Энергия между ними так и ходила туда-сюда. Казалось, они представляют собой одно целое, лишь временно разделенное на две половинки.

После длительного поста, молитв и магических ритуалов отец Хуан разделил всех на боевые пары и потребовал, чтобы каждый выполнял свою роль в сохранении сложного равновесия сил инь и ян, тьмы и света.

Силы и слабости.

Дженн в пару дали Антонио, и она с облегчением вздохнула. Эрико и Джеми стоили один другого, они удачно дополняли друг друга, усиливая собственные возможности. Скай и Холгар были третьей парой, и их близость друг к другу была так тиха и спокойна, что можно было только позавидовать.

Как и у Дженн, у Джеми не было особых талантов или способностей, зато ярость и свирепость били через край, и бойцовских навыков тоже хватало, с детства вложенных в него родителями, живущими в Белфасте.

Эрико, казалось, совсем не заметила многозначительного взгляда Джеми… Это выходило за рамки отношений между Великим Охотником и просто охотником. Должно быть, и для Скай это было очевидно: она отвернулась и сосредоточилась на своих заклинаниях. Варварка-ведьма сохла по Джеми, причем безответно, а Джеми даже не догадывался об этом. Дженн понятия не имела, знают ли другие члены отряда об этом, или только одна она догадалась. Ей было жаль Скай, и, если честно, она недоумевала, поскольку считала Джеми полным ничтожеством. Он не делал секрета из того, что ему не нравилось быть в отряде; он даже не понимал, зачем вообще такой отряд нужен. Джеми был с ними только потому, что остаться в Саламанке и служить общему делу попросил его отец Хуан. И если бы не врожденная верность церкви, Дженн была уверена, что даже влечение Джеми к Эрико не смогло бы удержать его и он давно бы вернулся на родину.

Закончив заклинания и погасив огонь, Скай осторожно коснулась руки Джеми, и раны его на глазах стали заживать. Ее миниатюрное личико так и светилось, когда она передавала ему свою целительную энергию. Джеми только вздыхал от удовольствия, но сказать ничего не сказал.

Потом Скай повернулась к Антонио. Пребывание под солнцем ослабило его организм. Он вытянул руки ладонями вверх, и Скай провела над ними своими ладонями и зашептала что-то на древней латыни. Дженн стало немного легче. Она страшно переживала, когда Антонио близко подходил к огню. Вампира может убить не только прямой солнечный свет, деревянный кол и обезглавливание, но и огонь.

— Сколько погибших жителей, bruhita? — тихо спросил Антонио, шевеля пальцами; он ласково назвал Скай по-испански «ведьмочкой».

Скай покачала головой, и белобрысые косички змейками шевельнулись у нее на спине.

— Не меньше пятидесяти. Когда начался пожар, вампиры убили нескольких из тех, кто пытался спастись из горящих зданий. А остальные так испугались… — Голос ее пресекся.

— Многие остались в домах и сгорели живьем, — горько закончила Дженн, чувствуя подступившую к горлу тошноту. — Выходит, что мы потерпели неудачу.

Эрико покачала головой.

— Если бы не мы, в живых не осталось бы никого, — сказала она.

— А вот еще что, — пробурчал Джеми и сплюнул в грязь, — как, черт возьми, они узнали…

— А где Холгар? — вдруг спросила Скай, ища взглядом своего боевого напарника.

— Поджарился где-нибудь, если нам повезло, — пробормотал Джеми.

— Жаль сообщить тебе, ирлашка, но у меня даже уши не отгорели, — съязвил Холгар, подходя к остальным.

Он едва волочил ноги. Одежда на нем висела клочьями. Но зияющие раны на груди и ногах уже понемногу зарубцовывались. Руки были в крови, хотя чья это кровь, его или кого-то еще, неизвестно.

Джеми вполголоса выругался, но Дженн разобрала только два слова: «…чертов оборотень».

Джеми не скрывал, что оборотней он ненавидит даже больше, чем Проклятых. Мир в целом не был обязан верить в существование людей, в ночь полнолуния способных превращаться в зверей, но ирландцы, к которым имел честь принадлежать и Джеми, их свирепость и жестокость знали не понаслышке. Что касается его лично, вампиры были его врагами, а оборотни — их вероломные сообщники. Когда вампиры объявили о своем существовании всему человечеству, оборотни решили не высовывать носа и сделали вид, что они такие же люди, как все. Поскольку их было достаточно мало, им это вполне удалось, а благодаря невысокому уровню рождаемости количество особей продолжало оставаться небольшим. С вампирами они вступили в союз, и те в благодарность хранили их тайну. Это была злонамеренная сделка, и Джеми считал, что она лишний раз подтверждает, что их следует стереть с лица Земли. Они разрушили прежний мир, и за это их надо уничтожить. Безжалостно и всех до одного. И Холгар, и Антонио не были в безопасности рядом с Джеми, и Дженн хотела бы, чтобы отец Хуан освободил его от обета остаться в отряде. Когда дерешься не на жизнь, а на смерть, ты должен знать, что свой всегда может прийти тебе на помощь.

«На меня тоже мало кто может рассчитывать», — горько подумала Дженн; ей было очень стыдно за себя.

— Отец Хуан просил сообщить сразу, как мы закончим, — напомнила остальным Скай.

— Ага, чтоб убедиться, что нас не перебили в этой чертовой ловушке, — сказал Джеми, сощурившись. — Бросьте. Вы же все до одного думаете об одном и том же. Кто-то сообщил Проклятым о нашем приходе. И нам устроили засаду.

Он в упор посмотрел на Антонио. Антонио поднял голову и с каменным лицом ответил на его взгляд. Напряженность достигла уже градуса огня, пылавшего вокруг несколько минут назад.

— Отец Хуан, — проговорила Эрико в мобильник, — hai.[7] У нас все хорошо. Hai, hai.

Дженн поняла, что Эрико очень устала. Она то и дело съезжала на японский и на каждом слоге кивала головой.

Джеми перевел взгляд с Антонио на Холгара, а потом на нее. Дженн знала, что он ее тоже не любит. А если точнее — терпеть не может. Из-за Антонио. И поэтому Джеми должен всегда держаться настороже, во всяком случае, когда напарник Дженн находится рядом.

— Что с тобой стряслось? — спросила Дженн, обращаясь к Холгару.

Она заметила, что Антонио отошел на несколько шагов и прикрыл рот рукой. От Холгара так и несло свежей кровью.

— Да вампир, будь он неладен. Туговато пришлось, но в конце концов кол я в него вогнал.

— Вот зараза, мать твою… — выругался Джеми.

— Что ты сказал? — не понял Холгар.

— Выходит, их было не трое, а четверо, — тихо сказал Антонио.

Все мгновенно насторожились. Дженн выхватила из колчана еще один кол и развернулась навстречу ночному мраку. Порылась в кармане, чтобы найти еще один крест. Оружия у них всегда должно быть по нескольку штук.

— Думаешь, это еще не все? — прошептала она.

Прошла минута молчания, прерываемого отдельными короткими ответами Эрико своему учителю: она продолжала сообщать ему новости.

— Я чую только одного вампира, но он наш, — сказал Холгар через минуту.

— И я ничего не слышу, — добавил Антонио.

Скай произнесла заклятие, дающее ей способность видеть не глазами.

— Думаю, их было только четверо, — подтвердила она.

Все немного успокоились. Антонио наклонился и поднял с земли обгорелый кусок дерева, оторвавшийся от крыши церкви. Он вонзил его в почву, словно втыкал кол в сердце самой Земли. Вытащил из кармана штанов вымпел. На плотном белом шелке красиво смотрелся красный крест с четырьмя изогнутыми концами равной длины — это был крест первых крестоносцев. Синий рыцарский шлем, увенчанный тремя белыми перьями (белый цвет — цвет Непорочной Девы, сами перья символизировали Святую Троицу), украшал верхний конец креста. Ниже было вышито слово «Саламанка» шрифтом, говорящим о мавританских корнях Испании. Это был старинный герб Саламанкийского Охотника. Соответствующие нашивки охотники носили и на левом плече; они могли быть прикрыты клапаном на липучке.

— Город находится под нашей защитой и покровительством, — объявил Антонио, прикрепляя флажок к колу. — Охотники Саламанки.

Он сделал шаг назад, перекрестил вымпел, а потом перекрестился сам. Странно и поистине поразительно было то, что это делал именно Антонио, ведь символ креста должен сжигать вампира. Как еще один, единственный, кроме Антонио, католик в отряде, Джеми скрипнул зубами и сделал то же самое. Скай, как ведьма, практикующая Белую магию, номинально была язычницей, а Эрико — самбуддисткой. Дженн по происхождению была баваркой, и в ее роду давно уже никто не считал себя католиком. Она вообще не относила себя ни к какой религии. Что касается Холгара, Дженн вообще понятия не имела, во что он верил. Так что все остальные лишь на секунду преклонили головы, оказывая честь символу.

Отряд Саламанка, непобедимый, победоносный. Но глядя на вымпел, Дженн думала о мертвых и умирающих в городишке Куэвас и не могла не удивляться, что она способна защитить кого-то, если не способна защитить себя и своих товарищей по оружию.

Поднялся ветерок, и флажок гордо затрепетал, как символ правды, за которую они дрались, символ потерь охотников, которые ушли и которые уйдут вслед за ними.

«Помогай нам всем, Господи», — подумала Дженн.

ГЛАВА 2

Погибшие навек, в поиске бесконечном.
Проклятые для всех и живущие вечно.
Мы племя тех, кто стоек и в нужде.
Вампир всегда надежный друг в беде.
Мы явим миру нашу добродетель
С печатью на устах, покорные, как дети.
Мы отдадим вам наши охладелые сердца —
Все наше лучшее — и с вами будем до конца.

Куэвас

Отряд Саламанка


Дженн охватило сложное чувство гордости и стыда, когда она смотрела на самодельный стяг, водруженный на этой политой кровью земле. Почувствовав на себе чей-то взгляд, она подняла глаза. Над ней ярко сверкали глаза Антонио, в них горел жар сознания высокой миссии отряда. Он всегда был тверд и решителен, и она завидовала ему в этом.

— Умно ли будет оставлять свою визитную карточку? — нервозно спросила Скай, нарушая молчание.

Их присутствие в университете было для всех тайной, впрочем, хранили ее не очень строго, поскольку многие местные жители уже не раз обращались к ним за помощью. Правительство Испании знало об их существовании, но открыто не признавало, оправдывая активность в университете Саламанки присутствием там небольшого смешанного гарнизона. В каком-то смысле это была правда. Трое из их учителей были офицерами испанской армии. Они преподавали основы тактики и стратегии боевых действий, а один из них, Фелипе Сантасьеро, занимался с Дженн испанским языком.

Что касается вооруженных сил Испании, те, кто знал правду, негодовали по поводу саламанкийцев, называя их las pulgas — блохами. Генерал испанской армии Мальдональдо просто боялся их. Человек он был консервативных взглядов, а саламанкийцы активно пользовались приемами магии… он считал, что всякая магия — от сатаны. Но сатана присутствовал в любом кровопролитии, а генерал Мальдональдо желал, чтобы el diablo не пил больше испанской крови. И он ни за какие коврижки не признал бы, что отец Хуан разделяет с ним это желание.

Все еще глядя на развевающийся стяг, Дженн переступила с ноги на ногу. Грудь ее взволнованно вздымалась. «Если водружение этого флага на штоке, воткнутом в прах мертвых Проклятых, заставит их хоть немного бояться нас, — думала она, — я считаю, это правильно».

— А вдруг это закодированное послание, — сказал Джеми. — «Письмо получил, спасибо. Я еще жив».

— Джеми, прошу тебя. Он же один из нас, — сказала Скай и бросила взгляд на Антонио. — Я же бросала руны. Мы вполне можем ему доверять.

— От вампиров воняет, — сказал Холгар с датским акцентом и сделал вид, что нюхает воздух. — А от Антонио нет. Вдобавок, он спас мне жизнь. — Он перевел взгляд на Джеми. — И тебе тоже. В прошлый раз, когда мы делали вылазку. А это, как говорят англичане, «приятно». А для тебя, дорогой Джеми, должно быть еще приятнее, ведь ты так ценишь свою жизнь.

— Хватит, мальчик мой, — пробормотала Скай, положив ладонь на руку Холгара. — Все мы сейчас на взводе. Но я тоже согласна, уж очень похоже на то, что нас поджидали.

— Как вернешься, погадай, — сказала Эрико. — Вместе с отцом Хуаном. Может, получишь информацию, откуда утечка. Или нам просто не повезло.

— Ну, да, родились под несчастливой звездой, — сказал Джеми, скроив Холгару рожу. — Или в черный час полнолуния.

Холгар вздохнул.

— Зря ты дразнишь оборотня. Неблагоразумно.

Джеми оскалил зубы и сплюнул на погасшие угли.

— Ладно. С удовольствием потрепался бы, да с копыт падаю.

Скай сжала губы, а Эрико кивнула. Дженн ничего не понимала. Два года в академии и два месяца в одном отряде, но Дженн до сих пор не могла понять многое из того, что говорил Джеми. Плохо, конечно, что Скай порой говорит, как портовый грузчик, Антонио пересыпает свой английский испанскими словечками, Эрико ругается на японском, а у Холгара привычка говорить с самим собой с помощью рыков, завываний и повизгиваний, понятных, пожалуй, только собаке или другому такому же оборотню. Но с Джеми все обстояло гораздо хуже. Отдельные слова его она понимала, но смысл его речей для нее был китайщиной какой-то.

— Он хочет домой, — сказала Скай, переводя на общепринятый. — Устал. Все устали.

Скай была настоящим миротворцем.

Молча заключив временное перемирие, все шестеро развернулись веером и двинулись вперед полукруглой шеренгой, на случай встречи с вампирами. Скай гасила все еще горящие дома на площади. Понемногу собирались уцелевшие жители, некоторые выходили из леса, где нашли убежище. Увидев охотников, нестройным хором приветствовали их. Мужчины — кто в джинсах, кто в деловом костюме, девушки, ровесницы Дженн, все одеты стильно, по последней моде. Какой-то парень в футболке со страшной картинкой на груди поднял вверх мобильник, снимая их передвижение.

— Черт побери, — сказал Джеми. — Сейчас захотят, чтобы мы позировали и раздавали автографы.

— Отказать нельзя, — отозвалась Скай. — Сам знаешь, нас многие здесь не любят.

— Это в Америке не любят, а не в Испании, — возразил Холгар.

— Покурить бы, — сказал Джеми.

— Антонио, тебе бы куда-нибудь спрятаться, — предупредила Эрико.

До сих пор жители не догадывались, что Антонио — вампир. И действительно, глядя на него, и не скажешь. Но все равно лучше поостеречься. Малейший запах крови — и у него полезут клыки, а глаза засверкают красным огнем.

— Пойду к машине, — сказал Антонио и, свернув в сторону, ускорил шаг.

Дженн засеменила рядом, и резкие черты его смягчились. Он взял ее за руку и сжал ее, не очень сильно. Если б захотел, мог бы переломать ей все косточки. Силы у него было больше, чем даже у Эрико.

А приветственные крики за спиной звучали все громче. Оставшиеся в живых ликовали. Скоро радость их поуменьшится: многие раненые присоединятся к числу погибших. Дженн уже такое видела. А на этот раз все будет гораздо хуже: почти весь город сгорел дотла. Отстраивать придется долго. Слава богу, не надо помогать им наводить порядок. Ей стало немного совестно. В академии не учили созидать, зато разрушать ее научили хорошо.

— Я рада, что ты не ранен, — сказала Дженн, стараясь не слушать радостных криков, которые за спиной слышались все громче. — Когда я увидела, как ты упал в самое пламя…

— Джеми прав, — перебил он, и в глазах его снова появился красноватый отблеск — жажда крови.

По спине ее побежали мурашки. Изо рта его показались клыки.

— Он прав, что не доверяет мне, — продолжил он. — И еще прав в том, что среди нас есть предатель… или шпион в Академии. Ведь кто-то сообщил вампирам о нашем визите. Нам очень повезло, что все остались живы.

— Ну, да, никто не погиб, — согласилась она, с трудом сглатывая слюну.

— Пока, — сказал он; голос его прозвучал низко и грубо, а глаза уже сияли красным в полную силу на фоне испанского неба, в серебристых лучах луны.

Дженн опустила глаза. Подходя к фургону, в котором они приехали, она уже с трудом волочила ноги. Заклинания оберега, произнесенные Скай, сделали его невидимым для чужого глаза и неуязвимым для огня. Дубовую рощу, где он стоял, чуть ли не всю пожрало пламя, и к рассвету от нее остались только дымящиеся пни.

Антонио сел за руль, а через пару минут к ним присоединились остальные, И Дженн оказалась зажатой между ним и Холгаром. «Прямо как в старых фильмах ужасов, которые я в детстве смотрела с папой Че, между оборотнем и вампиром», — подумала она и почувствовала себя совсем глупенькой; чувство вины еще больше обострилось.

Джеми на заднем сиденье устроился между Эрико и Скай и сразу же захрапел, пока не выехали на трассу.

— Неужели ты не можешь не храпеть? — сквозь зубы процедил Антонио.

Слух у него был куда острей, чем у остальных, и это давало ему огромные преимущества.

«Кстати, прекрасное качество для предателя и шпиона…» — подумал он.

Скай пробормотала заклинание, и наступила тишина. Джеми продолжал храпеть, просто храп его никто больше не слышал. Потом ведьма что-то проделала над спиной Дженн, и боль сразу утихла. Дженн устало закрыла глаза; все косточки болели, в мышцах скопилась страшная усталость, и все же весь организм был напряжен и возбужден, словно она выпила не меньше двадцати чашек крепчайшего испанского кофе, к которому она здесь так привыкла. Сейчас бы хоть пару глотков, чтобы смыть пыль, копоть и кровь с языка и неба. В эту минуту ей это казалось заманчивей, чем умение в любой обстановке мгновенно засыпать, как Джеми.

Только Джеми из них мог уснуть, когда хотел, повинуясь приказу собственной воли. Он говорил, что отдыхать надо при любой возможности, потому что не знаешь, где и когда снова придется драться — этому он научился у своих соратников из ИРА[8] в Северной Ирландии. Родители его погибли, несколько лет назад их зверски убили оборотни, которые сотрудничали с Проклятыми, а те, в свою очередь, утверждал Джеми, работали на англичан. Здесь, конечно, чувствовалась застарелая ненависть, которую испытывали все бойцы, воюющие за дело объединения Ирландии и освобождения ее от английского владычества. Их отряд оборотней не трогал, они убивали только вампиров, хотя Джеми очень этого хотел.

Джеми был великолепным бойцом, но, чтобы стать охотником, ему, как и всем остальным, пришлось много тренироваться. Использовать современное оружие им было запрещено, главным образом из-за его неэффективности против вампиров. Чтобы убить вампира, требовалось подойти к нему близко, а значит, очень рисковать жизнью. До отъезда на учебу в Академию Джеми был оружейным мастером, этому ремеслу его обучил дед. Но из огнестрельного оружия саламанкийцы могли поубивать разве что друг друга. А учитывая трения между членами отряда, когда-нибудь могло дойти и до такого, и Дженн очень этого боялась.

— Gracias, bmhita, — поблагодарил Антонио Скай, когда Дженн облегченно вздохнула и повела плечами: заклинание Скай успокоило боль ожогов. Спасибо тебе, ведьмочка. Скай нравилось, когда он называл ее так. Скай сразу почувствовала исходящую от отца Хуана магическую силу и не стала скрывать от него, что она ведьма. То есть ведающая и практикующая Белую магию, одна из многих, кто считает себя «викканами»[9] — языческими колдунами и колдуньями, знахарями и знахарками, поклоняющимися силам природы и Великой Богине. Есть, конечно, и колдуны и ведьмы Темной магии, некоторые называют их «ворлоками», поклоняющимися Божеству в его недобрым проявлениям. Они практикуют темную магию. Обе ветви колдовской практики старались избегать внимания простых людей, и представители Белой магии ушли в подполье из страха перед вампирами, которые эксплуатировали их, как эксплуатировали оборотней, насильно превращая их в своих союзников. Некоторые вампиры целенаправленно ищут ведьм, чтобы использовать их в качестве оружия, другие хотят всех извести под корень, потому что ведьмы умеют видеть присутствие вампира. Скай в академии была единственной ведьмой и поначалу хотела утаить свое знание магии. Ведьмы, практикующие Белую магию, не воины, а целительницы. Так что она оказалась исключением из правил.

Но Антонио одобрял ее. Он растолковал ей, что, по его убеждению, борьба с врагом есть форма его исцеления, как плач есть форма молитвы.

Ей пришлось по душе это сравнение, и еще ее пленила его горячая вера в догматы католической церкви. Беззаветная преданность Антонио Деве Марии была чем-то сродни ее преданности Великой Богине. Он веровал во многое такое, во что она не верила, например, ей чуждо было понятие греха и необходимости его искупления, но чистота и простота его веры подкупали ее. В общем, Скай все это очень нравилось. И сам он ей нравился. Она не уставала уверять Дженн, что Антонио, пусть и вампир, но существо, которому можно верить. Об этом ей неизменно говорили и руны, когда она бросала их, чтобы еще раз убедиться в этом. Но может быть, вампиры способны манипулировать магическими силами вселенной, как прежде они манипулировали человеческой расой? «Мы хотим жить с вами в мире. Мы хотим быть вашими друзьями. Мы пьем кровь только животных».

Дорога свернула в сторону, и они помчались по сельской местности Испании. В свете фар от деревьев и кустарника отскакивали пляшущие, длинные тени. В отличие от Калифорнии, где родилась Дженн, здесь не было уличных фонарей, даже не верится, что так бывает. Все кругом утонуло в чернильной мгле. Антонио видит лучше всех, сидящих в машине, но и у его зрения есть предел. Она бросила на него тревожный взгляд, но глаза его продолжали смотреть прямо.

Сидя рядом с Дженн, Холгар зализывал свои раны. Она старалась сохранить невозмутимый вид, но все равно зрелище было отвратительным. На теле Холгара раны заживали гораздо быстрей, чем у людей, и он частенько помогал своему организму, языком очищая раны, как это делают его дикие собратья. Она знала, что даже Антонио подташнивало, когда он это видел, этот вампир очень долго, более шестидесяти лет, привыкал к подобным вещам.

На заднем сиденье Эрико и Скай тихонько о чем-то беседовали. Обе очень расстроились, когда узнали, сколько погибло жителей деревни, и они ломали голову, как получилось, что они попали в засаду. Дженн тоже была расстроена, но голова ее была занята другими проблемами.

В бою она была нерешительна. Не продемонстрировала способности драться. Она вообще занимает не свое место. Она понимает это. В отряде шесть человек, шестеро саламанкийских охотников. Из этих шестерых четверо обладают сверхчеловеческими способностями.

Волчья натура Холгара обнаружилась уже в первом семестре учебы, когда, запертый отцом Хуаном в келье, он все равно почуял наступление полнолуния и его яростные завывания оглашали залитую лунным сиянием ночь до самого утра. Вдобавок однажды он забылся и при всех принялся зализывать полученные во время тренировки раны.

Скоро студенты узнали и о ведьмацкой натуре Скай. Не было никакого смысла таить сверхъестественное в этом давно уже противоестественном мире.

Дженн уже приготовилась к еще более шокирующим открытиям… но ее ждало такое потрясение, к которому она никак не была готова.

Это был Антонио.

Никто ничего про Антонио не знал до самого выпускного вечера, когда он в паре с Дженн должен был отправиться на охоту за вампирами — это был их последний экзамен. К тому времени она успела в него втюриться, и чувство это превратилось чуть ли не в страсть. Но узнав, что он, собственно, такое же чудовище, которых она торжественно поклялась убивать, она была потрясена, ей показалось, что ее подло предали. На занятиях учителя не уставали повторять, что вампиры — это абсолютное зло, то же самое было написано и в учебниках. Что они — Проклятые, и с ними нельзя церемониться: никакой пощады. И вдруг она узнает, что парень, с которым она хотела бы связать свою жизнь, не просто ей не подходит, но вообще чудовище, от которого должен шарахаться всякий нормальный человек, если у него в груди бьется сердце…

Но потом она узнает, что до своего, так сказать, «обращения», так называлось превращение в вампира, он учился на священника, и если бы оставался человеком, все равно был бы для нее недосягаем…

«Хватит думать об этом. Ты устала. Ты всегда об этом думаешь, когда нет сил ни на что другое».

Ее охватил приступ отчаяния, но она знала, что это скоро пройдет и снова все встанет на свои места. Словно колотишься головой об стенку и знаешь, что, если сейчас перестанешь, наступит кайф.

Последней из их славной когорты, у кого были сверхъестественные возможности, была Эрико. Благодаря действию эликсира она обладала невероятной силой.

Остальные двое в отряде, она сама и Джеми, были обычными людьми. У Джеми, правда, было больше всех боевого опыта, исключая разве Антонио. Этот ирландец с горячей головой некогда был заядлым уличным драчуном, но у него был еще и талант стратега: он всегда знал, где и когда нужно ударить, чтобы нанести противнику наибольший урон и сбить его с толку. Дженн подозревала, что именно поэтому никому и в голову не могло прийти, чтобы исключить его из отряда. Джеми только и делал, что ссорился, спорил, обвинял, но он был им нужен.

Оставалась она. Просто Дженн. Так она всегда думала про себя, мол, ничего особенного, ни рыба ни мясо. Что есть она в отряде, что нет — все равно. Ни особой сообразительности, ни экстраординарных способностей, и даже по-испански говорит хуже всех. Не раз ей приходило в голову, что лучше уйти из отряда, лучше для всех. Но всякий раз отец Хуан, узнав о ее желании, отговаривал ее. И в душе она была ему благодарна. Одинокий охотник для вампира был легкой добычей. Даже если она, оставшись одна, в первую же ночь не погибнет, то куда пойдет?

В общем, отряд был еще тот, с бору по сосенке, бред какой-то, да уж такие времена были безумные.

Заявление о поступлении в Академию Дженн подала сразу, как только услышала, что в этой школе готовят молодых людей для борьбы с вампирами. Такие школы, разумеется, существовали уже несколько веков, но в них преследовалась иная цель, а именно: подготовить охотника на вампиров для каждого отдельного города или даже целого региона. На уроках истории вампиризма Дженн узнала, что в Средневековье многие такие школы закрылись, и даже Академии утратили между собой всякую связь и не знали о существовании друг друга, каждая считала себя единственной в своем роде. Они продолжали готовить охотников-одиночек, которых считали то рыцарями, то святыми, а иногда и рыцарями, стяжавшими святость, каждый из которых защищал от вампиров свою маленькую территорию. Охотник Саламанки защищал от вампиров университет, город и близлежащие деревни.

И вдруг вампиры открыто объявили о своем существовании всему миру. Все видели на экранах, как представитель вампиров, которого звали Соломон, молодой и горячий, как рок-звезда, рыжеволосый, как и Дженн, стоял рядом с президентом Соединенных Штатов и протягивал ему руку дружбы. Соломон намекнул, что вампиры имеют доступ к тайне собственного бессмертия и поделятся этой тайной с людьми, если те станут относиться к ним как к «партнерам в масштабе планеты».

— Мы хотим, чтобы к нам относились, как к равным, — заявил он.

И президент Соединенных Штатов, немолодой уже, убеленный сединами человек с усталыми глазами, принял протянутую руку Соломона. И сразу все знаменитости ринулись брататься с вампирами, фотографироваться и давать с ними интервью. Устроители ток-шоу наперебой приглашали вампиров, поднимая их рейтинг. Кинозвезды выходили за них замуж. Политики и представители общественности искали их расположения. Все это произошло с невероятной быстротой. Все было так увлекательно и захватывающе.

Соломон был само очарование, любезен со всеми и очень забавен. Школьные подруги Дженн повесили его портреты на стенках своих шкафчиков и обклеили его фотографиями портативные компьютеры. Изображения вампиров заполонили социальные сайты Интернета. Вампиры были совершенные, безусловные милашки. Быть вампиром — это круто, считали все.

А потом вдруг кто-то похитил несовершеннолетнюю дочь президента Нину. Искали ее очень усердно, сам Соломон со своими вампирами заявил, что жизнь свою положит за то, чтобы ее разыскать. Народ молился, генералы выступали с угрозами, а первая леди государства плакала и умоляла похитителей отпустить ее дочь.

Нина в конце концов появилась, похитители показали ее живьем по телевизору. Она стала вампиршей. «Обращенной», на жаргоне кровососов. ЦРУ объединило усилия с другими аналогичными структурами, чтобы докопаться, где Нина пребывает, и застукали ее в отдаленной деревушке в районе Полярного круга, где полгода царит непроглядная ночь. Послали морских пехотинцев, а вместе с ними команду с телекамерами, и весь мир увидел, насколько свирепы бывают вампиры с представителями рода человеческого, пришедшими с освободительной миссией. В отличие от душки и красавца Соломона, чьи последователи пили кровь из пакетов, продающихся в каждой мясной лавке, эти вампиры одним движением челюсти рвали горло вооруженным до зубов солдатам. Кровь лилась рекой.

Нину удалось все-таки отбить, и это сделал сержант Марк Вандевен. Но как только он доставил ее в безопасное место, она немедленно напала на него. Тогда капрал Алан Талиаферро вогнал кол прямо ей в сердце, и все, кто смотрел на это, увидели, что делается с вампиром, когда он умирает.

У капрала взяли интервью сразу после его подвига. Он смотрел в камеру ввалившимися от потрясения глазами.

— Она была просто чудовище, — признался морской пехотинец. — От юной девушки следа не осталось, передо мной был настоящий демон.

Соломон заявил, что ее «обратили» члены радикальной группировки, находящейся вне закона. Он утверждал, что эти «ренегаты», должно быть, силой заставили Нину выпить крови одного из них, преступив через все мыслимые священные нормы вампиров. Для порядочных вампиров предоставление собственной крови человеку считалось священным актом, который мог иметь место только с добровольного согласия самого «обращаемого».

— Смертный должен сам попросить о проведении обряда «обращения», — толковал Соломон в интервью национальному телевидению. — Этот обряд имеет много общего с христианским святым причастием.

Чувствуя, что слова его могут серьезно напугать многих из его новых сторонников, он продолжил тем, что напомнил зрителям: укус вампира не может «обратить» человека и даже два, три, да хоть целая дюжина укусов не способны это сделать. Чтобы стать вампиром, человек должен выпить крови одного из тех, кто уже возродился к бессмертию.

— Причем, я подчеркиваю это, добровольно, — прибавил он. — Перед нами налицо ужасная и бессмысленная трагедия, не имеющая никакого отношения к цивилизованным вампирам, каковыми мы являемся.

Но интервью с морским пехотинцем видело слишком много людей, они слышали его слова «чудовище», «демон» и так далее, а затравленный взгляд его безумных глаз сказал еще больше. Через несколько недель после интервью его тело нашли мертвым и без единой капли крови, и постепенно многие пришли к мысли о том, что порядочных вампиров на свете не бывает.

Именно тогда простые американцы стали называть вампиров «Проклятыми». Некогда это слово употреблялось, оно встречается в старых, пожелтевших от времени книгах, хранящихся у нескольких знающих, что к чему, лучших представителей общества, но потом его стали употреблять и люди, подобные Дженн, то есть охотники, посвятившие свою жизнь уничтожению Проклятых. Имя это прижилось, и теперь на вампиров никто не смотрел, как на экзотических незнакомцев, для людей они стали злейшими врагами.

Соединенные Штаты объявили Проклятым войну и потребовали от всех своих друзей и союзников в мире сделать то же самое. Многие последовали их примеру. Некоторые отказались. Правительства суверенных стран не доверяли друг другу. Кое-кто воспользовался хаосом и неразберихой и объявил войну своим врагам, не имеющим к вампирам отношения.

В результате покушения президент Соединенных Штатов был убит.

Разразилась мировая война, страшная война. Силы Проклятых оказались невероятно велики. Гибли целые армии как со стороны Проклятых, так и со стороны людей. Целиком были уничтожены подразделения войск особого назначения. Во время боев было разрушено множество больших и малых городов. И когда уже стало очевидно, что человечество начинает терпеть поражение в этой войне, новый президент Соединенных Штатов, молодой, красивый и амбициозный, заключил с вампирами перемирие. Несколько стран последовали его примеру, в том числе и Испания, прежде один из оплотов борьбы с вампирами.

Но это было бесславное перемирие. В то время как многие хотели верить, что война была трагической ошибкой, находились и такие, кто понимал, что настоящая война — холодная война — только начинается.

Скай и Эрико на заднем сиденье умолкли. Холгар перестал зализывать раны. Машина продолжала с бешеной скоростью нестись по дороге в полной темноте. Дженн боролась с искушением спросить Антонио, долго ли еще ехать. Было такое чувство, словно они совершили семейную прогулку в преисподнюю.

Она вспомнила, что ей недавно пришлось перенести, и комок подкатил к горлу. Интересно, как теперь там ее родные, в Беркли, штат Калифорния. С родителями она рассталась плохо, каждый затаил много обид. Она помнила, как тошно ей стало, когда возбужденный отец вернулся с новой работы, с упоением повторяя штампы провампирской пропаганды, будто и в самом деле верил в эту чушь.

— К нам в отдел взяли еще трех вампиров, — сообщил он за обеденным столом. — Отличные ребята. Они совсем такие, как и мы.

— Да ты же сам в это не веришь, — сказала она. — Они совсем не такие. Ведь они не могут работать днем.

— У нас работают не только днем, — защищаясь, ответил он.

— Но они же нелюди, — стояла на своем Дженн.

Потом была страшная ссора, первая из длинной череды, следующих одна за другой. Мать при этом всегда бледнела как полотно. Сестра Хеда плакала. Дженн выскакивала из-за стола и, хлопнув дверью, бежала к себе, ей не хотелось, чтобы отец сам выставил ее.

Но однажды вечером его уверенность в своей правоте дала трещину.

— Из-за тебя нам грозят страшные неприятности, — выпалил вдруг он.

Она догадалась: он знает, что работает с настоящими монстрами. Просто делал вид, что все хорошо, а сам боялся потерять работу.

Дженн стало так стыдно и так страшно за него, что она бросилась в свою комнату. Она плакала в подушку всю ночь, мечтая поскорее уехать из дома. Но куда?

Потом отец тихо постучал к ней в дверь, и не успела она крикнуть, чтобы он уходил, как он открыл дверь и вошел. Стоя на пороге, отец казался совсем маленьким. И беспомощным. Глядя на нее, он протянул руку. Она приподнялась и подумала, что вот сейчас они поговорят откровенно. В кои-то веки.

— Ты должна вести себя как следует! — выкрикнул отец. — Посмотри, на кого ты похожа! Как-никак живешь не одна, а в семье!

И снова захлопнул дверь. Она смотрела туда, где он только что стоял, не в силах поверить, что ее отец мог сказать ей такое. Ведь его родители дрались за то, во что верили, буквально. Дед с бабушкой в свое время боролись с угнетателями народа и не доверяли Проклятым. Дженн не понимала, как отец мог не замечать очевидного, делать вид, что все идет нормально, когда все было наоборот.

Слухи о существовании секретных учебных заведений, где готовят охотников на вампиров, дошли и до нее. Многое из этого было чушью. Но Дженн в конце концов доискалась до истины. Одна школа находилась в Соединенных Штатах, в Портленде, штат Орегон, и в ней вакансий не было. В других странах подобные школы принимали только местных, за исключением одной, она находилась в Испании. Школа располагалась на территории университета Саламанки, одного из старейших университетов в Европе. Вот уже много веков в Саламанку стремились студенты со всей Европы, чтобы получить образование лучшее, чем в любом другом месте.

Пока не разразилась война с Проклятыми, о существовании Академии, где готовят охотников за вампирами было известно только в структурах католической церкви. Во время войны сам университет закрылся, и больше двери его не открывались. Но расположенная в окружении огромного комплекса зданий как современных, так и старинных Академия манила к себе студентов иного рода: всех, кто хотел драться с вампирами, здесь встречали с распростертыми объятиями — то есть всех, у кого были соответствующие данные.

Дженн до сих пор не знала, как ей удалось поступить в Академию, а еще меньше — как удалось с успехом ее окончить. Из девяноста студентов, составлявших ее когорту, лишь тридцать дотянули до выпуска. Остальные вылетели за неуспеваемость или были убиты. Последний экзамен проходил в канун Нового года. Задача — уничтожить вампирское гнездо, в котором обитало девять Проклятых. Из тридцати студентов в ту ночь пятнадцать погибло.

Эти пятнадцать потом ждали, кого из них объявят Великим Охотником Саламанки. Уже несколько веков существовал обычай выбирать Великого Охотника, в задачу которого входило охранять территорию вокруг Саламанки, защищать город, университет и ближние деревни от нападений los Malditos — Проклятых. И все несколько веков работенка у Великих Охотников Саламанки была непыльная. Почти постоянные религиозные чистки по выявлению еретиков и чужеземцев весьма осложняли Проклятым жизнь, они то и дело попадали под колесо репрессий и поэтому оставили этот район в покое. Другим частям света не так повезло.

Но теперь, когда Проклятые вели войну против всего человечества, что-то должно было измениться. Отец Хуан с помощью сложной системы перегонки получал магическую эссенцию, но ее было достаточно лишь для одной дозы упомянутого священного эликсира, способного сделать человека почти таким же сильным, как и Maldito, а также почти таким же быстрым. И он вручил пузырек с эликсиром Эрико, которую особым декретом избрал Великим Охотником.

Но потом он нарушил многовековую традицию и в поддержку действий против древнейшего врага придал Великому Охотнику в подчинение отряд воинов, пять специально отобранных выпускников, которых отныне станут называть просто охотниками, с маленькой буквы. Весь остальной мир еще мало что знал об этих достойных воинах и не видел большой разницы между Великим Охотником и просто охотником.

Но для пятерых, избранных в помощь Эрико, разница была огромной. Остальные девять бойцов могут остаться при школе, если изъявят желание тренировать следующий набор из девяноста студентов.

Когда Джеми понял, что Великим Охотником избрали не его, он чуть не лопнул от ярости. Скай побледнела, насколько позволяла ее бледная кожа. Ее, конечно, напугала перспектива драться с вампирами без поддержки элексира. Холгар внешне воспринял новость спокойно, заявив, что с эликсиром или без него, он все равно доволен возможностью «от души рвать в клочья столько клыкастых, сколько потребуется».

Вампир Антонио и не ожидал, что его изберут Великим Охотником, он уже знал от отца Хуана, что тот набирает отряд. Позже Антонио признался Дженн, что сам напросился к ней в напарники, чтоб всегда, в случае чего, мог прикрыть ее от опасности.

А что касается самой Дженн… когда выбрали Эрико, она понимала, что и не ждала, что ее изберут — но в глубине души это было не так. Для нее это был удар. В сущности, она лгала самой себе. Она просто не верила в себя, но верила в дело, которому они служат.

— Ты здесь в отряде неслучайно, — сказал ей отец Хуан. — У каждого из вас свой путь. Каждый из вас — луч света в этом мраке нового Средневековья. Кто-то светит ярче сейчас. Для кого-то поначалу ветер будет казаться слишком холодным, зато потом…

Он замолчал и благословил ее и остальных тоже, несмотря на то, что только двое из них верили в силу католического благословения.

Отец Хуан выдал им снаряжение и оружие, и для них началась новая жизнь. Теперь они — охотники.

Ах, как бы ей хотелось, чтобы отец понял ее! Что бы он сказал, видя ее теперь, видя перед собой настоящего воина, каким она стала? На глаза ее навернулись слезы.

«Только не теперь», — подумала она, сжимая кулаки. Она стала думать о сильных людях, встретившихся ей в жизни: о дедушке, которого они звали «папа Че», в честь его кумира, борца за свободу Че Гевары. Об Антонио.

Но ведь Антонио — не человек.

— Дженн! — позвал Антонио.

Она перевела взгляд на него, смущенная тем, что он так легко читает ее мысли. Он всегда знал, когда в душе ее происходит борьба, когда она мучительно решает какую-то личную проблему.

Дженн пожала плечами.

— Все в порядке, — отозвалась она.

Этими словами она всегда давала понять, что не хочет говорить, о чем она думает.

— Bien, — сказал Антонио; он все понял.

Он продолжал смотреть на нее; лицо его освещали лампочки приборной доски. Она никак не могла понять: неужели он читает ее мысли или может даже заглянуть в самое сердце? Может быть, вампиры способны на это? Людям про них мало что известно.

Про Антонио Дженн почти ничего не знала. Но не сомневалась в одном: когда он шептал ее имя, она видела, что он ее по-настоящему любит.

Через какое-то время усталость и теплая печка в кабине сделали свое дело: она задремала. Ей снилась поездка, которую они предприняли всей семьей в Биг Сур[10] еще до войны с вампирами, снилось, как, взявшись с сестрой за руки, они идут по песчаному пляжу, не заходя в воду, и волны накатываются на берег.

— Тут водятся акулы, — предостерегала она во сне младшую сестренку.

— Дженн, приехали, — прошептал Антонио.

Она вскинула голову: машина проезжала через кованые ворота университета. На высоких аркообразных стенах их встречали статуи святых. В лунном сиянии блестели кресты, водруженные шесть лет назад, чтобы отпугивать вампиров. За стенами, украшенными витиеватой лепниной, мирно спали студенты нового набора. А может, и не спали, зубрили, готовясь к экзаменам по введению в руководство боем, испанскому или парапсихологии, которую им читал синьор Сузи, самый фантастический человек из всех, кого довелось знать Дженн. Завтра на занятиях с молодыми студентами Дженн должна проводить спарринги по простейшим приемам «крав-маги»;[11] эти студенты с успехом могли бы заменить любого или даже всех членов ее отряда… если бы им удалось живыми закончить Академию.

Антонио поставил машину недалеко от часовни. Навстречу им по ступенькам спустился отец Хуан в традиционной одежде священника и с цепью на груди. Он был аккуратно подстрижен, в иссиня-черных волосах его серебрились седые прядки.

— Эй, отец, слышишь, у меня есть к вам пара ласковых, — чуть ли не прокричал Джеми ему в лицо, но священник прошел мимо. — Они знали… эй, вы слышите?! — Джеми уже орал во весь голос.

Холгар вышел из машины, придерживая перед ней дверцу. Расправляя члены, Дженн нахмурилась, видя, что отец Хуан подошел к фургону. Обычно он встречал их в самой часовенке, чтобы благословить после боя и помолиться вместе, поблагодарить Господа за то, что они живы и невредимы. Теперь он подошел к открытой дверце машины; лицо его было мрачным.

— В чем дело, падре? — спросил Антонио, пытаясь заслонить собой Дженн.

— Дженн, мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз, — угрюмо сказал отец Хуан.

Дженн бросила взгляд на Антонио; похоже, он был озадачен не меньше, чем она сама.

— О чем? — робко спросила она, выбираясь из машины и следуя за священником.

Мысли ее лихорадочно путались. Неужели Эрико сообщила ему, что Дженн растерялась во время боя? Хочет сказать, что исключает ее из отряда, потому что на нее нельзя положиться? Или что Антонио — предатель?

«Нет, нет. Этого быть не может».

Возле большой каменной статуи Сан-Хуана де ла Круса отец Хуан остановился, повернулся и положил руку ей на плечо. Дженн подняла голову, заглянула в его темно-карие глаза, и ее охватил страх.

— Что случилось? — прошептала она, еле ворочая вдруг пересохшим языком.


Антонио смотрел на Дженн и отца Хуана, отключив сознание от гневной тирады Джеми и попыток Скай умиротворить его; он полностью сосредоточился на беседе девушки и учителя. Плевать на всякие деликатности, плевать, что он подслушивает чужой разговор! Такие понятия, как учтивость или неучтивость, не должны мешать работе.

А работа его заключалась в том, чтобы уничтожить как можно больше вампиров.

И еще в том, чтобы уберечь Дженн от любой опасности.

Хотя бывали ночки, когда он думал, что наибольшая опасность ей грозит не от вампиров, на которых она охотилась, а от него самого, вампира, на которого она не охотится. Когда они целовались в Куэвас, он испытал к ней страшное вожделение. Оно хлынуло на него, как потоп, наполнив все его существо глубинной потребностью по-настоящему ощутить ее вкус, проглотить ее целиком, досуха высосать из нее всю кровь.

Воспоминание только усилило жажду, и он ощутил, как острые клыки уперлись в нижнюю губу.

— Мне жаль говорить об этом, — слушала тем временем Дженн отца Хуана. — Но дело касается твоего деда. Сердечный приступ, неожиданно. Звонила бабушка, справлялась, как у тебя дела. Родственники хотят, чтобы ты приехала на похороны.

«Господи, Дженн», — подумал Антонио, перекрестившись.

Он знал, что она обожает своего папу Че. Ведь во многом благодаря ему она и поступила в Академию.

Он заметил, что колени Дженн подогнулись, и рванулся с места. Отец Хуан протянул было руки, чтобы поддержать ее, но Антонио оказался быстрей. Она упала ему на руки, и он легко подхватил ее.

— Mi amor,[12] — прошептал он. — Ay, mi amor.

Она всхлипнула на его груди, и сердце его сжалось от жалости.

А клыки выросли еще длиннее.


— Дженн должна остаться в Калифорнии, — сказал Антонио, когда они, проводив ее на самолет, сидели с отцом Хуаном за деревянным столом в небольшой закусочной в нескольких кварталах от Мадридского международного аэропорта. Пол здесь был выложен черно-белой квадратной плиткой, как шахматная доска. Вампир и священник много часов провели вместе за шахматами и другими играми — военными, интеллектуальными.

Джаз, слегка приправленный мотивами фламенко, действовал Антонио на нервы. За соседний столик уселись двое вооруженных испанских солдат. Они о чем-то вполголоса переговаривались, изредка поглядывая на Антонио с отцом Хуаном. И совсем не замечали, что в витрине рядом с их столиком нет отражения Антонио. Но сверхъестественный слух вампира донес ему информацию о том, что они проявляют к нему повышенный интерес; тогда он поменялся со священником местами. Не обращать на это внимания было бы, по меньшей мере, неосторожно. И бдительность его притупилась только потому, что он тревожился за Дженн.

По вышитой эмблеме на рукаве его куртки они признали в нем охотника-саламанкийца. Отряды охотников были явлением новым, но сама эмблема Охотника Саламанки была древней. Среди военных многие одобряли действия разбросанных по всему миру независимых групп охотников за вампирами. Но были и такие военные, ну, хотя бы эти двое, кто боялся независимости и самостоятельности охотников и желали бы, чтобы те либо подчинялись военному командованию в качестве одного из родов вооруженных сил, либо были заклеймены как изменники.

Посетителей в этот час в закусочной было немного; с тех пор как началась война, да и во время «перемирия», мало кто без особой нужды осмеливался выходить по вечерам из дому. Испания так и не подписала с вампирами договора, и лояльность каждого была под вопросом — одни поддерживали вампиров, другие — людей. Как и всегда, в Испании нашли прибежище многие тайны, касающиеся веры и убеждений, преступлений и чести. Она светила всему миру, как маяк, как путеводная звезда… или как костер.

«Мир накрывает пелена страха», — думал Антонио.

То же самое происходило и в его душе. Вот уже два года он не спускает глаз с Дженн Лейтнер. Пока он не признался ей в своих чувствах, она не подозревает, не догадывается, сколько ночей он провел под ее окнами, не смыкая глаз, ловя движение каждой тени! Почему Дженн? Почему эта девушка из Калифорнии, нерешительная, шагу не сделает, чтобы не засомневаться, туда ли она ступила, почему она утверждает, что не представляет из себя ничего особенного? Он сам не знал, как удалось ей осветить потемки его души. Нет, она особенная, она не такая, как все. Он знает это так же ясно, как знает, что без нее — и без свежей крови — он рассыплется в прах.

А теперь она летит в Штаты. Их будут разделять тысячи километров и неизвестно, как долго. Между тем среди них завелся предатель. Что, если его цель — Дженн? Что, если она сейчас делает как раз то, что от нее хотят: оставить без своей защиты Саламанку, оставить без своей защиты его самого?

«А если предатель — она? Симпатизирует одному вампиру, почему бы не симпатизировать всем остальным?»

Подобные сомнения всегда злили его; Антонио помотал головой, словно хотел вытрясти из нее непрошеные мысли. Дженн обратила на него внимание не потому, что он вампир, а вопреки этому. Вот истина, за которую он хватался, как за соломинку всякий раз, когда терял себя в ее глазах. Но в глубине души шевелился червячок сомнения, не давая ему покоя.

— Она не должна приезжать обратно, — упорно твердил он, может быть, даже более настойчиво, чем сам того хотел. Потому что знал еще кое-что: когда они вместе, им угрожает страшная опасность. Особенно сейчас. Чем больше времени они вместе, тем труднее ему контролировать себя.

Отец Хуан поднял брови, и Антонио опустил глаза. Перед ними на столике стояли два маленьких стаканчика sol у sombra. Полпорции бренди на полпорции анисовой водки, и все приправлено корицей; Антонио цедил свой напиток просто за компанию, из уважения к человеку, сидящему напротив. Полсотни лет назад предшественник Хуана в качестве настоятеля университетской часовни, отец Франциско, приютил Антонио у себя. Он прятал Антонио, молился вместе с ним, чтобы тот избавился от вампиризма. Заняв его место, отец Хуан снова вернул Антонио обществу. Он убедил Антонио продолжать заниматься теологией. Эти занятия прервала еще одна война, разразившаяся давно, много лет раньше, Вторая мировая. Антонио был «обращен», как это называлось, в 1941 году в лесу. Со своим, так сказать, «крестным отцом» он провел меньше года, пока стыд и страх не заставили его бежать из прибежища вампиров в Мадриде и снова отдаться в руки Церкви.

Казалось, вот тебе второй шанс: занятия помогали ему чувствовать себя почти человеком. Однако все изменилось, когда университет стал базой подготовки охотников на вампиров. В Академии было пять выпускных классов, и всякий раз Антонио выдавал себя за студента. Когда отец Хуан и другие мастера в разных странах решили порвать с традицией и готовить отряды охотников для выполнения групповых операций, у Антонио возникли на этот счет сомнения. И тем не менее по просьбе отца Хуана он вступил во вновь сформированный отряд охотников, куда зачислили Дженн.

— Она вернется, — сказал отец Хуан. — Она одна из нас.

Он поднял стакан и повернулся к солдатам за соседним столиком.

— A la gente, — провозгласил он, обратившись к ним. — За народ.

Солдаты тоже подняли свои стаканы.

— Ala gente, — повторили оба.

Вид у них был усталый, да и с чего бы им не быть усталыми? Хорошего мало — воевать, терпя поражение за поражением.

— Молю Бога, чтобы она осталась дома, — пробормотал Антонио.

Отец Хуан печально улыбнулся.

— Ты для меня большая загадка, сын мой, — сказал он. — Ты старше моего деда, а выглядишь, как девятнадцатилетний.

— А ей еще восемнадцати нет, — отозвался Антонио. — Она слишком молода для подобных игр.

— Тебе ведь приходилось сражаться плечом к плечу с восемнадцатилетними, — возразил отец Хуан. — В той, другой войне.

— И все они погибли, — сказал Антонио сдавленным, почти мертвым голосом. — Тысячи юнцов.

— А ты на что? Защищай ее, — сказал отец Хуан. — И душой, и телом.

Антонио фыркнул.

— До сих пор не можем понять, есть ли у меня душа.

— Я знаю, что есть.

Это был старый разговор; Антонио подозревал, что он будет продолжаться до самой его Окончательной Смерти, если, конечно, она когда-нибудь настанет. Вероятно, все-таки настанет. За его голову назначена награда. Среди своих он считается предателем. Его «крестный отец» считал его иудой.

— Так откуда Проклятые могли знать, что мы направляемся в Куэвас? — спросил Антонию, возвращая разговор в первоначальное русло.

В округе всем было известно, что существует специальный отряд охотников, скрытно посылаемый на ликвидацию терроризирующих население вампиров, но благодарные жители держали рот на замке. Отец Хуан получал десятки просьб о помощи и отвечал на них при первой же возможности. Однажды Антонио с грустной улыбкой слушал одну из зажигательных речей отца Хуана перед отрядом, в которой он сравнивал охотников с отрядом Робин Гуда или Зорро, несшим людям добро, ведя борьбу с властями на стороне угнетенных. Прежде Антонио таким себя и представлял, вплоть до той самой ночи, когда он был «обращен».

— Вампиры в Куэвас знали о нашем приходе. Они устроили нам засаду. Неужели среди нас есть шпион? — продолжал он.

Отец Хуан со вздохом поднял свой бокал — sol у sombra, солнце и тень — посмотрел сквозь него на свет, как бы изучая янтарную жидкость.

— Не знаю. Мы работали вместе со Скай, бросали руны, вызывали видения, но ясного ответа не получили.

— Скай — ведьма опытная, — осторожно сказал Антонио.

— Si, — отозвался отец Хуан. — Ты знаешь, что когда-то и я был неплохим ведьмаком, служил двум господам, Господу Богу и Великой Богине, пока не пришлось выбирать что-то одно. Я творил такие чудеса, о которых наша ведьмочка и не мечтала… но даже я не могу сказать, есть ли среди нас шпион.

— Джеми считает, что это я, — сказал Антонио. — Может быть, это так. Вдруг вампиры как-то умеют считывать мои мысли, отслеживать мои действия…

Священник нахмурился.

— Но ты-то сам не можешь отслеживать их действий и читать их мыслей.

— Я — другое дело. От меня не несет могилой. Я существую в лоне Церкви. А их всех тошнит от одного взгляда на крест.

Он провел пальцем по краю бокала; на душе его стало еще мрачнее.

— Падре, послушайте, я хочу вам признаться кое в чем. Когда я поцеловал ее вчера, мне захотелось…

Он опустил голову, ему было стыдно.

— Для питания вроде было не время. Прежде ты соблюдал свое время, Тонио.

Отец Хуан подался вперед на локтях, молодое, загорелое лицо его прорезалось тревожными морщинами.

— Два раза в месяц, в первую и третью пятницу, — напомнил священник. — В течение нескольких десятков лет. Ты сам обещал.

Антонио еще больше застыдился. Несколько десятилетий он пил кровь добровольных доноров, которые знали, что он такое, и отдавали должное его стремлению оставаться верным своей религии и своей потерянной человечности. Кровь животных вампира не удовлетворяет, хотя многие лгут, что им этого вполне достаточно. Он вспомнил, как смотрел телепередачи, в которых Соломон вещал всему миру, что вампиры питаются коровьей, свиной и овечьей кровью. Ах, как Антонио хотелось бы, чтобы это было так, но он знал, что по-настоящему вампира удовлетворяет только человеческая кровь.

С тех пор как в Академию поступила Дженн, он морил себя голодом, его приводила в ужас мысль о том, что подумает она и каково ей будет, если она увидит, чем он поддерживает в себе силы. В глазах Церкви любовь — это чудо. Святость любви заставляет простых людей, мужчин и женщин, совершать поступки, на которые способны только ангелы. Она окрыляет человека, и на этих крыльях он приближается к Богу.

Но мысль о том, что Дженн его любит, кружила ему голову, у него было такое чувство, будто он падает куда-то в бездонную пропасть.

— Никто тебя за язык не тянул, — подчеркнул отец Хуан. — Это нужно тебе, чтобы постепенно отвыкнуть от крови, чтобы не чувствовать этой жажды и победить ужасное проклятие. Я помогу тебе во всем, чем смогу, молитвами и заклинаниями. Но прежде всего ты должен помочь себе сам, и ты это знаешь.

— Да, знаю.

Антонио поднял голову и посмотрел на полную Луну в небе. Ведьмы поклоняются Луне, это один из многочисленных ликов Великой Богини. Для Антонио Луна была ликом Святой Девы. Но нынче ночью у нее было лицо Дженн.

«Я обещал ей, что никогда ее не покину», — подумал он.

В молодости он бросил Литу, свою первую любовь, и она умерла. И он поклялся, что никогда не сделает того же с Дженн.

«А вдруг Дженн сама бросила меня?»

«В таком случае она свободна».

Минут через двадцать они вернулись в машину, а через два часа уже въезжали на территорию университета. Эрико, Холгар, Джеми и Скай выскочили из часовни и побежали к фургону.

«Что-то случилось с самолетом, в котором летит Дженн», — подумал Антонио, опуская стекло и высовывая голову из окошка.

— Случилось что-нибудь с Дженн? — крикнул он.

— Да какая там Дженн, — заорала в ответ Скай, — хуже!


Во главе с Эрико они вернулись в часовню и собрались возле алтаря под распятием. Эрико считала эту скульптуру очень жуткой, страшней она в жизни ничего не видела. Она вообще не любила смотреть, как в страшных муках Иисус умирает на кресте, поэтому она повернулась к нему спиной и только тогда сообщила отцу Хуану страшную новость: за прошедшие двадцать четыре часа вампиры зверски убили трех Великих Охотников.

— Трех? — вполголоса переспросил потрясенный отец Хуан и перекрестился. — Que descansen en paz.

Антонио перекрестился следом за ним.

— Requiescat in расе, — как эхо, повторил он то же самое на латыни.

Да упокоятся их души. Все они отдали жизни во имя человечества. Но, в конечном счете, охотники дерутся за жизнь людей. В одиночку.

Скрипнув зубами от злости, Джеми перекрестился.

— Сообщение пришло по электронной почте, — слегка поклонившись, доложила Эрико отцу Хуану. — На мое имя.

В качестве Великого Охотника Эрико официально считалась командиром отряда.

— Как это случилось? — спросил отец Хуан. — Организованное нападение? Кто отправил сообщение, кто-нибудь из Великих Охотников?

— Организованное или нет, я не знаю. Возможно, вам тоже отправили такое же сообщение. А может, кто и звонил.

Сколько в мире всего Великих Охотников, никто не знал. Это держалось в тайне. Не существовало и союза Великих Охотников, как и союза их учителей или их представителей. Кое-кто из них решил открыться некоторым другим Великим Охотникам, другие сохраняли инкогнито. Скрытность давала им шанс продлить собственную жизнь. Великий Охотник саламанкийцев, избранный в прошлом году, не прожил и суток после того, как выпил священный эликсир. Вампиры устроили ему засаду, им не терпелось поскорей с ним расправиться. Проклятые преследовали всякого, кто, по их сведениям, специально обучался для того, чтобы воевать с ними. В частности, поэтому отец Хуан дал Эрико в подчинение отряд.

— Скорей всего, их предало собственное правительство, — отрубил Джеми, — чтобы умиротворить кровососов.

Он скроил гримасу, будто хотел сплюнуть на пол, но сдержался: Джеми никогда бы не позволил себе сделать это в храме Божием.

— Поэтому нам обязательно нужно быть вместе, — сказала Скай, нервно теребя нитку, торчащую на ее сером свитере.

— Ja, — согласился Холгар. — Держаться стаей.

— Не выйдет, — возразил Джеми. — Мы не звери. По крайней мере, все, кроме тебя.

И он фыркнул, глядя Холгару прямо в глаза.

«Даже говоря о гибели Великих Охотников, мы ссоримся», — печально подумала Эрико, но ничего не сказала.

— Я отслужу по ним мессу, — объявил отец Хуан. — Через час и приглашаю всех, кто хочет участвовать.

— Я буду вам прислуживать, — сказал Антонио. Эрико участвовать в этом очень не хотелось. Болели суставы, вымоталась до предела, и не было никакого желания думать сейчас о смерти, хватило того, что она только что видела. Но ритуал может послужить сплочению членов отряда, она понимала это и со вздохом размышляла, обязана ли она по долгу присутствовать на мессе.

Эрико оглядела своих товарищей и подчиненных. Они были сердиты и напуганы. Антонио закрыл глаза, на лбу собрались морщины, губы беззвучно шевелились. Он горячо молился. На секунду сердце ее смягчилось. Но сразу же снова отвердело. Ведь он же монстр. Чужак и в отряде, и в Академии. Но и на этот раз промолчала. «Никудышний из меня получился командир отряда». Она украдкой бросила взгляд на отца Хуана: тот испытующе глядел на нее.

«Неужели и он догадывается об этом?»

ГЛАВА 3

Эта война была не похожа на другие, поскольку у вампиров не было, как у нас, регулярной армии. Незаметные и грозные, казалось, они возникали из ничего, как туман; устраивая засады нашим солдатам, они перегрызали им горло. Единственной нашей надеждой в борьбе с ними были отряды особого назначения — подразделения «морских котиков» Соединенных Штатов, израильская Моссад и секретные подразделения спецназа Японии, Кении, Австралии и десятка других стран, боевой дух которых питался застарелым недоверием и ненавистью к вампирам. Было много обвинений в заговорах, коллаборационизме и секретных соглашениях с вампирами, заключаемых в обмен на защиту и покровительство. Вместо того, чтобы сплотиться единым фронтом против общего противника, человечество было разобщено.

И тогда за дело взялись мы.

Из дневника Дженн Лейтнер

Беркли, штат Калифорния

Дженн и Хеда


Во время похорон случилось маленькое чудо: дождь прекратился. Должен был идти, так всегда бывает в кино, когда хоронят близкого человека главного героя. А тут на небе ни облачка, и солнце светит так жарко, что у Дженн загорели руки. «Антонио давно бы не выдержал», — думала она. Дженн столько бессонных ночей провела на операциях по уничтожению вампиров, днем отсыпаясь, что для калифорнийской девушки казалась совсем бледненькой. Стоящая рядом с ней младшая сестренка Хеда выглядела бронзоволикой богиней с сияющей копной соломенных волос, загар которой подчеркивали сверкающие белизной зубы.

Провожающие в последний путь усопшего группами стояли вокруг открытой могилы. Большинство были одеты во все черное, и, несмотря на отсутствие дождя, это больше соответствовало ее представлениям о похоронах. Родители и их друзья, другие родственники, стареющие хиппи, которые хорошо знали и любили великого Чарльза Лейтнера — революционера для одних, террориста для других. Бабушка Дженн стояла одна, сохраняя горделивое выражение лица; взгляд отсвечивал сталью, твердый подбородок был высоко вздернут.

Дженн и Хеда стояли плечом к плечу, прижавшись друг к дружке, поддерживая друг друга. Прошло уже два года, но здесь мало что изменилось. «А кое-что никогда уже не будет прежним», — думала она, глядя на гроб. Пока Дженн была в Испании и училась на охотника, она много думала о своей семье. Через несколько месяцев мать простила ее за самовольный отъезд, по крайней мере, внешне, и стала посылать ей маленькие посылочки. С десяток писем прислала и Хеда. Но больше всего Дженн скучала по деду, папе Че. И вот теперь его нет.

Она отвела взгляд от гроба, этого символа смерти, с которой она теперь была знакома не понаслышке, как естественной, так и любой другой. Глаза ее скользили по лицам собравшихся; многих она хорошо знала, других помнила по фотографиям. Ее лучшая подруга, Брук, не пришла. Да и с какой стати? Дженн даже не сообщила ей, что уезжает в Испанию поступать в Академию.

Взгляд ее упал на троих мужчин, которые как-то не вписывались в общую картину. Все трое были явно не родственники, не друзья и не почитатели. В черных костюмах и в солнцезащитных очках, они так упорно смотрели на бабушку, что печаль Дженн как-то сразу испарилась, и ей стало очень не по себе. Словно почувствовав ее взгляд, самый высокий повернул голову и тоже посмотрел на нее, и ей пришлось отвернуться.

Деда хоронили на красивом старинном кладбище, где было много травы и деревьев. Вовсю распевали птицы. Здесь было так хорошо, тихо и мирно, что можно было забыть, что находишься в месте смерти и скорби.

Почти забыть.

Идя от машины к месту последнего дедушкиного приюта, она не могла не обратить внимание на несколько свежеразрытых могил. Она поняла, что никто посторонний их не раскапывал. Эти мертвые были теперь живы и здоровы и находились в Беркли.

Обычно «крестные отцы» свежеиспеченных вампиров ждут, когда их птенцы очнутся, чтобы научить всему, что им понадобится знать о своем существовании в новом качестве. А здесь новые вампиры были похоронены; они ожили в одиночестве, в заколоченных гробах. И им пришлось самим, руками откапывать себя, чтобы выбраться на свет божий.

Ничего хорошего это все не сулило.

Либо «крестные отцы» были совершенно безбашенные, либо сами не знали, что делают. «Или „обратили“ в вампиров слишком много народу и просто не смогли обо всех позаботиться, — с содроганием подумала она. — Но зачем „обращать“ так много? Чтобы превзойти нас числом?»

В результате вампиров здесь развелось великое множество, и, хуже того, это были вампиры без наставников, а это означало, что они станут убивать всякого, кто попадется им на дороге. Умные вампиры пьют немного крови из своих жертв, оставляя их в живых, чтобы было чем полакомиться в следующий раз. А эти тупицы, уничтожив ходячие запасы пищи, просто переселялись в другое место.

Так вот, число вырытых могил только на этом кладбище говорит о том, что кругом полно таких вот безбашенных вампиров, а значит, населению Беркли грозит большая опасность.

И уж конечно, «добрые» вампиры поспешат объявить, что этот хаос породила ненужная война, которую начала Америка. Соломон уже не раз заявлял, что, если бы не война, «преступные банды вампиров» не стали бы паразитировать за счет человеческого населения. Человечество совершает ошибку, сваливая всех вампиров в одну кучу, а ошибка Америки в том, что ведет себя слишком агрессивно.

Стареющий хиппи с гитарой закончил петь какой-то задушевный гимн, и священник поднялся на ноги.

— Дорогие братья и сестры, — начал он.

Хеда всхлипнула, и Дженн пожала сестре руку. По ее щекам тоже текли слезы, но в Академии ее научили, как держать себя в руках, чтобы на следующий день снова можно было драться. Стоять возле гроба папы Че — это тоже своего рода битва.

Священник, тщательно подбирая слова, особенно когда касался наиболее щекотливых моментов, перечислил добродетели папы Че. В конце речи он заговорил о живых членах семьи, и вдруг Дженн показалось, что Хеда едва держится на ногах.

Она пыталась слушать, но иные мысли теснились в голове. Ее беспокоили эти пустые могилы, беспокоило то, что сестра живет в городе, где так много Проклятых; она живо представляла себе, что станут говорить когда-нибудь на ее похоронах. По телу ее прошла дрожь. Общеизвестно, что охотники долго не живут. Уже несколько месяцев, как она закончила Академию, а все еще жива, ну, чем не ветеран? Пока ей удается обмануть судьбу, но нет повода быть уверенным в том, что удача не отвернется от нее. Похороны папы Че подтверждали одно: рано или поздно везение кончается. Рано или поздно человек от чего-либо да умирает.

«Интересно, — думала она, — в этом ли истинная причина того, что девять выживших членов ее класса, которых не удостоили чести избрания охотниками, остались в Академии? Что, если на самом деле их держат в качестве дублеров на случай, если она или кто другой погибнет?»

Этим девятерым предложили готовить новый класс рекрутов, и все девятеро согласились. Это казалось странным. Большинство были испанцами, но не все. Правда, они не добились эликсира, а вампиры больше всего любят преследовать охотников. Они утверждают, что кровь охотников самая вкусная. Остались ли те девятеро потому, что за университетскими стенами безопаснее?

Очень странным ей показалось и то, что в отряде охотников был только один испанец, Антонио, да и тот вампир. Но отец Хуан заверил ее, что все в порядке, так надо.

— Ты знаешь, что я не только молился, но и бросал руны, — сказал он ей. — Все знаки указали на вас шестерых. Почему, как я уже говорил, станет ясно потом.

Может быть, отец Хуан уже знал, когда и как каждый из них умрет.

Похороны закончились. Люди стали расходиться по машинам, чтобы ехать к бабушке. Дженн смотрела на медленную процессию автомобилей, и на лице ее играла едва заметная ироническая гримаса. Дед смолоду долгие годы ухитрялся оставаться незасвеченным, скрывался, на него были выписаны все мыслимые ордера за участие в «актах социальной справедливости»: они врывались в военные казармы и сжигали повестки о призыве на военную службу, бросали бомбы в офисы корпораций, производящих танки и ракеты, разрабатывающих биологическое оружие, например, нервно-паралитический газ. Теперь на похоронах отец Дженн и два его брата раздавали всем карты с подробными указаниями, как проехать к его дому.

Дженн снова боязливо посмотрела на троицу в черных костюмах и солнцезащитных очках. В черное было одето большинство мужчин, пришедших сюда, но эти трое резко отличались от всех: стояли прямо, высоко держа головы, и выбрали такую позицию, откуда удобно наблюдать за всеми остальными, отслеживать, кто приходит и кто уходит. Она была воином и в них тоже чувствовала бойцов, они словно стояли на страже, ожидая какого-нибудь нападения. Они напомнили ей товарищей из отряда, саламанкийцев, и она не сомневалась, что они могут быть опасны.

Вот самый высокий, с посеребренными волосами и крепкой челюстью стронулся с места и направился прямо к могиле. Темные очки мешали ей рассмотреть его как следует. Дженн попыталась осторожно освободиться от руки стоящей рядом, крепко обнимающей ее и всхлипывающей Хеды.

Но не успела: человек уже подошел к бабушке. Ее все еще разыскивала полиция, как, впрочем, и деда тоже. Дженн нутром чувствовала, что этот человек работает на правительство.

«Оставь ее в покое», — подумала Дженн и освободилась от руки сестры.

— Эй, — громко сказала она, шагнув вперед.

Но человек уже протянул руку, и к ее удивлению, бабушка пожала ее. Дженн замерла, продолжая наблюдать, что будет дальше.

— Здравствуй, Эстер, — сказал человек с отчетливым южным акцентом.

— Здравствуй, Грег.

Голос Эстер Лейтнер был печален и тих.

— Я глубоко сожалею о твоей утрате. И мои товарищи тоже. Прими наши соболезнования.

Остальные двое подвинулись ближе. Дженн напряглась, стараясь не забыть кодекс саламанкийцев, запрещающий приносить вред другим людям. Но если они попытаются арестовать бабушку в день похорон папы Чену что ж, она не сомневалась, что даже сам отец Хуан не стал бы порицать ее.

— Спасибо.

Бабушка слегка наклонила царственную голову, словно королева перед подданным.

— Нам будет очень его не хватать. Он был достойный, искуснейший противник, — прибавил Грег.

— То же самое он думал и про тебя, — ответила бабушка.

Грег кивнул и повернулся, чтобы уйти. Но, увидев Дженн, остановился.

— У тебя растет не менее достойная смена, — сказал он.

Вздрогнув от неожиданности, Дженн смотрела на него, раскрыв рот; все, что она хотела сказать, напрочь вылетело из головы. Он снял свои темные очки и пронизал ее острым взглядом серых глаз. И тут она вдруг заметила на нем крест крестоносца, такой же, как и у нее на плече и на знамени саламанкийцев, только не красный, а черный. Издалека на фоне черного галстука он был просто незаметен.

— Многие здесь у нас молятся о том, чтобы вы оправдали наши надежды, — сказал он уже громким голосом, глядя ей прямо в глаза.

И пошел своей дорогой, а двое его товарищей молча последовали за ним. Ошеломленная Дженн повернула голову к бабушке, провожающей их своим взглядом.

— Как ты, бабушка, все в порядке? — спросила Дженн, понимая, насколько глупо это звучит.

Бабушка кивнула.

— Я буду скучать по Че, пока сама не помру, но он не хотел бы, чтобы я развалилась на части на его похоронах. Он хотел бы, чтобы я не сдавалась до конца.

В ее глазах заблестели слезы, но ни одной слезинки так и не выкатилось.

— Кто эти люди?

— Призраки прошлого, видения будущего, — пробормотала она.

Дженн нахмурилась, и тогда Эстер взяла ее щеки в ладони. И Дженн вспомнила прикосновение Антонио, это было как отражение в зеркале.

— Это страшные люди, — прибавила бабушка. — Они работают на правительство, охотятся за преступниками.

Ну вот, так она и думала. Непонятно только, почему они ушли с миром, почему не надели на бабушку наручники и не увезли ее в тюрьму. Впрочем, и на том спасибо.

— Он много лет гонялся за нами, — кивнула бабушка, — а вот теперь, гляди-ка, пришел выразить соболезнование.

«Удивительно, — подумала Дженн, — как все по-разному происходит в этом мире. Представить себе не могу вампира, пожимающего руку вдове павшего врага».

— Мне будет очень его не хватать, — сказала Дженн вслух, и слезы покатились по ее щекам.

— Он очень гордился тобой.

Эстер обняла внучку. Дженн прижалась к ней, усталая и напуганная, до глубины души потрясенная горем. Прежде она не понимала, насколько сильно зависела от деда, как глубоко верила в то, что все у нее будет хорошо, потому что папа Че обо всем позаботится. И вот теперь его нет.

Бабушка дала ей выплакаться вволю, черная блузка ее промокла чуть ли не насквозь, и с такой же твердой настойчивостью, с какой сама Дженн только что избавилась от объятий сестры, отстранила ее. Кончиками пальцев она осушила глаза внучки и улыбнулась.

Они вместе направились к черному лимузину, который должен был отвезти их к дедушкиному дому. Хеда, родители и пара родственников уже сидели внутри.

Эстер взяла Дженн под руку.

— Ну, а теперь расскажи про парня, в которого ты влюбилась. Про своего испанца.

Дженн изумленно посмотрела на бабушку. Никому из родственников она и словом не обмолвилась про Антонио. И о своих чувствах не говорила ни с кем, даже с отцом Хуаном.

— Откуда ты знаешь?

Эстер хитро улыбнулась.

— В тот день, когда я познакомилась с Чарльзом, меня сфотографировала одна моя подружка. У меня до сих пор лежит эта фотография. Там у меня такие же глаза, как у тебя теперь.

— Бабушка… — выдохнула Дженн; она не поверила.

С каждым шагом они удалялись от могилы папы Че. Ей хотелось броситься назад, обвить руками гроб и плакать, плакать. Откуда ж у нее в такую минуту глаза влюбленной девушки?

А бабушка все смотрела на нее, улыбалась и ждала.

— Его зовут Антонио, — призналась Дженн, покраснев: непривычно было здесь произносить его имя вслух.

— А почему он не приехал с тобой?

— Он хотел, — ответила Дженн. — Но он охотник. Я попросила его остаться, вдруг появится какая-нибудь… работа.

— Очень благородно с твоей стороны, — заметила Эстер.

Глаза ее вдруг засверкали, как в те минуты, когда папа Че поддразнивал ее и называл Эззи.

— Но в следующий раз, когда молодой человек захочет с тобой приехать и познакомиться с твоей семьей, скажи ему «да».


«Она сделает это. Я знаю, она сделает».

Хеда сидела в гостиной в одиночестве; вот уже более часа перед ней стояла тарелка с едой, но она к ней так и не притронулась. Есть ей совсем не хотелось, хотя все кому не лень пытались пичкать ее, подсовывая то одно, то другое. После похорон у родственников был какой-то растерянный вид, и им надо было чем-то заняться. Вероятно, поэтому им в первую очередь хотелось о ней позаботиться, чтобы она побольше ела что-нибудь и пила.

Хеда посмотрела на сестру. Вот к ней никто не пристает и не пичкает. Дженн всего на два года старше, а все к ней относятся, как ко взрослой. Всего несколько человек знало, где она пропадала целых два года: уехала в Испанию учиться. А теперь охотится за вампирами.

«Вампиры».

Живые мертвяки. Это не папа Че, который никогда больше не будет ходить по земле, не обнимет ее и не скажет, что она сама вольна выбирать, кем ей быть. Это просто нечестно и в каком-то смысле даже неправдоподобно. Маленькой девочкой она просыпалась от ночного кошмара, и все наперебой убеждали ее в том, что чудовищ на свете не бывает. Она до сих пор помнит ту ночь, когда ей втолковывали это. А наутро мир вдруг изменился.

Когда Проклятые во всеуслышание объявили о своем существовании, они с Дженн уже несколько дней гостили у папы Че и бабушки. Была как раз годовщина свадьбы родителей, она совпадала с Валентиновым днем, и они куда-то уехали. Хеда прекрасно помнит, как рано утром, еще не рассвело, ее разбудил телефон. Она сразу поняла: что-то случилось. Впервые в жизни у нее было такое чувство; ах, как хотелось бы, чтобы это никогда больше не повторилось.

Из Бостона звонил дядя, он попросил их включить новости. Через минуту в гостиной собрались все: папа Че, бабушка и они с Дженн. По телевизору в прямом эфире шла передача из здания Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке: передавали обращение вампиров к правительствам и народам всего мира. Дженн смотрела, так сильно сжав ей руку, что у нее онемели пальцы. Дедушка с бабушкой с мертвенно-бледными лицами уставились в экран, на котором стараниями операторов крупным планом возникали то кроваво-красные глаза, то сверкающие клыки этих чудовищ.

Мир во всем мире. Такова была повестка дня заседания. Доклад делал вампир по имени Соломон, он был красив, харизматичен, как кинозвезда: ярко-рыжие волосы, великолепные зубы, черный костюм без галстука.

То, что сказал дед, когда телевизор выключили, ее дедушка, носивший на плече татуировку в виде голубя мира, поразило Хеду.

— Мир во всем мире… обман, большой мыльный пузырь, — тихо проговорил он, обернувшись к бабушке.

— Хеда, ты почему ничего не ешь? — спросил один из дядюшек, проходя мимо.

Хеда вздохнула и посмотрела на Дженн: та стояла в другом конце комнаты и спокойно разговаривала с одним из друзей папы Че.

Хеда помнила тот день, когда Дженн ушла из дома, помнила ту ужасную ссору. Поправка: последнюю ужасную ссору в доме. Дженн всегда ссорилась с папой. Хеда знала, что когда-нибудь он добьется того, что она уйдет из дома, как знала, что в тот Валентинов день наступил конец света.

Как безумная, Хеда сунула в рюкзачок нижнее белье, зубную щетку, мобильник и три тысячи долларов, которые накопила на зимние каникулы и выскочила из дома вслед за старшей сестрой.

Но мама догнала ее на «Вольво», вернула домой и на целый месяц заперла дома, запретив даже упоминать имя сестры. И строго-настрого приказала: если Дженн попытается с ней связаться, немедленно сообщить ей или папе.

А Дженн в тот день мама так и не догнала. Да вряд ли и пыталась.

— Как дела?

К ней подошла и подсела на пустую табуретку рядом Тиффани, ее лучшая подружка.

Тиффани была голубоглазой блондинкой в черной, широкой юбке и рубашке с кружавчиками, тоже черной, но другого оттенка. Одежда явно из чужого гардероба. Черный — не ее цвет.

Хеда глубоко вздохнула.

— Хочешь поесть? — спросила она, подвинув ей тарелку.

— Нет.

Тиффани схватила тарелку и бросила ее в мусорный бак.

— Вот и все.

Хеда посмотрела на свои руки, не зная, чем их занять. В конце концов положила на колени.

— Тошнит от всего этого, — сказала Тиффани.

Хеда кивнула, и какое-то время они сидели молча.

Вокруг ходили и разговаривали люди, словно, находясь в постоянном движении, они могли избавиться от ненужных мыслей. Звенел дверной звонок, входили новые люди с цветами и скорбными лицами. Когда они приближались, Хеда боролась с желанием чихнуть. Горло перехватывало, предвещая очередной приступ астмы, а ингалятор, увы, она забыла дома, на полке в ванной комнате. Иногда мама носила в сумочке запасной, но в крохотной черной сумочке, которую она сейчас держала под мышкой, он явно не поместится. Она хотела спросить, но побоялась, что услышит папа и снова станет ругаться.

— Так давно не видела сестру, — Тиффани сморщила носик, неожиданно прерывая молчание.

— Да, — неопределенно отозвалась Хеда.

Ей не хотелось говорить с Тиффани о Дженн.

— Слушай, поговори ты с ней, объясни, что она неправа насчет этих парней, вампирчиков.

Хеда закатила глаза. Как минимум половина девчонок в школе, в том числе и сама Тиффани, считали вампиров существами ужасно романтическими, как каких-нибудь эльфов или русалок, и ласково называли их вампирчиками. Они щеголяли глубокими вырезами на платьях и кофточках, которые, казалось, так и кричали: «Кусни меня!»

Тиффани тронула пальчиком ожерелье с фигуркой летучей мыши, держащей в коготках сердечко. Девочки, подобные Тиффани, носили такие ожерелья в знак того, что простые парни их совсем не интересуют, что они западают только на «вампиряшек».

Хеда подняла голову и увидела, что к ним направляется Дженн. Ей стало стыдно за подружку, и она снова низко опустила голову. Интересно, знает ли Тиффани, что побрякушка, висящая у нее на груди, олицетворяла полное и даже оскорбительное отрицание всего, чему служит Дженн. Вампиров Дженн убивает. И никогда не полюбит кого-нибудь из этих чудовищ.

Хеда глубоко вздохнула. Ну, да, конечно. Тиффани, может сколько угодно не понимать, кто такие эти вампиры, родители могут сколько угодно считать, что вампиры стремятся к мирному сосуществованию, но ей-то, как и Дженн тоже, все прекрасно видно. И пора уже и ей что-то делать, как это делает Дженн.

— Привет, Тиффани, — сказала Дженн. — Хеда, мама хотела бы знать…

— Возьми меня с собой, — перебила ее сестра.

Обе девушки посмотрели на нее с немым изумлением. И без того бледное лицо Дженн побелело, как мел.

Хеда закатила глаза, болезненно переживая свою ущербность.

— Ну, в Саламанку, когда поедешь обратно.

— Что? — вставая, спросила Тиффани.

Сощурившись, Дженн молча смотрела на сестру. Потом быстро тряхнула головой.

— Я хочу делать то же, что и ты, — сказала Хеда, понимая, как отчаянно звучит ее голос.

— Тиффани, извини, нам с сестрой надо поговорить, — сказала Дженн. — Ты не оставишь нас на минутку?

— М-м-м, конечно, — ответила Тиффани; пятясь, она пыталась заглянуть Хеде в глаза. — Как скажешь.

— Я уже приготовилась, упаковала вещи. Начала готовиться, как только узнала, что ты приезжаешь. Ну, пожалуйста. Я буду хорошо учиться, у меня получится, я обещаю.

— Выкинь из головы, — вдруг раздался за ее спиной сердитый голос.

Хеда резко обернулась и увидела отца: он смотрел на нее сверху вниз, глаза его пылали от ярости. Внешне он был очень похож на деда, на папу Че: с высоким лбом, кареглазый — и вместе с тем у них с отцом не было ничего общего.

— Никуда ты не поедешь.

Тиффани на всякий случай отошла подальше, явно не желая быть свидетелем семейной ссоры; она направилась к столу с сандвичами и бутербродами с сыром. Подруга называется.

— Но, папа…

— Все. Разговор закончен.

Хеда знала, если отец произнес эти слова, спорить бесполезно. Не позволит, и все тут, хоть золотые горы сули ему.

А вот Дженн либо об этом забыла, либо ей было уже наплевать.

— Если хочет ехать, пусть едет, она уже взрослый человек и может решать за себя. Я начала учиться в ее возрасте.

— Учиться? — Он стиснул зубы. — Твоя так называемая учеба привела к тому, что ты ни во что не ставишь отца с матерью и плюешь на все, во что они верят.

— Ты, видимо, так ничего и не понял, — подняла голос Дженн; в груди клокотала ярость не слабее отцовской. — Идет война.

— Ничего подобного, это у тебя идет вечная война. Но ты воюешь не на той стороне баррикад. А моя война закончена.

Хеда крепко вцепилась в край табуретки, грудь ее сжало. Она надеялась, что отец не услышит негромкого хрипа при каждом вдохе и выдохе.

— Очнись, папа. Оглянись вокруг! Вампиры убивают людей каждый день. Более того, они еще занимаются и «обращением» своих жертв. Ты хоть заметил, когда хоронили дедушку, сколько было на кладбище пустых, разрытых могил, в которых должны быть тела похороненных?

Отец растерянно заморгал.

— Нет, не заметил. Но это вовсе не доказывает…

— Ну, вот что, хватит!

Хеда вздрогнула. Перед ними стояла бабушка: руки уперла в бока, ноги широко расставлены. Точно в такой позе, как на всех старых фотографиях, где они с папой Че еще молодые. Вот так, сфотографируются и пойдут взрывать банк или еще что-нибудь…

— Я хочу поговорить с Дженн, — сказала бабушка Эстер, сверху вниз глядя на отца своих внучек.

Лицо его помрачнело, вытянулось, и он отошел в сторону.

Но не очень далеко.

— Я не собиралась с ним ссориться, — смущенно пробормотала Дженн.

— Может, и не собиралась, да поссорилась, — резко отпарировала бабушка. — Твой папаша — дурак, ты и сама это знаешь. Что ему ни говори, все как об стенку горох, так что побереги силы, все равно без толку, да еще в такой день.

— Да, конечно, — ответила Дженн. — Ты права.

— Еще бы не «права».

Она повернулась к Хеде.

— А ты что так на меня смотришь? Ну-ка давай, поешь что-нибудь. Тощая, как спичка, совсем зачахла.

От разочарования у Хеды даже руки опустились.

— Я прослежу, чтоб она поела, — сказала Дженн.

Эстер удовлетворенно кивнула и повернулась к двум седеющим мужчинам, которые как будто собрались уходить.

— Бобби, Джинкс, — крикнула она, — подождите, я вас провожу!

Она сделала шаг, сунула руку в карман платья и вытащила ингалятор. Ни слова не говоря, протянула его Хеде и направилась к выходу.

Хеда приставила его к губам; лекарство сразу сработало, дышать стало легче. Она была очень благодарна бабушке, что та не стала устраивать из случившегося спектакля. И в то же время не могла не задуматься: а вдруг они правы, что относятся к ней, как к человеку, который сам о себе позаботиться не в состоянии.

«Всегда теперь буду помнить про ингалятор, — поклялась она мысленно. — Всегда».

Дженн уселась на табуретку, которую освободила Тиффани, и вполоборота повернулась к сестре.

— Ты это серьезно? — тихо спросила она.

Хеда кивнула.

— Да, я хочу поехать с тобой. С тех пор как ты уехала, тут все стало по-другому. Я говорю не про маму с папой, а вообще про все. Ты знаешь, что Проклятые окопались в Сан-Франциско? Власть в городе теперь у них в руках. И без их позволения там даже плюнуть нельзя.

Дженн широко раскрыла глаза. Сан-Франциско всего в двадцати минутах езды от Беркли.

— Нет, ей-богу, не знала, — прошептала она.

— Да, это правда. И по всей Америке так. Вампиры рвутся в правительство. Они даже не скрывают этого. Я не удивлюсь, если Соломона «изберут» президентом.

Дрожащими пальцами и интонацией она обозначила кавычки на слове «изберут».

— До нас доходили слухи, что здесь у вас худо, — медленно проговорила Дженн. — Но я и не думала, что настолько. Все эти пустые могилы…

— Я тоже видела, — подхватила Хеда и тут же закашлялась: от волнения ей снова стало трудно дышать. — Дженн, папа постоянно говорит, что Соломон собирается восстановить мир, и что мы должны во всем помогать ему.

— О, господи, да у него совсем крыша поехала! — выпалила Дженн и сморщилась. — Извини.

— Нет-нет, ты совершенно права.

Хеда сделала еще один вдох через ингалятор. Сердце ее бухало, как колокол.

— Такое впечатление, что ему как следует промыли мозги. Он говорит, если мы не согласны, значит, только усугубляем положение.

— Камешек в мой огород.

В голосе Дженн звучала неподдельная боль. И еще злость. Хеда и сама злилась. Отец ведет себя крайне глупо.

— Он говорит, что вы все там одним миром мазаны с нашей бабушкой и папой Че. Все, что они ни делали, все было неправильно и ни к чему хорошему не привело. Только своих родственников подставили.

— У папы было плохое детство, — сказала Дженн сквозь зубы. — Всегда были в бегах, всегда скрывались.

— А у нас что, нет? Я же хорошо помню войну. С утра до вечера по телевизору пули свистят, бомбы рвутся, и… и…

Она закрыла глаза.

— Помню, как папа орал на маму, что от нее у нас все несчастья.

— В Сан-Франциско войны не было, — напомнила Дженн. — Но мы знали, что воюем с Проклятыми. Для нашего папы все кругом были врагами. Он даже не знал, что у него есть двое дядей, пока братья Че не заставили его и бабушку рассказать ему про них. Представляешь, что это значило для маленького мальчика?

— Неужели ты его защищаешь? Не могу поверить, — с горечью сказала Хеда.

— Я и сама себе не могу поверить, — отозвалась Дженн. — Но теперь я знаю, каково это — вечно от кого-то бегать, скрываться, жить, не зная, что тебя ждет через час, через день… может быть, теперь я его лучше понимаю. Он всего боится. Он всю свою жизнь боялся.

— И я тоже. Но ведь я хотя бы пытаюсь с этим бороться.

Дженн не отвечала; удивленно подняв брови, она пристально всматривалась в лицо сестры, словно видела Хеду в первый раз в жизни. Хеда попыталась воспользоваться моментом.

— Ну, пожалуйста, Дженн, я не хочу больше здесь оставаться. Я боюсь.

Она не лгала. Уже полгода она не выходила в город. Все там менялось с невероятной быстротой. И по вечерам никуда не ходила, сидела дома.

В последний раз она вышла из дома, чтобы сходить в кино с подругой Люси Паджетт, и к ним привязался вампир. Она была уверена, что он не хотел их убить. Просто хотел попугать. Ему, видите ли, нравилось пугать девушек.

Даже мысль о возможности драки с вампиром приводила ее в ужас, но вот если бы попасть в Академию, можно было хотя бы научиться защищаться. И не было бы так страшно. Вот бы стать такой, как Дженн, как было бы здорово.

— Ну, пожалуйста, Дженн…

Она схватила сестру за руку, по щекам ее бежали слезы.

— Надо подумать, — не сразу ответила Дженн. — Даже если получится убедить маму с папой, надо получить разрешение от моего учителя.

Хеда тяжело вздохнула.

— Мне надо уехать отсюда, позарез.

— Почему это для тебя так важно? — спросила Дженн. — Если потому, что уехала я, то лучше еще раз подумай хорошенько. Чтобы остаться в живых во время учебы, придется очень тяжко трудиться.

Хеда опустила голову. У нее вдруг закружилась голова. Она боялась, что упадет с табуретки и из нее вылетит дух вон.

— Я просто чувствую, если я не уеду сейчас, то не уеду уже никогда.

Она сжала зубы, надеясь, что Дженн больше не станет ее ни о чем спрашивать. Хеда была еще не готова рассказывать ей про свои ночные кошмары. В которых она видела…

…в которых она видела…

Она попыталась отогнать ужасные образы.

«Господи, Дженн, пожалуйста, — думала она, сжимая кулаки. — Ты ведь спасаешь людей от гибели, у тебя это хорошо получается. Спаси же и меня».


Дженн долго и внимательно вглядывалась в лицо сестры. Ей очень хотелось взять ее под свое крыло, как она делала всегда, когда они были маленькие. Но она не могла. Если за последние два года она и поняла кое-что, то именно это. Она не смогла бы защитить Хеду, если бы та была зачислена в Академию. А с другой стороны, она не может присматривать за ней, находясь в другой части света. Особенно, если отец, как слепец, не видит правды, и тем более если Сан-Франциско действительно попал в руки вампиров.

С каким отчаянием Хеда смотрела на нее, старшую сестру! Дженн нутром чувствовала, что Хеда что-то от нее скрывает, но благоразумно не стала выпытывать.

— Мне надо подумать, — уклончиво сказала она.

И она действительно много об этом думала. О том, что видела в Сети и по телевизору, об американских солдатах — в Вашингтоне и Сиэтле, в Чикаго и Лос-Анджелесе — которые врукопашную дрались с вампирами, вооруженные только заостренными колами; об ученых, вечно бубнящих про вампиров одно и то же и не понимающих, что правда, а что просто миф. Прямые солнечные лучи действительно сжигают их, они на самом деле могут умереть, если их обезглавить, сжечь или пронзить колом. Они действительно не могут не пить человеческой крови. Физически они действительно гораздо сильней человека. И они действительно силой «обращают» людей, и те становятся такими же вампирами.

Они действительно побеждают в этой войне.

Она вспомнила время, когда Соединенные Штаты запросили перемирия. Была введена карточная система, и занятия в школе отменили, опасаясь неожиданного нападения. Она помнила, как бабушка и папа Че рассказывали о своих друзьях, погибших во время попытки захватить цитадель вампиров… гибель их была ужасна.

Отец тоже пережил все это. И тоже все помнил. Но он решил сдаться, уступить врагу, стал голосовать за тех политиков, которые хотели покончить с войной, приказал жене не продавать в своей галерее картины, которые можно было истолковать как враждебные по отношению к Проклятым. Господи, какую он сделал ошибку!

Надо предложить Хеде что-нибудь другое.

К вечеру народ стал расходиться. Остались только свои: ближайшие родственники и друзья. Дженн воспользовалась возможностью ускользнуть и хоть несколько минут побыть одной. Она укрылась в кабинете папы Че, уселась в его кресло, закрыла глаза и представила себе его лицо, склонившееся над клавиатурой компьютера. В комнате сохранился его запах; у нее снова потекли из глаз слезы.

Она полезла в карман и достала мобильник. Отец Хуан сказал, что Дженн может звонить ему в любое время суток, и она была ему за это очень благодарна. Дженн набрала его номер.

Он ответил после третьего гудка.

— Дженн, это ты? У тебя все в порядке?

По голосу ясно было, что он не спит. Отец Хуан, как и все остальные в отряде, был полуночником; как и вампиры, за которыми они охотились, бойцы Саламанки предпочитали спать днем.

— Да, все хорошо, — ответила она, закрывая глаза и представив, что снова находится в Испании, далеко от Беркли. — В общем-то.

— Как прошли похороны? — мягко спросил он.

— Хорошо. Правда, на кладбище было много разрытых и пустых могил.

Прошла минута молчания.

— Это нехорошо, — отозвался отец Хуан.

— Как раз этого я и боялась. Сестра сказала, что Сан-Франциско теперь в руках у вампиров, это их опорный пункт. Местное правительство скомпрометировано. Вы знали об этом?

— Доходили кое-какие слухи, но я не был до конца уверен. Большинство сообщений из Штатов противоречиво, трудно понять, что — правда, а что — нет. Много пропаганды и цензура опять же.

Сказать или не сказать ему про тех тайных агентов правительства на похоронах? Но они с отцом Хуаном занимаются вампирами, какое ему дело до агентов, которые гоняются за нарушителями закона.

— Моя сестра Хеда хочет приехать со мной в Саламанку. Очень меня просит взять ее с собой, просто умоляет. Хочет тоже стать охотником. Говорит, что здесь больше не чувствует себя в безопасности.

— Такой шаг нельзя делать с бухты-барахты, — ответил отец Хуан. — Если мотив — только личная безопасность, этот номер не пройдет.

— Я попыталась объяснить ей это.

— Ну, и?

— Мне кажется, у нее в душе происходит что-то еще, но… она говорит, что от вампиров здесь просто деваться некуда, и она очень боится.

— У многих есть сестры, и они тоже боятся, — бесстрастно заметил отец Хуан.

— Да, но это моя сестра.

И снова отец Хуан помолчал минутку.

— А ты рассказывала ей про Холгара? — спросил он. — Или про Скай? Она хоть хорошо себе представляет твой нынешний образ жизни?

— Нет, но я знаю, какова жизнь у нее, — ответила Дженн. — У нас лучше.

Снова повисла пауза.

— Если она хочет учиться и будет учиться, как училась ты, тогда милости просим, двери Академии открыты для всех.

— Но я… у меня ведь все время занято, я участвую в операциях. Я… боюсь, не смогу присматривать за ней, — призналась Дженн. — Не смогу ее защитить в случае чего.

— Да, не сможешь. У тебя, как ты говоришь, есть обязанности.

— Тогда что же делать? — спросила она, стараясь не выдать своего разочарования.

— Спрячь ее куда-нибудь понадежнее и молись, чтобы она осталась цела, или предоставь ей самой выбирать свой путь и учиться защищаться.

— Что вы говорите? — умоляющим голосом спросила Дженн. — Прошу вас…

— Решать вам двоим, тебе и ей. Только не мне. Но, повторяю, милости просим.

— Хорошо. Вы правы, — проговорила Дженн. — Мне уже надо идти.

— Береги себя, — сказал он.

— Спасибо. И… спасибо, что разрешили ей приехать.

— Дженн… — сказал он.

Она ждала продолжения, но он больше ничего не сказал. Ей даже показалось, что прервалась связь, но в трубке послышался очень тихий вздох.

— Отец Хуан, — с тревогой в голосе сказала она.

Молчание.

— Отец Хуан!

— Все хорошо, — послышался в трубке его голос.

— Что-то случилось?

— Все в порядке, мы справимся, — ответил он. — Оставайся с семьей.

«Моя семья — это вы», — подумала Дженн, кладя трубку и вставая.

Вдруг послышалось шуршание одежды; она насторожилась и посмотрела в сторону лестничной площадки — и как раз успела увидеть мелькнувший и тут же пропавший край темного пальто. Она подошла к двери; по лестнице спускался отец.

«Интересно, он слышал мой разговор?» — подумала она.

Нет, вряд ли. Она покачала головой. Не мог. Если бы услышал, ворвался бы в комнату и устроил скандал. Он всегда орал, когда ему было страшно, орал, визжал и скандалил. Господи, да он придет в ярость, когда узнает, что она хочет забрать Хеду с собой.

«Боже мой, — теперь она поняла это со всей ясностью. — Я действительно заберу ее с собой. И он меня за это никогда не простит».

Она глубоко вздохнула и вспомнила, что ей недавно говорила бабушка. Еще навоюешься. И здесь, и в Испании.


Сан-Франциско

Аврора и Лориен


Аврора с улыбкой смотрела, как низко кланяется ей, стоящей в дверях его огромного, размалеванного яркими красками пентхауса властелин вампиров Сан-Франциско Лориен. Она чуяла его страх так же отчетливо, как читала удивление на его, поди ж ты, и вправду красивом лице. Он не знал, что она в городе, и не ожидал увидеть ее на этом сборище. Другие вампиры, разряженные в пух и прах специально для этого приема, щеголяющие изысканными вечерними платьями и смокингами, поедали его глазами и уступали ему дорогу, когда он вышагивал по отделанному зеленой нефритовой плиткой полу. Она была в ярко-красном платье, это его любимый цвет; он так изысканно оттенял ее черные как смоль волосы.

В благоговейной тишине слышно было только, как журчит вода в фонтане, украшенном посередине скульптурой обнаженной женщины с кувшином. Кое-кто из вампиров узнал ее, но любопытство остальных было крайне возбуждено. Она слышала шепот: «Аврора, бывшая любовница Серджио. Да-да, Серджио, „крестного отца“ Лориена. Интересно, зачем это она здесь появилась. Вендетта… секретный план… нет, не знаю… думаю, не знает и сам Соломон».

«Но т-с-с-с, я тебе ничего не говорил».

В туфельках на высоченном, целых четыре дюйма, каблуке, она медленно, плавно подошла к окну. Она уже несколько веков знала, что среди тех, кто способен двигаться с невероятной скоростью, ничто не вызывает такого страха, как умение вот так медленно и плавно двигаться. Огни на мосту Золотые Ворота сияли, как горячие угли; вид действительно был восхитительный.

— Аврора, госпожа моя, чему мы обязаны этой неожиданной честью? — спросил Лориен вкрадчиво и вместе с тем почтительно.

Она продолжала стоять к нему спиной. В другой какой-нибудь вечер она постаралась бы возбудить в нем некоторые ожидания, немного поиграла бы с ним. Он был птенец Серджио, а не ее собственный. Аврора считала, что одного этого достаточно, чтобы помучить его. Обычно она никогда не пропускала такой возможности. Но сегодняшний вечер не был простым.

Она обернулась… опять медленно, и пронзила его взглядом. Вытянула руку в сторону окна.

— Там, по ту сторону залива находится наш с вами враг. И я здесь, чтобы заполучить эту гадину.

В толпе вампиров прошла волна ропота, на лицах вспыхнуло возбуждение и жажда крови: все ждали продолжения. Но Аврора бросила взгляд на стоящую в углу клетку. В ней неподвижно сидела, съежившись, девушка, чуть живая. Жалкая. Лориен частенько позволял своим сторонникам декадентские штучки, например, пить кровь запертых в клетку, беззащитных животных. Его приближенные вампиры давно забыли, что такое настоящая охота.

Она снова повернулась к окну. Не важно. Жизнь Лориена в ее руках, она может распоряжаться ею по своему усмотрению. Серджио будет недоволен, конечно, но она знает, как ублажить своего старого любовника. А кроме того, Лориен теперь мало ее интересовал. Ее заботила та, что была там, в темноте ночи.

— И кто же она, эта гадина? — спросил Лориен.

Аврора улыбнулась.

— Одна из Саламанкийских охотников.

Гул голосов прокатился за ее спиной. Всякий вампир не отказался бы от крови охотника — чем искуснее противник, тем слаще его убивать.

— А вы уверены, что у вас получится? — раздался чей-то голос.

Она повернулась и оглядела собравшихся. Не выдержав ее упорного взгляда, молодой и очень красивый вампир съежился. Аврора все поняла и твердо пообещала себе перед отъездом из Сан-Франциско убить его.

А пока ответила на вопрос ледяным молчанием.

— Саламанкийцы? Как же, слышал, слышал, — нервно сказал Лориен, пытаясь заискивающим тоном сгладить проступок своего гостя. — Они там, кажется, сколотили новый отряд охотников.

По залу снова прошел ропот.

— Да, целый отряд, — самодовольно отозвалась Аврора. — Охотники очень опасны, и не потому, что перед смертью им, к сожалению, удается убить несколько наших, но потому, что вызывают у других душевный подъем и находят себе подражателей.

Из-за одного этого убийства стоило пересечь океан. Осмелится ли Серджио сделать что-нибудь получше? Ну-ка пускай отыщет среди саламанкийцев своего предателя, своего «птенца» Антонио. Но Серджио понятия не имеет, что Антонио все еще жив, и уж тем более не знает, что тот пал столь низко и стал активно помогать людям.

Антонио де ла Крус — вот кто истинный Проклятый. Когда его нашли, ни один бог не проявил бы к нему милосердия, ни те, кто царит в небесах, ни те, кто правит под землей, в аду. А она уж точно не проявит, когда добудет его, чтобы обеспечить себе положение в условиях нового мирового порядка, который грядет и уже не за горами.

— Но еще не скоро, — вслух сказала она, и Лориен ответил недоумевающей улыбкой.

Он, конечно, смазлив личиком, но круглый идиот.

Скорей всего, Сержио даже не заметит, когда она проткнет колом это ничтожество. Но вот когда она доставит Антонио де ла Круса, его сеньор, конечно, обратит на это внимание. О, да, он это сразу оценит.

Она улыбнулась, глядя в окно, словно видела в стекле свое отражение. Нет, конечно, она потеряла его уже более пяти сотен лет назад. В тюремной камере, глубоко под землей…

ГЛАВА 4

Любовь мы предлагаем вам и мир.
Посмотрим сверху мы на этот мир.
Любите нас — нам больше ничего не надо.
И благо человека нам лучшая награда.
И обитающие в тьме кромешной ночи,
Неодолимой обладая мощью.
Избавим вас от тягот и забот,
И жизнь счастливая свободно потечет.

1490 год от Рождества Христова

Толедо, Испания

Аврора дель Кармен Монтойя де ла Молина Абрегон


— Mujer, — прошептал молодой, с рябым лицом стражник, открыв камеру.

Дверь заскрипела, и крысы, испугавшись, стремглав скрылись в охапке сена.

— Женщина.

Он посмотрел на нее, потом опустил глаза, засовывая ключ в карман грязной форменной одежды. Вокруг впалых черных глаз его виднелись темные круги, свидетельство того, что святая инквизиция лишила его способности спать. Душевные страдания этого человека говорили о том, что он еще не потерял совести и, с Божьей помощью, души.

— Приготовьтесь. К вам идет сам Великий Инквизитор.

Он перекрестился, и его изможденное лицо побледнело.

— А у, Dios те guarda,[13] — прошептала она, не в силах сделать то же самое.

Руки ее были схвачены цепью, прикрепленной к ржавому кольцу посередине пола. Она попыталась встать на колени, ее запачканная рубашка из небеленой ткани задралась, открывая колени. Она дернулась, стражник хотел было ей помочь, но, услышав эхо шагов в коридоре, отдернул руки.

Дрожа от страха, она со стоном снова упала на больное бедро. Звук шагов раздавался все ближе; она дернула головой, длинные черные волосы запутались в ее пальцах.

— Прости меня, — зашептал молодой человек, — если бы я мог помочь…

От него вкусно пахло чесноком и мясом. Если бы не эти цепи, она бы набросилась на него и съела. Она не помнила, когда ела в последний раз. От голода у нее мутился разум.

— Идет, — сказал стражник.

Он вытащил из кармана ключ и уставился на него. Руки его были все в язвах и волдырях, то ли в ожогах, то ли от мороза.

— Если бы я мог, я бы, поверьте…

— О, пожалуйста, рог favor,[14] уведите меня отсюда! Спасите меня!

Она бросилась к нему, схватила за руки. Ключ упал на солому, и она ощупью принялась искать его. В голове ее роились фантастические мысли, как она найдет ключ, как отомкнет запор и побежит по коридору к камерам, где сидит ее бедная мать с детьми, потом к старшим братьям и сестре, Марии-Луизе…

Раскрыв рот, стражник упал на колени рядом. Она похолодела, и тень Торквемады, Великого Инквизитора Испании упала на нее как сеть, сплетенная из обжигающе холодного железа. Руки ее замерли; она знала, что ключ все еще где-то здесь, но теперь это просто бесполезный кусок металла, и ничего больше.

Поговаривали, что Торквемада способен читать мысли своих заключенных, способен заставить их говорить правду, ломая волю, а правда заключалась в том, что они колдуны и ведьмы, богохульники и евреи, которые только прикидывались, что обратились в христианство.

Как, например, эта Аврора и вся ее семейка.

Сама королева Изабелла призвала Томаса де Торквемаду и благословила на террор, превознося его за усердие до небес. Отец Авроры выступал против арестов, вынужденных признаний и публичных казней, он заявлял, что, по его собственному разумению, Бог — это прежде всего любовь. И за то, что он осмелился подвергнуть сомнению мудрость королевы и методы слуги Божьего, Торквемады, Диего Абрегон был объявлен еретиком и брошен в тюрьму, а земли его прибрала к рукам Церковь. Но во время пыток он вскричал, моля о святом заступничестве не Деву Марию, а бога евреев. Был объявлен марраном,[15] евреем, который лишь притворялся, что принял истинную веру. Лжецом, который позорил город Толедо своими антихристовыми обычаями. Жену Диего и его детей насильно заставили видеть смерть его на костре, а потом бросили в Торквемадовы темницы.

А вот теперь Торквемада пришел за Авророй, старшей дочерью Диего.

— Mi hija,[16] — раздался низкий, глубокий голос.

Сердце Авроры часто забилось, рот заполнила горькая желчь. Этот самый голос, ужасный голос торжествующе звучал, когда ее бедного отца лизали языки пламени, это он предостерегал Сатану о том, что ряды его земных любимчиков поредели, что скоро кости Диего превратятся в пепел. Аврора попыталась проглотить горькую слюну и закашлялась.

Торквемада — это сущий демон, чудовище, сумасшедший.

— Оставь нас, — приказал он стражнику.

Тот вскочил на ноги и умчался прочь, оставив Аврору одну лицом к лицу с Великим Инквизитором.

Ключ все еще валялся где-то в соломе. Он все еще здесь. Ах, если бы найти его, воткнуть ему в глаз, перервать ему горло…

— Подними голову, дочь моя, — вкрадчиво сказал он. — Не бойся меня.

Аврора громко всхлипнула.

— Как же мне вас не бояться?

— Только виновный нуждается в страхе Божием. А если ты невиновна…

«Виновна в том, что я еврейка? Виновна в том, что я люблю свою веру и свои обычаи?»

Она продолжала сидеть с опущенной головой, и слезы катились по ее щекам. Вдруг что-то больно ударило ее по тыльной стороне правой ладони. Маленькое, красивое распятие, отделанное рубинами посередине в честь крови Христовой — это ее распятие; ожерелье, на котором оно висело, она отдала одному из стражников, чтобы он принес ей новости о матери.

— Я возвращаю его тебе, — сказал он. — Его отобрали у тебя по ошибке.

Она сжала крест в ладони. Был ли это акт великодушия? Неужели всемогущий Бог смягчил сердце Торквемады?

Она набралась смелости и подняла голову. За спиной Великого Инквизитора на стене горел факел, и ей плохо было видно его лицо. На нем был черный плащ с капюшоном с белой накидкой на плечах. Скрытое в темноте удлиненное лицо его словно плавало перед ней, но из складок капюшона глаза его сверкали так, словно внутри у него пылало адское пламя. Вдруг он улыбнулся. Зубы у него черные и неровные, а голова похожа на голый череп. Сердце ее испуганно замерло.

— Его взяли у тебя по ошибке, потому что тебе сообщили, что мать твоя все еще жива, — закончил он.

Ей стало нечем дышать. В голове не осталось ни единой мысли, тело обмерло и больше ничего не чувствовало.

Она смотрела на него во все глаза, пока он осенял ее крестным знамением своими пораженными артритом пальцами, похожими на когти демона. Она вдруг забыла о том, что умеет говорить. Могла только смотреть на него в немом ужасе.

— Твоя мать, как я, впрочем, и ожидал, призналась, что обратилась в христианство лишь формально. Что она, как и твой отец, приняла крещение в католическую веру лишь для того, чтобы уберечь семью, живущую за счет доходов с тучной толедской земли. Что Богу она молилась по-своему, по-еврейски, и сохраняла в доме свои еврейские обычаи и порядки.

— Нет, — проговорила Аврора.

Он хочет ее обмануть. Она не признается, не станет давать показания против собственной матери. Саталина Елена, ее красавица-мать, ее madre, возможно, еще жива.

— Она запрещала тебе в доме осенять себя крестным знамением. Она не позволяла тебе смешивать мясо с молоком. Ты никогда не ела свинины.

Аврора сжала пальцы, и острые ногти вонзились ей в ладони. Это все ложь. Ее мать часто ставила на стол свинину, и все слуги это видели. И все ее ели, молча прося Бога о прощении и прощая друг друга. Они молились, как истинные католики. И только по пятницам, в канун священной субботы, они позволяли себе отступление в сторону своей истинной веры: в доме зажигали свечи и один раз читали молитву Адонаи.[17] А потом продолжали жить — каждый час своей жизни — как христиане.

— Мы едим свинину, — сказала она. — Ради бога, принесите мне свинины, я умираю с голода.

Он не обратил на ее слова внимания.

— От Церкви не скроешься. Пятьдесят лет мы не спускали глаз с Абрегонов. С того самого еврейского восстания, которое пятьдесят лет назад возглавлял твой прадед…

Она покачала головой, еще больше уверенная в том, что он хочет запугать ее, добиться, чтобы она разоблачила членов своей семьи.

Вдруг Торквемада сунул руку в карман рясы и швырнул на солому горсть сверкающих, изящных золотых и серебряных крестиков. Всего восемь. Она узнала каждый из них. Те, что побольше, принадлежали трем ее братьям, а более тонкой работы — сестрам. И самый маленький, украшенный крохотными розочками, был крестик ее сестры Елизаветы, инфанты, которой было всего четыре годика.

— Осталась ты одна, — сказал он, опускаясь на колено рядом с ней и прислушиваясь к ее тяжелому дыханию. — Но всякая душа держит ответ перед Богом. Ты еще можешь спасти себя, дочь моя. С моей помощью.

Он положил ладонь ей на голову. Она не выдержала ее тяжести и упала лицом в солому, и сознание ее погрузилось во тьму.


— Он победит тебя, — раздался чей-то голос. — И ты умрешь в мучениях.

Аврора открыла глаза: кругом было темно. Она повернула голову; к щекам ее пристала мокрая солома. Рядом с ней сидел какой-то мужчина. Как и на Торквемаде, на нем была монашеская ряса с капюшоном. Он почти полностью сливался с темнотой, и вокруг него ходили тени, словно колыхалась темная вода и он был частью ее. Сощурив глаза, она попыталась разглядеть его черты, но тщетно.

— Buenas tardes,[18] — сказал незнакомец.

Голос его был низок и тих, она едва разбирала его слова.

— Не бойся, я не привидение.

— Рог Dios,[19] — невольно съежившись, прошептала она. — Пожалуйста, прошу вас, не делайте мне больно.

Наступило молчание. Потом незнакомец засмеялся.

— Теперь ты, наверное, подумала, что я — один из прихвостней Торквемадо.

У нее перехватило дыхание.

— А разве… разве нет?

— Нет.

— Тогда… кто вы?

И вдруг она испугалась, что он явился, чтобы напасть на нее и обесчестить. Она была еще девственницей, а стражники всякое ей говорили, страшные вещи…

Несмотря на слабость она сжала кулачки, готовая защищаться. В правом она зажала крестики братьев и сестер. Если она закричит, придет ли кто-нибудь к ней на помощь? А если придет, не примет ли сам участие в позорной пытке?

— Не подходи, иначе умрешь, — предупредила она.

— О, — произнес он; казалось, ее слова позабавили его. — Я давно наблюдаю за тобой, Аврора. Я считаю, что ты человек непростой. Ты знаешь, что означает твое имя? «Рассвет». А я уже много веков не видел рассвета.

Она задрожала, не понимая его слов, она видела только одно: в ее камере мужчина и он хочет причинить ей зло.

— Я убью тебя! — пообещала она.

— Я был прав. У тебя сердце настоящего бойца.

— Да… ты не ошибся.

— Я хожу по этой темнице каждую ночь, ищу тех, кому я могу… помочь. А я могу помочь тебе, Аврора.

— Я вырву тебе глаза и лишу мужского достоинства.

Он помолчал.

— Возможно, со временем ты станешь достаточно сильной, чтобы дать отпор. Но теперь…

Кажется, он поднял руку, тень на фоне другой тени.

И вдруг она поняла: его стоило бояться еще больше, чем самого Торквемаду.

— Нет! — возопила она. — Нет, пожалуйста, не делай мне зла! Ради всего святого, ради Бога и любви его, умоляю!

Вдруг он обнял ее, привлек к себе, прижал ее голову к груди, приглушая ее крики. От него тянуло холодом, как из могилы. Ледяная рука легла ей на губы, другой рукой он поддерживал ей затылок. Она тщетно била кулачками ему в грудь.

Он перекрыл ей воздух, и она перестала стучать ему в грудь, теперь она отчаянно боролась за глоток воздуха. В голове у нее помутилось, замелькали какие-то пятна; глаза закатились, и она бессильно повисла у него на руках. Он немного ослабил хватку, воздух снова стал поступать ей в легкие, и она ощутила его запах — от него и вокруг вдруг запахло апельсинами, розами и сосновой хвоей. Он продолжал держать ее крепкими, жилистыми руками, прижимая к широкой и мускулистой груди.

— Послушай меня, Аврора Абрегон, — прошептал он. — За тобой уже идут. Тебя оставили последней, потому что ты самая прекрасная из всех Абрегонов. Тебя все равно будут мучить, даже если ты станешь умолять об исповеди и причастии. Чтобы ублажить своего мстительного Бога, они обесчестят и погубят тебя, изуродуют, а потом сожгут живьем. Все твои родные погибли. Ты осталась одна.

Хватая ртом воздух, Аврора испустила горькое рыдание. Голова ее забилась, из глаз хлынули слезы. Он снова прикрыл ей рот ладонью, и все тело ее содрогнулось. Она совсем ослабела и уже не могла сопротивляться. Но в душе ее все еще горел огонь неповиновения.

— Я могу прекратить твои мучения, — сказал он, — одним из двух способов. Если ты хочешь жить, кивни. А если хочешь умереть, ничего не делай.

Она лежала неподвижно, двигаться у нее не осталось никаких сил. Он вздохнул и приблизился губами к ее шее. Обжигающий холод проник сквозь ее кожу и заструился по крови. Он горел в ее жилах. Она не понимала, что он с ней делает, и захныкала. Он поднес губы к ее уху и тихонько зашипел. Потом провел губами по волосам на макушке, и мир вокруг нее покачнулся и треснул, и она поняла, что сейчас ей угрожает страшная опасность.

— Хочешь жить? — прошептал он.

Аврора кивнула. Надежды у нее не осталось.


Беркли

Дженн и Хеда


Хеда молча смотрела на свой рюкзак, а Дженн не могла отделаться от чувства, что она ужасно все запутала. Свернувшаяся калачиком на постели, прижимая к груди банку с лимонадом, в желтой пижаме и зеленых носочках похожая на цыпленка, маленькая сестренка казалась Дженн совсем юной и беззащитной. Глаза ее распухли от слез. Обе девушки устали до изнеможения. День тянулся бесконечно долго, и ссора с отцом сказалась на всех присутствовавших. После похорон, сидя за рулем, отец не сказал Дженн и трех слов. Хеда то и дело поглядывала то на отца, то на сестру. Мать молча смотрела в окошко; она или все забыла, или же делала вид, что знать не знает, что происходит. «Интересно, — думала Дженн, — как маме удается не замечать возникшее напряжение».

Дженн сложила черное платье, которое специально для похорон одолжила ей Скай, и аккуратно положила его между черными джинсами, черной футболкой и гетрами, которые она обычно надевала в постель. Поступив в Академию, пижам Дженн на ночь больше не надевала. Если объявят тревогу, она будет почти готова к бою.

Потом уложила сумочку с туалетными принадлежностями и боевые колья, сосуды со святой водой. Оружие всегда должно быть под рукой; в Испании охотники не покидали территории Академии невооруженными. В Беркли сейчас было десять часов вечера. Она снова вспомнила про пустые могилы; интересно, сколько свежеиспеченных вампиров этой ночью встанут из-под земли и примутся рвать глотки новых жертв, действуя скорее как оборотни, а не вампиры, потому что без «крестного отца» некому показать, как надо правильно пить человеческую кровь.

«Сегодня я уже ничего с этим не могу поделать», — думала Дженн, одну за другой расстегивая липучки карманов на походных штанах. Она положила еще пару светящихся в темноте пластиковых распятий и проверила, сколько святой воды осталось в пластиковой и стеклянной бутылках. Стеклянные служат метательным оружием, поскольку стекло при ударе разбивается. Заранее очищенные от кожуры зубчики чеснока от нехватки воздуха в коробочках побурели, но не потеряли своей остроты, хватит как минимум еще на неделю.

Шестидюймовый кол она сунула в узкий, длинный карман, нашитый вдоль бедра. Дженн выстрогала его из ветки дерева, растущего на заднем дворе, в день похорон, перед самым рассветом, когда от возбуждения ей не спалось. В аэропорту Сан-Франциско придется его выбросить; в багаж она ничего сдавать не будет, и кол посчитают оружием.

— Какой он у тебя коротенький, — заметила Хеда, потягивая лимонад. — Надо очень близко подходить, чтобы… м-м-м… — она руками показала, как наносить удар.

— Чтобы вонзить кол вампиру прямо в сердце, — закончила за нее Дженн. — Ага. Чертовски близко.

Открыв рот, Хеда смотрела на сестру во все глаза, как на какого-нибудь героя из сказки. Это ее немного смущало. Она чувствовала себя обманщицей. Ведь из-за нее чуть не погибла Эрико.

«Может, стоит остаться здесь? — проговорила она про себя. — Можно было бы научить драться Хеду, и мы бы вместе стали защищать Сан-Франциско от вампиров».

На самом деле думала она совсем о другом. Ей было страшно, по-настоящему страшно; когда она вернется обратно в Испанию, надо будет обязательно исповедаться, рассказать отцу Хуану все, все, что ее беспокоит, — она боялась, что из-за нее кто-то может погибнуть. Исповедь должна облегчить ей душу. Говорят, что исповедь несет душе только благо. Но принесет ли она благо в ее дальнейшей судьбе? Что, если отец Хуан отпустит ей грехи, а потом вышвырнет вон из отряда?

Со вздохом она повесила вещмешок на плечо; Хеда вздрогнула и поставила банку с лимонадом на столик.

— Ты же не уезжаешь прямо сейчас? — резко спросила она.

— Уже темно, — отозвалась Дженн, сняла вещевой мешок и поставила возле закрытой двери. — Вампиры выползают подышать воздухом. Слишком опасно, — прибавила она, и до нее вдруг дошло, что она разговаривает как охотник.

Хеда бросила взгляд на окно.

— Тиффани сегодня собиралась с одним из них сходить куда-то… — Она запустила пальцы в свои шелковистые светлые волосы. — У них вся семья вступила в группу «Давай потолкуем».

— Не может быть, — изумленно прошептала Дженн.

Группы «Давай потолкуем» состояли из людей и вампиров, регулярно встречающихся для того, чтобы «наводить мосты», то есть оправдывать войну, а заодно и вампиров, которые убивают людей и пьют их кровь. Когда в Саламанке услышали про такие группы, сначала никто не поверил. Но потом на стенах древнейшего испанского города появились афиши со словами Grupos de Paz — «группы мира», которые по сути были тем же самым.

— С ума сошли. Это же… это хуже, чем просто безумие, — сказала Дженн, садясь на свою кровать.

Она подняла полевую куртку с нашивкой саламанкийцев; лучше спрятать ее подальше в вещевой мешок. Клапан на липучке может случайно расстегнуться, и все увидят, что она охотник за вампирами. Если люди здесь с удовольствием ходят на собрания таких групп, как «Давай потолкуем», охотнику может не поздоровиться.

— А вот папа… — начала Хеда, потом посмотрела на дверь и понизила голос, — …он говорит, что они избавляются только от людей, которые на них нападают.

— От таких, как я, — сказала Дженн. — Знаю, он рассвирепел, когда бабушка Эстер позвонила отцу Хуану, чтобы тот сообщил мне, что папа Че умер. Он ненавидит меня.

— Нет, это не так, — Хеда снова посмотрела на закрытую дверь и обняла руками колени. — Он просто не верит в то, что ты делаешь, но он тебя любит. Он и бабушку любит и даже… папу Че.

Дженн вспомнила, как она подслушивала споры отца с его родителями, чаще с папой Че, чем с бабушкой Эстер. Дед с бабушкой находились на нелегальном положении давно, еще не родился ее отец, они то и дело меняли место жительства, скрывались, словно бежали из тюрьмы и пытались ускользнуть от ищеек. Отец ненавидел такую жизнь — он до сих пор наизусть помнил все фальшивые имена, на которые ему приходилось отзываться. А после пары стаканов вина заводил песенку о том, как его учили лгать, что они, мол, приехали из Мексики, где отец его якобы работал в газовой компании, что он учился там в какой-то школе и что бумаги его пересылались по почте и где-то затерялись.

Всякий раз, стоило ему немного привыкнуть к новой школе, завести друзей, вступить в футбольную команду или влюбиться, товарищи-подпольщики предупреждали Че, что правительственные ищейки снова взяли его след… и Лейтнеры посреди ночи спешно покидали город. Когда отцу исполнилось восемнадцать лет, он отказался бегать по стране с места на место.

Но вот что странно, родителей его так никто и не пришел арестовывать… никто вообще не приходил, пока великий Че Лейтнер не умер.

Иногда Дженн думала, уж не этот ли факт озлобил отца еще больше, ведь этот бесконечный бег по стране оказался ненужным, впустую. Интересно, что он подумал про тех людей на кладбище?

Дженн села на кровати и отхлебнула у Хеды лимонада. В глазах ее маленькой сестренки стояли слезы.

— Ты должна хотя бы попробовать заставить его понять, как на самом деле опасны вампиры, — сказала она.

Хеда запустила пальцы в густые волосы.

— Как же, станет он меня слушать! Я же для него еще маленькая. Разве может ребенок что-нибудь понимать? Ты — совсем другое дело, ты умная. — Она взяла Дженн за руку. — Ты должна взять меня с собой.

Дженн слегка пожала ей руку.

— У тебя хоть паспорт есть?

Хеда нахмурилась.

— Нет. Но я думала, что у вас там могут сделать для меня какое-нибудь разрешение, приглашение… что-нибудь в этом роде.

А что, отец Хуан действительно мог бы это сделать. Или нет? Придется поговорить с ним еще раз. Но увозить Хеду из страны против воли родителей… наверное, это было бы слишком.

Но в мире все и так слишком. Война изменила все.

— Надо заставить папу нас выслушать, — Дженн застелила покрывалом кровать. — Он относится к тебе так же, как папа Че в свое время относился к нему, понимаешь? Решает все за тебя на основе своих убеждений; он боится всего и заставляет тебя тоже жить в страхе.

— Только мы ни от кого не прячемся и никуда не бежим, хотя и должны бы. Дело уже идет о жизни и смерти.

«Да уж, тут тебе трудно возразить», — сердито подумала Дженн.

Она легла на застеленную кровать и уставилась в потолок. Мозг ее лихорадочно работал, ее мысли сейчас были в Испании, она думала о ребятах из отряда. У Хеды крыша поедет, когда она познакомится с Антонио. Если это случится, конечно. Улыбаясь, она задремала, хотя по-настоящему так и не заснула. Сна не было ни в одном глазу, день выдался уж очень беспокойный, она чувствовала себя, как рыба, выброшенная на берег. Да-да, теперь ее дом — Саламанка.

— А какая она? — спросила Хеда, возвращая ее к реальности.

— Кто «она»?

— Академия.

Дженн вздохнула.

— Но ты же смотрела все эти фильмы, про учебные лагеря для новобранцев.

— Там тоже все так?

— Только хуже, — ответила Дженн.

— Зачем же ты пошла туда?

— Чтобы занять свое место под Солнцем.

В темноте прошелестела подушка и шлепнулась прямо ей на голову. К счастью, Дженн была готова к такому обороту. Приглушенно засмеявшись, она швырнула ее обратно.

Дженн немного перестаралась: Хеда так и хрюкнула от мощного удара подушки. Н-да, надо рассчитывать свои силы, перед ней не вампир, а родная сестренка. Но та засмеялась, и показалось, впрочем, совсем ненадолго, что последние несколько лет были всего лишь дурацким кошмарным сном. Как хорошо было им в детстве, когда они вот так по ночам не спали, лежали и разговаривали в постелях шепотом, чтобы не разбудить родителей!

Они так много тогда мечтали о будущем. Дженн помнила бесконечные разговоры о том, как будут встречаться на вечерах выпускников, о рождественских подарках, о том, как они выйдут замуж.

«И о первой брачной ночи, конечно».

Перед мысленным взором ее возникло лицо Антонио. Господи, это же чистое безумие! Ведь он вампир.

— Нет, серьезно, зачем? — снова спросила Хеда, отвлекая ее от своих мыслей.

Дженн заморгала, пытаясь вспомнить, о чем они говорили.

— Зачем ты пошла в Академию?

— Да много было причин. Все казалось таким героическим, романтичным. Кажется, хотелось быть похожей на папу Че и бабушку, изменить мир или хотя бы спасти его, — мрачно улыбнулась она. — Было совсем плевать, что папа злится.

— Он очень тебя любит, очень, — снова сказала Хеда.

Дженн повернулась к ней.

— У него странный способ демонстрировать мне свою любовь.

— Однажды он сказал мне, что ты ничего не боишься.

Потрясенная Дженн подавила желание безумно рассмеяться. «Ничего не боюсь? Я?»

Действительно, какая чушь! Она — сгусток всяческих страхов.

— Папа считает, что страх — это хорошо, — ответила Дженн. — Страх удерживает нас от совершения поступков, опасных для нас. Можно сказать, сохраняет нам жизнь.

— Надо же, именно так он и говорит, слово в слово.

Хеда взбила свою подушку.

— А чему вас обучают в Академии? А форма у вас есть? А как вы живете, в одной комнате с парнями или нет? Как ты к этому относишься? А интересные парни есть?

Дженн вздохнула. Она надеялась как следует выспаться, но, похоже, звезды расположились сегодня иначе.


Был понедельник, и отец на поезде отправился на работу в Сан-Франциско: он работал инженером программного обеспечения. У матери когда-то была собственная художественная галерея, но в конце войны ее закрыли, потому что кое-какие выставленные там холсты были признаны «подстрекательскими». В защиту галереи были протесты, но ненадолго, у людей оказались дела более неотложные, чем защита чьего-то там «модного бизнеса», как назвал это один местный политик.

Теперь она работает волонтером, разносит еду лежачим больным, многие из которых были ранены в драках с вампирами. Отец Дженн жену не одобряет; ему кажется, что она опять ведет себя «провокационно». Уж если хочет кому-то помогать, могла бы найти других нуждающихся, не столь «политически неблагонадежных».

Она попросила девочек провести денек вместе, сходить с ней кое-куда, и Дженн с радостью согласилась, ей хотелось побыть с мамой, а заодно убедиться, что той ничто не угрожает. Хеде в школе тоже разрешили пропустить денек. Улицы были обклеены плакатами, в основном рекламирующими деятельность групп «Давай потолкуем» и предупреждающими о необходимости соблюдать комендантский час. Солдаты в форме цвета хаки и с автоматами строго посматривали на пешеходов и проезжающие машины. Правительство Соединенных Штатов теперь сотрудничало с прежним врагом, и официально утверждалось, что после заключения перемирия две равноправные расы живых существ, вампиров и людей, живут наконец в согласии. Но у руля власти стояли люди, по существу являющиеся вампирскими прихвостнями и лакеями, они поддерживали хрупкий мир, пока их хозяева оставались в тени, но на самом деле все это было большим обманом. Поговаривали, что Соломон посулил новому президенту сделать его вампиром, если он протолкнет новый законопроект, согласно которому любое вторжение в вампирово логово, когда хозяин отсыпается после ночных похождений, должно считаться весьма серьезным правонарушением.

Остановившись на красный свет, Дженн обменялась взглядом с солдатом: он был не намного старше ее самой, и глаза его казались апатичными и злыми. Это все дело рук Проклятых. Боже, как она их ненавидит!


Начался дождь; около полудня мать Дженн пыталась дозвониться до мужа, хотела спросить, не хочет ли он, чтоб она подбросила, его и тогда ему не пришлось бы трястись в поезде. Но он почему-то не брал трубку, и это было странно; мама очень нервничала. Она явно испугалась, стала говорить как-то торопливо, глотала слова, лепетала что-то невнятное, и Дженн с облегчением вздохнула, когда пришло время ехать домой.

Дженн нашла отца в его каморке, он сидел в своем старом кожаном кресле, смотрел телевизор, и в руке у него был стакан с каким-то темным напитком, судя по запаху, алкогольным. «Виски», — догадалась Дженн.

— Что-то ты сегодня рано, — сказала мама, облегченно вздохнув.

— Да, отменили совещание, — как-то неопределенно ответил он. — Там было больше нечего делать.

— А-а, — отозвалась она, поцеловала его и отправилась на кухню готовить обед.

Хеда задержалась, собираясь поговорить об отъезде в Испанию, но он попросил ее помочь матери: ему нужно поговорить с Дженн наедине.

— Дженн, — начал он и похлопал ладонью по дивану в коричнево-белую клетку, стоящему под прямым углом к креслу.

Он отхлебнул из стакана, но потом, подумав, осушил его до конца.

Дженн села рядом, внимательно глядя на него. Он выглядел как-то напряженно, устало.

— Когда ты уехала, я думал, что больше тебя не увижу, — отрывисто сказал он.

Она закусила губу, не зная как отвечать.

— Я знал, куда ты едешь и какие у тебя планы. Тебе не удалось хорошо замести следы.

— Тогда почему ты не остановил меня? — спокойно спросила она.

— Потому что знал, если ты останешься, рано или поздно выкинешь что-нибудь и подвергнешь всю семью опасности. Твою мать, сестру… И я бы не смог всех вас защитить.

— И ты подумал, что без меня у тебя это получится? — спросила она, изо всех сил пытаясь говорить без боли в голосе.

— Извини.

Дженн понимала, что она должна что-то сказать, извиниться за то, что сбежала, или, уж в самом крайнем случае, выслушать его извинения и простить его. Сколько разговоров с ним заканчивалось очень плохо из-за того, что она не могла вовремя попридержать язык!

В конце концов она просто кивнула, надеясь, что этого будет достаточно.

— Я всегда хотел, чтобы вы, девочки, росли, не зная постоянного страха, который мучил меня с самого детства. Я просто хотел, чтобы вам ничто не угрожало в жизни.

— Я знаю, — сказала она.

— Когда ты уехала, я был уверен, что тебя скоро убьют. Я примирился с этой мыслью. Глядя на тебя во время похорон, я гордился тобой. Ты стала очень похожа на бабушку в молодости. Такая же сильная, как она.

— Спасибо, — сказала Дженн, изо всех сил пытаясь не пустить слезу.

— И я понял, что должен тебе кое-что сказать. Ты права… что касается вампиров. Ты всегда была права в этом.

Дженн потрясенно смотрела на отца. Так он в конце концов признал это… но для нее это было так неожиданно. Она снова заглянула ему в глаза и увидела в них боль; пальцы его судорожно сжимали стакан.

— Папа…

— Сегодня кое-что произошло, — перебил он, ставя стакан на столик и вытирая рукавом лоб. — Ты помнишь Тома Филлипса?

— Немного. У него была немецкая овчарка, ее звали Гюнтер.

— Да.

Он пожевал губами. Потом посмотрел на нее. Глаза его горели. В них стояли слезы.

— Сообщили, что он попал в автокатастрофу.

— Да-а?

— Но потом мне позвонила его жена, — покачал он головой. — Это была не автокатастрофа. На него напали.

Лицо его сморщилось.

— А он так хорошо к ним относился. Так им… верил.

Дженн ждала продолжения, она чувствовала, что это еще не все.

— А чем мы занимаемся на работе… Составляем базы данных, — отец понизил голос до шепота. — На нежелательных элементов. И я думаю, там был кто-то, кого Том пытался оградить. И они обнаружили, и… — он закрыл лицо руками. — Не могу поверить. Если с ним сделали такое, тогда никто не гарантирован…

«Ну вот, теперь ты и сам все понимаешь, — подумала Дженн. — Теперь ты мне веришь».

— Мне очень жаль, папа.

Она потянулась к нему, но он не видел ее. Он с шумом втянул в себя воздух и сделал долгий, прерывистый выдох.

Потом встал, снова сел, на этот раз ближе к ней. Лицо его посерело, морщины обозначились резче, словно за последние три минуты он вдруг ужасно постарел, а может быть, просто повзрослел.

— Так вот, сегодня вечером у меня с ними назначена встреча.

— С кем «с ними»?

Он слегка нахмурился, словно давая ей понять, что об этом лучше не говорить вслух.

— С людьми, которых он прикрывал, — прошептал он. — Замешанными… во все это. Ну, которые считают, что… м-м-м… которые не согласны… — Он встретился с ней глазами. — Словом, ты понимаешь, о чем я.

Слова его глубоко потрясли ее. Отец решил принять участие в борьбе, ее отец, ну, наконец-то! Он собирается продолжить эстафету своего отца, папы Че. Ну, разве это не здорово?

Но с другой стороны, ей за него страшно. Он не такой сильный человек, как она.

— Папа, не делай этого, за ними наверняка следят. Проклятые…

— Ш-ш-ш. Я не хочу, чтобы твоя мать узнала. Но если я не вернусь…

— Папа, ты что, совсем спятил? — тихим голосом спросила Дженн. — Ты ни в коем случае не должен этого делать. Нет! Нет, я не отпущу тебя.

— Я обещал жене Тома… Вдове…

Отец встал и принялся ходить по комнате.

— Я был неправ, с самого начала неправ. Я думал, если мы станем помогать, если уступим им, они нас не тронут. Но…

Он остановился, подошел к окну, поплотней задвинул штору.

— Через полтора часа станет темно. Ехать всего пятнадцать минут. У меня остается целый час, чтобы поговорить с ними.

— Тогда я еду с тобой.

Лицо его облегченно просветлело, и Дженн поняла, что именно этого он от нее и ждал, просто не решался попросить. Отец и дочь, объединенные единой целью. Теперь она должна быть впереди, действовать как настоящий охотник, защищать его. На этот раз у нее не будет напарника. Некому будет ее прикрывать.

— Спасибо, — сказал он, обнимая ее. — Я знал, что могу на тебя рассчитывать.

— Да, папа.

Она облизала губу, которую прокусила, дав волю чувствам. Она так гордится им. И страх за него еще сильнее. И понимание, и гордость, что она способна защитить его от опасности. Она это знает, да, знает. Годы взаимного раздражения в одну секунду словно ветром сдуло.

— Да, папа, ты можешь на меня рассчитывать, — твердо сказала она.

ГЛАВА 5

Устав саламанкийского охотника:

О Высшем Враге.

Вампир хитер и коварен. Как и сам Падший Ангел, он постарается обмануть, обольстить тебя. Постарается убедить тебя, что он такой же человек, как и ты, только наделенный особым даром и талантами. Соблазнить тебя рассказами про бесконечную жизнь, высмеивая твою веру в будущий Страшный Суд, где душа человека будет взвешена на Божьих весах. Не верь ему. Он — дьявол и лжец.

(Перевод с испанского)

Саламанка, Испания

Саламанкийские охотники: Антонио, Холгар, Скай, Эрико и Джеми


Холгару снился кошмар. Он понимал, что это сон, но никак не мог избавиться от него. Ему никогда это не удавалось.

Они бегали, играли, охотились за кроликами. Холгару было двенадцать лет, он имел человеческий облик, на нем были шорты и больше ничего. Босые ноги ступали на острые камни и не чувствовали боли. И рядом с ним в облике волка вприпрыжку бежал отец.

Вдруг в чаще деревьев что-то вспыхнуло оранжевым светом. Там был охотник. Какой-то человек со светлыми волосами целил из винтовки в оленя. Осторожный Холгар свернул в сторону, но отец не последовал за ним и не снизил скорости бега. Наоборот, он побежал еще быстрее, он стремительно мчался прямо на этого человека.

Холгар закричал. Охотник повернулся, отец бросился на него и разорвал ему горло. Когда подбежал Холгар, было поздно. Человек был мертв, и отец, поскуливая от удовольствия, лизал кровь, волнами бьющую у него из горла.

— Nej![20] — закричал Холгар.

С криком Холгар проснулся, встряхнулся и посмотрел на дверь. Там стоял Джеми, руки сложены на груди, как всегда, хмурится. Рядом с ним Скай, держала его за руку, словно в любой момент была готова утащить его назад.

— Опять собачьи сны снятся? — насмешливо спросил Джеми.

— Перестань, — пробормотала Скай.

Холгар пожал плечами и свесил ноги с кровати. Его мешковатые тренировочные штаны сковывали движения — то ли дело бегать одетым лишь в собственную шкуру. На груди и плечах сверкали капельки пота. Он обхватил руками голову, пытаясь прийти в себя. Холгар, как и большинство волков, терпеть не мог просыпаться утром. Он выглянул в узенькое оконце и не увидел за ним ничего, кроме чернильно-черной ночи. Наверное, еще очень рано.

— Вы что, не слышали поговорки: «Не буди спящую собаку»? — проворчал он.

— Очень мне надо… только нас вызывает Учитель, — ответил Джеми.

— Что-нибудь случилось? — Сон сразу как рукой сняло.

Отец Хуан никогда не поднимал их так рано. Охотники должны хорошо себя чувствовать и быть активными в ночное время, поэтому занятия в Академии начинались, как правило, не раньше десяти утра. Такого распорядка старались придерживаться и на протяжении всей учебы, и после окончания академии.

— Сами не знаем, — ответила Скай.

Холгар достал из сундука рубаху и, скроив гримасу, надел. Она была велика, на пару размеров больше, чем надо, он стирал ее не менее десятка раз, но все равно терпеть не мог прикосновения к коже этой ткани. Там, откуда он родом, молодые волки до пятилетнего возраста бегают практически без одежды. Потом они знакомятся с остальным миром, и их заставляют надевать одежду, когда они среди нормальных людей. Большинство до конца дней своих хотели бы оставаться в своем натуральном виде.

— Пошли, — сказал Холгар.

— Встречаемся у него в кабинете, — сказала Скай.

— Интересно, какие сны снятся оборотням? — спросил Джеми, все еще загораживая дверной проем.

Трудно сказать, действительно ли этому ирландцу интересно или он снова пытается его куснуть.

— Люди в овечьих шкурах, нет?

Скай хихикнула, но Джеми и не думал смеяться.

— Ладно, пошли узнаем, что ему надо, — сказал Холгар, протиснулся между ними и двинулся по коридору.

Они прошли мимо комнат священников и инструкторов, включая и комнату отца Хуана. Холгар глубоко потянул носом воздух, и ему стало ясно, что отца Хуана не было в комнате уже несколько часов: дух в ней был застоялый. Он едва слышно заскулил горлом: недобрый знак.

После окончания Академии отряд из студенческого общежития перебазировался сюда, освободив место для новых подающих надежды студентов. Холгар и Антонио были единственные двое, которым не пришлось менять комнат, поскольку они и прежде жили отдельно от остальных.

Холгар против этого не возражал, он считал, что так будет лучше и для его собственной безопасности, и для безопасности студентов. Когда он прибыл в Академию, о том, что он оборотень, знал только отец Хуан. После злосчастного воя на луну слух о том, что в Академии есть оборотень, распространился быстро, и очень скоро большинство студентов знали, что это Холгар. Возможность указать на одного монстра в своей среде удерживала их от поисков других. Впрочем, Холгар подозревал, что всегда вежливый и учтивый Антонио тоже неспроста обладает правом жить не со студентами, а в одном здании со священниками и преподавателями. И однажды вечером, выполняя тренировочное задание, он оказался от Антонио с наветренной стороны и сразу почуял явный запах смерти. Тогда он и понял, почему Антонио тоже живет отдельно ото всех.

Холгар вампиров, мягко говоря, недолюбливал, но скоро он обнаружил, что и Антонио тоже. Холгар не выдал тайны Антонио. Ясное дело, руководство Академии, зная, кто он такой, не желает его смерти. Холгар, как никто другой, понимал, что такое — иметь в себе темную сторону, которая не подчиняется твоей воле, и был признателен за то, что в качестве спарринг-партнера ему дали Антонио. Даже в человеческом облике оборотни гораздо сильней физически, чем обыкновенные люди. В благодарность за его сдержанность вампир помогал ему оттачивать бойцовские навыки. Остальные студенты вели себя с Холгаром осторожно, но кто таков Антонио, никто не догадывался до самого выпускного экзамена.

Они прошли мимо комнаты Эрико, чистенькой и аккуратно прибранной, с медной статуэткой Будды на столике. Она уже ушла, но в воздухе еще висел ее густой аромат. Она прошла здесь не более двух минут назад. Запах каждого человека неповторим, он состоит из очень многих составляющих. Это сложная комбинация шампуня, крема для бритья, мыла, зубной пасты, стиральных порошков, деодоранта, даже ткани его одежды и кожаной обуви на ногах. Кожа, пластмасса, холст, резина — все эти материалы имеют свой отчетливый запах. Потом идут продукты, которые человек потребляет. Запахи определенных их видов, особенно лука и чеснока, могут выделяться порами кожи несколько дней и даже недель. И никакие полоскания и зубные эликсиры тут не помогут. Болезни, потоотделение, химические изменения в организме — все это участвует в формировании сложной картины запаха человека. Тончайшие изменения можно определить и компенсировать чем-то другим, но если ты хочешь сбить со следа идущего по твоему запаху оборотня, то это сделать очень просто — поменяй шампунь на другой с более едким запахом, воспользуйся деодорантом лица противоположного пола и начни добавлять себе в еду чеснок. Или кури, как паровоз, или как, например, Джеми.

Они вышли из общежития, пересекли небольшой дворик, выложенный булыжником и уставленный статуями и распятиями, и подошли к одному из административных зданий. Здесь располагался кабинет отца Хуана, где они его и нашли, меряющего шагами пол от стенки до стенки. Помещение было прекрасное, отделанное старинными вековыми деревянными панелями, вырезанными так, что они казались складчатыми. Мебели было немного: столик из эбенового дерева, инкрустированный перламутром, современные хромированные, с сиденьями из черной кожи стулья, которые совершенно не гармонировали с прочей обстановкой. На стене висел огромный витраж, изображающий святого Иоанна Крестного, беседующего с Христом. Холгар не мог не согласиться с большинством знающих отца Хуана в том, что священник, с его выдающимися скулами, покатым лбом, большими, слегка запавшими глазами, очень похож на этого святого.

Но к слухам о том, что отец Хуан — реинкарнация Сан-Хуана де ла Круса, Холгар относился скептически. Однако отец Хуан — действительно человек очень странный, с этим трудно поспорить. Казалось, он сам культивирует в себе «имидж» человека загадочного, по крайней мере, в глазах Холгара. На столе в кабинете стояла копия статуи святой Терезы Авильской работы Бернини. Святая была изображена в состоянии мистического экстаза, голова откинута назад, губы раскрыты, рядом полнощекий купидон в виде ангела с улыбкой готовится проткнуть ее небольшим пылающим копьем. В другое время Холгар, как вполне современный и здоровый скандинавец, внутренне фыркал по поводу откровенной эротичности этой сцены. В чувствах, которые испытывала изображенная святая, не было ни капли мистического. Католики, думал он, в целом чрезвычайно сдержанны в проявлении подобных чувств. Стоит взглянуть на Антонио.

Но сейчас Холгар понимал, что произошло что-то серьезное, и не позволил себе ни звука, хоть отдаленно напоминающего подавленный смех.

Эрико и Антонио сидели тихо, не скрывая своего любопытства. Холгар, Джеми и Скай заняли свои места. Два стула оставались свободными, один для отца Хуана, второй — для Дженн. Она все еще была в Штатах, на похоронах деда. Холгар очень скучал по ней. У нее был такой интересный взгляд на мир, он был уверен, что из нее получится превосходный охотник, ей нужно только избавиться от излишней скованности.

Отец Хуан повернулся, быстро пробежал взглядом по лицам собравшихся и сел, сложив ладони на столе и сгорбившись.

— У нас проблема, — сказал он.

Никто не произнес ни слова. Если бы не было проблемы, стоило ли тогда их всех будить в такой час.

— Вам известно, что в мире существует группа ученых, разрабатывающих новое оружие, которое должно помочь нам выиграть эту войну. И у меня в связи с этим есть новости.

— Пожалуйста, поделитесь с нами, сенсей, — сказала Эрико, часто кивая головой.

— Да-да, этих Проклятых так просто не убьешь нашими средствами, — заметил Джеми. — Получить в руки что-нибудь новенькое было бы, черт возьми, здорово.

— Искусственный солнечный свет? — спросила Скай.

— Ядовитый газ типа боевой чесночной эссенции? — высказал предположение Холгар.

— Да хотя бы какие-нибудь гранаты, начиненные деревянными осколками, — вставил Джеми.

Отец Хуан спрятал улыбку.

— Вообще-то, они работают с вирусами.

— То есть что-то вроде гриппа? — недоверчиво фыркнул Джеми.

Лицо отца Хуана даже не дрогнуло.

— Si. Я всего в точности не знаю, но, вероятно, с вирусами, которые должны поражать лишь определенные красные кровяные тельца.

— Которые делают вампира вампиром? — спросила Скай.

— Да.

Голос отца Хуана на секунду пресекся.

— И его надо впрыскивать натурально насильственным способом.

— Вспрыскивать, значит, — повторил Джеми. — То есть делать Проклятому прививку, так, что ли?

— И скоро она начнет действовать? — перебила Эрико.

— Они еще сами не все знают, — ответил отец Хуан, поочередно оглядывая всех. — Вещество вводится под кожу.

Скай сморщила носик.

— Что-то мало похоже на настоящее оружие, — с сомнением заметила она.

— Можно, конечно, сделать специальные пули, но опять же, на каждого вампира по выстрелу, да не во всякого вампира попадешь, — сказал Холгар. — Не намного лучше, чем старый добрый кол.

Отец Хуан глубоко вздохнул.

— Согласен, но если разрабатываемое средство будет действовать, можно подумать о том, как инфицировать всех вампиров сразу.

Холгар скосил глаза на Антонио. Если это все будет так, то вирус убьет и этого вампира. Видимо, такие же мысли пришли в голову и остальным — Ерико и Скай обменялись тревожными взглядами, а рот Джеми растянулся до ушей.

— Ученые работали в передвижной лаборатории, которая два раза в неделю меняла местоположение, — продолжил отец Хуан. — Но два дня назад вся партия самого на данный момент многообещающего штамма вируса была похищена, его даже не успели тестировать. Во время нападения большая часть ученых, занятых этой разработкой, были убиты.

Джеми с силой ударил кулаком по колену; Антонио молча осенил себя крестным знамением. Скай молча смотрела в пол, а у Эрико задергалась мышца щеки. Холгар сложил на груди руки. Все ждали продолжения: ведь отец Хуан разбудил их среди ночи не для того, чтобы просто сообщить о трагедии.

— Ясно, чья это работа, — заметил Джеми. — И вампиры, конечно, все уничтожили, так?

— Пока мы не знаем, — слегка нахмурившись, ответил отец Хуан. — В правительстве никто не соизволил сообщить мне подробностей. Но я все-таки кое-что раскопал. Мы знаем, что los Malditos[21] не представляют собой единого, сплоченного и организованного врага. Они воюют не только с нами, но и между собой, как, впрочем, и люди. Так вот, они могут усовершенствовать это оружие и использовать его против своих внутренних врагов, то есть, против вампиров же.

— Ну, и прекрасно… как говорится, дьявол им в помощь, — сказал Джеми.

— Думай, что говоришь, сын мой, — сделал ему замечание отец Хуан. — И слушай, не перебивай.

Все одновременно наклонились вперед, а у Холгара смех застрял в глотке. Пускай они постоянно препираются, но они — одна стая. Что с того, что все в отряде разные, каждый яркая личность, они действуют, а нередко и думают одинаково. Пусть не все признают это, но у каждого существует глубокая потребность в крепкой связи с остальными, и он не исключение. Просто он больше других сознает это, потому что у него мощный инстинкт всегда согласовывать свои действия со стаей своих.

— Военные считают, что у Проклятых такие планы есть: изучить свойства вируса и изготовить вакцину, — сказал отец Хуан.

— И тем самым стать еще сильнее, — задумчиво произнес Джеми. — Так всегда бывает. Враг учится, сражаясь с тобой, — он бросил быстрый взгляд на Эрико.

— Отец Хуан, вы же неспроста рассказываете нам все это? — спросила Скай.

— У испанских военных есть информация о том, куда Проклятые доставили контейнеры с вирусом, — ответил отец Хуан.

— И правительству нужно вернуть его обратно? — догадался Холгар.

— Что, опять мы? — вскричал Джеми.

— Anno, sensei… — начала Эрико по-японски, и лицо ее затуманилось.

Так всегда было, когда она волновалась. Холгар знал, что ей не хотелось спорить с отцом Хуаном.

— Учитель… вы путаете нас с людьми типа Джеймса Бонда, — продолжила она. — Мы охотимся на вампиров. А подобными вещами не занимаемся.

Она опустила голову в поклоне.

— Прошу вас, простите меня, учитель. Я не хотела быть неучтивой, но…

— Она права, — сказал Джеми. — Наше дело совсем другое. Мы охотники.

Отец Хуан склонил голову и подался вперед. Холгар наблюдал за происходящим полузакрытыми глазами. Эрико, конечно, вожак стаи, ее назначили, но все равно главный — отец Хуан. Иногда Холгар думал, насколько подходит Эрико к роли Великого Охотника. Впрочем, каждый в этой комнате считал, что эликсир нужно было, разумеется, вручить ему. Каждый пришел в Академию, чтобы стать избранным.

— Все вы знаете, что среди испанских военных не стихают разговоры о том, чтобы нас расформировать, — позволил себе заметить отец Хуан. — Они боятся нашей независимости, боятся, не обойдется ли когда-нибудь наше формирование слишком дорого. Сейчас сложилась ситуация, подобная той, которая была при Франсиско Франко, когда он делал все, чтобы Испания не участвовала во Второй мировой войне. Испания так и не объявила войны ни союзникам, ни немцам. Испания осталась нейтральной страной, и он тем самым сохранил жизни тысяч, сотен тысяч испанцев.

— И превратил Испанию в страну с жестоким диктаторским режимом, — пробормотал Антонио. — Кому нужна такая жизнь…

Мрачное выражение лица отца Хуана смягчилось.

— Но ты все-таки жил, Антонио. Ты воевал против Гитлера под знаменами генерала де Голля.

— И в награду был «обращен», — напомнила священнику Скай.

Это, в общем-то, все, что они знали про Антонио: он дрался на стороне союзников и однажды, когда убегал от немцев, на него напал вампир.

— Лучше б погиб, это спасло бы его от необходимости постоянно пускать кому-нибудь кровь, — проворчал Джеми, словно это заявление дорого ему стоило.

Не было сомнения, он бы очень хотел, чтобы Антонио не встретился тогда со своим «крестным отцом».

— Сейчас снова мировая война, — пробормотал Антонио. — Вожди народов склоняются перед завоевателем, чтобы спасти своих людей. Наше правительство желает прекратить борьбу со своим злейшим врагом. Но из этого и тогда ничего не получилось, и сейчас не выйдет.

— То же самое Англия сделала с моим народом, — сказал Джеми. — Швырнула нас, ирландцев… в пасть к волкам.

Он сложил руки и покачал головой.

— Нет, отец Хуан. Мы им не нравимся, ну, так пусть сами ищут свой вирус. Мы им не мальчики на побегушках. Пошли они все…

— Согласен, Джеми, но я что-то не вижу, что у нас есть выбор, — возразил отец Хуан. — Нам нужна поддержка военных. А с помощью этого оружия мы можем победить в войне. Если, конечно, оно окажется эффективным.

— А если не окажется? — спросила Эрико.

— Тогда уже будет все равно, мы долго не протянем.

— Да при чем здесь оружие? — сказал Антонио. — Надо как можно дольше оттягивать наше расформирование, а это связано с военными, так?

— Это оружие действительно очень важная вещь, — сказал отец Хуан. — Даже если оно будет убивать вампиров по одному.

— Думаю, вы правы, — проговорил Джеми. — Когда еще сконструируют автомат, стреляющий деревянными пулями… Другого высокотехнологичного оружия пока у нас нет.

Он посмотрел на Антонио и кисло улыбнулся.

— Чушь собачья, — медленно проговорил Холгар.

— А тебе что не нравится? — спросил Джеми. — Боишься опасности для других нелюдей, как ты?

— Это невозможно узнать, пока не протестируешь, — сказал отец Хуан, откинувшись на спинку стула. — Вирус этот — не такая простая штука, как кажется на первый взгляд. И наши хотят во что бы то ни стало заполучить его обратно.

— Они не наши, — сказал Джеми. — И если уж говорить начистоту, среди нас есть предатель, и вы, отец Хуан, это знаете.

Он перевел взгляд на Антонио.

— А сам он, вероятно, уже собирается поскорей смотаться отсюда, послать донесение по имейлу своему «крестному отцу», и…

Как молния, Антонио метнулся через всю комнату к Джеми и схватил ирландца за горло. Глаза испустившего злобный рык вампира загорелись красным, как раскаленный уголь, светом, видно было, что рассвирепел он не на шутку.

— No soy el traidor,[22] — сжав челюсти, проговорил Антонио, и все увидели его растущие клыки.

— Уберите от меня этого придурка! — сдавленно прохрипел Джеми и сделал движение, чтобы упереться коленом в грудь Антонио, но тот уже отскочил от него, и Джеми вместе со стулом с грохотом рухнул на пол.

— Хватит! — закричал отец Хуан, вскакивая из-за стола.

Он сделал руками пассы, и Холгар почувствовал, как в комнату льется, заполняя все ее углы, свежий поток покоя. Учитель и раньше производил магические действия, чтобы утихомирить страсти. И иногда они действовали на буйных саламанкийцев.

Но, увы, не всегда.

— Не будем тратить время попусту, и так уже два дня потеряли, — сказал отец Хуан. — В общем, считайте, что это приказ. И… есть еще кое-что.

— Еще?! — вскричал Джеми, вставая.

По лицу отца Хуана видно было, что ему в высшей степени неловко. Холгар напрягся. Он подумал про Дженн, и пальцы его вцепились в ручки кресла.

— Среди спасшихся оказался ученый, возглавлявший проект. Он спрятался в лабораторном морозильнике, и они его не заметили.

— Вы уверены, что его тоже не превратили в вампира? — спросил Джеми, многозначительно глядя на Антонио.

— Его проверяли. Если найдете вирус, только он сможет подтвердить, что это тот самый. Поэтому… возьмете его с собой.

— Вы хотите, чтобы мы взяли на охоту этого шпака? — вырвалось у Холгара.

Эрико побледнела.

— Anno, sensei… — снова сказала она.

— Что значит шпака? Ради таких, как он, вы ведете борьбу, — ответил отец Хуан. — Да, я хочу именно этого.

Отец Хуан посмотрел на часы.

— Я договорился с этим ученым о встрече. Его зовут доктор Майкл Шерман. Антонио придется остаться, там слишком яркое солнце. Он присоединится к вам позже.

Антонио кивнул.

Отец Хуан снова сел за стол.

— Захватите еду и полный боекомплект.

— Gomenasai…[23] — пробормотала Эрико, встала и низко поклонилась. — Hai, hai, sensei, — сказала она. — Да, отец Хуан.

— Ты сказала «да»? — сощурился на нее Джеми. — Эри, ведь это безумие. Это не наша работа.

— Джеми-кан, — тихо ответила она. — Я должна повиноваться желаниям моего учителя, и это мой собственный выбор. Я как-никак Великий Охотник.

И этим все решилось.

Все, как один, встали, но, выйдя из кабинета отца Хуана, рассыпались в разные стороны. Холгар знал, куда направляются все остальные. Антонио пойдет в часовню молиться и медитировать. Скай отправится на свежий воздух чертить магический круг и совершать оградительный ритуал. Эрико побежит в спортзал разминаться. Джеми помчится в свою комнату и в ярости начнет ломать все, что попадется под руку, потом соберет все необходимое и три раза проверит свой арсенал.

Сам Холгар направился прямо на кухню.

Однажды он познакомился там с одним странным, чудаковатым монахом по имени Мануэль. Он был уже далеко не молод и толст, как говорят, щеки со спины видны, впрочем, как и положено быть повару.

— Отец Хуан никогда меня не слушает. Будит и приказывает, чтобы я приготовил еды на всех, кто отправляется на операцию. Всякий раз я говорю ему: «Ведь мою стряпню станешь есть один только ты». Но он все равно всякий раз приказывает готовить на всех.

— Ja, tak. Извини за беспокойство, — сказал Холгар.

Мануэль пожал плечами.

— Vale, vale.[24] С тобой всегда просто, это с другими проблемы.

Он подал Холгару тарелку сырой оленины. Из уважения к нему Холгар пошел есть в пустую столовую. Большинство в школе терпеть не могли есть вместе с ним в обычные часы приема пищи. Впрочем, он был бесконечно благодарен Мануэлю за то, что тот уважал его диету.

Оборотни могут употреблять и пищу, прошедшую кулинарную обработку, но она им кажется невкусной. И от нее часто болит желудок. Пищеварительный тракт у них приспособлен для переваривания сырой и свежей еды. Все, что пролежало больше шести часов, кажется им испорченным.

Рядом теперь никого не было, и он ел сырое мясо руками. Не торопился, не глотал кусками, как голодный волк, вволю наслаждался вкусом сырого мяса.

Покончив с едой, он как человек воспитанный отнес пустую тарелку на кухню. Принимая ее, Мануэль осенил его крестным знамением, и тот в благодарность склонил голову. Как и многие скандинавы, Холгар был лютеранином, но в роду их никто ни во что не верил, поклонялись одной только луне. В этом отношении он был очень похож на маленькую Скай. Он улыбнулся, вспомнив об этой юной англичанке. Но тут же вспомнил и о предстоящей операции, и улыбка его погасла. Джеми прав. Они все не для этого приехали в Саламанку.

Философично отрыгнув, он вернулся к себе в комнату, собрал сосуды со святой водой, с десяток деревянных колов и небольшую коробочку мятных леденцов, приправленных чесноком, которые когда-то были в новинку, а сейчас высоко ценятся как эффективное средство, отгоняющее вампиров. В последнюю очередь Холгар повесил на шею довольно большой, четырехдюймовый деревянный крест. Его подарил ему в день окончания академии отец Хуан. По центру креста был искусно вырезан агнец, а на концах волчьи головы. Волк, который служит Агнцу Божьему вместо того, чтобы пожрать Его. У этого попа извращенное чувство юмора, которое он большей частью не демонстрирует, но в присутствии Холгара частенько проявляет. В отце Хуане есть что-то волчье, и Холгар нередко ощущает некую странную близость с ним, словно они одной породы.

Удовлетворенный, Холгар направился в часовню. Там у передней скамейки стоял на коленях Антонио, и Холгар сел позади, в третьем ряду. Достаточно близко, чтобы дать понять о своем присутствии, но и вполне далеко, чтобы не мешать. Он закрыл глаза и стал ждать.

«Интересно, увидим мы снова когда-нибудь Дженн?» — думал Холгар.

Среди военных уже заключали пари, долго ли просуществует отряд саламанкийцев. Сегодня кое-кто из них имел шанс разбогатеть.


Беркли

Хеда и Дженн


Хеда очень испугалась. Она поняла, что сестра с отцом собираются куда-то ехать. Подслушала их разговор. Она так встревожилась, что ей стало дурно, в груди что-то так и ныло. Первой мыслью было ехать за ними в маминой машине. Но у мамы чуткий слух, она, скорей всего, застукает ее, и у нее ничего не выйдет.

«Беспокоиться не о чем», — твердила она себе. И сама в это не верила. Если уж действовать, то делать это надо сейчас, пока Дженн моется в ванной. Хеда схватила ингалятор, сунула его в карман джинсов и двинулась к черному ходу, где была вешалка для ключей в виде бронзовых кошечек. Схватила запасные ключи от отцовской машины, темно-синей «Тойоты», и, потихоньку закрыв за собой дверь, проскользнула в гараж.

Недолго думая, она нажала кнопку дистанционного управления и отперла багажник. В тусклом свете увидела ярко-желтую рукоятку и схему открывания багажника изнутри. В детстве эта картинка всегда вызывала у нее любопытство. Больше всего в жизни ей хотелось проверить, работает ли это на самом деле. Но сейчас не было времени; она быстренько залезла в багажник, крепко закрыла глаза и захлопнула крышку. И сразу на собственной шкуре узнала, что такое клаустрофобия, боязнь закрытого, тесного пространства: у нее немедленно сжало горло. Она изогнулась, чтобы достать из кармана ингалятор, как вдруг услышала, что дверь в гараж открылась и снова закрылась. Она замерла, боясь пошевелиться: не дай бог, ее обнаружат.

— Ты уверена? — послышался приглушенный голос отца.

— Абсолютно, — ответила Дженн.

Хеда закусила губу. Она с детства изучила интонации родителей и сестры. И поняла, что отец ее чем-то расстроен и нервничает. Но еще она поняла, что, несмотря на уверенный тон ответа, Дженн чем-то напугана. Ей стало еще страшнее; она нащупала шнур и намотала его на руку, готовая в любой момент потянуть и выбраться из багажника, плевать, что они ее увидят.

«Как же ты собираешься ехать в Испанию и воевать с вампирами, если минуту не можешь спокойно просидеть в замкнутом пространстве?» — мысленно спрашивала она себя. Со вздохом Хеда отпустила шнур, и тут как раз заработал мотор. Она ощущала вибрацию машины щекой, прижав ее к коврику на полу багажника.

Машина дала задний ход. Она напряглась; машина развернулась и тронулась вперед. Возвращаться было поздно. Машина набрала скорость, и Хеда снова стала нащупывать ингалятор. Ей удалось выудить его из кармана, и она сделала глубокий вдох.

Ей стало легче как раз тогда, когда они помчались совсем быстро, видимо, выехали на автостраду. Машина подпрыгнула, и Хеда больно ударилась головой и плечом в крышку багажника. Во рту ощутился вкус крови — она прикусила язык; жуткий страх пронизал все ее существо. Ведь кровь вампиры чуют на очень большом расстоянии. А вдруг они их обнаружат? Со сколькими вампирами сможет справиться Дженн? А скольких она убила, трех, четырех или даже больше?

Ей было очень страшно, на глаза навернулись слезы. Вспомнились все, кого она могла потерять: отец, мама, сестра… и жизнь свою тоже жалко терять.

«И никогда я не стану чьей-то женой и матерью, — в отчаянии думала она. — Не поступлю в колледж, и даже школу не закончу. Никогда не буду танцевать на выпускном вечере».

В свете всего остального последняя мысль показалась ей настольно нелепой, что она перестала плакать.

«Держись. Бери пример с Дженн».

Когда они съехали с автострады, кровь из языка уже не шла, и она немного успокоилась. Машина сделала несколько быстрых поворотов, и от этого, вкупе с тряской и нагревшимся от мотора багажником, ее стало тошнить. Она прижала руку ко рту, изо всех сил пытаясь подавить тошноту. Но химический привкус, оставшийся от ингалятора, усугублял ее.

Машина остановилась. Ах, как хотелось потянуть за рукоятку, выкатиться на свежий воздух и найти местечко в кустах, чтобы вырвало! Но она заставляла себя лежать тихо; слышно было, как открылись дверцы, и сразу машина приподнялась на рессорах: отец и сестра вышли на воздух.

— Не отходи от меня далеко, — услышала она голос Дженн.

— Солнце еще высоко, — отозвался отец.

— Это ненадолго.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Слова Дженн доносились до ее сознания сквозь приступы тошноты, и по спине ее побежали мурашки. Дженн так долго воевала с вампирами, что у нее самой голос теперь звучал как-то по-вампирски. Хеду охватила настоящая паника.

«А вдруг Дженн и вправду стала вампиром?» — подумала она.

Хеда заставила себя сделать глубокий вдох.

«Дженн была на похоронах, а похороны были днем. Она никак не может быть вампиром. Но с другой стороны, что мы знаем о них? Вот говорят, что они не могут превращаться в летучих мышей, но Мери, подруга ее двоюродной сестры Тины, говорила, что ее сестра однажды своими глазами видела, как один из них взял и превратился в летучую мышь».

Хеда вдруг поняла, что больше не слышит, о чем говорят отец и Дженн. Как ни напрягала слух, не услышала ни звука. Скорчив от усилия физиономию, она потянула за шнур безопасности, и багажник со щелчком открылся. Сработало! Искорка этой маленькой победы согрела ей душу; она слегка приподняла крышку багажника и осмотрелась.

Все было окутано туманом, ни единый лучик солнца, если он где-то и был, не достигал поверхности земли. Она откинула крышку, выбралась наружу и принялась часто дышать чистым, прохладным воздухом, пока не прошла тошнота.

Дженн с отцом нигде не было видно. Почему они приехали сюда перед самым закатом, да еще в такой туман? Отец всегда был осторожен, а уж Дженн…

Хеда раскрыла рот. Дженн уехала до того, как вампиры захватили власть в городе. Она, вероятно, не догадывалась, почему в качестве одного из своих штабов они выбрали именно Сан-Франциско. Вовсе не потому, что доступ в город можно контролировать, наблюдая за движением через мосты. И не потому, что отцы города сдали его практически без борьбы. Причиной здесь был туман. Когда с залива надвигались его густые волны, вампиры могли выходить из своих убежищ даже днем.

А сейчас туман такой, что гуще представить себе невозможно.

ГЛАВА 6

Придите к нам, о, дети света,
Вам тяжко, и мы знаем это.
Возьмитесь за руки, вампир и человек.
Отныне станем братьями навек.
Вы годы в тяжкой провели борьбе,
Все позади, благодарение судьбе.
Войне конец, на всей Земле настанет счастье.
Порознь мы слабы, вместе не страшны напасти.

Мадрид, Испания

Саламанкийские охотники: Антонио, Холгар, Скай, Эрико и Джеми


Опустилась ночь; как только отряд достиг цели назначения, Эрико позвонила и приказала Антонио присоединиться к ним. За ученым присматривали сочувствующие священники, друзья отца Хуана, в одной церквушке. Антонио, как и Джеми, скептически относился к этой операции, но ему было интересно, кто именно связался с учителем и попросил о помощи.

Антонио поставил машину на стоянке и пешком пошел через парк Ретиро, мимо фонтана Падший Ангел. Скульптура изображала только что изгнанного с небес ангела света Люцифера, который с распростертыми крыльями и раскинутыми в смятении и страхе руками падал прямиком в ад. По периметру основания фонтана на прохожих кто хитро, кто злобно, а кто с вожделением смотрели, изрыгая изо ртов воду, фигуры, олицетворяющие порок. Фонтан построили давно, Антонио тогда еще не родился и, увидев его еще ребенком в первое посещение Мадрида — его привезли на исповедь и причастие, — он очень напугался. И теперь, перекрестившись, он с глубоко неприязненным чувством постарался обойти его стороной.

«Испания моя, неужели ты тоже будешь изгнана из рая? Неужели ты в конце концов капитулируешь, как и многие другие страны? И станешь во всем потакать вампирам, делая вид, что не замечаешь их клыков, не замечаешь, как они пьют кровь твоих детей?»

Сразу за парком стояла церквушка, небольшое, красивое здание в стиле барокко и с колокольней. Стрельчатые окна ее были заколочены досками. На двери висело объявление: «Служба наша посвящена всем, кто призван Богом».

Антонио обошел церковь, высматривая дом пастора, нашел, и молодой, угрюмый священник проводил его в небольшую комнатку, предназначенную для молитв и размышлений. Возле двери стояла купель из резного камня со святой водой; он окунул пальцы и перекрестился — кроме него, ни одному вампиру это было не под силу.

В отдельной нише этой скудно обставленной комнатки стояла статуя Сан-Хуана де ла Круса; склонив голову, он, казалось, молится за всякого, кто входит сюда. Перед его фигурой мерцали свечи, и в их колеблющемся свете казалось, что на устах святого играет улыбка. Антонио подумал, что это добрый знак: покровитель Академии как будто сам лично провожает отряд на опасное задание.

Остальные четверо саламанкийцев уже сидели на диванах и в мягких креслах. Одетая в серый плотный свитер и такую же вязаную шапочку, Скай посмотрела на него с благодарной улыбкой, а остальные наклонили головы, приветствуя его прибытие. Все были одеты не по-летнему — на улице уже довольно холодно. Работал электрический камин, от него шел горячий воздух. В конце февраля в Мадриде всегда прохладно и сыро, даже для Холгара. Слава богу еще, что не было снега.

Сидя на краю стола красного дерева, второй молодой священник кивнул Антонио, и тот поклонился в ответ. Козлиная бородка служителя церкви придавала ему несколько сатанинский вид. А возле стола стоял, видимо, тот самый человек, ради которого они сюда прибыли.

Этого ученого червяка Антонио мог бы легко перекусить пополам. В своей внешности он воплощал все мыслимые стереотипы, якобы присущие людям этой профессии. Худенький, маленького ростика, бледнокаштановые волосы, водянисто-голубые глаза, прячущиеся за толстыми стеклами очков в черной оправе. Лет сорока, может быть, моложе. На лице тревога, глазки так и бегают.

— Называйте меня отцом Луисом, — обратился священник к Антонио. — А это доктор Майкл Шерман.

— Hola. Сото estas? Er; estan[25] — спросил этот человек на ломаном испанском.

— Так ты не испанец, Мик, говори по-английски, — проворчал Джеми.

— Извините, да, спасибо, — сказал Майкл с заметным облегчением.

— Американец, что ли? — удивленно спросил Антонио.

— Да, — кивнул доктор Шерман. — Из Мэрилендского университета. Впрочем, сейчас уже нет.

— А здесь что вы делаете? — спросил Холгар.

Ученый сдвинул очки на лоб.

— Ну, может быть, помните из школьных уроков биологии, что…

— Хватит болтать, — сказал Джеми. — У нас тут не все ходили в школу, надо было кому-то спасать мир от заразы.

Эрико покраснела. Антонио вежливо ждал ответа.

— Ну, хорошо, — доктор Шерман вздернул подбородок. — Несколько лет я посвятил поискам надежного лекарства от лейкемии… то есть рака крови. И понял, что мои исследования позволяют создать такой штамм лейкемии, который, будучи введенным в кровь вампира, способен разрушить его организм изнутри.

Холгар негромко присвистнул.

Майкл чихнул.

— Извините, у меня аллергия.

Он вытащил из кармана пачку бумажных носовых платков и высморкался. Потом секунду внимательно рассматривал то, что выскочило у него из носа.

Джеми сощурился и оглядел остальных, словно хотел сказать: «И этому дурню доверили секретную технологию?»

— Мне кажется, наш товарищ хотел узнать, почему вы занимаетесь этим здесь, а не у себя дома, — мягко сказала Скай, — в Америке.

Шерман поискал глазами урну для мусора. Увидел ее возле рабочего стола отца Луиса, скатал салфетку в шарик, метнул и попал в край урны. Шарик отскочил, упал на пол рядом.

Скай хихикнула.

— Шерман-сенсей, пожалуйста, простите нас, — сказала Эрико, метнув на нее сердитый взгляд. — Мы никак не хотим вас обидеть.

— О, — отозвался он, — все в порядке. Меня уже предупредили, что вы народ, в некотором смысле… живой и жизнерадостный.

Он с готовностью улыбнулся.

— Как, впрочем, члены всех отрядов особого назначения, только вы несколько… моложе.

— Это все относительно, — ответил Холгар, а по губам Антонио пробежала бледная улыбка.

Доктор Шерман недоуменно нахмурился. Пожал плечами.

— Ну, да ладно. В общем, я вышел на… определенных людей из… правительства, но они сказали, что это их не интересует. И в тот же вечер моя лаборатория — единственная, кстати, в Америке — была разгромлена. Я в это время должен был быть там, работать, но ненадолго вышел погулять, подышать свежим воздухом. Когда вернулся и увидел, что там творится, испугался и убежал.

Охотники переглянулись: выходит, один из членов отряда сейчас находится фактически на вражеской территории. Джеми сжал зубы и пробормотал ругательство, а Холгар бросил Антонио сочувственный взгляд.

— И вы приехали сюда? — спросил Антонио. — В Испанию?

Шерман кивнул, глядя в пространство, словно видел там нечто, невидимое остальным, что-то такое, о чем он, возможно, предпочел бы забыть.

— Ну, да, я узнал, что Испания не подняла лапки кверху и не стала плясать под их дудку. И оказался прав.

Он поклонился, словно лично благодарил каждого из них.

Антонио снова не мог не вспомнить про Дженн, которая тоже бежала из Америки в Испанию, чтобы вступить в ряды бойцов, уничтожающих вампиров. Он вздохнул. Мысли о Дженн всегда мешали ему сосредоточиться.

— Позвольте мне рассказать о последнем нападении, — сказал Шерман. — Дело в том, что буквально перед тем как это случилось, я зашел в морозильную камеру, мне нужно было там взять кое-какие культуры. Потом услышал грохот и треск и не стал высовываться, сидел тихо, так вот и остался живой. А когда вышел, то увидел… — тут голос его понизился, — что все они… мертвые.

Антонио посмотрел на Джеми, слушавшего с крепко сжатыми челюстями. Казалось, вся поза ирландца говорила: «И мы все будем мертвые, если отправимся на эту чертову экскурсию».

Как и те трое Великих Охотников. Неужели их подставили?

Шерман шмыгнул носом и вытер его еще одной салфеткой. Он явно подцепил какую-то инфекцию. У вампира Антонио это вызывало отвращение. Инфекция поразила кровь, а запах заразной крови вызывает у вампиров именно такую реакцию. Холгар неловко повернулся в своем кресле, и Антонио не мог не подумать, уж не чует ли ее и этот оборотень. Эта инфекция, возможно, и спасла жизнь ученого во время последнего налета. Ни один вампир по доброй воле не станет пить его кровь, тем более что у них и так было чем заняться, у остальных крови хоть отбавляй, вампирам было не до этого недомерка.

Антонио опустил голову и кашлянул в кулак. Стоило ему только подумать о крови, в нем сразу происходила перемена. Он уже вполуха слушал объяснения доктора Шермана относительно свойств вируса. Если все, что он говорил, правда, то человечество наверняка выйдет из войны победителем. А что потом? При первом же случае Джеми использует вирус против него, для Антонио это была такая же истина, как и то, что солнце восходит на востоке и заходит на западе.

«Если только я не убью его первым».

Эта мысль уже не раз приходила ему в голову, но на этот раз отогнать ее было нелегко, как муху. Когда этот ирландец, горячая голова, начнет действовать против него или Холгара, и к чему это приведет?

В разговор вступил священник, и Антонио заставил себя прислушаться.

— Я позвонил вашему учителю, сообщил, что ваша встреча с доктором Шерманом состоялась, и он попросил передать, что вы выступаете через три часа и должны быть готовы.

— А разве нельзя сегодня отдохнуть, а выступить завтра вечером? — взмолился ученый. — Я столько натерпелся, я очень устал.

— Нельзя терять времени, — прямо ответил ему Антонио.

Но лицо этого человека казалось таким измученным, что Антонио даже подумал, уж не болен ли он.

— Уверяю вас, — гнул свое ученый, — несколько часов отдыха нисколько не повредит. Мы могли бы выступить завтра на рассвете.

Доктор Шерман нажимал на слово «выступить», стараясь говорить на языке спецназа. Антонио никак не мог понять, зачем они берут его с собой. Наверное, так надо, но для него это граничило с абсурдом.

Антонио посмотрел в сторону Эрико, надеясь, что Великий Охотник поддержит его. Но взгляд его перехватил Джеми. Ирландец хмуро улыбался.

— Верно говоришь, испанец, — процедил Джеми сквозь зубы.


Окланд, Калифорния

Дженн и Хеда


Куда ни взглянешь, окландские холмы покрыты белой завесой тумана. Окланд всего в восьми милях к востоку от Сан-Франциско, но погода здесь, как правило, такая же, в том числе и что касается густых туманов. Этот туман опустился, как только перестал дождь, все вокруг он накрыл белым покрывалом. Старые дома Окланда на склонах холмов, некоторые еще викторианской эпохи, и все в прекрасном состоянии, выстроились один за другим, образуя узенькие улочки. Сам город давно был поделен преступными шайками, но дома, расположенные на холмах, всегда поддерживали свое значение и статус.

Дженн поставила машину на небольшой стоянке, где жители пригорода в районе Залива обычно набивались битком в одну машину, чтоб дешевле было добираться до города. Стоянка была пуста, всякий хотел оказаться дома до темноты. И Дженн их в этом не винила.

Они с отцом вышли из машины и пошли вверх по крутому склону; их охватило потрясающее ощущение полной изоляции от остального мира. Дженн с удовольствием дышала холодным воздухом; через минуту она оглянулась, чтобы полюбоваться видом, который обещал быть восхитительным. Но Окланд и сам залив накрыло плотной пеленой тумана. Туман поглотил даже их машину, стоящую всего в сотне метров. «Мир, населенный призраками», — пришла в голову непрошеная мысль.

В Испании она скучала по туману и по бодрящему свежему воздуху. Она скучала по многому, что оставила дома. Сколько раз она грезила о том, как вернется домой, как ее встретят, о чем будут говорить. Но в ее грезах папа Че был жив, он приветствовал ее как героя, как равную себе. В ее грезах вампирам не было места… кроме Антонио.

Как ей хотелось рассказать про Антонио своей сестренке, рассказать, что она влюблена, что у нее такой сильный, красивый и заботливый парень. Но как скажешь ей, что Антонио — вампир? Да и остальным родственникам… представить себе невозможно. Станут задавать ненужные вопросы и еще больше все запутают. Как так, вампир, да разве это мыслимо? А то, что она жить без него не может, им просто невдомек.

По правде говоря, никто не понимал, откуда Антонио брал силы. Сам Антонио был убежден, что ему помогает Бог. Дженн просто не думала об этом. Она знала одно: никто, включая и самого Антонио, слыхом не слыхивал про других вампиров, которые по своей воле пошли бы против своих, встали бы на сторону добра.

Дженн споткнулась о неровный тротуар, память о землетрясении 1989 года. Она выровняла шаг и внутренне встряхнулась. Не расслабляться! Она всегда боялась отвлекаться на посторонние мысли. Слава богу, хоть еще светло, но все равно ничего хорошего этот туман не сулит. А тут еще отец идет рядом, и в случае чего его надо защищать.

Она посмотрела на отца: он молча пыхтел, преодолевая подъем. Весь напряженный какой-то. Пальцы сжаты в кулаки, мышца на щеке дергается. Помогая родным своего друга, он очень рискует, и ему, конечно, страшно. Да-да, ему сейчас нелегко, и она это понимает.

— Папа, ты все сделал правильно, — сказала она, стараясь говорить шепотом.

Хотя до захода солнца есть еще время, враг хитер, всюду могут быть уши.

— Надеюсь, — пробормотал отец.

Они прошли мимо еще десятка больших, роскошных домов. Вокруг клубился туман, время от времени приоткрывая то часть стены с безвкусной лепниной эпохи королевы Анны, то кусок изгороди, а один раз даже двух каменных львов, стоящих рядом с вымощенной булыжником дорожкой. Было такое чувство, будто перед ними мелькают разрозненные части какой-то загадочной картины. А потом туман загустел уже всерьез и закрыл собой все вокруг.

Отец остановился. Он положил руку на белый частокол ограды и стоял, словно глубоко о чем-то задумался.

— Другого пути нет, — простонал он.

— Что? — переспросила Дженн, оглядывая улицу и проверяя, не следят ли за ними.

Все ее чувства были крайне напряжены. Но кругом был только сплошной белый туман.

— Папа!

Отец распахнул калитку. Она внутренне собралась, стараясь сохранять полную боевую готовность. Нужно быть готовой ко всему, чтобы с ним ничего не случилось. Защитить его от любой опасности.

С той стороны, откуда они пришли, послышался звук быстрых шагов. Кто-то бежал вслед за ними.

— Они… Я думал, что наша встреча состоится в доме, — пробормотал папа.

— Папа! Зайди за калитку! — громко прошептала она.

— Я… о, Дженн…

— Папа!

Кажется, происходит что-то не то.

— Папа!

Он снова застонал. Невидимый бегун все приближался, звук быстрых шагов становился все тверже и громче. Встревоженная Дженн вытащила из колчана кол. Охотники не должны убивать людей. «А что, если это какой-нибудь соглядатай или охранник? Что, если они знают отца в лицо, потому что работа у них такая?» Она крепче сжала кол; жаль, что у нее нет пистолета. Сердце стучало, как пулемет, все чувства были до предела обострены.

Отец прошел через калитку. Она протянула к нему руку, но между ними клубился сплошной туман, и теперь она его не видела.

— Папа, надо уходить отсюда, — сказала она, снова повернувшись туда, откуда они пришли.

Шаги становились все громче. Кто-то явно, и не скрываясь, направлялся к ним. Кровь гулко стучала в ушах. Может быть, это просто какой-то бегун тренируется. Интересно, какой дурак занимается бегом в таком тумане?

— Нет, я же обещал, — ответил отец.

— Папа, подожди. Стой на месте и никуда не уходи.

Она ждала, готовая ко всему, все мышцы ее были напряжены. За спиной слышались тихие шаги отца, впереди — приближающиеся гулкие удары подошв об асфальт человека, бегущего прямо к ней.

Дженн приняла боевую стойку и приготовилась к бою.

Вот он уже совсем близко.

Дженн высоко подняла кол, страх охватил все ее существо. А если это полицейский с пистолетом? Или солдат с автоматом «узи»? Что, если этот дом давно известен, как место встречи членов сопротивления? Нельзя допустить, чтобы их схватили. Нельзя допустить, чтобы ее отца кто-то узнал. Если его увидят с людьми, защищая которых погиб его коллега по работе, его тоже убьют.

«И маму убьют, и Хеду тоже».

«Мне нельзя убивать людей. Если только мне не грозит явная опасность».

Уже слышно было неровное дыхание бегуна; она напрягла глаза, пытаясь разглядеть его в тумане. Незнакомец уже был всего в нескольких шагах, но туман был слишком густой, чтобы можно было разглядеть.

«Стой и назови свое имя!» — хотела уже закричать Дженн, но не рискнула, опасаясь, что ее услышит кто-нибудь еще.

Еще ближе.

Она замахнулась, готовая, если понадобится, вонзить кол прямо в грудь незнакомцу, и понимая, что это будет нарушением всех принятых ею на себя обетов. Хотела крикнуть отцу, чтобы он бежал. Вдруг перед ней возникла девичья фигурка, и Дженн уже замахнулась колом.

— Хеда!

— Берегись, сзади! — взвизгнула Хеда.

Дженн резко повернулась, и рука ее не дрогнула. Из тумана выскочила женщина, бросилась на нее, и во рту ее сверкнули острые клыки, но Дженн успела вонзить кол ей прямо в сердце.

— О, Боже, Господи, Боже мой! — вскричал отец, а вслед за ним закричала и Хеда.

Ужас охватил Дженн. Ведь день еще не кончился. Неужели она убила человека?

Но через секунду тело женщины рассыпалось в прах; Хеда все кричала в истерике и никак не могла остановиться.

«Вампир?! В дневное время?»

Но на нее надвигалось еще пятеро вампиров, горящие глаза их не мог скрыть никакой туман. Отец метнулся к ней, тяжело дыша, одной рукой он закрывал лицо, другую прижимал к груди. За спиной Дженн слышно было, как Хеда борется с очередным приступом астмы.

Дженн отступила на шаг назад; вампиры, рассыпавшись веером, брали ее в кольцо. Вот, значит, как, вампиры… В дневное время.

Она растерянно моргала глазами.

— Но как…

Самый высокий из них, щеголяющий классической внешностью вампира вплоть до гладко зачесанных назад черных волос и черного плаща, насмешливо улыбнулся:

— А ты разве не слышала, деточка, про густые туманы Сан-Франциско? Туман ведь рассеивает солнечный свет, и нам от него никакого вреда.

«Туман? Да-да, туман, конечно, туман! Вот почему Сан-Франциско стал их цитаделью. Вот почему вампиры совсем распоясались. И люди… — взгляд ее метнулся к отцу, стоящему с опущенными плечами, закрывшему руками лицо, как двухлетний ребенок, который не хочет смотреть на что-то страшное. — Люди это знают!»

Она с такой силой швырнула бутылочку со святой водой в подражающего Дракуле вампира, что, попав ему прямо в лоб, она разлетелась вдребезги. Он взвыл и принялся отчаянно тереть глаза. Трое других вампиров отпрянули, но пятый, худой блондин, двинулся к Дженн. Руки ее лихорадочно шарили по карманам. Левой рукой она плеснула перед собой на землю из бутылочки с освященным папой римским оливковым маслом, правой чиркнула о джинсы спичкой, та вспыхнула и упала на разлившуюся густую жидкость. Вампир прыгнул было на нее, но тут масло загорелось, и пламя охватило его ботинки и брюки.

Бедняга отчаянно заверещал, упал на землю и стал кататься, пытаясь сбить пламя, но вместо этого только поджег штаны своего ослепленного товарища.

— Папа, хватай Хеду и ходу отсюда! — крикнула Дженн; сердце ее билось так, что казалось, сейчас выскочит из груди.

Огонь на земле скоро погаснет, а у нее оставалась только одна бутылочка масла. И против нее еще три вампира, и видя, как они ведут себя, спокойно и терпеливо наблюдая за ее действиями, можно было догадаться, что это самые толковые из них.

Дженн достала из кармана еще один кол и крепко сжала его в руке. Пальцы ее были скользкими от пота, ей казалось, что от нее буквально смердит мерзким страхом. Она вспомнила Испанию, вспомнила горящую церковь, свою неуверенность в себе…

«Прекрати! Ты лучше, чем думаешь о себе, ты справишься!»

Пламя охватило раненых вампиров, и скоро они тоже рассыпались в прах. Их товарищей это нисколько не расстроило.

Она достала вторую бутылочку с маслом и разбила ее о деревянный частокол, окружающий дом и двор. Чиркнула спичкой, подожгла масло, и частокол тотчас вспыхнул. И скоро вампиров окружало яркое пламя, подпитываемое маслом.

Она сделала шаг назад. Один из этих трех, немолодая уже женщина, с беспокойством смотрела на пылающий частокол. Дженн достала еще пару колов из карманов и с опаской посмотрела на отца, который был совершенно парализован страхом. Значит, кто-то их предал.

— Где эти люди, которым нужна помощь? В доме? — крикнула она.

Он медленно покачал головой. Лицо его выражало стыд, смешанный со страхом и… отвращением — таким отца она еще никогда не видела. Это так ее поразило, что голова ее непроизвольно дернулась.

— В этом доме никогда не было людей, — ответил он довольно громко, перекрывая треск пламени.

— Что? — удивленно переспросила она, совсем сбитая с толку.

— Он сказал, что в доме не было никаких людей, — проворковал за ее спиной гортанный женский голос.

Дженн резко повернулась: лицом к лицу перед ней стояла еще одна вампирша — сущее воплощение зла. На ней был темно-красный кашемировый свитер и черные кожаные штаны в обтяжку. Черные волосы волнами падали на спину и плечи… словом, как в старинных фильмах ужасов показывали роковых женщин. Только у этой изо рта торчали отвратительные клыки, и она обладала нечеловеческой силой. Одной рукой она держала за горло Хеду. Сестра слабо сопротивлялась, ловя открытым ртом воздух.

— Хеда, — просипела Дженн, протянув к ней руку. — О господи, Хеда.

Едва касаясь ногами земли, Хеда смотрела на нее огромными от ужаса голубыми глазами. Губы ее шевелились, но ни единого слова не было слышно.

— В этом доме живут только вампиры, — плотоядно улыбаясь, проговорила вампирша.

— Это… неправда, — сказала Дженн, лихорадочно размышляя о том, успеет ли она проткнуть колом эту Проклятую до того, как она убъет Хеду. Интересно, живы ли обитатели дома или все перебиты во время внезапного нападения?

Проклятая вздернула голову. Глаза ее пылали сквозь туман бешеным огнем, но Дженн следила за каждым ее движением; несмотря на страх, все навыки охотника вернулись к ней. Один укус этой гадины — и Хеда будет мертва.

— Неважно. Твой дорогой папочка сказал, что ты собиралась кому-то там помочь. Вот и помогай. Ей, например, — ухмыльнулась вампирша, слегка тряхнув Хеду.

Хеда захныкала.

— Папа, о чем это она? — крикнула Дженн, не спуская глаз с Хеды с вампиршей.

Ответа не последовало.

— Расскажи дочке, — сказала вампирша, — про сделку, которую ты заключил с нами.

Снова молчание.

— Папа, какую сделку?

Голос отца так дрожал, что она едва разобрала смысл его слов.

— Дженн… Дженнифер… Я должен был спасти Хеду. Я сделал это, чтобы нас с Хедой и с мамой оставили в покое.

— И что ты пообещал им взамен? — крикнула Дженн, глядя на вампиршу и прислушиваясь к тяжелому дыханию Хеды.

— Скажи, скажи, — настаивала Проклятая, ослепительно улыбаясь Дженн.

Снова последовало молчание, на этот раз оно длилось дольше.

Когда на этот раз она услышала голос отца, он был холоден и бесстрастен.

— Тебя. Пообещал, что предоставлю им тебя.

КНИГА ВТОРАЯ ХЕЛ[26]

В ночи благословенной
Я лестницей спешила потайною —
О, жребий мой блаженный! —
Плененная тобою,
Когда мой дом исполнился покоя.[27]
Сан-Хуан де ла Крус, мистик шестнадцатого века из Саламанки

ГЛАВА 7

Мы охотники. Такие, как мы, традиционно существовали еще в те времена, когда вампиры не представляли угрозы человечеству, а были опасны лишь отдельным людям; в то счастливое время каждого Великого Охотника на вампиров готовил учитель. Охотник призван был защищать от Проклятых племя, селение или родной город. С младых ногтей Великий Охотник служил своему (и только своему) народу, он был один, он возвышался над остальными, был окружен уважением и почетом.

Теперь все переменилось.

Из дневника Дженн Лейтнер

Мадрид

Антонио, Холгар, Джеми, Эрико, Скай и доктор Майкл Шерман


Согласно информации, полученной отцом Хуаном, в подвалах Национальной библиотеки Испании на улице Пасео де Реколетос вампиры, похитившие вирус, организовали собственную лабораторию. Библиотека была основана в 1712 году королем Филиппом V. Только в тридцатые годы двадцатого века, во время гражданской войны у населения было конфисковано и спрятано под сводами библиотеки около полумиллиона книг; таким образом было сохранено от уничтожения много бесценных и редких текстов. Антонио много еще чего рассказал Скай об истории этого района, лишь слегка касаясь своего личного участия в событиях того времени.

Скай разделяла беспокойство Антонио по поводу операции: если Проклятые действуют столь нагло, что решились создать лабораторию, да еще в подвалах общественного здания, значит, у них есть свои люди в самых высоких коридорах власти. Кто его знает, говорила она, а вдруг эта так называемая «операция» была ловушкой, приготовленной для того, чтобы одним ударом решить непростую проблему испанского отряда охотников? Вместе с отцом Хуаном Скай бросала руны и сверялась с многочисленными арканами в поисках знамений, которые могли бы предсказать исход их миссии. Но ни она, ни этот эксцентричный святой отец, столь опытный в искусстве гадания, не могли предсказать, что приготовила судьба для охотников. Отец Хуан извинился и сказал, что ему остается только молиться за них.

Но Скай была дочерью Великой Богини, у нее не было ни малейшего повода верить в то, что христианский Бог станет за них вступаться.

И тогда она обратилась за помощью… к иным силам. Но и там не нашла ответа и стала беспокоиться, что, выйдя за пределы священного круга своего отряда, она могла раскрыть планы саламанкийцев и сделать их еще более уязвимыми.

Чувствуя себя виноватой, она чуть не рассказала все отцу Хуану, желая в случае собственной гибели получить отпущение грехов. Но страх заставил ее молчать; она решила, что все свои тайны унесет с собой в могилу.

Они вошли в здание, которое вызвало в памяти Скай образ древнегреческого храма; Холгар восхищенно присвистнул. Это был настоящий храм, где веками собиралось и копилось человеческое знание. Огромная библиотека хранила в своих стенах редчайшие книги, созданные столетия назад. Скай была уверена, что среди них таились и многие из считавшихся ведьмами утраченными вожделенных книг с заклинаниями и заговорами, вместе с томами, которые испанское правительство посчитало опасными для своего народа.

А если говорить об опасности…

Под одеждой они прятали оружие: под широкими плащами короткие мечи в ножнах, ингредиенты для коктейлей Молотова, липкой лентой прикрепленные к ногам. Саламанкийцы, а также «шпак», этот ученый, который, казалось, на ладан дышит, прошли мимо бесконечных стеллажей с книгами в красных и желтовато-зеленых переплетах с золотым тиснением. Скай не могла избавиться от мысли: а что, если среди этих книг есть такие, что содержат рецепты, которые могли бы помочь им вести свою тайную войну? Впрочем, вряд ли; если и есть в них слово «вампир», то оно наверняка характеризуется другим словом — «миф». Новейшая история, подробно и точно описывающая последние события, свидетелями которых они стали, еще ждет своего летописца.

Когда Проклятые открыто заявили о себе всему миру, Скай была еще маленькой. Она помнит свои чувства тогда: потрясение, испуг и одновременно восхищение. Впервые на ее памяти родители стали включать в доме телевизор. Они объясняли это тем, что это, мол, не для того, чтобы засорять ей мозги всякой дрянью, а просто чтобы быть в курсе событий.

В Нью-Йорке, в здании Организации Объединенных Наций, группа вампиров созвала пресс-конференцию. Их лидера, поразительного красавца, звали Соломон. И там перед микрофонами и телекамерами Соломон открыто объявил всему миру правду о существовании своего племени. Правду-то правду, да не всю, один из многих вариантов этой самой правды. Вместе со своими товарищами он открыто продемонстрировал перед камерами свои горящие красным глаза и острые клыки и при этом поклялся, что вампиры питаются только кровью животных, которую покупают в мясных лавках и, в редчайших случаях берут непосредственно у животных. Все это казалось очень даже мило и цивилизованно. Вампиры рассуждали о мирном сосуществовании с людьми, о том, что мир разделен, что давно пора уже слиться всем в единой гармонии.

Но больше всего ей запомнилось не потрясение, охватившее их с сестрой, а совершенное спокойствие родителей. Она потом частенько размышляла об этом и пришла к выводу, что о существовании Проклятых они знали давно.

Скай посмотрела на Антонио, который спокойно шагал рядом с Эрико по освещенным флуоресцентными лампами помещениям. Вампиры утверждают, что хотят жить с людьми в мире, но он единственный вампир, который на самом деле живет и работает вместе с людьми и не хвастает этим. Потрясающий парень; она часто молилась Великой Богине, прося ее о том, чтобы они с Дженн были счастливы вместе.

А вот Холгар для нее — существо еще более странное. Оборотни открыто не объявляли людям о своем существовании, ни группами, ни поодиночке, и не заявляли, что хотят жить с людьми в мире и согласии, как это сделали вампиры. Она всю сознательную жизнь была ведьмой, исповедовала Белую магию и считала все существующее священным, но даже когда Холгар открылся и все в Академии узнали, кто он такой, Скай с большим трудом признала, что в мире реально существуют еще и оборотни. Как правило, им удавалось жить от людей скрытно, прятать от них свои обычаи и повадки. Оборотни способны менять обличье; в полнолуние Холгар превращался в натурального, обросшего шерстью зверя. Но даже в облике человека у него сохраняются совершенно ненормальные ухватки: в бою он царапает врага, словно у него на пальцах когти, воду из ручья лакает языком и рычит так, что вокруг него воздух сотрясается.

Антонио ведет себя, как все нормальные люди. Впрочем, так себя ведут почти все вампиры, стараясь, чтобы люди рядом с ними не чувствовали опасности, не казались им существами особенными. У вампиров много поклонников, а особенно поклонниц, это чаще всего женщины среднего возраста или совсем еще юные девчонки, которые буквально сходят по ним с ума. У них растут клыки и глаза пылают красным огнем? А что, очень даже сексуально. Порой становятся чудовищами? Страшновато, конечно, но…

Холгара Скай сначала побаивалась. Он был не такой, как Антонио, более загадочный, что ли. Его беззаботный смех и широкая улыбка таили в себе нечто темное, и это ее пугало. Антонио стал вампиром уже юношей и помнил, что значит быть человеком. А Холгар родился волком и не знал, каково живется тем, кто не оборотень.

Впрочем, она скоро научилась понимать язык его движений и жестов и правильно на них реагировать. Сначала чувствовала себя полной идиоткой, когда порой гладила его, ну, прямо как собаку, и говорила какие-то глупости. Правда, в первый раз очень смутилась, когда совершенно случайно у нее сорвалось с языка, что он, мол, хороший мальчик. Но, как ни странно, он нисколько не рассердился, напротив, потерся плечом о ее плечо, и она поняла этот жест как знак расположения. Именно такие вещи Джеми, например, никак не мог принять в Холгаре. Постоянно пытался унизить его, относясь к Холгару как к животному. А Холгар не видел в этом ничего оскорбительного.

Саламанкийцы двигались к левой стороне похожего на пещеру читального зала, мимо выставленных в ряд старинных глобусов, украшенных маленькими головками с раздутыми щеками, олицетворяющими ветер, и она старалась держаться поближе к своему боевому товарищу. За столами из потемневшего дерева, повесив пиджаки и шарфы на спинки стульев, погрузившись в книги, сидели читатели, не замечая проходящих мимо охотников. Двое мальчишек тихонько хихикали, играя в портативную видеоигру, и затихали, как только сидящая напротив пожилая женщина поднимала голову и предостерегающе кашляла. Библиотека скоро закрывалась; им повезло, что она была открыта, когда уже было темно, и они могли спокойно войти в здание через двери.

Скай чувствовала напряжение идущего рядом Холгара.

— Легче, — прошептала она, положив ладонь ему на руку и ощущая под пальцами дрожь его мускулатуры. — В чем дело?

— Страх. Здесь все пронизано страхом.

Он пошевелил носом, нюхая воздух, и скорчил гримасу.

— Сейчас это почти везде, — грустно улыбнулась она.

— Nej, min lille heks, но совсем не так.

Он переключался на датский язык, называя ее своей ведьмочкой.

— Словно что-то где-то прогнило, правда, не совсем так, как в Датском королевстве, — скаламбурил он, цитируя «Гамлета».

Его напряженность передалась и ей.

— Я тоже чую, — тихо сказал Антонио, двинувшись к ним поближе. — Что-то здесь не так.

— Что именно? — спросила Скай.

— Черт возьми, разве не ясно? — прошипел Джеми, оглядываясь на них.

Скай только покачала головой.

Эрико шагала впереди и либо не слышала их, либо не хотела участвовать в разговоре.

— Может, просветишь всех нас, а, ирландец? — тихо прорычал Холгар.

Джеми кивнул в сторону собравшихся группой студентов колледжа, углубившихся в чтение учебников математики и время от времени перекидывающихся вопросами и ответами.

— Видали? Сходка участников сопротивления.

— Да брось ты. Просто занимаются, — возразила Скай.

— Это на первый взгляд, — сказал Джеми. — Но ты посмотри, как общаются.

Скай пригляделась. Бледненькая девушка с зачесанными назад черными волосами, прихваченными алой ленточкой, что-то писала в своей тетрадке, а сидящий рядом темнокожий парень в футболке с эмблемой команды «Реал Мадрид» заглядывал ей через плечо и читал написанное. Вот «Реал Мадрид» два раза стукнул по столу карандашом. Красная ленточка едва заметно кивнула и вычеркнула то, что только что написала.

— Здорово, — восхищенно прошептал Холгар.

Теперь Скай глядела на библиотечный зал совсем другими глазами. За столами и в мягких креслах много читателей сидели поодиночке, но не меньше и кучками по три и по четыре человека. Сколько из них молятся о том, чтобы случилось чудо, и рискуют жизнью ради других? Она благоговейно покачала головой.

— Давайте-ка больше не смотреть в их сторону, — сказал Антонио и устремился вслед Эрико, которая почти скрылась из глаз.

Остальные старались не отставать, а Скай опустила глаза в пол, чтобы не смотреть на сидящих кучками и не привлечь их внимание, и сделала несколько медленных пассов. Это было не совсем то заклинание, которое сделало бы их невидимыми для посторонних. Но если оно сработает, все остальные будут их видеть, но просто перестанут интересоваться ими.

Приемы магии, которые Скай практиковала, когда росла в своей семье, были не столь серьезны, как те, которые ей приходилось использовать в Саламанке. Она старалась как можно больше времени проводить с отцом Хуаном, изучая новые для нее приемы магии, особенно обращая внимание на защитные заклинания и обереги. Парочке заклинаний, используемых при атаке, он ее научил, конечно, но применять их она опасалась. С самого детства ее учили, что это грех. Однако время не стояло на месте, вампиры захватывали все больше власти, и ей уже не раз приходило в голову, что родители, конечно, правы, но…

Во что же верила Скай? Она порой и сама не могла ответить на этот вопрос.

Они догнали Эрико уже в самой отдаленной части здания; она стояла перед голой деревянной стенкой и внимательно ее разглядывала. Охотники сгрудились вокруг нее; от посетителей библиотеки их закрывал высокий книжный шкаф. Эрико похлопала рукой по гладким, потемневшим от времени доскам. По сообщению агента, в этой стенке должен был быть тайный ход, ведущий в подвальные помещения. Скай едва держала себя в руках от нетерпения. А что, если здесь охранная сигнализация? Или, хуже того, секретные датчики, которые подают сигнал тревоги вниз, сообщая Проклятым об их визите?

— Да где же это? — прошипел Джеми.

Скай сделала пасс, облегчающей ей видение, но у нее ничего не получилось, он не сработал.

— Я чую разницу в запахе, — уверенно сказал Антонио. — Проход должен быть здесь.

— Согласен, — добавил Холгар.

Он шагнул вперед и уткнулся носом в стену, прижался к ней лицом, так что нос его сплющился. Он даже тихонько тявкнул.

Скай оглянулась: никто чужой не смотрит? К счастью, рядом никого не было. Холгар медленно двинулся по стене, нюхая носом, как собака. Потом замер на месте, несколько раз глубоко втянул в себя носом воздух и шагнул назад.

— Здесь, — сказал он и пальцем провел по, казалось бы, пустой и гладкой стене. — Вот здесь вход.

— Вы уверены? — спросил Майкл, и голос его прозвучал в тишине довольно громко.

Скай вздрогнула. Она совсем забыла про этого ученого червяка. А он все это время смиренно, тише воды ниже травы, шел позади.

— Jа, — ответил Холгар.

Червяк нахмурился.

— Но я ничего не вижу, — сказал он.

— А я доверяю его носу, — отрезал Джеми. — Раз он сказал, здесь, значит, здесь.

Скай даже удивилась: на Джеми это не похоже, ведь в остальном он Холгару никогда не доверял.

— Отец Хуан говорил, что здесь должна быть потайная кнопка, — напомнила Эрико. — Надо только найти и нажать.

— А кто-нибудь знает, где она? — Майкл нервно поднял на лоб очки.

— Vale, vale, — пробормотал Антонио, опускаясь на колени и пробегая пальцами у основания стенки. — Тут есть небольшая вмятина. Незаметная, но я ее чувствую.

— Ну, так нажимай эту хреновину, — сказал Джеми.

Антонио так и сделал.

Часть стены, бесшумно скользя, отошла в сторону, открывая черный вход.

«Как в преисподнюю», — содрогнувшись, подумала Скай.


Окланд

Дженн, Хеда и Аврора


Совершенно потрясенная, Дженн обернулась к отцу. Этого не может быть, неправда. Разве родной отец мог заманить ее сюда на верную смерть? Но на его виноватом лице все было написано: да, это правда.

— Я все равно давно уже потерял тебя, — промямлил он. — И в конце концов решил, что так будет правильно.

Ей хотелось закричать, броситься на него. Но она была охотником и перед ней стояли четверо вампиров. Дрожа от ужаса, она проглотила злость и заставила себя трезво оценить ситуацию. Огонь успел пожрать облитое маслом дерево ограды и постепенно угасал. Остальная часть ограды оказалась сыроватой и не загорелась. Вампиры за спиной вот-вот бросятся на нее.

А отец медленно отступал назад, бросая ее на произвол вампиров и если бы только ее… главное, Хеду, собственную дочь, ради которой он пошел на столь чудовищное предательство.

«Думай, Дженн!» — скомандовала она себе, снова поворачиваясь к вампирше, удерживающей Хеду. От этой женщины с черной гривой волос исходил такой поток энергии, что Дженн инстинктивно поняла, что она гораздо опасней, чем трое за ее спиной вместе взятые.

— Что ты делаешь здесь, маленькая охотница, так далеко от дома, так далеко от «своих»? — промурлыкала вампирша.

Дженн с вызовом подняла голову.

Женщина еще крепче сжала горло Хеды.

— Дженн! — жалобно пискнула Хеда.

— Так значит, Дженн? — издевательским тоном повторила вампирша. — Просто Дженн?

Кровь бросилась в лицо Дженн. Не может быть, что эта Проклятая не читает ее мысли, что она знает, как Дженн в мыслях себя называет.

— А как называть ту, которую я буду иметь удовольствие проткнуть колом? — спросила Дженн, стараясь придать своим словам как можно больше нахальства.

Проклятая засмеялась.

— Сначала попробуй справиться с Ником, Дорой и Кайлом. Впрочем, если хочешь узнать мое имя, тебе это дорого станет.

Вся эта ситуация Джейн уже не нравилась. «Никогда не вступай с вампирами в дискуссии» — так их всегда учили. Еще бы, это очень опасно. Они не только способны гипнотизировать людей, но и могут просто отвлечь внимание, когда другие подкрадываются сзади.

А в тылу у Дженн стояло целых трое. Впрочем, она чувствовала, что, пока эта вампирша им не скомандует, они не двинутся с места. Поэтому-то Дженн и стояла лицом к главному врагу, к этой фурии, которая схватила сестру.

— Дорого, это как? — спросила Дженн, стараясь не смотреть Проклятой в глаза, чтобы та ненароком не околдовала ее.

Она тянула время, лихорадочно соображая, как спасти Хеду и самой выбраться из передряги живой. Атаковать такого врага наобум, без подготовки было бы самоубийством.

— Очень дорого.

У Дженн совсем опустились руки, на душу легла страшная тяжесть. Они с Хедой погибнут. Выхода нет. Она бессильна что-то сделать. Она охотник, но она здесь одна, и против нее четыре вампира и человек, который ее предал. Она пошарила в карманах и вынула два маленьких распятия.

Вампирша, увидев это, только ухмыльнулась и щелкнула пальцами свободной руки; и сразу же рядом с ней оказался один из тех, кто стоял за спиной Дженн. Девушка воспользовалась неожиданностью, отскочила назад, резко развернулась на сто восемьдесят градусов и вонзила оба креста одновременно в глаза обоих стоявших за спиной вампиров, их самих захватив врасплох.

С воплями они упали на землю, из вспыхнувших глаз пошел дым. Они еще были живы, она лишь временно вывела их из строя, но зато выиграла необходимое время.

Дженн повернулась на левой ноге и метнула кресты, один в вампиршу, другой — в ее напарника. Но тот сноровисто протянул руку и отбил оба распятия, взвыв при этом от боли.

Вдруг в тумане появился разрыв, и сквозь него прорвался луч солнца, осветив землю прямо у ног вампирши. Она вздрогнула и отпрыгнула назад. Туман постепенно рассеивался; лучи стали пробиваться кое-где еще. Но солнце уже садилось, и как только оно зайдет за горизонт, все будет потеряно.

Дженн сделала мощный прыжок вперед — так тигрица прыгает на свою жертву. Ей нужна была совсем малость: сбить вампиршу на солнечное пятно.

Та зарычала и легко, как перышко, швырнула Хеду парню с обожженной рукой. Он схватил девушку и перекинул ее через плечо.

— Нет! — закричала Дженн. — Нет!

— Дженн, помоги! — взвизгнула Хеда, молотя руками и ногами. — О боже!

— Пошли, Ник. Нам пора, — сказала вампирша.

— Погодите, вы же обещали не трогать мою дочь! — отчаянно крикнул отец, протянув руки к Хеде.

«Мою дочь»… а она, Дженн для отца уже… никто.

— Скажи спасибо, что тебя не тронули, — огрызнулась вампирша.

Дженн дастала из кармана оставшиеся колья и швырнула их во врага один за другим, как дротики, но вампирша легко отбила их. Она улыбнулась так зловеще, что у Дженн кровь похолодела в жилах.

— Если тебе нужна сестра, возьми ее сама. Она будет поджидать тебя в Новом Орлеане. В Жирный вторник[28] я лично совершу над ней обряд «обращения». До встречи, милая. Если, конечно, Дора и Кайл оставят тебя в живых.

И вместе с Ником и Хедой она исчезла в тумане. Два ослепленных вампира успели встать на ноги, но глаза их еще не вполне восстановились. Они сердито что-то ворчали. Отец сорвался с места и побежал к машине, но Дженн сейчас было не до него.

Колов у нее больше не было. Тогда она схватила обгорелую штакетину ограды; но она рассыпалась в ее руках. Она огляделась, отчаянно ища хоть что-нибудь, чем можно защититься и прикончить проклятых вампиров. Но у нее уже не оставалось ни секунды, пришлось просто ноги в руки и бежать.

Бросаясь из стороны в сторону, Дженн лихорадочно искала позицию, с которой удобно атаковать. Все навыки, полученные в Академии, теперь коту под хвост, она теперь просто металась то вправо, то влево, пытаясь сбить вампиров с толку. Вообще вампиры — ребята проворные, но эти были ранены, и у нее оставалось несколько секунд форы, чтобы оторваться и найти правильное место.

В молочной белизне мимо проплыла стена дома, потом несколько кустиков, потом еще один дом. Она промчалась через аккуратно подстриженную лужайку и очутилась совсем на другой улице. Место ей показалась очень знакомым. Дженн повернула направо и побежала вниз под уклон, так бежать быстрей и легче, но есть риск споткнуться и упасть. Куда же это она попала?

И вдруг она узнала это место. Ну да, район Тресл Глен! И она бежит по улице, где уже много лет живет ее лучшая подруга Брук. Они не виделись с тех самых пор, как Дженн отправилась в Саламанку. Они даже не попрощались перед отъездом, а ведь дружили с детского сада. Брук всегда обладала трезвым рассудком. В глубине души Дженн знала, почему не позвонила подруге перед отъездом: боялась, что та сумеет ее отговорить.

Дженн прибавила ходу. В отличие от сестры Дженн была хорошо тренирована, да и астмы, постоянно изводившей Хеду, у нее не было. Она вспомнила, как младшая сестренка тяжело, со свистом дышала, когда догнала их с отцом. Нет, Хеда просто не сможет выжить в суровых условиях учебы в Академии, как бы сильно она этого ни желала. Глупая затея, даже на секунду невозможно представить себе, что Хеда выдержит изматывающие тренировки.

«Но ведь она всей душой стремится к этому», — возражала сама себе Дженн.

Хеда спасла ей жизнь, еще бы секунда — и вампир, который подкрался сзади, убил бы ее… а отец, родной отец стоял рядом и молчал.

«Стоял и наблюдал».

Горячая злость охватила ее, и ноги сами собой побежали быстрей. Она и раньше слышала, что такое бывает, члены одной семьи бесстыдно предают друг друга. Но Дженн и в голову не могло прийти, что такое случится с ней, несмотря на постоянные ссоры с отцом. Лейтнеры так не поступают. По крайней мере, она так считает. Ничто и никто не заставит ее предать собственную плоть и кровь.

Туман все еще был довольно густ, но быстро рассеивался. Разойдется ли он, чтобы солнечные лучи убили ее преследователей или хотя бы загнали их под землю? Она надеялась, что так оно и случится, но и для сомнений тоже были причины. Солнце опускалось все ниже, она чувствовала это так же ясно, как и гулкие удары собственного сердца.

Сердца, которое бьется ради Антонио.

Несмотря на то, что его сердце не может биться ради нее.

Ее подташнивало от страха, но больше всего она боялась никогда не увидеть его или Хеду. Надо сделать все возможное, чтобы спастись самой и спасти сестру. Даже если придется подвергнуть опасности лучшую подругу.

Вот показался дом, где жила Брук, и у Дженн словно крылья выросли, она помчалась так быстро, что ветер свистел в ушах. Прыгая через ступеньки, она взлетела по лестнице к входной двери и заколотила в нее кулаками, жалея дверной звонок.

За дверью послышались шаги, она отворилась, и Дженн увидела перед собой Брук; та изумленно смотрела на нее, очевидно, ничего не понимая. Огромные синие глаза Брук стали еще больше.

— Господи, вот это да! — радостно воскликнула она. — Дженн, неужели это ты?

Дженн обняла подругу, из груди ее вырвалось сдавленное рыдание. Та тоже обняла ее, потом оторвалась и втащила Дженн в отделанную черно-белым мрамором прихожую. Этот дом Дженн хорошо знала, она в нем практически выросла. Что ж, придется превратить его в крепость, и в этой крепости она будет защищаться. Прямо впереди деревянная лестница, ведущая наверх, к спальням. Слева столовая и кухня, откуда ступеньки вниз, в гараж. Направо гостиная, где они с Брук часами могли сидеть вместе, смотрели фильмы, играли на фортепьяно, дрались подушками и делились самыми страшными тайнами. В воздухе стоял знакомый запах табачного дыма — родители Брук оба курили. Дженн вспомнила, как давным-давно она страшно боялась умереть от рака, который можно получить, если живешь в накуренном помещении. С тех пор, казалось, прошла целая вечность, словно все это происходило не с нею, а с кем-то другим.

Брук схватила ее за руки и потянула было в гостиную, но Дженн осталась на месте. Не обращая внимания на ее состояние, Брук продолжала тащить, не переставая тараторить.

— Где ты была все это время? Твои родители сказали, что ты поехала учиться. Но я не поверила. Не могла же ты уехать, не сказав об этом мне, не написав письма, не позвонив, не сообщив… — И в глазах ее стояло недоумение и обида.

— Прости меня, — ответила Дженн, оглядываясь через плечо в сторону прихожей. — У меня сейчас нет времени все объяснять. Мне нужна твоя помощь.

— А что случилось? Что с тобой? — встревоженно спросила Брук.

— Нет времени. Глупо, конечно, что я приперлась сюда. Но мне некуда было бежать, и я вспомнила, что ты живешь поблизости, — лепетала Дженн не в силах остановиться.

Вампиры наверняка уже под дверью. Надо взять себя в руки.

— Саймон, у нас несчастье, нужна твоя помощь! — крикнула Брук, заводя Дженн в гостиную.

С дивана встал высокий, худой блондин примерно одного с ними возраста в черной рубашке навыпуск и джинсах. Брук подошла к нему, и он положил руку ей на плечо.

«Вот это да, у Брук есть парень, да еще какой симпатичный!» — подумала Дженн.

Это было совсем некстати, но он поразил ее.

— Это Саймон. А это, Сай, моя самая лучшая во всем мире подруга.

— Привет, — сказал он. — У вас что-то случилось?

Дженн все еще тяжело дышала, но она сделала глубокий вздох и кивнула.

— За мной гонятся.

— Кто? — тревожно спросила Брук.

— Покажите, кто это. Я ему задницу надеру, — предложил Саймон.

Она наклонилась вперед, и в легкие ее хлынул кислород. Ей понадобилась секунда, чтобы перевести дух.

— Не получится. Двое вампиров. Они отстали от меня всего на минуту.

Брук хмыкнула и закатила вверх зеленые глаза.

— Ну, тогда Саймон надерет задницы обоим.

— Нет, у вас не выйдет, — начала было Дженн и осеклась.

Взгляд ее упал на ожерелье, висящее на шее Брук. Летучая мышь, зажавшая в коготках сердце. Девушки надевают такие ожерелья, когда хотят, чтобы их парнем стал вампир. Но у Брук ведь уже есть парень, и значит…

Она встретилась взглядом с Саймоном, и он улыбнулся.

— Не может быть, только не это, — прошептала Дженн и рванулась обратно.

— Но в чем дело? — спросила Брук и, следуя взгляду Дженн, опустила глаза на ожерелье. — Клевый кулончик. И Саймон клевый парень. Господи, неужели тебе начисто промыли мозги, пока тебя здесь не было?

Дженн повернулась, моля Бога, чтобы ей удалось подбежать к двери первой. Но кто-то крепко ухватил ее сзади за хвостик на голове, с силой рванул на себя, она не удержалась на ногах и со всего размаху грохнулась спиной об пол.

Лежа на полу, Дженн хватала ртом воздух, смотрела на Саймона и слышала его хрипловатый смешок. Наверное, ему это кажется забавным: девушка бежала от вампиров и попала в лапы еще одного.

И предвкушает небось, как станет смаковать свеженькую девичью кровь.

ГЛАВА 8

Отныне не будете вы одиноки,
Удел ваш — блаженство на долгие сроки.
Залог тому — наша плоть и кровь.
Мы предоставим вам пищу и кров.
И в грезах счастливых, с радостью твердой
О нас не забудьте, бессмертных и гордых.
Сирены призыв отзовется в груди
И вечная ночь вас ждет впереди.

Окланд

Хеда


Хеда лежала в темноте и гадала, куда она попала. Каждый вдох давался ей с трудом и болью в легких. Она долго боялась пошевелиться и достать ингалятор, пока окончательно не поняла, что происходит.

В воздухе стоял стойкий запах как будто станиоли; было темно, хоть глаз выколи. Она помнила только, как вампир взвалил ее на спину. Потом, должно быть, потеряла сознание, дальше в памяти был совершенный провал. Интересно, долго ли длился обморок?

Послышался стук открываемой двери, чьи-то голоса. Она лежала неподвижно, стараясь разобрать, о чем говорят.

— Кто его знает, дядя, зачем она все это делает… — сказал молодой, энергичный мужской голос.

— Зря это она, нельзя так дразнить охотника.

Это уже другой голос, раздраженный, говорил человек явно постарше.

— Ну, зачем она сказала ей, где искать девчонку? Сестренка все-таки. Это ж все равно что бросить в лицо перчатку.

Хеда облегченно вздохнула. «Дженн жива», — подумала она.

Значит, Дженн знает, где она, найдет ее и убьет вампиршу, которая такое с ней сделала.

— Наверное, что-то задумала.

— А по мне, она просто дура, без царя в голове баба… и много о себе думает.

— Ну нет. Она баба толковая. Нам до нее далеко.

— Хочешь сказать, что я дурак?

— Что ты, братан, просто говорю, что она умная… что-то вроде гения, что ли.

— Тс-с, тихо! Слышал?

Наступила тишина, в которой Хеда слышала только свое сиплое дыхание. Как ей сейчас не хватало ингалятора! Но она боялась даже рукой пошевелить, чтобы дотянуться до него.

— Это девка дышит, дядя.

— А чего она так дышит?

— Астма.

— Астма, — саркастически повторил тот, кто был постарше и пораздражительней. — Ну и дохлячка. Да это просто предлог, чтобы дурака валять.

— Нет, астма в натуре, серьезная. У моей сестры тоже была. Бывало проснется посреди ночи, ну, и, типа, задыхается. Мама сколько раз вызывала «Скорую». Думал, долго не протянет, помрет, — горячо проговорил молодой.

— Ну, и?

— Ну, я ее и убил. После того как меня «обратили».

— Здорово.

Хеда зажала рукой рот, чтобы не закричать. Дикий ужас охватил ее.

«Дженн, забери меня отсюда!» — умоляла она беззвучно, и слезы текли по ее щекам.

— Сейчас посадим ее в самолет и пойдем куда-нибудь пообедаем, — сказал тот, что постарше.

— Придется тебе топать без меня. Она хочет, чтобы я с ней летел в Новый Орлеан.

— Да ты что! Ты? С чего это вдруг?

— Может, считает, что я парень подходящий.

— Ага, конечно. Будто бы.

Земля под ней вдруг сдвинулась, и ей показалось, что она повисла в воздухе. Неожиданно пол, на котором лежала ее правая рука, провалился, и тут же она опять шмякнулась об него, да так сильно, что клацнули зубы, и в черепе что-то сотряслось.

— Эй, парень, поосторожней!

Ага, кажется, она лежит в какой-то коробке, и эта коробка сейчас едет вперед.

«Собираются сунуть меня в грузовой отсек! — подумала она, и ее охватил страх. — Если закричать, позвать на помощь, вдруг кто-нибудь услышит и прибежит? А что потом? Вампиры просто убьют его, и мне от этого никакой пользы».

Они подняли ее и грубо бросили на какой-то наклонный пандус. Возле коленки просочился тоненький лучик света, и она увидела прутья решетки. Так значит, это не коробка, а клетка, ее посадили в клетку, как дикого зверя! А сверху набросили плотный брезент, чтобы ничего не было видно. А теперь она различала светлый ковер на полу. Значит, она не на складе с грузом. От этой мысли ей стало немного легче. Шаги удалились и настала полная тишина.

Она нащупала ингалятор и рывком достала его из кармана. Пара вдохов, и лекарство подействовало: боль в груди и в горле прошла.

Дышать сразу стало легче, и в голове зароились уже другие мысли. Больше всего ее беспокоила мысль о том, что случилось с Дженн. Подслушанный разговор вампиров позволял надеяться, что она жива. Но так ли это на самом деле, а если так, то в каком обличье?

Хеда очень перепугалась, когда увидела, как Дженн вступила в схватку с тремя вампирами. Сестра ее — удивительный человек, настоящий супергерой, даже еще круче. Хоть бы она осталась жива! Как хочется, чтобы сестра нашла и спасла ее! Но Хеда боялась, что ее убьют, если Дженн попытается. Как тогда жить, если Дженн погибнет из-за нее?

Потом мысли ее переключились на отца, и ее охватила ярость. Если Дженн погибнет, то виноват в этом будет только он один. Как он мог поступить так с собственной дочерью?

Как он мог такое сделать с нами?

Вдруг ее охватило недоброе предчувствие. Она напрягла слух, но ничего не услышала. Видимый ей кусочек коврового покрытия оставался без изменений. Но каким-то шестым чувством она чуяла, что захватившая ее вампирша близко.

Где-то хлопнула дверь, заработали двигатели, и пол, на котором стояла клетка, дрожа, толчками двинулся вперед. Прошло несколько минут, вот они снова остановились. Мотор взревел, пол дернулся, раздался глухой удар, еще один, и она почувствовала, что они под очень большим углом поднимаются вверх.

Хеда съехала к задней стенке клетки. Прутья больно вжались ей в спину, и она стиснула зубы. Кажется, прошла целая вечность, пока пол снова не принял горизонтальное положение.

Вдруг кто-то сорвал брезент, и ее ослепило ярким светом. Оказалось, что она находится на борту реактивного самолета. Хеда подняла голову и увидела стоящую над ней, руки в боки, ухмыляющуюся вампиршу. Губы ее выделялись на лице ярко-красным пятном: неужто это не губная помада?

— Самое время закусить в полете, — сказала она, облизав языком губы.

Глаза ее горели таким же ярко-красным цветом, что и губы. Отвратительно улыбаясь, она подмигнула Хеде, и у нее по спине пробежал противный холодок. Потом протянула руку к клетке.

Одного взгляда на ее клыки было достаточно, чтобы Хеда пронзительно закричала.


Мадрид

Скай, Эрико, Джеми, Антонио, Холгар и доктор Майкл Шерман


Увидев перед собой вход, за которым царил абсолютный мрак, Скай отпрянула.

— Что-то не очень хочется туда пролезать, — пробормотала она. — Я чую там что-то такое… сама даже не знаю.

— Кому, как не тебе, ведьмочка ты наша, — сказал Джеми, направляя в темноту луч фонаря. — Видишь, никаких привидений, никаких страшилищ, кроме тех, правда, которые притопали с нами вместе.

Антонио был уже сыт по горло оскорбительными шуточками Джеми. Он крепко сжал кулаки, ногти впились в ладони до крови. Но и запах крови его не успокоил. Стоящий рядом Холгар напрягся и искоса бросил на него быстрый взгляд, словно тоже почуял запах.

И как раз это и успокоило Антонию. «В конце концов, — подумал он, — ведь Джеми прав. Кто же они такие, как не страшилища? Пора перестать возмущаться, надо с этим смириться».

Он молча покачал головой. Это в нем говорила как раз та изуродованная, чудовищная часть его натуры. Она не имела отношения ни к семинаристу, который некогда возлюбил Господа, ни к остаткам человеческого в нем, которые и позволили ему полюбить Дженн. Это говорил в нем монстр, который обожал кровь, смерть и убийства. Нельзя позволить ему взять над собой верх, ни сейчас, ни в будущем.

— Я — Великий Охотник, — прошептала Эрико. — Я пойду первой.

Лицо ее было непроницаемо, невозможно понять, обращается ли она к нему, или к Джеми, или ко всем сразу. Она шагнула в чернильную тьму, и Джеми, как хвост за собакой, нырнул за ней с незажженной сигаретой в губах.

За ними двинулись Скай с Холгаром. Оставался Антонио, один, его боевой товарищ Дженн сейчас находилась в Штатах. Значит, ему выпала доля приглядывать за Майклом Шерманом. По лицу ученого катились капельки пота, и Антонио понял, что Майклу эта тьма понравилась еще меньше, чем Скай.

Он положил руку на плечо ученого и почувствовал, как пульсирует в его жилах кровь. От него смердело страхом, и это зловоние не шло ни в какое сравнение со страхом заговорщиков в библиотеке. Антонио прищурился, соображая, что бы такое сказать или сделать, чтобы успокоить полудурка ученого. С такой вонью, к которой к тому же примешивался и запах какой-то болезни, обнаружить их будет раз плюнуть. Эх, надо было попросить Скай, пусть бы сотворила хоть какое заклинание, чтобы он хоть немного расслабил мышцы.

«Но ведь ты можешь его загипнотизировать», — это откуда-то из глубин его существа, куда он не очень любил заглядывать, прозвучал голос.

Он мгновенно отверг предложение, но голос вернулся снова, десятикратно усиленный.

«Тем самым ты спасешь ему жизнь, а заодно жизнь Скай и всех остальных. Какая разница, кто это сделает, Скай с ее заклинаниями или ты? Главное, чтобы он хоть немного успокоился».

— В чем дело? — вскричал Шерман, с испугом глядя на него.

До Антонио наконец дошло, что он дрожит. Много раз, десятки, сотни, он ловил себя на том, что его способность к гипнозу действует на Дженн. Таким приемом совращения, когда нейтрализуются защитные ресурсы жертвы, пользуются все вампиры. И он поклялся себе никогда, никогда в жизни не применять его к ней. И к другим людям тоже — вампиры исключение.

— Не волнуйтесь, все в порядке, — ответил он.

Но ученый не поверил. Он посерел, как пепел, и тоже задрожал всем телом. Такую реакцию Антонио много раз наблюдал у солдат на поле боя и у людей, которые лицом к лицу сталкивались с монстрами.

Но этому можно помочь. И нужно.

— Все в порядке, — повторил он вполголоса, глубоко заглядывая Майклу в глаза.

Ученый смутился.

— Вы так думаете? — неуверенно спросил он.

Антонио положил руку ему на плечо. Словно лучом лазера, блокировал его взгляд. И, чтобы придать своим чарам больше силы, показал ему немного своей монструозной сущности, совсем чуть-чуть. Зубы его слегка удлинились, цвет глаз изменился. Шерман зачарованно смотрел на него, как кролик на удава, собирающегося его проглотить.

— Слушайте меня внимательно, профессор, — сказал Антонио шепотом. — Все идет нормально. И вам с нами совсем не страшно. Только с нами вы будете в полной безопасности. Вы должны найти вирус. В ваших руках судьба человечества. Вы должны… доверять… мне.

— Я должен… — зачарованно повторил Шерман; мышцы лица его расслабились, взгляд утратил напряженность.

— …доверять мне.

— Да.

Изо рта Шермана дурно пахло.

— Вот и хорошо, а теперь пошли дальше, — сказал Антонио и шагнул в темноту.

Шерман покорно двинулся за ним.


Окланд

Дженн


— Дженн, боже мой, ты что, упала? — вскричала Брук.

Дженн лежала на спине на полу гостиной в доме подруги, смотрела в злые красные глаза Саймона и понимала, что, если не сможет от него избавиться, ей конец. Во время учебы в Саламанке, прежде чем обучать уличному бою, тактике и всему остальному, их научили убегать и спасать свою задницу.

Навыками рукопашного боя Дженн владела вполне прилично, на среднем уровне, но приемами, позволяющими удрать от опасности, владела прекрасно. Вампир, который сейчас с вожделением заглядывал ей в глаза, ждал, что она попытается вскочить на ноги или перекатиться на бок. Но Дженн не сделала ни того, ни другого. Руками и ногами одновременно оттолкнувшись от пола, она сделала сальто назад, обеими коленками при этом весьма удачно нанеся удар ему прямо в лицо.

Даже умудренный опытом, проживший нескольких сот лет вампир, получив такой удар по морде, не смог бы оказать сопротивления, даже если и не чувствовал боли. Все-таки он когда-то был человеком, в нем всегда остается крупица человеческого.

Саймон дернулся головой назад, вскочил и попятился. Именно этой доли секунды ей и хватило, чтобы закончить переворот, встать на ноги и ринуться к лестнице.

— Дженн, стой, погоди! — закричала Брук — она все еще оставалась в гостиной. — Все нормально, ну, что ты, в самом деле!

Дженн услышала за спиной удивленный вскрик и громкий смех. Саймон ждал, что Дженн снова рванет к парадной двери, и подумал, что она перепутала и сдуру бежит к лестнице. Но кто-кто, а она прекрасно знала этот дом, в отличие от него.

Взлетев наверх, она повернула налево и ворвалась в кабинет отца Брук. Слава богу, он нисколько не изменился с тех пор, как она пряталась в нем, когда в детстве они с Брук играли в прятки. У письменного стола стояло все то же старомодное, деревянное кресло, с квадратной спинкой, составленной из длинных, восемнадцатидюймовых дощечек. Сидя в своем углу, заваленный книгами, с пепельницей, полной окурков и пачкой «Мальборо» на столе, он всегда говорил, что для его спины жесткое кресло в самый раз. Деревянное кресло, утверждал он, позволяет сохранить осанку, а сигареты — здравый рассудок. А Брук умоляла родителей бросить курить, пожалеть свои легкие.

И этот стул сейчас должен спасти ей жизнь, Дженн очень на это надеялась.

Она опрокинула стул на пол и поставила на него обутую в ботинок ногу. Ухватилась за дощечку в спинке и с силой рванула на себя. Держится крепко, неизвестно, хватит ли сил оторвать ее. Но несколько новых попыток, дерево заскрипело и с треском подалось. Одна есть. Дженн попробовала другую. Эта повиновалась с большей охотой. Она вырвала третью и тут услышала, как открылась и снова закрылась парадная дверь.

Она замерла, прислушиваясь к звукам: тишина. Неужели ее преследователи уже здесь? Она сжала в руке три дощечки — три боевых кола. Ну, держись, вампиры. Эх, сделать бы еще, да нет времени. Да и вампиров всего трое.

По колу на каждого. Должно хватить.

«Только не промахнись, Дженн».

Вот скрипнула третья от верху ступенька. Вот еще раз.

Значит, двое решили подняться наверх. Одного оставили внизу. Скорей всего, Саймона. Что же будет с Брук?

Дженн втиснулась в промежуток между двумя книжными шкафами справа от двери и приготовилась.

Скрипнула дверь в комнате Брук. Потом в комнате для гостей. Проверяют.

Один кол Дженн стиснула в правой руке, два других крепко держала в левой, стараясь успокоить дыхание. Дверь широко распахнулась. В комнату вошел Кайл и стал шарить по ней глазами. За ним Дора. Дженн выскочила, сделала выпад, вонзила кол Доре в грудь и сквозь облако праха, которое от нее осталось, выскочила из комнаты. Прыжок в сторону и сразу на пол. И тут же подставила подножку помчавшемуся за ней Кайлу.

Вампиры способны передвигаться с невероятной скоростью, но закона всемирного тяготения для них никто не отменял. Не успел Проклятый шмякнуться на пол, как Дженн в положении лежа вогнала кол прямо ему под сердце.

От него получилось столько пыли, что она закашлялась. Задыхаясь и сдерживая тошноту, Дженн перевернулась и встала на четвереньки. Только через несколько секунд ей удалось встать на ноги. Она вытерла рукавом губы, сжимая в руке третий кол.

Итак, двое готовы.

Остался дружок Брук.

Дженн осторожно спустилась вниз, пропустив скрипучую ступеньку, и осторожно заглянула в гостиную. Брук со своим дружком-вампиром стояли посреди комнаты и смотрели в ее сторону.

— Саймон, что происходит? — спросила Брук.

— Понятия не имею. По-моему, у твоей подруги не все дома.

У Дженн остался последний кол. Она медленно продвигалась вперед. Вдруг Брук заметила ее и негромко вскрикнула.

— Брук, отойди от него, быстро! — закричала Дженн. — Слышишь, что я сказала?

— Нет! Ты что, с ума сошла?

— В сторону! — рявкнула Дженн.

Брук сделала шаг, но не в сторону, а перед ним, словно хотела защитить его. Саймон ухмыльнулся, возвышаясь над ее головой, и по спине Дженн прошел холодок.

— Он любит меня, — сказала Брук. — Мы собираемся пожениться.

— Пожениться?

Вампир пожал плечами.

— Ну, ты же знаешь, как это там говорится. «Покуда смерть не разлучит нас».

И не успела Дженн глазом моргнуть, как он протянул руки и крепко схватил Брук за голову, резким движением свернул ее на сторону (раздался отвратительный хруст) и вонзил клыки ей в шею.

— Нет! — закричала Дженн.

Саймон швырнул безжизненное тело Брук на пол. Глаза ее были открыты и мертвы.

— И что ты думаешь, я ведь считаю, что в этих словах истинная правда, — сказал он и демонстративно облизал губы, на которых была кровь ее лучшей подруги.

Он принял боевую стойку, очевидно, считая, что она немедленно бросится на него. Но Дженн разочаровала его: она бросилась бежать. Он только что хорошо закусил, попил свежей кровушки. Это должно придать ему сил, а у нее их почти не осталось. Она выскочила из комнаты и бросилась на кухню. Посередине была барная стойка, и с той стороны, которая была обращена к столовой, по всей длине были устроены полки. На них мать Брук держала разные сорта растительного масла.

Дженн принялась швырять бутылки с маслом на пол: оливковое, подсолнечное, трюфельное, масло австралийского ореха и еще несколько бутылок; они разлетались на мелкие осколки и заливали пол скользкой жидкостью.

Вампир появился в дверях и поцыкал зубом.

— Ай-ай-ай, теще вряд ли это понравится. Какой беспорядок. Пальцем никогда не притронусь к твоей стряпне.

Он двинулся вокруг стойки, а Дженн попятилась, пока не уперлась спиной в длинный кухонный стол со шкафчиками. Открыла один из них, схватила мясницкий нож и метнула его в вампира.

Словно играючи, он с легкостью увернулся. Она схватила другой, метнула еще раз — тот же результат. Она пошарила рукой и схватила два столовых ножа. Метнула один, за ним другой и лихорадочно пошарила в шкафчике. Она должна быть здесь, да где же, где же она?

Ну, наконец-то — вот она! Дженн нашарила зажигалку и пачку сигарет. Щелкнула, подожгла разлитое масло, а сама прыгнула на стойку.

Масло вспыхнуло мгновенно. Пока Саймон озадаченно хлопал глазами, зачем это она лезет на стойку, пламя охватило и его самого. С диким криком вампир выскочил из кухни, ковыляя, добрел до прихожей, рухнул на пол и стал кататься по нему, пытаясь погасить пламя. Дженн спрыгнула вниз и бросилась за ним. Пол кухни горел, но ей было уже на это плевать: она атаковала кровососа.

Отчаянно сопротивляясь, он отшвырнул ее в сторону. Она ударилась головой о перила лестницы, и на секунду комната поплыла у нее в глазах; он же хлопал себя со всех сторон, сбивая пламя. Потом попытался встать, но не тут-то было: ноги успели-таки сильно обгореть.

Тогда он пополз прочь, в сторону гостиной. Ага, он уже боится ее! Надо поскорей добить эту гадину. С трудом Дженн заставила себя встать, но тут же снова рухнула на пол: кружилась голова.

Но третий кол она твердо держала под мышкой. Главное, не дать ему уйти. Сдирая в кровь локти, она поползла за ним. По лицу текла кровь и смешивалась с потом, и приходилось трясти головой, чтобы не заливало глаза.

Тяжело дыша и бормоча ругательства, она встала на четвереньки; руки и ноги скользили на мраморной плитке. Рядом с полосами сажи, оставленными вампиром на белых плитках, оставались пятна ее крови.

Она упорно продвигалась вперед, понимая, что, если через несколько секунд не убьет его, ей конец.

Оказавшись в гостиной, она подползла к роялю и, опираясь на него, кое-как поднялась на ноги. И как раз в тот момент, когда Саймон перевернулся на спину, всей тяжестью обрушилась на него.

Дженн оседлала его верхом, придавила его руки к полу ботинками. Он смотрел на нее снизу вверх широко раскрытыми от страха глазами. Дженн подняла импровизированный кол и наставила острым концом ему в грудь.

— Кто она такая? — заорала она.

— Кто? — промямлил он, пяля на нее свои кроваво-красные глаза, в которых метался ужас.

Клыки вылезли изо рта, и Саймон зашипел.

Дженн помотала головой, забрызгав кровью его грудь и ковер рядом. Глаза его сами собой потемнели и приняли кроваво-багровый оттенок.

— Кто-кто, вампирша!

— Дора?

— Да какая Дора! Ваша главная! Она устроила мне засаду! И похитила мою сестру!

Он покачал головой и вытянул язык, пытаясь дотянуться им до капель ее крови на груди, чтоб подпитаться, значит, заправиться энергией. А потом убить ее.

— Отвечай! — заорала Дженн.

— Я не знаю, о ком ты! — заорал он в ответ.

— Знаешь! Ты здесь живешь! Должен знать, кто она такая!

Но в этом она была уже не вполне уверена. Его же не было там, с остальными. Он был здесь, с Брук. Впрочем, узнал же он одну из них, эту самую Дору.

— Должен знать, — твердо сказала она.

— Ай-ай-ай, — ухмыльнулся он. — Боюсь, сестре твоей крышка. Очень жаль. Ну, просто очень, очень жаль.

Он явно тянул время, пытался заговорить зубы, заставить ее посмотреть ему в глаза, надеясь на действие своего гипноза.

— Это еще посмотрим, — проговорила она сквозь зубы и отвела взгляд немного в сторону. — Ну, я слушаю!

Дженн надавила на кол, и из груди его брызнула кровь.

— Кто такая эта сволочь, которая украла мою сестру? Ну? Отвечай!

Она надавила на кол еще. Еще пара дюймов — и она проткнет ему сердце, от него останется кучка праха. Если он знает, то не выдержит и назовет ее имя. Обязательно. Вряд ли станет жертвовать собой, сохраняя кому-то там верность. Вампирам это не свойственно.

Посмотри на то, что он сделал с Брук.

— Аврора, ее зовут Аврора, — торопливо проговорил вампир. — Хочешь, я помогу выследить ее, я еще пригожусь. Мы уйдем отсюда и…

— Ты пригодишься мне только мертвый, — холодно сказала она.

Мощным толчком Дженн пробила ему грудь, вогнала кол монстру прямо в сердце, и от него остался только прах. Она рухнула на пол и увидела, что на нее смотрят мертвые зеленые глаза подруги. Брук все еще лежала там, где Саймон бросил ее. Рядом, в луже ее крови валялся кулон с летучей мышью. И с кровью Брук смешалась ее собственная кровь. Она вспомнила то прекрасное время, когда они были вместе. И еще припомнила, какой счастливой казалась Брук всего несколько минут назад, знакомя ее со своим парнем. В одно мгновение все это исчезло. А все из-за того, что Дженн взбрело в голову спасать свою шкуру в ее доме. Потому что она попала в ловушку, в которую заманил ее собственный отец.

Сердце Дженн разрывалось. Аврора оказалась права. Дженн дорого обошлись потуги узнать ее имя.

ГЛАВА 9

Устав саламанкийского охотника:

боевая операция

Помни всегда: твоя высшая цель — уничтожить врага. Ты — защитник всякой Божьей твари. Таким образом, в исключительных случаях тебе даруется позволение творить зло, чтобы не свершилось зла еще большего. Будь храбр, бейся с врагом мужественно и с честью, когда это возможно, но и этими качествами дозволяется пожертвовать ради конечной победы.

Окланд

Дженн


Слишком поздно уже что-то делать, сработала пожарная сигнализация, и Дженн испуганно вскочила на ноги. Она пошатнулась и, вытянув руку, неверной походкой добралась до дивана. Еще минуту смотрела на мертвую Брук. Потом глубоко вздохнула. Ей уже ничем не поможешь: теперь надо помогать живым.

Надо надеяться, что Хеда еще жива.

Она заковыляла на кухню и затоптала подошвами огонь, который уже и сам погасал. Взяла стул и ножкой дотянулась до кнопки, чтобы отключить сигнализацию, но звонок продолжал трезвонить без остановки. Звон был такой оглушительный, что наверняка переполошил всех соседей. Еще немного, и кто-нибудь вызовет пожарных. Она сбила прибор с потолка и вынула батарейки.

Воцарилась тишина, и теперь надо думать, как отсюда незаметно сбежать. Она вспомнила, что в доме родителей лежит ее собранный вещмешок; значит, надо вернуться туда. Очень не хочется, но без него ей никак, там остался паспорт и водительское удостоверение. Они с отцом торопились и взяли с собой только то, что могло пригодиться в качестве оружия.

Она сняла трубку телефона. Надо вызвать такси. Подумала. Предположим, таксист отвезет ее к родительскому дому, а дальше что? Как взять оттуда необходимые вещи? Тогда она набрала номер бабушки.

— Алло, — услышала она в трубке голос бабушки.

— Бабушка, это Дженн. Мне нужна помощь.

— Что случилось?

— Бабуля, некогда разговаривать. Мне очень нужна помощь.

— Поняла. Что надо делать?

Никаких колебаний, никаких лишних вопросов. Сказывались годы революционной подпольной работы. Дженн с облегчением вздохнула, даже чуть не заплакала.

— Мне срочно нужно в аэропорт, но у меня нет машины, и еще мне нужны мои вещи, они лежат дома.

— Где ты находишься? Заеду за тобой, а потом вместе заберем вещи.

— Нет, так не пойдет, — сказала Дженн, усилием воли подавив слезы. — Бабуля, как можно скорей поезжай к нам домой. Посмотри, все ли в порядке с мамой. Бабуля…

Не удержалась-таки, пустила слезу. Но тут же опять справилась.

— В чем дело, почему ты молчишь? — встревожившись, спросила бабушка.

— Бабушка, о, господи, — прошептала она. — Папа… отдал меня в лапы вампирам.

— Что-о?

Дженн сделала над собой усилие и продолжала.

— Значит, все вы теперь беззащитны перед ними. Хеду похитили.

В трубке послышался звук, похожий на удар. Потом снова раздался спокойный голос бабушки.

— Продолжай.

— Ее собираются отвезти в Новый Орлеан. Я полечу туда же. Но мне нужен мой мешок, он лежит у меня в комнате, а мне туда нельзя, я не могу рисковать.

— Понятно.

Да-а, кто-кто, а бабушка умеет держать себя в руках.

— Я его уже собрала. Я сейчас в Окланде, в районе Трестл Глен. Ты помнишь… ты… в общем, дом Брук…

Она снова заплакала.

— Бабушка, поторопись. Господи, пожалуйста.

— Буду там через час, — сказала бабушка. — Если ты ранена, вымойся. Переоденься. Если кто-нибудь появится, сразу уходи. Это городской телефон?

— Да. Мобильник я оставила дома.

— Ну, хорошо… кажется, все сказано. Телефон могут прослушивать. Если придется уходить, дуй на ближайшую заправку. Найду тебя там.

— Хорошо.

— Давай, Дженн, держись, я еду.

— Спасибо, — пробормотала Дженн и повесила трубку.

Она обошла кругом обуглившееся пятно на полу. Сняла с себя все, до последней тряпочки, в ванной комнате рядом с кухней помылась, пошла в постирочную, покопалась в стопках со сложенным бельем: спортивный лифчик Брук, слегка великоват, но сойдет, трусики, черный свитер с круглым воротом, джинсы, тоже длинноваты, но можно подвернуть. Под руку попалось пляжное полотенце. Стараясь не смотреть, накрыла им мертвую Брук.

Потом Дженн попыталась убрать следы ее пребывания, но это оказалось бессмысленным. Повсюду кровь и ее отпечатки пальцев. Впрочем, вампирских тоже. Ее отпечатки полиция может найти в базе данных, в школе у всех брали, как раз перед тем, как она бросила учебу и уехала в Испанию, но вот насчет отпечатков Саймона она сомневалась. Поди теперь узнай, сколько ему было лет и откуда он родом. И тогда убийство Брук повесят на нее. Еще одна причина носа сюда больше не показывать.

Опустилась ночь; она проверила гараж, не прячутся ли там вампиры. Это надо было сразу сделать. Обеих машин там не было. Лишь бы родители Брук не нагрянули раньше, чем приедет бабушка. Ей было очень их жалко, ужасно жалко. И себя тоже жалко.

Может, рискнуть и позвонить еще раз отцу Хуану по городскому? Но по глупости она не запомнила номера; на мобильнике он набирался автоматически. То же самое и с Антонио. Да и с остальными тоже.

«Я одна здесь. Совсем одна».

Она устало села на нижнюю ступеньку лестницы. Минут через сорок за окнами послышался звук мотора. Она выглянула и узнала бабушкин старенький зеленый джип.

Низко опустив голову, она выскочила из дома и нырнула в кабину.

— Спасибо тебе, бабул… — она посмотрела на бабушку и последнее слово застряло у нее в горле.

В жизни она не видела на лице ее столь откровенной ярости. Ярко-синие глаза так и пылали, словно кто-то поджег их изнутри. Дженн бросило в дрожь.

— Мешок на заднем сиденье, — буркнула бабушка.

— Спасибо. А ты… там что-то случилось?

— Ничего не случилось.

Костяшки ее вцепившихся в руль пальцев побелели.

— А папа… он там был?

— Нет. Твоя мать переезжает ко мне. Я тебе позвоню, когда все устроится. У нас с ней, — подчеркнула она.

— Бабуля, — только и смогла сказать Дженн.

— Благодарить будешь потом, дорогая, — отозвалась бабушка, гордо вздернув подбородок. — Это моя забота.

Дженн кивнула, и некоторое время они ехали молча. Заморосило. Оставалось еще полпути, когда бабушка снова раскрыла рот.

— До Нового Орлеана долететь у тебя не получится. Проклятые полностью блокировали город. Я связалась со старыми друзьями. Могу тебя подбросить только в аэропорт Билокси, это ближайший. Оттуда до Нового Орлеана миль семьдесят пять примерно. Тебе придется ехать на попутках. Напрокат машину не бери, ни в коем случае. Придется брать разрешение на въезд и выезд из Луизианы, а тебе его никто не даст, так что через границу придется перебираться тайно. Я сама не прочь отправиться с тобой.

Дженн покачала головой.

— Мне нужно знать, что вы в безопасности. Вы с мамой.

«Увидятся ли они еще когда-нибудь, — подумала она. — И с отцом тоже».

«Вампиры собирались убить меня. И он это знал. Мой отец. Мой собственный отец!»

Бабушка окинула ее твердым взглядом.

— Сейчас никто из нас не в безопасности, деточка. Уж кому, как не тебе, это знать.

Дженн закусила губу, стараясь не вспоминать лежащую на полу мертвую Брук.

— Я знаю, но…

— Не беспокойся. Я тут придумала кое-что, будет больше пользы. Здесь у нас существует движение Сопротивления, и им нужны опытные люди. Так что тебе не понадобится таскать за собой мое бренное тело, я тебе не стану мешать.

Дженн была так потрясена, что даже не протестовала.

— В Новом Орлеане у меня своих людей нет. Были когда-то, но…

Дженн чуть не спросила, что с ними сталось, разъехались или умерли, но потом поняла, что ответа на этот вопрос она услышать не хотела бы. И просто кивнула головой.

— Никому не доверяй. Будь со всеми учтива и дружелюбна. Порой прикидывайся дурочкой, очень полезно. В этой стране тихонь… да и вообще женщин, недооценивают. Используй это, получишь преимущество. Старайся всегда быть как минимум в получасе от еды, питья и медицинской помощи. Своим еще не звонила?

— Еще нет.

Она собиралась сделать это в первую очередь, но выскочило из головы.

— Ну, так давай, звони сейчас. Неизвестно, кто может тебя подслушать, когда разговариваешь на публике.

Дженн обернулась назад и порылась в вещмешке. Вынула мобильник, нашла отца Хуана. Он ответил почти сразу.

— Дженн, что там у тебя? Ты в порядке? — тревожно спросил он.

— Нет. То есть со мной все нормально, просто крупные неприятности.

— Что случилось?

Она выложила ему все.

— В общем, отец меня предал, подставил вампирам, — горько закончила Дженн.

— Ay, mi'ja, очень жаль, — сказал отец Хуан.

— Нам всем очень жаль, падре, — перебила бабушка достаточно громко, чтобы ему было слышно. — Вы приедете помочь или нет?

— Это кто там, бабушка? — спросил отец Хуан.

Дженн улыбнулась сквозь слезы.

— Как вы догадались?

— Передай, что у нее слух, как у лисицы. Конечно, приедем. Отряд сейчас на операции. Как только вернутся, сразу же отправляемся в Новый Орлеан. Встречаемся там.

— Gracias,[29] — прошептала Дженн.

— Vaya con Dios,[30] — ответил он. — Звони. Будь на связи.

— Хорошо, — пообещала она.

— Будь осторожна, Дженн. Крайне осторожна.

— Si, mi maestro.[31]

Теперь она ясно понимала, что ждет ее впереди. Рука, сжимающая трубку, задрожала.

— Передавайте всем привет.

— Vale, обязательно, сама знаешь.

Горло ее перехватило, и она кивнула, хотя он ее сейчас не видел. Выключив телефон, она повернулась к бабушке.

— Мы встречаемся в Новом Орлеане.

Бабушка удовлетворенно кивнула.

— Поцелуй за меня своего парня и передай, что я переломаю ему ноги, если он хоть раз обидит тебя.

У нее было такое лицо, что Дженн поняла: бабушка не шутит.

Они свернули с дороги к автозаправке и увидели над головой дорожный знак, указывающий, сколько осталось до аэропорта. Бабушка достала из-под сиденья поясную сумочку с деньгами, передала ее Дженн, ни на секунду не прекращая наблюдать, что происходит вокруг. Отец вот так прожил всю жизнь. В бегах. Вечно озираясь. Вечно от кого-то прячась.

«Нет, ни за что не прощу ему предательства. Ни за что и никогда».

— Что это? — спросила Дженн.

— Деньги. Хватит, чтобы добраться куда тебе нужно, и еще останется, — твердо заявила бабушка. — Когда неприятности, наличных всегда не хватает.

— Спасибо, — сказала Дженн.

— Не надо благодарить. Иди и спасай сестру.

— Конечно, — сказала Дженн, застегивая сумочку на поясе под рубашкой; и это слово прозвучало, как клятва.

Бабушка уже выруливала на шоссе, ведущее в аэропорт.

Через две минуты они остановились перед терминалом.

— Вот билет, заказала по Интернету. А вот фальшивое удостоверение личности.

Бабушка вручила ей распечатанное подтверждение заказа на билет и калифорнийское водительское удостоверение на имя Жаклин Симмонс. Фотографию, видимо, выбрала из старых школьных снимков. Билет был тоже на имя Жаклин Симмонс. Такие дела.

— Но как…

— На всякий случай я заготовила документы на всю семью, вот такой случай и пришел. Обновляла каждый год со дня начала войны.

Тут лицо ее словно окаменело.

— Конечно, не думала, что твой отец… — Тут голос ее пресекся, и она стиснула челюсти. — По зрачкам вижу, у тебя небольшая контузия. Если не пойдешь к врачу, по крайней мере, постарайся не спать как минимум часов двенадцать.

Дженн потянулась к ней и поцеловала в щеку, потом схватила вещмешок и вышла из машины. Очень не хотелось, но его пришлось сдать в багаж, чтобы не выгружать колья. Дай бог, чтобы все бутылочки со святой водой во время полета не полопались. Не спать в самолете… легче сказать, чем сделать. Она стала смотреть фильм, какую-то жалкую любовную историю, делая невероятные усилия, чтобы не заснуть. Несколько раз она ловила себя на том, что дремлет, и с замирающим от страха сердцем вскидывала голову.

«Держись, Дженн», — уговаривала она себя.

В аэропорту Билокси она с облегчением вздохнула, увидев на багажной карусели свой мешок. Рядом стоял вооруженный военный с плакатом, на котором был изображен мужчина в каске, улыбающийся женщине, разворачивающей какие-то чертежи. Клыки во рту женщины были слегка удлинены. «Добро пожаловать в Миссисипи! Мы не стоим на месте!»

Пройдя мимо солдата, она забрала вещмешок, показала вторую половину бирки охраннику в белой рубашке и синих брюках, провожающему глазами каждого пассажира. Охранник бросил на нее быстрый взгляд и махнул рукой: проходите.

Выйдя из здания аэропорта, она сразу заметила сторожевую наблюдательную башню. Со всей возможной небрежностью вынула мобильник и снова позвонила отцу Хуану. Голос его был встревожен, но он сказал, что пока все идет нормально.

Закинув мешок на плечо, она поискала глазами стоянку такси, но увидела объявление: «Только в город». Дженн побледнела и оглянулась на остальных пассажиров.

— Вот это да! — воскликнула она с южным акцентом, изображая отчаяние. — Простите, тут кто-нибудь едет до Луизианы? Мне только что позвонила бабушка, сказала, что не сможет приехать забрать меня, — она усиленно заморгала ресницами. — Просто не знаю, что делать.

С десяток человек отодвинулись от нее подальше. Но какой-то парень, окинув ее плотоядным взглядом, раскрыл было рот, собираясь что-то сказать.

Однако не успел, похотливый тип: между ними, скользнув по его лицу презрительным взглядом, встала женщина средних лет в ярко-синем свитере с рисунком плюшевых медвежатат, которые держали в лапах американский флаг. Она улыбнулась Дженн милой, слегка озабоченной улыбкой.

— Ай-ай-ай, милая моя, — сказала она. — И не вздумайте ехать с ним. Мы с мужем, кстати, его зовут Орал, будем рады взять вас с собой.

— Ах, большое спасибо, мэм, — растягивая слова, проговорила Дженн. — Не знаю, как вас и благодарить. Мне так страшно оставаться здесь одной.

— Не беспокойтесь, — сказала женщина. — Орал пошел за машиной. А где живут ваши родственники, милочка?

— На самой окраине Нового Орлеана, — храбро ответила она.

Женщина заметно побледнела, развратник нахмурился, несколько зевак переглянулись.

— Постараемся довезти вас как можно ближе, — сказала женщина слегка натянутым тоном.

— Спасибо, — еще раз поблагодарила Дженн.

Через минуту она уже кое-как устроилась на заднем сиденье «Мини-Купера», оказавшись зажатой между двумя коробками багажа. Машина тронулась с места; оставалось только надеяться, что сидящий за рулем не заблудится по дороге в Луизиану. И что никто на них не нападет по дороге.


Мадрид

Скай, Холгар, Эрико, Джеми, Антонио и доктор Майкл Шерман


Эрико осторожно ступила в темноту по ту сторону стенки читального зала; свет ее фонаря едва освещал дорогу. Лично ей эта операция совсем не нравилось. Не нравился доктор Шерман, замыкающий шествие вместе с Антонио. Уж больно какой-то нервный, на таких нельзя положиться.

— А как вы определяете, что перед вами вампир? — услышала Эрико его вопрос.

— У вампира сердце не бьется, — ответил Антонио.

— И все?

— Это если он не голодный, — ответил Антонио. — Вы сами-то когда-нибудь вампиров видели?

— Вообще-то, нет, — робко признался Шерман. — Я работал только с компьютерной имитацией. Сами субъекты — уже следующий этап. Мы надеялись, что ваши люди помогут нам в этом.

«Ишь ты, — подумала Эрико, — чего захотели». Но виду не подала. Не для того она пошла в охотники, чтобы устраивать облавы на подопытных кроликов. Впрочем, если этот американец найдет способ уничтожать их…

Она подошла к лестнице, по которой, видимо, давно никто не ходил. Медные перила были покрыты пылью и затянуты паутиной; ступеньки круто уходили вниз, и им, казалось, не будет конца.

— Вниз по кроличьей норе, — пробормотала Скай, но Эрико подняла руку, приказывая молчать.

Не говоря ни слова, они стали спускаться вниз, стараясь ступать на цыпочках. Эрико даже подумала, уж не ведет ли эта лестница в тот самый ад, в который верит отец Хуан — что-то не видно ни конца, ни даже лестничных площадок.

Действительно, чем не дорога в ад, каким она его себе представляла. У нее уже заболели мышцы. Болело все тело, с ног до головы. Сгибать ноги в коленках, переступая со ступеньки на ступеньку, было просто мучительно. Эликсир дал ей огромную силу, скорость и способность к самоизлечению. Но тело у нее оставалось то же самое, что и прежде. А это значит, что увеличение мышечной массы для скелета невыносимо увеличило нагрузку, и часто посреди ночи она просыпалась от боли. И процесс шел, не останавливаясь, ей становилось все хуже и хуже.

Вот наконец-то ступеньки кончились. Перед ними был длинный коридор, освещенный неизвестно каким источником света. Было достаточно светло, можно было погасить фонарь. В полной темноте вампиры видят довольно неплохо, но при свете все-таки лучше. Вот и хорошо, с зажженными фонарями их могут обнаружить гораздо раньше.

Остальные молча сгрудились у Эрико за спиной, ожидая ее действий, ожидая приказаний. Что общего в ее жизни с героической жизнью одинокого самурая, о которой она мечтала во время учебы и тренировок, стремясь получить в награду святой эликсир? После страшной гибели ее лучших подруг, Юки и Мары, заводить друзей она больше не хотела. И всю свою энергию направила на единую цель — стать Великим Охотником, чтобы идти по жизни ангелом святого мщения. Она была самая сильная и самая незаметная, она видела свое будущее в облике одинокого ниндзя.

Она не могла представить себя в качестве командира отряда.

Отряд молча пробирался вперед по коридору. Эрико подала рукой знак Антонио, чтобы он вышел вперед, а Холгара поставила в арьергарде. Она хотела видеть, что ждет ее впереди, и знать, кто идет за ней следом.

Чем дальше они продвигались, тем было светлей. А вот и двойные застекленные стальные двери, а за ними большое помещение, где было много людей — или вампиров — обоего пола в лабораторных халатах, а также научных приборов; такого количества в одном месте она еще ни разу не видела. Какие-то механизмы со множеством проводов и кнопок, стеклянные колбы, огромный микроскоп, а возможно, и лазер. На деревянных столах полно стальных зажимов и множество чашек Петри. Ну, прямо сцена из научно-фантастического фильма. Неужели они успели так быстро организовать такую сложную лабораторию? Что-то не верится. Но беспорядочное расположение некоторых механизмов говорило о том, что все здесь делается второпях.

Она жестом подозвала доктора Шермана, тот быстро подошел и встал рядом, вглядываясь в зал через стекло. Минуту он изучал то, что увидел.

— Там, — прошептал ученый, указывая на небольшую холодильную камеру со стеклянной передней панелью, стоящую на дальнем столе слева. Внутри виднелись бутылочки с прозрачной жидкостью.

— Вы уверены? — набравшись смелости, прошептала она: вампиры обладают сверхъестественно чутким слухом.

— Очень похоже на мои, — так же шепотом ответил он. — Лиловые колпачки, зеленые наклейки.

Словно повинуясь сигналу, одна из женщин надела синие резиновые перчатки и шлем с пластмассовой маской и направилась к холодильнику. Видно было, что она с опаской относится к тому, что так хранится.

Конечности Эрико задрожали, от возбуждения или от усталости, она и сама не знала. Сердце бешено колотилось; в критические минуты с ней всегда так было. И боль по всему телу. Но сейчас это не имело никакого значения.

Глубоко вздохнув, она по очереди оглядела товарищей. Быстро кивнула. Очень удобный момент. Тысячу раз они уже бывали в подобной ситуации. Одного взгляда на комнату было достаточно, чтобы уверенно сказать: у них все получится.

Она сжала руку в кулак: готовность номер один. Когда разожмет — сигнал к атаке. Душа ее успокоилась, она готова встретить смерть, если понадобится, и даже приветствует ее новой волной боли.

Эрико разжала кулак, первым в помещение лаборатории вошел Антонио, тихо и спокойно, будто в собственный дом. Лабораторного халата на нем не было, но вампиры тоже не все были в спецодежде. Сердце его, как у всякого порядочного вампира, не билось, поэтому поначалу никто на него не обратил ни малейшего внимания. Он уверенно подошел к холодильной установке и занял позицию за ней, чуть-чуть слева. Антонио быстрым взглядом оглядел деревянные лабораторные столы, заставленные самым разным оборудованием: тут были компьютеры, в основном ноутбуки, среди которых выделялся большой монитор компьютера гораздо более мощного, стационарного, какие-то приборы, похожие на осциллографы и динамики, ряды колб и пробирок, две огромные центрифуги и довольно много микроскопов. Словом, техника современная, сложная и высокоэффективная, на которой можно добиться самых невероятных результатов. Интересно, где заканчивается магия и начинается наука?

Вампиров в помещении он насчитал четырнадцать. Есть ли еще кто-нибудь в соседнем помещении и сколько, вот вопрос. Разумеется, есть, должны же они окружить свой трофей усиленной охраной.

Ему вдруг пришла в голову дикая мысль: а что, если просто открыть дверцу холодильника, рассовать бутылочки по карманам и выйти так же спокойно, как он и вошел? Но скоро уже — счет пошел на секунды — кто-нибудь из них обязательно поймет, что он здесь чужак.

Он повернул голову и, глядя туда, где в коридоре притаились его товарищи, кивнул. Пока он осваивался в лаборатории, они готовились к атаке.

Но сигнал должен был подать не он.

«Adelante»,[32] — мысленно он подтолкнул Эрико, своего командира. Давай же, начинай.

Первым ворвался в помещение Джеми с коктейлем Молотова в каждой руке. С криком он швырнул их в дальнюю стену, прямо туда, где стояли предметы, похожие на громкоговорители.

Взрыв потряс комнату и чуть не сбил с ног самого Джеми. Антонио тоже удалось устоять на месте. Сразу же в лабораторию вбежали остальные охотники, останавливаясь только затем, чтобы коротким мечом снести голову попавшимся на пути вампирам.

С вытаращенными глазами к Антонио подскочил Шерман, но, как ни странно, выглядел он гораздо спокойней, чем еще несколько минут назад.

— Берите вирус! — приказал ему Антонио, не объясняя, почему он не хочет брать его сам. — Я вас прикрою.

Вдруг раздался тонкий, пронзительный крик. Эрико расправлялась колом с одним вампиром, а в это время на нее бросился другой. Как Антонио и предполагал, дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и через нее к вампирам хлынуло подкрепление.

Тут взревел Холгар: неудачная попытка Скай метнуть огненный шар опалила ему волосы, шар просвистел буквально около его уха. С криком он пригнул голову и бросился через всю комнату, опрокинув на своем пути скамейку. Один из компьютеров упал на бетонный пол и разлетелся вдребезги.

Трое вампиров рванулись к Антонио; он был готов к нападению, как вдруг увидел, что еще двое malditos блокировали двойные стальные двери, по-видимому, главный вход в лабораторию. Единственный путь отступления лежал туда, откуда они пришли. Первый вампир бросился на Антонио. С быстротой молнии тот отскочил в сторону и изо всей силы вонзил кол в спину Проклятого, прямо ему в сердце.

На помощь ему бросилась Эрико, задержав двух остальных. Они с Антонио отбивались, как могли, пока Антонио не пронзил насквозь колом противника Эрико, извернулся и поступил точно так же со своим.

— Что вы делаете? — крикнул он, увидев, что ученый сует шприц в одну из стоявших в холодильнике бутылочек.

Маленький человечек стоял, широко расставив ноги, с полным шприцем в руке.

— Надо проверить, то ли это самое. Мне нужен вампир для инъекции.

Это было бессмысленно. Шерман уже говорил, что никогда не проверял препарат на настоящем вампире. Но как раз в эту минуту еще один maldito бросился на Антонио. Он шагнул в сторону, подставил ему подножку, тот упал, и Антонио схватил его и зажал коленом горло.

— Давайте, быстро! — проревел он.

Ученый упал рядом на колени и вонзил в горло вампиру иголку. Антонио старался не морщиться, чувствуя близость смертельного для него вируса. Он вдруг понял, что не успел задать Шерману еще много вопросов, например, заразен ли вирус, и может ли зараза передаваться от одного вампира к другому.

Вампир с криком задергался.

— Да! — воскликнул Шерман.

Настроение Антонио сразу поднялось… но вдруг снова упало.

Больше ничего не произошло. Вампир лежал тихо и, сощурясь, глядел на него снизу вверх. Антонио обернулся к ученому; тот пристально всматривался в глаза своего подопытного кролика. От Шермана исходил столь тошнотворный запах заразы, что Антонио с трудом подавил позыв к рвоте. И тогда он понял, что с этим человеком не так.

— У вас лейкемия, поэтому вы изучали ее.

— Да, сначала заболел мой отец, потом дочь, а теперь вот и я, — подтвердил Шерман.

Вокруг творился сущий хаос, а они сидели и мирно беседовали, словно на живой картине Рождественской мистерии — бред какой-то. Вампир не сопротивлялся, этот кровосос понимал: шевельни он рукой, Антонио прикончит его одним ударом.

— Не действует, — упавшим голосом проговорил Шерман.

Значит, вируса здесь нет. У Антонио словно гора с плеч свалилась, он даже чуть радостно не засмеялся. Деловито вонзил в вампира кол, встал и повернулся сообщить об этом Эрико, но она и так все видела. Японка лишь молча кивнула: на слова не было времени, тоже как раз насаживала на кол очередного вампира.

— Уходим! — крикнула она. — Быстро! Пошли, пошли!

Антонио снова повернулся к Шерману, но того, всего окровавленного, уже схватил какой-то здоровенный вампирище, поднял, как пушинку и швырнул через все помещение. Тот отчаянно заорал и с силой шмякнулся о стену. Антонио, недолго думая, пронзил вампира колом, ринулся к Шерману и упал перед ним на колени.

Ученый был мертв. В глазах его застыл дикий ужас, он уже не дышал, сердце не билось. «Зачем же пить зараженную кровь человека, больного раком, вместо того чтобы просто свернуть ему шею?» — удивился Антонио. На окровавленной шее Майкла в месте укуса остались две красные отметины. Но откуда у него самого кровь на губах?

Страшное подозрение охватило Антонио; он широко раздвинул челюсти ученого. Язык весь в крови. Антонио принюхался. Явно не его кровь, это чья-то еще.

«Dios, не может быть! Неужели и он был „обращен“? — изумился он. — Я же слышал, как бьется его сердце, разве не так?»

Антонио не мог не воспользоваться случаем. Он выхватил из кармана еще один кол и размахнулся, чтобы вонзить его в сердце доктора.

Но тут раздался оглушительный, потрясший лабораторию взрыв. Взрывная волна отбросила Антонио к дальней стенке и выбила из руки кол. Через мгновение в клубах дыма показались какие-то люди, не меньше десятка, в черных бронежилетах, в противогазах и с арбалетами в руках. Они сразу заметили ученого и немедленно направились к нему. Один из них бросил оружие другому, тот поймал, а первый перекинул тело Шермана через плечо и снова исчез в клубах дыма.

Остальные тоже растворились в дыму, кроме одного. На шее у него висел черный Иерусалимский крест;[33] на фоне черной одежды его почти не было видно. Глядя Антонио в глаза, человек приветственно поднял руку, сделал шаг назад и тоже исчез в клубах дыма.

— Валим отсюда! — проревел Холгар.

— Не имею никаких возражений! — услышал он крик Джеми.

Они выбежали в коридор, взлетели по ступенькам к потайному входу и снова оказались в библиотеке. Антонио отступал спиной вперед, не спуская глаз с лаборатории и готовый уничтожить всякого, кто осмелится их догнать.

Но очень скоро понял, что догонять их никто и не собирался.

А наверху уже вовсю завывали сирены тревоги.

— Уходим отсюда, — приказала Эрико. — Быстро.


По дороге к Новому Орлеану, Луизиана

Хеда


Хеда лежала в клетке, мокрая от пота и слабая от потери крови. Боль была мучительной, и она свернулась калачиком, прижав коленки к груди. Хеда все еще чувствовала, как зубы Авроры вонзаются ей в шею. Такой боли ей в жизни не приходилось испытывать. Правда, она заглушалась страхом, что ее еще и изнасилуют.

Хеда не могла забыть, как Аврора железной хваткой обвила ее руками, притянула и крепко прижала к себе. Губы ее прижались к нежной Хединой шее. Она слегка пощекотала ее ими и вонзила зубы в горло. Было такое чувство, будто с нее живьем сдирают кожу, вынимая не только рассудок, но и душу. Она чувствовала, как кровь ее перетекает в организм Авроры, она кричала, плакала, моля о смерти.

Хеде казалось, что все это длилось очень долго, не менее получаса, хотя она понимала, что такого не может быть. Дженн рассказывала, что вампир способен выпить всю человечью кровь всего за пять секунд. Она осталась жива. Об этом ей сообщал каждый сопровождавшийся болью удар сердца, каждый мучительный вдох. Нет, скорей всего все длилось не больше секунды, хотя и казалось, что прошла чуть ли не целая жизнь.

Покончив с удовольствием, Аврора удовлетворенно что-то промурлыкала и бросила Хеду на пол клетки. Сколько времени она пролежала, свернувшись калачиком, Хеда не знала. Как вдруг услышала, что кто-то, скорей всего тот самый вампир, у которого сестра болела астмой, сунул ей в клетку миску с едой: запахло мясом тако.[34] Но если б ей и хотелось есть, она не смогла бы, потому что не было сил поднять головы.

Запаха мяса вызвал только тошноту, и Хеда подумала, что ей решили пока сохранить жизнь. Значит, Аврора или еще кто-нибудь опять придет и, не спросись, станет пить ее кровь. Тиффани как-то рассказывала Хеде, что от одного вампирского укуса в вампира не превратишься. Хеда не стала спрашивать, откуда она это знает. То же самое говорил по телевизору и Соломон, но Хеда не верила. Он же вампир. Проклятый, как их называла Дженн. Лживый монстр, одна Аврора чего стоит.

Но теперь Хеда надеялась, что это правда. Лучше умереть, чем стать вампиром. Она не знала, существует ли рай и ад, но быть вампиром — все равно, что при жизни оказаться в аду.

«Лучше я убью себя», — думала она и впервые в жизни стала молиться.

«Господи, прошу тебя, не дай мне стать вампиром, лучше пошли мне смерть!» — повторяла она.

Рядом с клеткой кто-то вполголоса разговаривал, и по обрывкам фраз Хеда поняла, что скоро они будут в Новом Орлеане, что этот город — еще одна цитадель вампиров, еще более надежная, чем Сан-Франциско.

Далеко внизу, под крыльями самолета, спят в своих домах и видят сны добропорядочные американцы. Добропорядочные американцы, которые палец о палец не ударили, чтобы противостоять вампирам. Добропорядочные американцы, которые толкуют о мире с вампирами и о договорах с ними. Которые считают, что худой мир лучше доброй ссоры, и думают, что переговорами и общением с заклятым врагом можно решить все проблемы.

«Добропорядочные», как отец ее, например, который в обмен на личную безопасность и защиту принес в жертву вампирам собственных дочерей.

Эти добропорядочные американцы пускай проваливают к чертям собачьим. Это из-за них она сейчас сидит в клетке, как дикий зверь, страдает ради забавы и сластолюбия этих чудовищ, которым не место на Земле. Но что же случилось с Дженн? В голове ее теснились страшные картины, ей казалось, что сестра погибла, и сердце ее больно сжималась. А тут еще астма… если с ней снова сейчас случится приступ, она не выдержит.

«Если я когда-нибудь выберусь отсюда, своими руками перебью вампиров всех до последнего, — клялась она самой себе, лежа в луже собственной крови, пота и рвоты. — Если выберусь отсюда, убью отца… и всякого другого, кто позволил вот так надругаться над собственной дочерью». Эта мысль придавала ей силы, она больше не молила Бога о смерти, наоборот, молила о том, чтобы он оставил ей жизнь.

ГЛАВА 10

Братья и сестры, мы единая рать,
Но кое-кто хочет кол в нас вогнать.
Убивать нас в наших постелях,
Бить, чтоб головы с нас летели.
Но довольно войны и насилия нам,
Разойдемся с миром все по домам.
Но сущие монстры, вот кого надо бояться,
Охотники! Бейте повсюду их, братцы.

Окрестности Билокси, Миссисипи

Дженн


— Берите печенье, берите сахар, — Модин Бетюн угощала Дженн.

Дженн и семейная пара сидели за столиком в небольшом ресторанчике напротив автомобильной стоянки мотеля, куда они подъехали час назад. Автомобильчик свой они уже разгрузили. Граница между Миссисипи и Луизианой была закрыта минимум до конца дня. Произошел какой-то там сбой в системе защиты, Дженн в этом ничего не понимала. Передали по новостям, и на шоссе уже вытянулась длинная колонна автомобилей; значит, не соврали.

На экране телевизора, свисавшего с потолка над кофейным автоматом, дикторша повторяла информацию. Звук был включен очень тихо, и Дженн ничего не было слышно. В Испании такого не бывает. Дженн сидела, как на иголках, ей хотелось с криком выскочить из ресторана, поймать первую попавшуюся машину, уехать куда-нибудь подальше от цивилизации и пересечь границу нелегально. А Бетюны относились к происходящему философски. Судя по их поведению, подобные вещи здесь случаются нередко. Они немедленно сняли в мотеле номер, а также для нее комнатку рядом. Она уже разработала план: только они уснут, она потихоньку выйдет из комнаты — и ходу.

— Хорошо, что ты полила перед отъездом плющ, — сказал Орал.

Жена кивнула.

— Джеки, дорогая, что же вы ничего не едите? Надо обязательно поесть что-нибудь, — обратилась она к Дженн.

Дженн представилась им своим фальшивым именем: Жаклин Симмонс.

— Простите меня, миссис Бетюн, — ответила она со слащавой улыбкой, — что-то не хочется. Я очень беспокоюсь, как там бабулечка. Надо еще раз позвонить ей, — и она вынула мобильник.

— Конечно, конечно, милая, — сказала Модин, а Орал, толстяк, едва влезавший в свой «Мини-Купер», цапнул два оставшихся печенья и переложил себе на тарелку. Модин строго на него посмотрела, но он сделал вид, что ничего не заметил.

Дженн быстро вышла из ресторана и еще раз позвонила отцу Хуану. Ответил он сразу.

— Дженн, хорошие новости. Мы уже в пути. В Новом Орлеане есть священник, он свяжет нас с группой местных бойцов.

— Охотники? — с надеждой спросила она.

— Не совсем. Не такие, как мы, — ответил он. — Не выключай телефон. Когда я узнаю больше, сразу тебе сообщу.

Он помолчал.

— Границу открыли?

— Нет.

— Оставайся на месте, пока не откроют.

— Отец Хуан, я больше не могу, — взмолилась она. — Сколько можно сидеть здесь и есть овсянку.

— Сиди и ешь, — твердо сказал он. — Надоест — иди в номер и спи. Отдыхай, пока есть возможность. А потом Бетюны отвезут тебя в Луизиану.

— Но…

— Я твой учитель, — напомнил он. — Или хочешь, дам трубку Великому Охотнику, она просто прикажет делать, что я говорю!

Сквозь толстое стекло витрины она увидела, что Модин машет ей рукой и указывает на официантку: та уже расставляла большие тарелки, полные тушеного мяса с картошкой. Орал смотрел на официантку и улыбался, держа в руке пустой бокал, в котором еще недавно был налит сладкий холодный чай.

— Держись этих людей. Им тоже надо пересечь границу, — продолжал отец Хуан. — Сейчас тебе нужна холодная голова, а не горячее сердце, поняла?

— Но Хеда в руках у Авроры…

— И Аврора сказала, что оставит Хеду живой до Масленицы. Если с тобой что-то случится, нам придется спасать еще и тебя. Escuchame,[35] — сказал он, отметая все возражения, — мы летим до Нового Орлеана. Нам не надо пересекать границы. Так что не надо усложнять нам задачу.

Дженн глубоко вздохнула.

— Ну, хорошо.

— Виепо.[36] Джеми, здесь не курят, — сказал он в сторону. — Дженн, я знаю, ты не веришь в силу молитвы, но я верю, и я молюсь за тебя.

— Спасибо.

Горло ее сжало, на глаза навернулись слезы.

— О, Господи, отец Хуан.

— Ну вот… в конце концов, и это молитва, — тихо сказал он. — Бог даст, скоро увидимся.

Она отчетливо представила себе, как он осеняет ее крестным знамением. Отключился отец Хуан первым. Она снова посмотрела в витрину. Орал Бетюн поднял тарелку Дженн, словно хотел сказать, что скоро остынет. Подняв вверх большой палец, она набрала бабушкин номер. Там включился автоответчик.

— У меня все в порядке, — сказала она и дала отбой.

Если кто-то завладел бабушкиным телефоном, определить, откуда был звонок, он не сможет.

Она еще немного постояла на улице, собираясь с духом. Потом вернулась в ресторан и села на свое место. Кто-то успел прибавить громкость телевизора. Показывали все те же новости. Бетюны перестали жевать и, не отрываясь, уставились в экран.

— …итак, повторяю, граница между Луизианой и Миссисипи будет закрыта как минимум на сутки.

— Нет, — прошептала Дженн. — Только не это.

— Хорошо, что я захватила с собой почитать, — сказала Модин. — И вязание.

— Интересно, у них есть тут кабельное, — отозвался Орал. — Джеки, ты какие фильмы любишь?

Вечер тянулся бесконечно. После обеда они собрались в номере Бетюнов и смотрели триллер про шпионов. Потом Орал объявил, что устал, и Модин поняла это как намек: вечеринку надо перенести в номер Дженн. Попивая лимонад из банки, она непрерывно болтала; наконец стало поздно, и она, слава богу, встала, чтобы отправиться к себе. Подойдя к двери, соединяющей оба номера, она положила руку на шарообразную ручку и оглянулась на Дженн. Лицо ее выражало нежнейшее сочувствие.

— Ведь ты беспокоишься не о своей бабулечке, я угадала? — спросила она.

Дженн покачала головой. Модин печально улыбнулась.

— Сейчас тяжелое время, но Бог даст, все образуется, вот увидишь.

— Конечно, мэм, — Дженн прочистила горло. — Я знаю.

— Как только наше правительство и Соломон отделят зерна от плевел, жизнь наладится.

«Ты что, дура, что ли?» — хотелось крикнуть Дженн в лицо этой курице в свитере с идиотскими медвежатами на груди.

Но она сдержалась, смиренно сложив руки на коленях.

— Жаль, что это будет еще не скоро.

— Скоро, не успеешь оглянуться, — заверила ее Модин и послала ей воздушный поцелуй. — Какая ты все-таки миленькая, Джеки.

— Спасибо, мэм, — ответила Дженн.

Постоянное беспокойство и необходимость притворяться совсем измучили Дженн. Она взяла со стола дешевую зубную щетку и пошла в ванную комнату. Потом улеглась в постель. Дезодорант в номере пах, как жевательная резинка. На душе было тяжело.

«Вряд ли усну, — подумала она, — что бы такое сделать, чтобы успокоиться?»

Но она все-таки заснула. И ей приснился сон.

Она видела во сне Антонио; он стоял под кружевной кроной апельсинового дерева, сплошь усыпанного белыми цветами. На нем была белая рубашка и белые брюки, низко подпоясанные на бедрах красным кушаком. Ноги босые. Вьющиеся волосы падали на уши, на лице был золотисто-коричневый загар. На носу несколько веснушек, а в рубиново-красных серьгах отражались лучи заходящего солнца.

За его спиной на берег с шумом обрушивались океанские волны. Протянув руку, он сорвал апельсин, вонзил ногти в его шкурку и стал очищать. Внутри апельсин оказался оранжевого цвета с красными пятнышками.

— Это кровавый апельсин, — сказал он. — В этом саду нет яблок, — он протянул ей плод. — Попробуй.

Тут она увидела себя как бы со стороны. На ней была белая, прозрачная, на тоненьких бретельках, ночная рубашка, черные волосы перевязаны белой ленточкой. Она взяла апельсин, и пальцы его коснулись ее руки. Они были очень теплые.

— Если я съем его, стану такой же, как ты? — спросила она.

Улыбка его увяла.

— Другого такого, как я, на свете нет и не будет, — ответил он.

Потом солнце опустилось в океан, и в черном небе словно загорелся костер. Голубоватые лунные лучи осветили ему волосы, глаза горели алым огнем, он широко раскрыл рот, и клыки…

Дженн вскочила на постели, хватая ртом воздух. Вся липкая от пота, она подтянула ноги, обхватила руками коленки и, дрожа, опустила на них голову. Это всего лишь сон, просто кошмарный сон.

Но почему «кошмарный»? Столь сладких снов ей еще никогда в жизни не снилось.


Мадрид

Отец Хуан, Джеми, Скай, Эрико, Холгар и Антонио


— Повторите еще раз, зачем мы все это делаем, — проворчал Джеми, плюхаясь рядом с начинающим седеть священником и подавая ему чашку с кофе.

Отряд сидел в Мадридском аэропорту, ожидая посадки на рейс до Нью-Йорка. В целях конспирации они заходили через три разных входа, и Джеми резко протестовал против того, чтобы он и Эрико шли в разных парах. Никому и в голову не придет, утверждал он, что девушка в коротком золотисто-каштановом парике и огромных солнцезащитных очках — сама Эрико Сакамото, Великий Охотник отряда саламанкийцев. Сам Джеми скрыл большинство своих татуировок под черным свитером и кожаной курткой; на голову по самые брови натянул черную вязаную шапочку. Словом, выглядел так экзотично, что не сомневался: собственная мама вряд ли признала бы его в этом прикиде. Если б была жива.

После боевой операции в Куэвас их фотографии появились в Интернете. Миллионы людей могли видеть видео с их изображениями. К счастью, все кадры, сделанные мобильниками, были низкого качества.

Так что с того, что служба безопасности аэропорта рыскает повсюду, высматривая наивных простачков, собирающихся лететь за пределы Испании? Они наверняка не догадываются, что саламанкийцы тоже решили покинуть пределы Европы.

Вдобавок с помощью колдуньи Скай святой отец проделал с их фальшивыми паспортами один фокус, в результате которого всякий, кто прикасался к документу, начинал испытывать к его владельцу самые добрые чувства. На разных людей подобная магия действует по-разному, на одних лучше, на других хуже — так бывает со всякими защитными средствами, — к тому же и молитвы отца Хуана как католического священника должны работать, но Джеми не мог понять, почему бы и ему не присмотреть за своим боевым товарищем и напарником.

Он снова вскочил.

— Посиди спокойно, Джеми! — приказал отец Хуан.

Учитель набирал текстовое сообщение; Джеми хотел прочитать, но отец Хуан отправил мобильник обратно в карман куртки и обратил свое внимание на стаканчик с кофе. Он все еще держал его в руке, на которую была надета перчатка без пальцев. Однако Джеми знал, в чем дело, да и все знали: в России работают два отряда, они охотятся на огромного вампира-изверга по имени Данталион,[37] который прославился тем, что пытает захваченных им охотников, пока те не умрут, да и другими подвигами еще похуже. Эти ребята давно уже просят отца Хуана о помощи.

И вот вместо того, чтобы немедленно отправиться туда, где они могут принести реальную пользу, саламанкийцы летят с совершенно глупым заданием в другое полушарие. Эта операция явно тоже обречена на провал.

Джеми так и кипел от ярости.

Отец Хуан поднял голову; каждый волосок священника на своем месте, чисто выбрит, глубоко посаженные глаза под густыми бровями смотрят спокойно, и ничто не говорит о его душевной борьбе. Но Джеми знал, что творится у него в душе, знал, что с каждым новым текстовым сообщением из России эта борьба усиливалась. И все в отряде знали это. Если он не молился, то перебирал четки, обращался к Богоматери. Или к Великой Богине, неизвестно, кому он там поклонялся. Джеми давно уже задумывался о странном католицизме отца Хуана. Впрочем, какое там задумывался, только об этом и думал; думал и удивлялся.

— Sientate,[38]  — снова приказал отец Хуан. — Хватит ходить туда-сюда, в глазах мелькает… хуже, чем Холгар.

Закатив глаза, Джеми шлепнулся на пустой стул рядом со священником.

— По крайней мере, не верчусь, нюхая собственную задницу, перед тем как сесть, — сварливо произнес он, сдвинув белобрысые брови и вздернув голову. — Нью-Йорк, — продолжил он. — Новый Орлеан. Зачем нам эта херня?

— Ш-ш-ш, — снова попытался успокоить его отец Хуан, отрывая пластмассовую крышечку и делая глоток — внешне сама беззаботность и непринужденность. — Все уже сто раз обговорено и решено. У Дженн похитили сестру, и она там одна.

— Как вы говорите, ее зовут, Хеда? Этой девчонки давно нет в живых, — отрывисто проговорил Джеми.

Он смотрел в свою чашку и словно видел там своих родных. Сестру, разорванную на куски оборотнями у него на глазах, когда ему было десять лет. Рожи вампиров, окруживших ее в переулке возле церкви, загнавших в угол, чтобы волки могли легко ее взять. Маленький Джеми кричал священнику, отцу Патрику, чтобы тот сделал хоть что-нибудь, но что мог сделать отец Патрик? Только спрятать его самого, чтобы и его не постигла та же участь. Мэв, его любимая сестричка, волки ее растерзали, а потом устроили концерт, завывая на весь квартал, а вампиры свистели и смеялись. И никто не помог. Он до сих пор не отомстил, хотя прошло уже много лет.

В Белфасте не было своего Великого Охотника. Не было никого, кто бы противостоял монстрам, терроризирующим улицы города. Но почему, когда в каждой сраной английской деревне был свой Великий Охотник? Столица Северной Ирландии, три миллиона душ населения, молила о помощи, и никто не смог ее защитить.

На бедном кладбище с песчаной почвой, опуская в землю коробку, где лежало то, что осталось от бедной Мэв, от папы и от мамы, Джеми поклялся, что перед тем, как покинет этот мир, он повесит у себя над камином шкуру оборотня. Поэтому он и поехал в Саламанку — чтобы посвятить свою жизнь охоте на монстров. Он учился и дрался усердней, чем все остальные; он проводил в часовне морозные зимние ночи и жаркие летние — Боже, он был без ума от Испании — и молил Деву Марию о том, чтобы она сделала так, чтобы он стал Великим Охотником. И в память о своих зверски убитых родных он клялся, что, как только выпьет эликсир, он вернется в Белфаст и освободит свой народ от вампиров и оборотней.

Но он не стал Великим Охотником и не отправился домой, более того, его уговорили остаться в Саламанке и в составе идиотского отряда драться против вампиров. Это было против всех охотничьих обычаев и традиций, и если отец Хуан — единственный учитель, сумевший сколотить отряд, тогда приходится подозревать, что он действует заодно с англичанами, которые хотят, чтобы Белфаст оставался беззащитным. Джеми не сомневался в том, что английское правительство заключило с Проклятыми тайный договор: «Мы отдаем вам ирландцев, а вы оставляете англичан в покое».

Местные Проклятые в опасных районах западного Белфаста все еще водятся с той самой стаей волков, которые разорвали Мэв на куски. Они продолжают похищать маленьких девочек и стариков, а вот туристов не трогают (если, конечно, те по глупости сунут нос в западный Белфаст), и это еще больше убеждает Джеми, что против ирландцев существует заговор.

— Я понимаю, ты сердишься, — сказал отец Хуан. — Но Дженн — одна из наших. А мы своих не бросаем. Никогда. Ей нужна наша помощь.

Джеми решил выбить клин клином и попробовал погасить раздражение добрым глотком горячего, чуть не кипящего чая. Не помогло, он так и кипел от злости. Какого черта, он, Джеми, собирается шляться по всему свету и спасать чьих-то там сестер — и в Белфасте полно добрых католиков, у которых есть сестры, а также дочки и матери, которых тоже надо спасать.

— Не много ли хочет наша американочка, — огрызнулся он. — Сначала чуть не описалась во время боя в Куэве, теперь мы бросаем все, оставляем Европу без защиты, а почему? Да потому, что она не смогла защитить собственную сестру от местных…

— Papeles, — раздался голос, и Джеми увидел стоящего перед ним человека в военной форме.

Документы, значит. С двойным подбородком и короткими бачками, он был в форме недавно созданных сил Народной милиции: темно-синий мундир, черные брюки и на плече эмблема, изображающая орла, несущего меч. Перед войной многие испанские подразделения в виде эмблем носили кресты. А поскольку вампиры креста не выносят, его переделали в меч. Из соображений политкорректности, так было сказано. Чистейшей воды политическая уступка.

Отец Хуан был уверен, что скоро вампиры нанесут удар и по Церкви, это только вопрос времени, причем руками ли самих людей или без их помощи, неважно. Этот день станет роковым для всего человечества.

Отец Хуан скрестил указательный и средний пальцы, шевельнул губами, неслышно произнеся еще одно заклинание.

Джеми сунул руку во внутренний карман куртки и вынул фальшивый паспорт. Это была изготовленная в Ирландии книжечка, в обложке из искусственной кожи с эмблемой Ирландии в виде золотой арфы — бессмысленно было скрывать, что Джеми со своим резко выраженным акцентом был самый что ни на есть feckin'oirish.[39]

Не торопясь, Джеми подал паспорт этому козлу, предателю рода человеческого, и испанец сделал вид, что внимательно его изучает, глядя то на фотографию Джеми, то на него самого, словно учит ответы на вопросы к экзамену. Потом, будто делая Джеми величайшее одолжение, «фараон» вернул документ и почтительно поклонился отцу Хуану.

— Buenos dias, Padre, — проговорил он и двинулся дальше.

Когда он уже был далеко и не мог услышать, Джеми повернулся к отцу Хуану:

— Черт меня побери, что все это значит?

— Своей негативной энергией ты привлекаешь к себе внимание, — просто ответил отец Хуан.

По трансляции зазвучало новое сообщение, и он закрыл свой стаканчик крышечкой.

— Наш рейс.

Потом встал и выжидающе смотрел на Джеми, который допивал чай — черт побери, в горле совсем не осталось нервных окончаний — и продолжал стоять на своем.

— Я буду ждать здесь Эрико, — заявил он, небрежно закидывая ногу на ногу.

Отец Хуан вздохнул.

— Ты отправишься на посадку немедленно, сын мой, — он поднял руку и осенил Джеми, а потом и себя крестным знамением. — Идем.

Тут подошли Холгар с Антонио и встали бок о бок, и Джеми снова вскипел. Двое нелюдей из отряда разгуливают чуть не под ручку, а ему нельзя даже…

Он смерил взглядом сначала Проклятого, а потом волка. Как только Холгара раскусили, слухи о его животной натуре мгновенно распространились по Академии. Про скандинавских оборотней говорят, что в их жилах течет кровь берсерков[40] — но датчанин расположил к себе большинство студентов быстротой соображения. Джеми не находил в нем особой быстроты, кроме разве что способности с дьявольской скоростью передвигаться и быстро залечивать свои раны. Вот если бы этот датчанин снизил обороты где-нибудь там, где никого больше нет…

Холгар едва слышно зарычал, и голубые глаза его сверкнули холодным огнем, словно он угадал мысли Джеми. А Антонио, не отрываясь, совершенно равнодушно, смотрел на Джеми, словно видел его впервые. Вампиры всегда были искусными притворщиками.

«Так вот оно что, — догадался Джеми, — оказывается, мы делаем это ради Антонио. Он — вампир, прирученный Церковью, ее любимец, а он запал на нашу маленькую Дженн. Отец Хуан хочет умаслить Антонио… чтобы этот скотина оставался на нашей стороне. Он мог бы рассказать врагу про нас много интересного. А может, уже рассказал. Не понимаю, почему мы до сих пор не проткнули его колом?»

Джеми сжал кулаки; теперь он ненавидел Антонио еще больше, хотя и так куда уж больше. Если отцу Хуану нужна отрицательная энергия, у Джеми ее хоть отбавляй. Ешь, не хочу.

* * *

Усевшись в кресло самолета, отец Хуан внимательно оглядел членов отряда. Он знал, что они сочувствует положению Дженн, но большинство искренне не понимает, зачем они летят за тридевять земель помогать ей.

С того самого момента, как Дженн покинула пределы Испании, он непрерывно молился и творил заклинания. Он знал: что-то должно случиться, хотя что именно — было от него скрыто, пока она не позвонила по дороге в аэропорт. И его способность предвидеть события не оставляла сомнений: когда она звонит, они должны ответить.

Он знал, что его отряд самый беспокойный из всех других отрядов охотников. Во всем мире только Академия Саламанки набирала людей отовсюду. Охотники отца Хуана имели мало общего между собой, у всех была разная вера, все воспитывались в разных культурах. И раздоры изнутри ослабляли отряд. Только объединив все лучшее в каждом из них, несмотря на все их различия, можно создать действительно крепкую боевую единицу, способную достойно встретить любую опасность.

Он с большой неохотой оставил новый набор первокурсников, которые и двух месяцев еще не проучились. Преподавал он не так много, мешали обязанности в отряде. Но, может быть, к лучшему. Нельзя позволять себе рассеиваться. Да и школу он оставил в надежных руках преподавательского состава, куда входили девять выпускников, учившихся вместе с членами отряда, которых не отобрали в боевую группу.

Студентов было два потока: один заканчивает через год, у второго выпуск через два, если, конечно, хорошо сдадут экзамены и останутся в живых. Каждый класс делился на девять групп по десять студентов в каждой, обозначенных только порядковым номером: первый, второй, третий и так далее до девятого. И никаких экзотичных, бодреньких названий как для групп, так и для общежитий: чтобы стать охотником, надо много и тяжко трудиться, а в награду за этот нечеловеческий труд тебя ждет, скорей всего, ранняя смерть. Учеба в Саламанке не была для студентов ни особо романтичной, ни привлекательной.

Сто восемьдесят студентов обучались двенадцатью священниками, девять из них — бывшие военные и трое гражданских, не вписавшихся в мирскую жизнь. Преподаватели обучали тому, что хорошо знали сами. Военные — рукопашному бою, владению оружием, полевой медицине, тактике. В их обязанности также входила физическая подготовка студентов: из каждого студента ковалось оружие, несущее врагу верную смерть. Священники преподавали историю человечества, историю вампиров, а также обучали навыкам критического мышления, готовили ум и душу студента к будущим сражениям, другими словами, изучали с ними психологические аспекты боя. Ведь одно дело лишить кого-то жизни, и совсем другое — делать это без колебаний и спокойно.

Большинство студентов были христианского вероисповедания самых разных толков, но было также несколько евреев и двое мусульман. Эрико была буддисткой, были даже атеисты и агностики. Студенты порой удивлялись, когда узнавали, что вампиры боятся символов любой веры — крестов, изображений Будды, пентаграмм. Но поскольку Саламанка принадлежала Церкви, в экипировку всех студентов входили кресты и святая вода.

Впрочем, один из самых ценных аспектов боевой науки они получали не от священников и не от военных. Студенты должны были уметь драться и с невидимым врагом, уметь вслепую чувствовать движения и выпады врага, наносимые с быстротой молнии, и отвечать на них, и этому их учила слепая от рождения Сюзанна Эльмира, бывшая воспитательница детского сада. На последнем экзамене по ее предмету студенту завязывали глаза и заставляли драться против троих зрячих противников, вооруженных деревянными мечами, или боккэнами.[41]

Хорхе Эскобар, молодой человек с парализованными в четырехлетием возрасте в результате автокатастрофы конечностями, обучал студентов драться независимо от того, насколько серьезно ты ранен, приемам защиты даже в ситуации, когда ты повергнут на землю. Он обучал их пользоваться собственной внутренней силой, сублимируя ее до сверхчеловеческого уровня. Сам Хорхе, например, мог сломать взрослому мужчине руку двумя пальцами.

Нашел свое дело в Академии и Хосе Трухильо, уже старик с острым навязчивым невротическим расстройством, большую часть жизни проведший в больнице. Он учил студентов многократно усиливать остроту восприятия окружения, видеть практически невидимое, скрытое от глаз, и чувствовать, если что-то или кто-то не вписывается в окружающее. Он был единственным преподавателем, который в первый же день занятий с Холгаром понял, что перед ним оборотень. К счастью, Хосе не стал болтать о своем открытии кому попало, чтобы не сеять панику, а прежде всего пошел к отцу Хуану, но тот об этом знал. Холгар сам выдал себя тем, что был неравнодушен к лунному свету. Словом, от занятий с этим старцем большинство студентов почерпнули невероятно много, однако отец Хуан полагал, что в немалой степени благодаря им усилилась параноидальная подозрительность Джеми к окружающим.

Девяти выпускникам, не взятым в отряд, не повезло, на них смотрели, как на неудачников. Но они относились к своему положению смиренно и продолжали служить общему делу. Их верность и преданность давала отцу Хуану право надеяться, что для человечества еще не все потеряно.

Словом, учителя будущих охотников были мужественные люди, мужчины и женщины, которые многим пожертвовали ради своих студентов. И дело свое они делали хорошо. Даже Антонио с Холгаром приходилось порой нелегко, и они усердно занимались, чтобы повысить уровень своих и без того больших способностей.

«Из них получился хороший отряд», — не уставал он напоминать себе.

На борт поднялся последний пассажир, и стюардессы закрыли за ним входной люк. Он прошел по проходу и занял свое место, рядом с отцом Хуаном. И отец Хуан сразу почуял запах крови.

— Задвиньте занавеску, пожалуйста, — попросил пассажир.

Отец Хуан насторожился, скосил глаза и успел заметить мгновенно сверкнувшие клыки. Он не торопясь задернул шторку, прикидывая варианты развития ситуации. Отряд разбросан по всему самолету. Но на борту могут быть и другие вампиры или сочувствующие. Неужели они что-то пронюхали и теперь пасут охотников? Или просто летят по своим делам? Мало ли у кого какие дела могут быть в Америке.

Самолет вырулил на взлетную полосу, и стюарт попросил внимания. Он стал объяснять систему обеспечения безопасности пассажиров на самолете, и отец Хуан помолился про себя, чтобы не пришлось воспользоваться ими.

* * *

Скай чувствовала себя очень глупо. Она сидела в ряду из трех кресел, занимая среднее из них. Справа от нее, возле окна, сидел очень толстый пожилой человек. Слева, рядом с проходом, место занимал здоровенный парень, ни дать ни взять член команды профессионалов американского футбола. Холгар сидел сразу перед ней, тоже возле прохода, а ей очень хотелось сидеть с ним рядом.

— Buenos dias, — обратился к ней футболист.

— Привет, — отозвалась она.

— Говорите по-английски?

— Да, — ответила она, глядя прямо перед собой в одну точку.

Полет должен был быть очень долгим. «Интересно, — подумала она, — может, стоит воспользоваться магией, сотворить небольшое заклинание, чтобы отвести от себя его интерес?» Она посмотрела на человека справа, который то и дело поглядывал на них, видимо, не находя более подходящего занятия.

Она закусила губу. Она и без того потратила много сил на то, чтобы товарищи ее не привлекали к себе внимания. Это было нелегко, все они сидели в разных местах самолета. Антонио — за пять рядов от нее сзади, тоже рядом с проходом, достаточно далеко от окон, чтобы избежать прямых солнечных лучей. Эрико — с противоположной стороны самолета, ближе к носовой части, а отец Хуан ближе к хвостовой. Джеми сгорбился в самом последнем ряду средней секции и что-то ворчал про то, что ноги некуда сунуть и про закупорку сосудов. Скай все это очень не нравилось. Она чувствовала себя незащищенной и уязвимой.

— «Ау, mi amor, ты по мне уже соскучилась?» — прошептал голос у нее в голове.

По спине у нее пробежал холодок, и она задрожала. Этот голосок всегда нашептывал ей всякую чушь, когда она оставалась одна и почувствовала себя уязвимой.

Голова Холгара слегка повернулась, словно он почуял, что что-то не так. Она сделала глубокий успокаивающий вдох, чтобы снять нервное напряжение, не только свое, но и Холгара.

Мистер Футбол принялся болтать о себе, но она слушала его вполуха. Потом попыталась сосредоточиться и рассеять растущее чувство страха. Странная энергия, казалось, с едва слышным потрескиванием струится по всему самолету, словно предвещая надвигающуюся бурю. И чем дольше они оставались в воздухе, тем больше росло напряжение.

«Не надо было садиться на этот самолет», — вдруг подумала она, ошеломленная этой истиной. Мистер Футбол наклонился к ней совсем близко, и она вздрогнула.

— Ну, что это вы? Один маленький поцелуйчик, я же вас не укушу, — сказал он.

Холгар встал и повернулся к ним.

— Отстань от моей девушки, — проговорил он, сопровождая свои слова низким раскатистым рычанием.

Скай не могла слышать этого звука без дрожи.

Футболист тихонько заржал.

— О, простите, так это ваша девушка?

Холгар снова зарычал.

Миниатюрная, темнокожая женщина, сидящая рядом с Холгаром, слегка вскрикнула.

— В чем дело, мисс?

Она протянула руку и резко нажала на кнопку вызова.

— Алло!

«Футбол» провел по щеке Скай холодным, как лед, пальцем. Холгар вытаращил глаза, и она поняла, что он только сейчас распознал вампира, не смог учуять его запаха в смешении множества ароматов в салоне. Он пробежал взглядом по лицам пассажиров, и губы его задрожали.

«Господи, не может быть!» — говорило выражение его лица: оказывается, вампиров на самолете не один и не два.

Глаза Холгара загорелись. Он снова угрожающе зарычал.

— В чем дело? — раздался голос Джеми, который шел к ним по проходу.

Но путь ему преградила стюардесса.

— Сэр, — раздраженно сказала она, — разве вы не видите, горит надпись «пристегнуть ремни»?

— Да-да, извините, — отозвался он, мягко приобнял стюардессу и осторожно усадил ее в пустое кресло, освобождая дорогу.

— Сэр! — возмущенно повысила она голос.

Джеми не обратил на это внимания и продолжал шагать, пока не подошел к креслу Скай и не схватил вампира за руку.

— Отстань от нее, кусок дерьма пополам с кровью! — проревел он.

— Я сейчас же позову командира! — взвизгнула стюардесса.

— Давай! И помощника заодно! Он собирался укусить ее! — прокричал Джеми. — Ну ты, долбаный кровосос!

Услышав это, с кресел поднялось еще несколько пассажиров. Скай насчитала пятерых. Глаза их горели красным, из пастей торчали клыки.

Она закрыла глаза и попыталась сотворить заклинание, способное умиротворить страсти. Сердце ее бешено колотилось, она никак не могла сосредоточиться.

— Сейчас повеселимся, присоединяйся! — воскликнул Джеми, и она увидела рядом с ним Антонио; лицо его превратилось в маску, на которой читалась только чудовищная жажда крови. Он уже не скрывал своей сущности вампира, и все, кто находился на борту, это видели.

Ввязываться в драку ни в коем случае было нельзя: в салоне было много ни в чем не повинных пассажиров, которые могли пострадать в свалке, а уж если в результате ее они повредят самолет, то погибнут все.

— Нет, нет, — пробормотала Скай и снова закрыла глаза.

«Великая Богиня, протяни мне руку помощи, умиротвори их…»

Она почувствовала, что в этой мольбе к ней присоединился и отец Хуан со своей молитвой святого Франциска Ассизского:

«…туда, где ненависть, дай мне принести любовь, и туда, где обида, дай мне принести прощение…»

Они работали в паре: ведьма и священник, который сам некогда служил Великой Богине; этот странный человек, казалось, не имеет возраста и вместе с тем выглядит таким изнуренным и усталым. Но сейчас она ощущала золотистое сияние его души, которая уже прожила бездну времени, грезы его сердца, которое будет жить вечно.

Общими усилиями они пролили целебный бальзам на охвативший всех гнев и погасили жажду крови вампира-«футболиста».

Когда она вышла из транса, самолет уже приземлялся и все сидели по своим креслам. Вот самолет замер на взлетном поле, отец Хуан подошел к ней и одобрительно кивнул.

— Надеюсь, никто не заметил Антонио, — пробормотал он. — Из тех, кому не положено.

— Можно вместе поработать и над этим тоже, — предложила она.

Он улыбнулся.

— Или попросить Господа проделать это за нас.

Скай припомнила тот шепот, что давеча звучал у нее в голове. Давненько она не слышала его и начала уже подумывать, что он отстал от нее. И тогда прямо там она уже готова была рассказать ему о том, что таила на душе все это время. У нее был упорный преследователь, и знать о нем было грех, безумие, это грозило большой опасностью. Но тут подошел Джеми с вещмешком через плечо.

— Пошли отсюда, пока я не разорвал этого Проклятого на части.

Момент был потерян. «В другой раз», — пообещала себе Скай. Она улыбнулась Холгару, взявшему у нее вещевой мешок. Все время перепалки он оставался спокоен и холоден.

— Забавно получилось, — протянул он.

Отец Хуан бледно улыбнулся.

— Как говорится, никто ничего не видел, никто ничего не слышал.

— Пусть только попробуют, — Джеми выставил подбородок, отобрал у Холгара мешок Скай и потопал к выходу, но снова остановился и оглянулся.

— Так ты идешь?

И они вышли на воздух.


В окрестностях Билокси

Дженн


— Дорогая, у вас такой утомленный вид, — сказала ей Модин за завтраком.

Они сидели за столиком вдвоем.

— Кстати, хорошие новости. Граница снова открыта. Мы едем дальше, как только проснется Орал.

Он проснулся только через час, но пришло время, и они снова были в пути. Оказалось, Бетюны прекрасно знают, как надо подмаслить пограничных стражей, чтоб те не заметили в машине малышку Джеки, у которой не оказалось нужных документов для пересечения границы. Они сделали остановку, чтобы перекусить, и за едой принялись обсуждать, как удобнее доставить Дженн прямо в объятия ее «бабулечки». И Дженн пришлось, хотя и с сожалением, удрать от них через окно ресторанного туалета.

Подняв большой палец, она остановила попутный грузовик. Приближаясь к Новому Орлеану, Дженн сидела как на иголках.

Седеющий водитель, которому явно было за шестьдесят, сдвинул на затылок бейсболку с эмблемой новоорлеанской футбольной команды и посмотрел на нее глазами печального ангела. Он был одет в джинсовую куртку поверх выцветшей темно-синей футболки, потертые джинсы и рабочие ботинки. Коснувшись распятия, свисавшего с зеркальца заднего вида, водила скорчил гримасу и покачал головой.

— Не советую совать туда нос, cher, — сказал он с местным акцентом. — Послушайте старика, Новый Орлеан нам больше не принадлежит. Теперь он ихний. Я в нем вырос, а теперь вот уехал. Там теперь очень нехорошо. Тех, кто остался, они поставили раком и делают с ними все, что хотят. И с чужаками не церемонятся. Тебе там перережут глотку и не спросят, как звала тебя мамочка.

Дженн этот монолог слегка напугал. В Испании дела обстояли несколько иначе; она жила под защитой университетских стен, а если выходила за их пределы на операцию, то только в составе отряда. Они у себя ничего не знали, что творится в Новом Орлеане, если, конечно, этот водила не врет.

— А почему никто не уезжает? — спросила она.

— Половина не может. Кровососы не пускают. Остальные не хотят. Когда вампиры подмяли город под себя, сюда переехало много вампирских подпевал. Эти кровососы кого угодно загипнотизируют, разве ты этого не знала? Захотят — и ты с радостью прыгнешь с крыши небоскреба.

— Спасибо, что предупредили, — сказал Дженн, хотя она это знала и сама.

Водила свернул на обочину и остановился.

— Дальше не поеду, — сказал он.

Перекинув вещмешок через плечо, она выбралась из кабины. Накрапывал теплый дождичек. До вечера было еще далеко. Ноги утопали в болотной трясине, и она поморщилась, вытаскивая правую ногу из грязи и ища взглядом места повыше и посуше. Ветер со стороны байю[42] хлестал ее влажной лапой по прохладной щеке.

— Это, что ли, самый короткий путь в город? — спросила она.

Он ей об этом уже говорил.

— Oui. За дорогой наблюдают, но можно пройти незаметно вдоль байю.

Водила оторвал руку от огромной баранки и протянул ее в сторону деревьев.

— Даже не знаю, cher. Вот стою я здесь и думаю: не нравится мне все это. Там довольно темно, они вполне могут там скрываться. Не исключено, что un Maudit — Проклятый — сидит сейчас под деревом, точит свои клыки и ждет, когда кто-нибудь вроде тебя попадется ему в лапы. Ты когда-нибудь видела, чтобы человек остался живой, если попал к этим кровососам?

— Да, — тихо сказала она. — Вот поэтому я и здесь.

От жалости к ней лицо его смягчилось, он плотно сжал губы, и борозды на лице выступили резче; на глазах заблестели слезы.

— Так ты, значит, явилась сюда мстить? Ничего у тебя не выйдет, cher. Ни у кого не выйдет. Правительство продало нас за понюх табаку этим сволочам, бросило нас, как и тогда, во время урагана Катрина.[43] Отдали нас на съедение вампирам, чтобы они не трогали всяких там шишек.

«Он говорит, как Джеми, — подумала она. — Или… папа…»

От мысли об отце ей стало противно. Закусив губу, она подавила слезы. Если начнет плакать, не остановится. Нельзя сейчас думать о нем. А может, и вообще никогда о нем больше не думать.

— Что-нибудь соображу. У меня получится.

— Я тоже пробовал, — сказал он.

Водила зацепил край футболки на шее, оттянул вниз, обнажая ключицу. Поперек шеи краснел огромный, рваный шрам.

— Едва остался жив.

У нее перехватило дыхание: так рвет горло только вампир. Некоторые говорят, что укус вампира невозможно вынести от боли. Другие утверждают, что при этом испытываешь неземное наслаждение.

— Хорошо, брат подоспел вовремя, подкрался сзади и проткнул его колом. И этот Maudit превратился в прах прямо на мне.

Он отпустил футболку и похлопал себя по груди.

— Ты бы видела, сколько было крови.

— Рада, что вы спаслись, — искренне заметила она.

Пальцем он подтолкнул большое черное распятие, висящее на зеркальце, и оно закачалось.

— Спасает Иисус Христос. Вот он меня и спас.

— Рада и это слышать.

Она подняла руку, чтобы закрыть дверцу.

— Слушай, не ходи ты в город, — умоляющим голосом сказал он, но она захлопнула дверцу, шагнула назад и помахала ему рукой. Он снова указал на распятие, и она кивнула, не вполне понимая, что он хочет сказать; но она приняла бы от него любое доброе пожелание и благословение.

Заскрипели пневмотормоза, и машина тронулась. Как только он развернулся и поехал по трассе в обратную сторону, она залезла в вещмешок, вынула кол и взвесила его в руке. Самый острый из всех. В руке Эрико или любого другого из отряда он был бы грозным оружием. В ее же руке…

— Но ты же опытный охотник, — сказала она себе. — У тебя все получится.

А ведь верно, на ее счету пять вампиров из Окланда. Впрочем, она понимала, что в большинстве случаев ей просто повезло. Но надеялась, что и дальше будет везти, поскольку, кроме нее, Хеде не на кого рассчитывать. Если, конечно, уже не поздно.

«Папочка, как я тебя ненавижу! Это все равно, что нарисовать у нее на груди мишень и палить по ней из винтовки…»

«Это ты убил ее».

Нет, нельзя так думать. Вампирша, эта Аврора, обещала до Масленицы сохранить Хеде жизнь, и в запасе еще девять дней. Но пока не пришел срок, у Авроры найдется много чего и помимо убийства. Она может издеваться над ней, пить понемногу ее кровь.

Дженн заставила себя успокоиться, взяла себя в руки. «Забудь про то, что ты сестра Хеды, — думала она. — Ты должна быть охотником, стопроцентным охотником, и душой, и телом».

Она вынула мобильник и увидела, что на экране осталось только одно деление. Надеясь, что все-таки связь есть, она позвонила сначала отцу Хуану, потом Антонио и в обоих случаях сигнала не было. Скорей всего, сейчас они в пути, спешат ей на помощь, ведь отец Хуан обещал.

Но теперь они далеко. Она одна, она понимает, что Хеду используют как живца, что именно этого от нее и хочет Аврора. Но зачем? Ради одного саламанкийца затевать такую сложную интригу? Ведь Аврора могла ее убить. Вот уже несколько часов Дженн упорно думала, почему Аврора оставила ее в живых и ушла. Наверняка у нее есть что-то на уме, и это что-то вряд ли ей понравится, когда она узнает, что именно.

Расправив плечи, Дженн сжала кол, расстегнула «молнию» на кармане и достала бутылочку со святой водой. Если попадется Проклятый, можно отбить горлышко о ствол дерева. Святая вода для вампира — все равно что серная кислота для человека… кстати, кроме Антонио. Не значит ли это, что у него сохранилась душа?

Дождик перестал, но воды байю были мутны и неспокойны. Сквозь низкие тучи и кружево кипарисовых крон пробивались лучи солнца. В воде кружились водовороты, торчали непонятные, серые то ли обломки деревьев, то ли аллигаторы. Или это вампиры в маленьких местных плоскодонках, о которых она где-то читала?

Она сощурилась, вглядываясь в полумрак и вдыхая запах тины и гниения. Перед ней, как армия на марше, встала рощица зеленеющих дубов, окружающих байю, протянувшись слева направо, словно хотела взять ее в кольцо. Преграда, где может таиться ловушка. Она повернула и пошла вдоль нее, надеясь обогнуть. За ней тянулось двухполосное шоссе — «большак», ведущий в Новый Орлеан, по которому водитель грузовика ехать дальше отказался. «Опасно», — сказал он. Прямо посередине раздолбанного асфальта лежал сгоревший, ржавый автомобиль марки «Инфинити», похожий на скелет какого-то животного. Да, видно, давно по этой дороге никто не ездил.

Но солнце здесь светило ярче, поэтому она продолжала шагать к шоссе, с колом наготове, держа вещмешок так, чтобы, если понадобится, быстро сбросить его с плеча. Все остальные в ее отряде умели использовать висящий на плече вещмешок как оружие, но у Дженн для этого был недостаточно силен плечевой пояс.

Она вышла на дорогу и в нерешительности остановилась; на асфальте валялось еще несколько сгоревших, брошенных автомобилей. Солнечные лучи падали на искореженный металл; она насторожилась и собралась с духом на случай, если наткнется на мертвое тело. Дженн до сих пор не привыкла к виду трупов. Но остатки машин были в таком состоянии, что явно прошел не один год с тех пор как их охватило пламя; был ли то несчастный случай, или кто их поджег намеренно, кто его знает; если что и осталось от людей, некогда в них сидевших, то разве что груда костей. Эта мысль мало ее утешила, но она продолжала шагать вперед. За спиной слышался стрекот цикад и лягушачий хор; зловеще каркала какая-то птица. Так что жизнь в Новом Орлеане бьет ключом.

До слуха ее донесся какой-то звук, похожий на стрекот крыльев стрекозы; он становился все громче, и когда она проходила мимо «Инфинити», почувствовала подошвами, что дорога дрожит. Похоже, ее догоняет автомобиль, надо же, он едет по дороге, где давно уже никто не ездил!

Она обернулась, щитком приставила ко лбу ладонь. Ярдах в пятидесяти, скрипя тормозами, какой-то черный фургон объезжал насквозь проржавевшую машину техпомощи. Ветровое стекло темное, как и окошко со стороны водителя. Тонированное стекло. По спине ее пробежал холодок. Неужели патруль, о котором ее предупреждал водитель грузовика? Неужели Проклятые осмелились ехать, когда солнце еще не село? Ни один вампир не стал бы так рисковать.

Фургон дал полный газ, набрал скорость и помчался прямо на нее. Сбросив с плеча вещевой мешок, она бросилась бежать. Фургон приближался. Мотор завывал на полную мощь. Она побежала быстрей. Вой перешел в оглушительный рев.

«Деревья!» — вспомнила она.

В чаще растущей вдоль дороги дубовой рощи преследовать ее будет невозможно. Но, может быть, этого они и хотят? Что, если за толстыми стволами и густыми ветвями затаились вампиры? Что тогда делать?

Охотников учили любую ситуацию оценивать стратегически. Следовательно, прежде всего надо удрать от фургона. Если он ее собьет, она погибнет наверняка. А она во что бы то ни стало должна остаться живой. Значит, надо как можно скорее скрыться в чаще деревьев.

Фургон с ревом догонял ее, но она развернулась на каблуках и рванула к ближайшему дубу. Ладони вспотели и стали скользкими, но она крепко сжимала в одной руке единственный кол, в другой бутылочку со святой водой. Сердце бешено колотилось, но она старалась дышать, как ее учили: два шага — вдох, два — выдох, только так можно сохранить силы достаточно долго. После освещенного солнцем открытого места глаза не сразу привыкли к полумраку рощи, и она поняла, что пора сбавить скорость, иначе лоб расшибет о какой-нибудь ствол. Лоб саднило — расцарапала свисающим с веток испанским мхом, когда мчалась, не разбирая дороги.

Фургон резко остановился. Припав на корточки и прижав кулак ко рту, чтобы не слышно было ее быстрого дыхания, Дженн прислушалась: кто же выйдет из машины? Пот заливал глаза, и она вытерла лоб рукавом. Больно щипало все лицо; Дженн только сейчас поняла, что исцарапала его, продираясь сквозь заросли.

— Какая-то девчонка, — раздался крик; похоже, кричал парень. — Vite!

Вслед за этим она услышала громкий свист.

«Vite» по-французски значит «первый», но это же слово может означать «поспеши», «быстрей». Дженн немного знала французский, буквально несколько слов, ее научила одна студентка из Академии. Ее звали Симон, она провалилась на экзаменах, очень огорчилась, зато осталась жива. Можно считать, повезло. Большинство покидало Академию в похоронных мешках.

Кажется, Дженн попала в ловушку. Сердце стучало так, что готово было выскочить из груди, кровь кипела. Нечеловеческим усилием воли она выровняла дыхание. Глаза еще не совсем привыкли к полумраку, фактически она ничего не видела.

Еще один свист буквально оглушил ее; она так испугалась, что едва устояла на ногах. Если бы это случилось, разбилась бы бутылочка. Перенеся вес на другую ногу, она закрыла глаза, чтобы поскорей привыкнуть к темноте.

Раздался ответный свист… откуда-то сзади. Она открыла глаза. Значит, свистевший был здесь, в роще.

«Антонио», — подумала она. Всякий раз, когда смерть была близка, она думала о нем.

В памяти всплыло его лицо. Она не двигалась, боялась, что запах ее страха несмотря на душный, тяжелый воздух почуют преследователи.

За спиной совсем близко раздались чьи-то шаги. Это мог быть и вампир, и человек. Тот, кто вышел из фургона, вышел на солнечный свет, значит, он, скорей всего, человек, если, конечно, фургон не заехал в густую тень. Но свистел еще один, значит, их как минимум двое. Наверное, пытаются ее окружить.

Наконец-то стали видны неясные очертания деревьев, с ветвей которых, словно силки, свисали стебли испанского мха. Слегка приподнявшись, она неслышно скользнула за ствол ближайшего дуба. Осторожно высунула голову, пытаясь хоть что-то разглядеть в полумраке.

— Попалась, — сказал кто-то, и на затылок ей обрушился страшный удар.


Новый Орлеан

Отец Хуан Джеми, Эрико, Холгар, Скай и Антонио


— Слава богу, существуют подвалы, — сказал отец Хуан, когда Антонио вышел из грузового лифта и дверь закрылась.

Все подобрали снаряжение. Свои вещи в багаж никто не сдавал. Все свое несли с собой, на спине. И значит, оружия было у них маловато.

— Вон там дверь, она ведет в эксплуатационный тоннель, а оттуда можно попасть в тоннели канализации.

Отец Хуан выразительно посмотрел на Джеми.

— И не курить, — добавил он.

Джеми недовольно запыхтел, но сигарету спрятал. Все устали, испачкались с головы до ног, не исключая Антонио. Путешествие днем, когда светит солнце, далось ему нелегко. В Нью-Йорке задержали их рейс, он испугался, что придется шагать пешком под лучами солнца. К счастью, от самолета до здания аэропорта и в Нью-Йорке, и в Новом Орлеане вел специальный тоннель.

Эрико с отцом Хуаном подошли к серой металлической двери. Антонио заглянул в лицо Скай: не чует ли она поблизости вампиров; потом посмотрел на Холгара: не видит ли он чего необычного. Сам он ничего такого не чуял. Нервы у всех были напряжены до предела. Агент отца Хуана в Новом Орлеане послал по электронной почте инструкцию, как связаться с группой местных бойцов, но лично встретиться отказался. Мотивировал тем, что это очень опасно, что, помогая им, он и так рискует и делает это лишь потому, что, будучи католическим священником, хочет помочь отцу Хуану.

— Пока все идет как надо, — объявил отец Хуан, проходя через дверь, которую придерживала Эрика. — Где-то там должна быть тачка ремонтников. На ней доберемся до входа в канализацию.

— Прекрасно, — проворчал Джеми, насмешливо глядя на Холгара. — Тебе это должно понравиться, верно, волчара? Барахтаться в потоке дерьма?

Холгар и ухом не повел.

— И они нас найдут в канализации? — спросила Скай.

— По плану выходит так, — ответил отец Хуан.

— Скорей всего, попадем в засаду, — сказал Джеми.

— Да успокойся ты, прошу тебя, — одернула его Эрико.

Они нашли самоходный вагончик, расселись и двинулись по лабиринту рабочих тоннелей, то и дело сворачивая то в одну сторону, то в другую, все глубже продвигаясь куда-то в темноту и оставляя здание аэропорта далеко позади. Наступили праздники Масленицы. Антонио никогда еще не видел, как это здесь происходит, но и он заметил, что народу в аэропорту было маловато. Люди боялись сейчас приезжать в Новый Орлеан.

Антонио думал о Дженн, которая пробиралась где-то здесь совершенно одна, и его навеки умолкнувшее сердце сжималось. Боец она неплохой, хорошо обученный, настоящий охотник-профессионал, сам отец Хуан отобрал ее в отряд, но для Антонио она была больше, чем просто товарищ по оружию. Тем более что он родился еще в то время, когда считалось, что мужчина должен заботиться о своей женщине.

«А ты подвел женщину, которая ждала от тебя защиты, — думал он. — И теперь она мертва».

Он подавил чувство вины и сосредоточился; отряд должен безопасно добраться к месту встречи. Но до конца подавить страха так и не смог.

Он очень боялся за Дженн.

Часы тянулись бесконечно долго. Антонио все время пути сидел позади, охраняя тыл. Вдруг он почуял запах смерти и переглянулся с Холгаром; тот понимающе кивнул.

— Наверху кладбище, — пояснил Холгар. — Они хоронят своих мертвых в таких маленьких домиках. Как там у вас это называется?

— Склеп, — ответил Антонио.

— Значит, на голову не попадет, — проворчал Джеми, стараясь уворачиваться от капель зловонной жижи, просачивающейся в самом центре тоннеля. — Черт меня подери, здесь хуже, чем в катакомбах.

Вдруг отец Хуан вздрогнул и поднял голову. Антонио посмотрел на него и тоже услышал странные удары: словно бьется чье-то сердце. Только… нет, это не сердце. Он сомкнул веки, пытаясь сосредоточиться.

— Это барабаны шаманов, — сказал отец Хуан. — На кладбище прямо у нас над головой.

— Да, я слышу заклинания, — подтвердила Скай. — Воскрешают мертвого.

— Ну, да, зомби из него делают, — добавил Джеми. — Нам их бояться нечего. Едва двигаются. С зомби одним пальцем можно справиться.

— Alors,[44] стоять на месте, не двигаться! — прокатился в темноте чей-то голос.

И вслед за ним послышался щелчок — кто-то передернул затвор.

— Кто вы? — громко спросил отец Хуан.

Ответа не последовало.


Байю в окрестностях Нового Орлеана

Дженн


Удар по затылку отбросил Дженн к стволу, она оттолкнулась от него обеими ладонями и нанесла резкий удар головой прямо в лицо противника. От неожиданности он крякнул и сделал шаг назад, и она, не задумываясь, немедленно провела еще один сильный удар ногой с поворотом. Ботинок угодил точно в цель — прямо в висок.

Противником оказался чернокожий малый высокого роста; он рухнул на землю, она бросилась на него сверху и правой ногой провела захват его левой руки. Усевшись на него верхом, Дженн встала коленом ему на правое плечо, приставила к груди острый кол и довольно сильно нажала, но не повреждая кожи.

— Нет, нет, нет! — вскричал он, беспорядочно молотя по воздуху свободной рукой. — Я не вампир!

— Но ты на меня напал, — напомнила она ему, понимая, однако, что это для него не имеет смысла.

Она имела в виду, что обет не причинять зла людям не имеет силы, если приходится защищать свою жизнь.

— Достаточно, — раздался голос откуда-то справа.

Она узнала этот голос, он принадлежал человеку, который вышел из грузовика.

— Отпусти его, или я прострелю тебе голову.

Но он, очевидно, не знал, что она охотник. Охотник так просто не сдается.

— А я сейчас проткну его, как таракана, хочешь? — предложила она в свою очередь, приподнимаясь на одно колено и налегая корпусом на свое оружие.

На этот раз кол слегка вошел чернокожему в грудь. Он заорал от боли, она мгновенно скатилась с него, рывком посадила напротив себя, как тряпичную куклу, прикрывшись им от ствола. Острый конец кола быстро приставила ему к сонной артерии и всмотрелась в темноту, стараясь различить фигуру второго. Но было очень темно. Если он так хорошо видит в темноте, чтобы попасть в нее из винтовки, очень вероятно, что перед ней вампир или же у него есть прибор ночного видения.

— Двинься — и я проткну ему глотку! — заорала она.

— О, merde, merde,[45] — просипел чернокожий. — Лаки, не вздумай!

— Что ты здесь делаешь? — грозно спросил человек из темноты. — Сюда просто так никто не приходит!

— Брось пушку! — проревела она, крепко держа голову своего пленника. — Быстро!

— Вот зараза, — снова проскрипел бедняга. — Лаки, делай, что она говорит.

— Ну-ка тихо, никому не двигаться! — раздался еще один голос, на этот раз женский. — Лаки, а мне кажется… мне кажется, она — охотник. У нее на куртке нашивка Академии Саламанки. У них ведь там есть Академия, верно?

Они подобрали ее вещевой мешок. А в нем свернутая куртка с эмблемой Саламанки.

Сверкнул луч фонаря, желтым светом осветив ее вместе с пленником. Но она не пошевелилась, оставаясь в том же положении, наставив острый конец кола чернокожему в шею. Тот скосил на нее огромные от ужаса глаза.

— Это правда? — с трудом промычал он. — Ты что, охотник?

Она не ответила. А он вдруг взял и расплакался.

— Merci, — всхлипывал он. — Merci, Господи.

— Если ты действительно охотник, тогда ты среди друзей, — сказала женщина. — Клянусь тебе, это правда.

Луч фонаря пробежал по деревьям и осветил сначала лицо молодой женщины, а потом и парня, которого они называли Лаки.[46] Обоим было где-то по двадцать с небольшим, не больше. На голове женщины была копна рыжих волос, прихваченных сзади двумя ленточками. Полинялые синие джинсы и черная футболка с изображением японской гейши на груди составляли ее наряд, а в руках она держала вещмешок Дженн. Лаки был похож на хулигана с подведенными сурьмой глазами и кольцами на всех пальцах. Уши его тоже были проткнуты в нескольких местах и увешаны побрякушками.

— Гляди, — сказала женщина и протянула Лаки Дженнину куртку.

Лаки показал Дженн винтовку, осторожно, вытянув обе руки, положил ее на землю, медленно выпрямился и заложил руки за голову. В одной руке женщины горел фонарь, другой она потрясла курткой.

Но тут сзади к Дженн подошел еще один незнакомец. В свете фонаря она увидела, что он выше всех ростом, на голове копна седых волос. Похоже, не вооружен.

Все четверо молча смотрели на нее и ждали. Дженн отвела кол от горла своего пленника и встала. Она все еще не до конца им доверяла. Но, как частенько говаривал отец Хуан, всегда надо руководствоваться своими инстинктами. Дженн опустила кол и выпятила подбородок.

— Да, — проговорила она, — вы правы. Я — охотник.

Лаки и женщина весело рассмеялись и от радости пустились в пляс. Тот, кого она чуть не проткнула насквозь, как кузнечика, повернулся к ней и чуть не задушил в объятиях. Старший молча опустил голову.

ГЛАВА 11

Наши учителя произвели отбор и разбили нас на боевые группы. Нас посылают туда, где мы способны принести больше всего добра, другими словами, причинить наибольший урон нашим общим врагам. Формирование из охотников отдельных отрядов подчинено новой концепции борьбы с вампирами. Взаимодействие с другими отрядами — тоже новое в нашей работе. Мы столкнулись с трениями и проблемами, аналогичными тем, с которыми прежде имели дело, казалось бы, более опытные, элитные кадры вооруженных сил. Узнав о нашей работе, многие были категорически против самого существования подобных подразделений, называя нашу деятельность «крестовым походом детей».

Из дневника Дженн Лейтнер

Новый Орлеан

Дженн


— Под Новым Орлеаном проходит сеть тоннелей. Они здесь существуют очень давно, — рассказывала рыжеволосая женщина Дженн.

Старший крутил баранку и пытался протиснуть фургон по узенькой улочке позади красивого трехэтажного здания, увешанного балконами с решетками из кованого железа.

— Кто только их не использовал — и бандиты, и бутлегеры, детишки тоже любили там лазить. А теперь вот и мы. Кстати, и вампиры тоже.

Женщину звали Сюзи, она была из Огайо. Работала прежде в ресторане «Пират», расположенном в красивом, старинном районе Вье Карре,[47] иначе — Французском квартале Нового Орлеана. Ресторан долго не закрывали только потому, что надо же людям, в конце концов, что-то кушать.

В общем, дело было так: «друг» Дженн, водитель грузовика, что подвозил ее к городу, на обратном пути увидел прогуливающуюся четверку, остановился и рассказал, так, мол, и так, странная пассажирка попалась и ведет себя странно. Все четверо как бунтовщики против законных властей города были вне закона, за их головы назначили награды, а время было такое, что люди словно с ума посходили, за деньги были готовы на все, стучали друг на друга напропалую. Вот они и подумали: подозрительная дамочка, что это, интересно, она там делает, надо ее прощупать. Ну, и попали в самое яблочко, нарвались на профессионального охотника.

— Давай-ка я понесу, слышь, охотник, — предложил водитель, его, кстати, звали Мэтт, когда Дженн вышла из фургона и перекинула вещевой мешок через плечо.

— Спасибо, — ответила она и отдала вещмешок ему.

Пусть несет, обе руки будут свободны на случай драки. К тому же она устала, руки-ноги отваливаются. Едва очухалась от последнего удара по башке и надеялась теперь не скоро получить следующий.

Из машины, по-возможности незаметно, выскользнули остальные. Бернар, тот, кто на нее напал, явно был у них главный. Они прижались к стене, а он внимательно оглядел улицу с обеих сторон и кивнул Лаки, шестнадцатилетнему оболтусу из Тампы.[48] Жизнь, видимо, этого парня не баловала: он выглядел гораздо старше своих лет. Из мрачных шуток Дженн скоро поняла, что из всех кличек «Лаки» у него самая смешная. В общем, от хорошей жизни везунчику пришлось сбежать из дома в Новый Орлеан.

Они прошли несколько шагов и остановились под густой, благоухающей кроной магнолии. Оказавшись в облаке запаха, Дженн чуть не чихнула, но справилась, до боли в груди задержав дыхание. Они смотрели, как Лаки стремительно выскочил на середину улицы и воровато огляделся. «Ну, кто так себя ведет, — подумала она, — такие повадки скорей могут привлечь к себе внимание, особенно, если за улицей наблюдают; и крышку канализационного люка надо сдвигать как бы ненароком, естественно». Ну, наконец-то сдвинулась, да с каким скрипом. Лаки кивнул и полез в люк.

Дженн тронула Бернара за плечо.

— Там же очень темно. Самый раз для вампиров.

— У них и здесь везде свои глаза и уши, — прошептал Бернар в ответ. — Я имею в виду людей. Если пойдем дальше по городу, нас быстренько заметут.

Но Дженн это не успокоило, она подумала, что надо от этих ребят по-быстрому сматывать удочки. О том, что они воюют с вампирами и коррумпированными властями, она знает только с их слов. А что, если они хотят доставить ее прямо в лапы Авроры?

Интересно, как поступил бы на ее месте папа Че? Он всегда осторожничал, доверял далеко не всякому, знал, что в любой момент его могут предать. Может быть, поэтому видел людей насквозь, просчитывал их действия на много ходов вперед. Ах, если бы ей хоть половину его навыков подпольщика, она сразу бы поняла, что собирается с ней делать отец, у него бы ничего не вышло.

— Вы что, хотите приключений на свою попу? Туда нельзя совать носа, — стояла на своем Дженн.

Тут подошла поближе Сюзи. Близко наклонив к ней голову, она кивнула.

— Мы глупо рискуем, и мы это знаем, — прошептала она. — Мы просто… очень устали. За нами идет постоянная слежка. В домах этого города живут вампиры, а также люди, которые их обожают. Мы, как крысы, для нас остались одна канализация.

— Канализация для нас, как дом родной, там безопасней, — вставил Бернар.

— В темноте не может быть безопасно, — возразила Дженн. — Я полезу туда, только если надо будет спасти кого-нибудь.

— Нас будешь спасать, — прошептала Сюзи. — Когда-то нас было гораздо больше. Но полиция… — она замолчала, закусив губу. — В общем, схватили Стэна и Дебби, и больше мы о них не слышали.

— Она не врет, — сказал Бернар. — Тут у нас черт знает что творится. Новый Орлеан — закрытый город. Никого не выпускают. А они хотя бы предостерегают людей, сообщают, что происходит на самом деле. Мобильники здесь не работают. Интернет для частных лиц заблокирован. Ну, прямо Средние века.

Она прищурилась, и Бернар продолжал.

— Недовольные исчезают, был человек — и нет его. Как-то возник дефицит продуктов, но Проклятые быстренько организовали подвоз. И жители сразу все поняли, мол, делайте, что вам говорят, и будете сытно кушать. Станете вякать — пропадете.

Она вспомнила про отца. Кивнула.

— Так, значит, вот как. И все взяли под козырек.

Сюзи энергично кивнула.

— Да, черт побери, взяли. И с улыбочкой. Конечно, многие пьют, на наркотики подсаживаются тоже. У многих крыша едет на фоне посттравматического стресса. Но много таких, кто делает вид, что все идет как надо. Главное, не поднимать шума.

Она невесело улыбнулась.

— Плевать на все и оттягиваться по полной.

— Но ведь есть вы, — сказала Дженн.

Она уже беспокоилась: что-то долго нет Лаки. Но вот голова его высунулась из люка, и он махнул рукой: все в порядке.

— Да, есть мы, — согласился Бернар. — Но знала бы ты, сколько народу нас ненавидит! Говорят, мол, из-за вас и нас всех перебьют. Говорят, хотите, чтобы было лучше, помогайте кровососам — добывать провиант, ремонтировать дамбы и все такое.

Знакомая песенка.

— В общем, бардак.

Дженн посмотрела на люк. Канализация казалась ей смертельной ловушкой.

— Послушай, у нас есть там уютное местечко, ты сможешь отдохнуть, послать весточку своим. А на улицах…

Он скроил рожу.

— Но она ведь охотник, — напомнил всем Мэтт. — С ней ничего не случится.

— Прошу тебя, пойдем с нами, — сказала Сюзи и взяла ее за руку. — Здесь, правда, очень опасно. И страшно.

И вдруг картина предстала перед Дженн совсем в ином ракурсе: вот перед ней, охотником, стоит человек и просит о помощи. Разве в канун Нового года вместе со всеми она не клялась помогать людям, защищать их жизнь? Разве клятва ее — пустые слова? Не ради ли этого она стала охотником? Она здесь не только ради сестры, но ради всех остальных, живущих в этом городе…

— Ну, прошу вас… — Сюзи уже почти умоляла… какое у нее маленькое и юное лицо.

Дженн поняла, что у нее нет выбора. Нельзя отвергнуть просьбы этих людей.

— Хорошо, — сказала она, и Сюзи от радости порывисто обняла ее.

По одному они бежали к люку и быстро спускались в тоннель. Под землей было холодней, чем на поверхности, и смрад стоял почище, чем возле байю. Меланхоличное эхо падающих капель только подчеркивало бешеный ритм ее сердца, пол тоннеля покрывал слой воды глубиной не больше двух дюймов, от которой омерзительно несло нечистотами.

— Мы живем в заброшенном монастыре, — сообщила ей Сюзи, когда Дженн потеряла счет поворотам то направо, то налево. — Все обходят его стороной, считают, что там водятся привидения.

— А что, и вправду водятся, — выпалил Лаки и посмотрел на свои руки.

— А ты откуда знаешь? — спросила Дженн, но он только сгорбился и зашагал быстрее; вся его фигура кричала о том, что он не желает продолжать этот разговор.

Сквозь тоненькую футболку просвечивала костлявая спина, он был так худ, будто его совсем не кормили или он был хронически болен. Случись заваруха — от него будет мало толку. Официантка Сюзи тоже не Сара Коннор.[49] Неужели это у них лучшие бойцы?

Оценивая их способность защищаться, Дженн еще раз посмотрела на винтовку в руках Лаки. Она знала, что у Бернара есть еще и пистолет, но на вампира такое оружие большого впечатления не производит. Она еще крепче сжала в руке свой кол.

Стараясь выглядеть как можно спокойней, она вынула мобильник. Под землей он вряд ли будет работать, но вдруг ей прислали сообщение?

— В Новом Орлеане нет приличной мобильной связи, забыла? — пробормотала Сюзи. — Мэр говорит, мол, это связано как-то там с вышками, но мы знаем, что он врет.

Она нахмурилась.

— А в Испании с этим нормально?

Дженн тоже нахмурилась и кивнула. В Испании мобильная связь работает исправно. Но охотники стараются не очень высовываться. Отец Хуан прячет их от бытовых неудобств военного времени, да и от мира тоже прячет. Да, связи нет, и это очень тревожно. А впрочем, разве это имеет значение?

— Хватит болтать, — сказал Бернар. — Мы на территории врага.

Словно подтверждая его слова, луч фонаря Дженн упал на кровавый отпечаток чьей-то руки на стене. Она задрожала от страха, но тут же справилась и внимательно огляделась по сторонам: кто там прячется в полумраке? Даже если вампиры днем сидят по домам, эти тоннели им нужны, чтобы передвигаться по городу в дневное время. Барнар выключил фонарь, остальные сделали то же самое.

— Вампиры прекрасно видят в темноте, — сказала Дженн.

Последовало молчание. Потом раздался тихий голос Бернара:

— Зато люди не видят.

Он напоминал еще раз, что враги у них есть и среди людей.

— Понятно, — сказала она и выключила фонарь.

В Испании все по-другому. Люди всегда их приветствовали как спасителей, как освободителей. Среди людей ей не приходило в голову ожидать удара в спину. Вот и получила… была бы бдительней, ничего бы не произошло.

Она покачала головой. С отцом она никогда не была близка. Кататься на велосипеде ее учил папа Че, он поощрял ее рискованные, опасные выходки, которые отца приводили в ярость.

И все же до той самой вечерней ссоры она по-настоящему не понимала, насколько глубок раскол между отцом и дедом. Папа Че и бабушка приехали к ним обедать, и за десертом разговор пошел о вампирах. Папа Че обвинял их во всех мыслимых грехах, и тогда отец пришел в бешенство и заявил, что не позволит так разговаривать в его доме, что не желает слушать, что дед говорит о войне. Кончилось тем, что он приказал дедушке немедленно покинуть дом, и бабушка, разумеется, ушла вместе с ним.

Но не успела за ними закрыться дверь, как заговорила Дженн. Она сказала, что у них в школе пропали две девочки, и она уверена в том, что их убили вампиры. И вообще, кругом творится столько зла, как отец может не замечать этого?

Он принялся кричать, что дедушка ее совсем испортил, что она разговаривает, как настоящая бунтовщица, революционерка.

— Кто-то же должен тебе это сказать, — отпарировала она.

И вот тогда-то и прорвалось все, что не давало ей покоя уже не один месяц. Она открыто заявила, что собирается отправиться в Испанию учиться, что хочет стать охотником за вампирами.

Но отец ее совершенно не слушал, он визжал, пытаясь втолковать, что должна делать его дочь и чего не должна. Она хлопнула дверью и ушла к себе, задержавшись в своей комнате только затем, чтобы взять паспорт с единственным штампом Канады, деньги, которые она заработала летом в кинотеатре, и куртку.

И через двадцать четыре часа она приземлилась в Мадриде. А через неделю ее официально зачислили в Академию Саламанки на новое подготовительное отделение вместе с остальными подростками со всего света, которых набралось девяносто человек. Ей было шестнадцать, но она была далеко не самой молодой из них. Были ребята и постарше. Предельный возраст был двадцать один год, старше не брали. Кроме таких, как Антонио, к девятнадцати годам которого надо было прибавить еще девяносто.

Хлюпая по вонючей воде, Дженн и небольшая группа бойцов Сопротивления осторожно продвигались вперед, чутко прислушиваясь к темноте. Теперь они не говорили ни слова. Шли уже так долго, что Дженн стала опасаться, что они заблудились. Она снова достала мобильник и, прикрывая экранчик ладонью, посмотрела, который час. Было без пяти три. Наверху день в самом разгаре. Шофер грузовика высадил ее в девять утра, и у нее от голода кружилась голова. В вещевом мешке есть несколько протеиновых плиток и пара бутылок с водой.

Она уже хотела было попросить мешок, как вдруг все остановились. Она не знала, Бернар ли подал им сигнал, а она не заметила, или они уже дошли до места. Бернар включил фонарь. Сюзи подошла к Дженн поближе.

Лучом фонаря Бернар осветил несколько полусгнивших деревянных ступеней. Перила лестницы потрескались и шелушились, на ступенях валялся мусор, пенопластовые коробки из-под продуктов, полусгнившие газеты, пивные бутылки. Казалось, на эти ступени много лет не ступала ничья нога. Но Сюзи и Лаки вдвоем взялись за концы длинной незаметной сетки под мусором, сложили ее вдвое, и лестница, как по волшебству, очистилась. Ловко, надо запомнить, саламанкийцы тоже могут при случае пользоваться таким же трюком.

Щеки ее горели. Так трудно сейчас думать о будущем. Если что-то случилось с Хедой, время для нее остановится навсегда в той точке, когда отец предал их обеих. Обеих, несмотря на то, что думал, будто спасает хорошую дочь, отдавая на смерть плохую.

Ее затрясло. Нет, лучше сейчас об этом не думать, нельзя. Она никогда не сможет думать об этом. Отвернувшись, она вытерла глаза; Бернар поднялся по ступенькам и постучал в деревянную дверь особым образом: тук-тук-тук, пауза, тук, пауза, тук-тук. Если они не дураки, то должны менять этот код каждый день.

Дверь со скрипом отворилась, и прозвучал низкий, спокойный голос, что-то по-французски. Бернар ответил. Дженн до сих пор ни разу не бывала в Новом Орлеане, она и не думала, что для многих жителей города это родной язык. Ей казалось, будто она попала в чужую страну.

— Bon,[50] заходите, — сказал незнакомец, придерживая дверь.

За дверью стоял темноволосый молодой человек в черной кепке, протягивая крест, и еще один, немного постарше и рыжеволосый; к плечу он прижимал приклад автомата, нацеленного прямо на нее. Держа обе руки на виду, понимая и даже одобряя эти предосторожности, она вошла внутрь.

— Дженн, — сказал Антонио, выходя из-за их спин.

— Антонио! — закричала она. — Ты уже здесь? Раньше меня?

Забыв про все, она подбежала к нему и обвилась вокруг него обеими руками. Он крепко обнял ее и что-то пробормотал на испанском, но так быстро и тихо, что она ничего не поняла. Ну да бог с ним. Слова сейчас ничего не значили. Крепко закрыв глаза, она положила щеку ему на грудь; ее крепко обнимала его сильная рука, и ей казалось, что рухнули стены, которые она выстроила вокруг себя с тех пор, как Аврора похитила Хеду.

— Как он мог, как он мог? — повторяла она сквозь слезы. — Он же мой родной отец.

И Дженн совсем расплакалась; теперь, когда Антонио нашел ее, она уже не сдерживалась.

— Si, — шептал он. — Si, mi amor.[51]

Дженн предавалась своему горю, не обращая внимания на то, что на нее смотрят. Она плакала до тех пор, пока совсем не обессилела от слез. Вдруг Дженн услышала, что он тихо свистит у нее над ухом, и мышцы на руке его напряглись, и грудь стала вздыматься все чаще. Он слегка от нее отпрянул и повернул голову. Красным огнем разгорелись глаза его. Несколько минут ее близости — и он стал совсем другим.

Дженн освободилась от его объятий, подошла к отцу Хуану, обняла его. Он поцеловал ее в лоб, сотворил над ней крестное знамение и подал носовой платок.

— Слава богу, ты жива-здорова, — сказал учитель, глядя, как она вытирает слезы. — Мы сразу сели на самолет, а потом, когда встретились с Марком, пытались до тебя дозвониться, но увы, мобильная связь здесь не работает.

— Гиблое место, — сказал Джеми, словно подслушал ее мысли.

Он стоял, прислонившись к выщербленной стене, и смотрел на нее такими глазами, будто в этом виновата одна она. В руке у него была зажата бутылка пива.

— Есть новости? — спросила она отца Хуана, обнявшись с Эрикой и обменявшись с Холгаром рукопожатием.

— Si, — ответил отец Хуан. — Мы кое-что узнали про Аврору. Она очень старая вампирша. Мы даже не знаем, сколько она живет на земле. Не знаем, кто ее «крестный отец» и почему она здесь. Но местные вампиры ее давно поджидали.

— На празднование Масленицы?

— Кто знает… — пожал плечами отец Хуан. — Но мне кажется, мы нашли способ вычислить, где она находится.

— Правда? — от волнения она заговорила громко. — Тогда вперед, нельзя медлить.

— Ага, — сказал Джеми, ступая вперед, — чтобы Аврора получила нас всех на блюдечке. Прекрасная мысль!

Похоже, здесь у нас целый отряд охотников, — тихо сказал рыжеволосый, обращаясь к Бернару. — Вон что они делают у себя там в Европе.

— Отряд? — Бернар присвистнул и оглядел Сюзи, Мэтта и Лаки, которые еще только входили.

Дженн догадалась, что они там снова маскировали лестницу.

Сюзи приподнялась на цыпочки и поцеловала рыжеволосого, назвав его Эндрю. Он улыбнулся и потрепал один из ее хвостиков. «Наверное, брат с сестрой», — подумала Дженн, и на сердце снова стало тяжело.

Сюзи посмотрела на Дженн.

— Ты говорила, что ты Великий Охотник, — сказала она.

— Во дает, правда, что ли? — пробормотал Джеми, устремив глаза в потолок и прихлебывая пиво.

— Ничего подобного, — огрызнулась Дженн.

— Она просто охотник, — уточнил отец Хуан. — Эрико у них командир. Они все охотники.

Человек, который открывал дверь, смотрел на Дженн, полуприкрыв глаза тяжелыми веками; по лицу его можно было сказать, что он повидал на своем веку много горя.

— Меня зовут Марк Дюпре, — сказал он, обращаясь к ней. — Я командир этого отряда Сопротивления. Так назывались такие люди, как мы, во время другой войны… Мы тоже воюем с вампирами.

— Ну, да, бойцы Сопротивления, — хладнокровно проговорил Антонио вполголоса. — Это было во время Второй мировой войны. В рядах Сопротивления у меня погибла вся семья.

— Настоящие герои, — сказал Марк, наклоняя голову в знак уважения. — Для нас большая честь, что вы с нами… Вы же все охотники, — добавил он как бы специально для Джеми. — Мы знаем, зачем вы здесь: королева вампиров Аврора похитила вашу младшую сестру, — он кивнул в сторону Дженн. — Мы поможем вам, чем только сможем. Таких, как она, нельзя допускать в наш город.

— Поймаем, никуда не денется, — сказала Эрико, будто нисколько не сомневалась в успехе.

— Merci, Марк, — сказал отец Хуан. — А теперь, если позволите… Дженн перенесла тяжелый удар. Собственный отец выдал ее Проклятым, и ее чуть не убили. Ну, вот вы со всеми и познакомились, а теперь пойдем в другую комнату и там посовещаемся. А ты, Дженн, пока отдохни.

— Нет, — запротестовала Дженн, — мне не нужен отдых.

Отец Хуан раскрыл было рот, чтобы ответить, но Джеми, допив свое пиво, громко хмыкнул.

— Отец Хуан, — сказал он, — если бы к вампирам попал один из нас, скажем, Холгар, вы бы и тогда отправили ее отдыхать? Она — член отряда, и если ей нужна моя помощь, она должна, черт меня подери, работать наравне со всеми.

— А она работает, — стиснув зубы, проговорил Антонио и двинулся к ирландцу так быстро, что Дженн не смогла ничего сделать. То же самое и сам Джеми, который отпрянул и натолкнулся на стоявшего за его спиной Холгара.

— Р-р-р… — прорычал тот, бледно улыбаясь.

Джеми стиснул челюсти и сжал кулаки, и сердце Дженн тревожно забилось. «Интересно, — подумала она, — сообщили ли новым знакомым о том, что Антонио вампир?» Словно прочитав ее мысли, Антонио встряхнул головой, и красное пламя в глазах его погасло, он смотрел на нее своими обычными темными глазами.

— Достаточно, — властно сказал отец Хуан, быстро оглядев хозяев и бросив предостерегающий взгляд на Антонио.

Несдержанность бойцов его отряда была очевидна. Атмосфера была накалена, еще минута, и кто-нибудь обязательно сорвется.

— Все должно идти по плану, — продолжил отец Хуан, — и он уже исполняется.

Дженн медленно вздохнула, а Марк Дюпре испытующе посмотрел на Антонио. Вдруг Дженн заметила, что одного из них не хватает.

— А где Скай? — спросила она.

— Осуществляет первый этап плана, — ответил отец Хуан.


Самайн[52] (ночь Хэллоуина) — окрестности Лондона

Два года назад, пещеры адских огней

Скай


— Надень маску, borachin, — сказал Эстефан, обращаясь к Скай, и протянул ей полумаску из черного бархата с пурпурными и черными кружевами и перьями. Посередине маски, закрывая лоб, сияла серебряная пентаграмма, украшенная сверкающими аметистами. Эстефан говорил, что пентаграмма когда-то принадлежала самому лорду Дэшвуду, аристократу и чародею, который в 1740 году создал в своем поместье тайные ритуальные пещеры.

— Не называй меня так, — обиделась Скай.

Он назвал ее по-испански «пьянчужкой», в память той ночи четыре месяца назад, в канун летнего солнцестояния, когда возле Стоунхенджа они праздновали помолвку ее сестры Мелоди.

Йорки — клан могущественных колдунов, все их глубоко уважают, и вступление Мелоди Йорк в семейство колдунов Хайфолл явилось знаменательным событием сезона. Всем хотелось повеселиться как следует — в Лондоне уже кишмя кишели Проклятые, колдунам и ведьмам по всей стране приходилось скрываться, как это было в другие непростые для них эпохи притеснений; хуже всего им пришлось в шестнадцатом веке, когда по всей Европе пылали костры инквизиции. Многие теперь заявляли, что праздник по случаю помолвки Мелоди станет для них последним, после него публичных торжеств с участием ведьм и колдуний больше не будет.

После торжественного ритуала обручения началось веселье, и Скай выпила слишком много глинтвейна, а она не привыкла к спиртным напиткам и стала напропалую флиртовать с гостем, колдуном Эстефаном Монтевидео. На испанце был удивительный, «хулиганский» черный смокинг с черной розой в петлице, и рядом с ее светло-зеленым вычурным платьем, которое Мелоди чуть не насильно заставила Скай надеть в качестве подружки невесты, он смотрелся потрясающе. С венком из бледных цветов на голове, украшенных лентами и тесьмой, красавица Скай словно сошла с картины эпохи Возрождения. Эстефану она очень понравилась.

Он подошел к ней с бокалом вина, и она сразу решила никуда не ходить и не переодеваться снова в черный кожаный корсет, красные юбки и черные туфли с пряжками, как собиралась вначале. Скай не успела опомниться и уже танцевала танго — а прежде она никогда не танцевала — в туфлях с высоченными серебряными каблучками, которые она поклялась сжечь, как только Мелоди и Ллевеллин Хайфолл дадут клятву хранить верность, пока они будут любить друг друга.

Потом Эстефан откупорил бутылочку испанского «орухо», которую принес с собой, и скоро она уже пряталась за одним из камней Стоунхенджа, отхлебывая из нее по очереди с ним и еще тремя колдунами, братьями по шабашу из Испании. Все они приехали из Кадиса. Эстефан сказал, что искусство магии там в большом почете, даже полы католической церкви выложены в виде пентаграммы. Он говорил так спокойно, так весело, так жизнерадостно, что Скай почти забыла о том, что во всем мире Проклятые захватывают власть, что они ненавидят и боятся ведьм и колдунов. И намерение родителей навсегда отказаться от магии казалось ей нелепым и смехотворным.

— Благодаря знанию магии los Malditos нам ничем не угрожают, — с жаром говорил он, не сводя с нее горящих глаз. — И все свои познания в магии я употреблю, чтобы уберечь тебя от них, cielito.

Он сказал, «солнышко мое».

Как волнуется кровь, когда такие слова говорит тебе настоящий мужчина! Теплый летний ветерок разносил вокруг огромных камней Стоунхенджа чары любви, чары страстного желания, и Скай влюбилась в Эстефана без памяти. Она была без ума от его приятного испанского акцента, от его смуглого, крепко скроенного тела, перед ним невозможно было устоять. Последний час общего веселья они провели, занимаясь любовью. Ей еще не было четырнадцати, она ни разу не ходила на свидание с парнем, и родители ее с ума бы сошли, узнай, что ему уже восемнадцать.

Но влюбленные хранили свои отношения в строжайшей тайне. В следующее полнолуние Эстефан признался, что Белые Колдуны таких, как он, называют Темными Колдунами, потому что они служат не Великой Богине, а Пану, богу леса. Она очень удивилась, что он оказался не тот, за кого себя выдавал, но это придавало их отношениям особую остроту. Вдобавок она так сильно любила его, что будь он хоть ворлок,[53] ей было бы наплевать.

Конечно, она скрывала свою с ним связь от родителей. Это оказалось не трудно: клану Йорков было не до того: для всех, кто занимается колдовством, росла угроза со стороны Проклятых, ведь любая ведьма способна распознать присутствие рядом вампира. Как ни странно, эта угроза предоставила Скай больше свободы, чем та, к которой она привыкла с детства. Они с Эстефаном чаще встречалась, и он каждый раз убеждал ее принять участие в обрядах поклонения луне вместе со своими братьями-колдунами.

Он даже перенес эти обряды на более позднее время, и она успела завершить свои обряды и присоединиться к нему. Они встретились в роще, под покровом темноты, все были в масках. Исповедующие Белую магию масок не надевают, но Эстефан объяснил ей, что у них такая традиция: много веков назад Белые маги подвергали гонениям Темных (на самом деле выражение «Темная магия» возникло просто в противовес «Белой»), и исповедующие Белую магию колдуны и ведьмы были так же нетерпимы к тем, кто поклонялся Пану, как католическая церковь к колдовству.

Ритуал почти полностью совпадал с ритуалом, в котором только что участвовала Скай, только вместо Госпожи Великой Богини хвала воздавалась Пану. Во время исполнения ритуальных песнопений она оставалась безгласна, и никто ее в этом не упрекнул. Заглянув к ней на следующее утро, Эстефан сказал, что она была magnified.[54] Она и чувствовала себя magnified… блаженной, полной счастья и света, а вовсе не тьмы.

Magnified. Всякий раз, когда она была с ним, ей казалось, что у нее выросли крылья, она была так счастлива, что хотелось плакать от счастья. Он был богат, как Крез, и часто катал ее в окрестностях Лондона в своем «Ягуаре». Родители Скай считали, что благословенный дар обладания магическими силами можно использовать не ради собственного блага, а только на благо других людей. Семья содержалась на заработки родителей: отец был компьютерным программистом, а мать владела булочной. Эстефан смеялся над этим, говорил, что так жить нелепо. Колдуны традиционно руководствовались жизненным правилом: «Делай что хочешь, если это не вредит другим». А кому какой вред, если ты богат?

И он вовсю пользовался магией, приумножая свое богатство (как именно, она точно не знала), и осыпал ее подарками: покупал дорогие платья, сказочно красивую обувь, сапожки и туфельки, и даже подарил волшебную палочку, которая, по преданию, принадлежала некогда самой Ифигении де ла Тур, знаменитой колдунье, в начале двадцатого века, в так называемую Прекрасную эпоху[55] проживавшей в Париже. Скай собирала все это про запас, и родители вопросов не задавали. Они любили ее, души в ней не чаяли. О, как она будоражила испанскую кровь Эстефана! Он хотел, чтобы она поскорее с ним обручилась, чтобы он мог по праву жениха защищать ее от Проклятых. Она может пока жить в родительском доме, и необязательно кому-то знать, что они соединены навеки. Безумное было время, требующее безумных поступков.

Две ее лучшие подруги, близняшки Солей и Люн, страшно ей завидовали. Какими чарами в лунную ночь солнцестояния она опутала такого красавчика?

Потом наступил сентябрь, и она с Эстефаном тайком отправилась на праздник осеннего равноденствия. Но на этот раз Скай не помнила, что с ней произошло. Она проснулась в своей постели и вспомнила только, что когда она там оказалась, в самом низу спины у нее была татуировка: горгулья,[56] а в зубах у нее сердечко. Размерами два на два дюйма, очень похоже на символ, используемый Проклятыми: летучая мышь с сердечком в зубах.

Она позвонила Эстефану, но он только рассмеялся.

— Ты же сама захотела. Сама попросила сделать наколку, borachin, — сказал он, снова назвав ее пьянчужкой. — Мы вместе ходили в ателье татуировок, неужели не помнишь?

Она страшно испугалась. Солей и Люн с помощью заклинаний попробовали уничтожить ее, но ничего не вышло, и, пока наколка заживала, она ужасно чесалась.

А потом у нее начались ужасные кошмары: будто бы они с Эстефаном где-то на бале-маскараде в сырых подземных пещерах, украшенных алыми гобеленами и освещенных факелами. На ней длинное бальное платье, красное с черным, а он во всем черном. Все остальные — вампиры… и Эстефан пьет с ними кровь и пытается заставить и ее сделать то же самое.

И как только он подносил чашу к ее губам, она в ужасе просыпалась. Слава Великой Богине, она у себя дома! В собственной постели. Только татуировка жжет спину.

Кошмары продолжались всю неделю и совсем измучили ее. Выглядела она ужасно: под глазами круги, на лице красные пятна. Не догадываясь об истинной причине, Мелоди с родителями творили над ней целебные заклинания и заговоры, но ничто не помогало. А Солей и Люн угрожали, что, если она не порвет с Эстефаном, они расскажут обо всем ее родителям.

Совсем отчаявшись, все еще влюбленная, она отправилась к Эстефану и рассказала ему обо всем. Он нежно обвил ее руками за талию и притянул к себе.

— А в этих твоих снах, — прошептал он ей на ухо, — что случится, если ты все-таки выпьешь кровь, a, mi amor? — и довольно больно прикусил ей мочку уха.

И тогда она поняла, что магия, которую он практикует, непосредственно связана с Проклятыми. Каким образом, она не знала, но поняла, что он не просто оболтус без царя в голове. Он дурной человек, опасный, и ей действительно надо как можно скорей порвать с ним.

Но тем не менее она почему-то снова оказалась перед входом в Пещеру Адских Огней своих снов, теперь наяву; на ней был тесный темно-красный корсет, украшенный черными кружевами, черная юбка, отороченная красной каймой, и в руках она комкала черную ритуальную пелерину. И сапожки выше колен и на толстой подошве. Остальные девушки здесь были гораздо соблазнительней в свободно ниспадающих черных платьях и туфельках на высоком тонком каблучке. Лица их были скрыты масками, и она не могла узнать никого из них. В этом-то было все и дело. Ни одна из девушек из ее шабаша не пришла бы сюда. Сомнений не было, что здесь проводится ритуал не темной, но черной магии.

«Зачем я сюда пришла, — думала несчастная Скай, прижимая к груди скомканную пелерину и разглядывая маску. — Надо было порвать с ним навсегда еще по телефону».

Но правда заключалась в том, что она боялась это сделать. Если она отошьет его, что он тогда предпримет?

— Сегодня ночью, — сказал он, закрывая маской ей лицо и завязывая черные шнурки, — мы с тобой обручимся. Давай помогу надеть мантию.

Проскальзывая мимо нее в пещеру, приглашенные широко улыбались ей. В ночном воздухе словно разлилось предвкушение чего-то необычного; лунный свет блестел на иссиня-черных волосах Эстефана, и вдруг, буквально на мгновение, глаза его сверкнули кровавым огнем. И зубы… разве у него такие длинные и острые зубы?

«О, Великая Богиня, — подумала она, — неужели он вампир?»

Могла ли она об этом не знать? Разве ведьмы не чувствуют, если рядом вампир? Те, в свою очередь, тоже ощущают присутствие ведьмы… Уж не поэтому ли вампиры так ненавидят колдунов и ведьм?

— Vamonos, mi amor,[57] — похотливо прошептал он, — давай же сделаем это.

— Что… «это»? — заикаясь, спросила она, и голос ее прозвучал пронзительно-резко.

Она посмотрела на вход в пещеру. Он был освещен багровыми и оранжевыми огнями и был похож на ворота в ад. Она испуганно шагнула назад.

— Эстефан, что здесь происходит?

Он сощурил глаза, и вдруг этот красивый мужчина-колдун преобразился, она увидела в нем то, о чем и раньше подозревала, но что было скрыто его шармом и обаянием. Словно он вдруг снял с себя маску и показал свое истинное лицо. И это лицо было воплощением зла.

— Так мы и в самом деле, — прошептала она, — участвовали в тех сборищах?

Он опустил на лицо черную полумаску, точную копию той, что была на ней, и подошел к ней вплотную.

— Это будет не больно, — сказал он.

С бьющимся сердцем Скай сделала еще шаг назад. Всей душой она теперь понимала, что он лжет. Это будет больно. Очень больно.

Краем глаза она заметила какое-то движение. Из пещеры появились три фигуры в масках, головы закрыты капюшонами, в руках факелы. Она узнала их по фигурам — это были братья Эстефана по шабашу. Они пришли помочь ему, они пришли за ней. Неужели все было заранее спланировано?

Эстефан взял ее за руку.

— Тебе ничто не угрожает, — сказал он.

— Потому что стану такой, как они?

Холодный ужас пробежал по ее телу. Казалось, еще немного — и она превратится в ледяную статую, в зомби, неспособного двигаться самостоятельно, а лишь повинуясь его заклинаниям. Призвав на помощь все свое искусство магии, она противопоставила его магнетическому прикосновению Эстефана, стараясь ни на секунду не забывать об угрожающей ей опасности.

— Нет, что ты, мы не станем вампирами. Но им нужна наша помощь, ведь мы владеем магическими силами. Мы переменимся, конечно, но это не станет «обращением».

Казалось, он не замечает заклинаний, которые она отчаянно сплетает, слово за словом. Неужели он так силен, что может позволить себе не обращать внимания на ее усилия?

— Ay, Hermosa, mi dulce, mi alma,[58] — шептал он сладкозвучные пустяки, что шептал ей на ушко все эти месяцы, размягчая ей сердце и заставляя верить, что он действительно любит ее.

— Ты… ты заключил с ними сделку? — прошептала она, старательно избегая его взгляда, — ведь стоит ему поймать ее взгляд, глаза его околдуют ее окончательно.

— Si, но и для твоего блага тоже, — ответил он.

Пальцы его все крепче сжимали ей ладонь и скользили вверх, пытаясь добраться до запястья.

— Escuchame. Послушай. Скоро весь мир будет у них в руках. Это неизбежно. Но у того, кто встанет на их сторону, кто уподобится им, будет все.

Ни тени сомнения не слышалось в его голосе.

— Нет, о, нет!

Она потянула руку.

— Прошу тебя, нет!

Свободной рукой он погладил ее по голове.

— Все пройдет очень быстро. Обещаю.

— Все уже прошло, — ответила она.

Откуда-то из самых глубин души бурлящим гейзером магии вскипела ее ярость. Казалось, она видит, как он пробивается сквозь ее тело в нематериальную сферу, где магические формулы обретают свою силу.

К ее крайнему изумлению, эта энергия обрела форму огненного шара, который вырвался из ее свободной руки и врезался прямо в закрытое маской лицо Эстефана. По черному бархату заплясали языки пламени, и, с воплем схватившись за ткань маски, Эстефан отпустил ее.

Братья по шабашу бегом бросились к нему. Скай вскрикнула, повернулась на каблуках и изо всех сил рванула прочь, моля Великую Богиню о помощи и спасении. Огненные шары с треском рассыпались справа и слева и у самых ног, но она продолжала бежать.

— Спаси и сохрани! Спаси и сохрани! — шептала она, обращаясь к своей Госпоже.

Тяжело дыша, до боли в груди, Скай выбежала на дорогу и поймала попутку, которая подвезла ее до дому. Как только она пересекла порог укрытого плющом каменного коттеджа, зазвонил мобильник.

— Советую тебе бежать отсюда как можно дальше, — прорычал в трубку хриплый, срывающийся голос. — И как можно скорей.


Наши дни: Новый Орлеан

Скай


И Скай бежала… в Саламанку, ища там защиты. Она посчитала, что лучше места, чем испанская Академия, где можно укрыться от испанских темных колдунов, где она научится новым приемам магии и сможет защитить себя, не найдешь. Скай не до конца понимала, к чему ведут ее занятия, не понимала, что, вступив в отряд охотников, она станет мишенью для еще большего числа врагов.

Хуже было то, что в первую же ночь на новом месте Эстефан явился к ней во сне. Ей снилось, что они на каком-то веселом костюмированном балу, кругом горят свечи и факелы, и в руке у него чаша…

Задыхаясь, она проснулась. Через неделю Скай получила из Кадиса открытку. Читая ее, она словно слышала его голос, он заклинал ее: «Я так просто не отступлюсь. Я все еще люблю тебя».

Тяжело дыша, она разорвала открытку на мелкие клочки, каждый из которых скормила пламени свечи, поставленной ею перед статуей Девы Марии в университетской часовне. В ее глазах Дева Мария и была Великой Богиней. Великая Богиня поможет ей стать охотником, и тогда она сможет отразить любую атаку Эстефана.

Он ее никогда не любил. Он хотел ее использовать.

Через месяц пришла вторая открытка.

«Любовь не умирает».

Через полгода еще одна, и в ней снова слова любви, в которых звучала скрытая угроза.

«Я приду за тобой».

Через год еще одна.

«Para siempre». Вечно.

Но попыток приехать он не предпринимал, и следующие восемь месяцев от него не было ни слуху ни духу. Она поняла, что была права — все-таки есть безопасность в количествах — времени и расстояния.

Родители ее не поняли и не одобрили ее решение учиться в Академии. Как и родители Дженн, они были категорически против. Ведьмы не воюют с людьми и, уж конечно, не участвуют в войнах. Они придерживаются нейтралитета и занимаются только исцелением человеческих тел и душ, ран, нанесенных эфиру магических сил и Матери Земле. Проклятие той ведьме, которая творит насилие. Узнай родители Скай про огненный шар, который она метнула в Эстефана, они от нее отреклись бы. Создание оружия магическими средствами и использование его против живых существ они считали самым страшным грехом.

В Академии Скай была единственной ведьмой. Антонио помогал ей изучать приемы древней магии по книгам с магическими формулами, хранящимся на пыльных полках библиотеки. Пергаментные страницы, которым были сотни лет, были полны заклинаний, записанных испанскими ведьмами, многих из которых инквизиция сожгла на костре.

Антонио вместе с отцом Хуаном убедили Скай в том, что, хотя она не стала Великим Охотником, пользы от нее для них будет много. Слух о Белой Колдунье в отряде саламанкийцев распространился повсюду, и ее свели с представителями так называемого Круга — свободной международной конфедерацией молодых колдунов и ведьм — куда входили и исповедующие Белую магию, и Темную, и даже Черную, считающие, что позиция невмешательства по отношению к вампирам сама по себе вредна. Нельзя пассивно стоять в стороне, когда Проклятые свергают правительства и зверски убивают людей. Солей и Люн тоже вступили в конфедерацию и прислали Скай письмо, в котором написали ей, что родители ее живы-здоровы.

Она хотела рассказать Антонио про Эстефана, но одним из вопросов, поставленных перед претендентами на учебу, был следующий: «Есть ли у вас враги, которые могут вас шантажировать или действовать на вас иным путем, чтобы заставить обратиться против общего дела?» И она солгала, ответив отрицательно. И теперь ей было стыдно в этом признаться; именно поэтому, в частности, она старалась держаться подальше от отца Хуана. Скай его немного побаивалась. Впрочем, что тут скрывать, очень боялась. Она была почти уверена в том, что священник знает о ней гораздо больше, чем ей этого хотелось бы. Не стала Скай говорить ему и про Круг, потому что ведьмы и колдуны поклялись держать организацию в тайне от остального мира.

Лучше всех к ней относился Антонио; он был так добр, что мог часами занимался с ней магией. Антонио был крайне набожен, ведь когда-то давно, еще до своего «обращения», он учился на католического священника; как ни странно, но она понимала, что он совсем не такой, как загадочный, окутанный мистическим туманом отец Хуан. Он признался ей, что каждую ночь молится персонально за каждого члена отряда, и она верила, что его молитвы очень способствуют их безопасности. Она ощущала внутреннюю связь с ним. Это не была любовь, какую она испытывала к Джеми, беспричинную и всепоглощающую, поэтому, видимо, Антонио так ей и нравился. Она ему доверяла.

И теперь, находясь в системе канализации Французского квартала, она полностью доверяла и двум членам Круга, которые прежде для нее были просто именами на форуме интернета: смуглой ведьме по имени Мику и Тео, симпатичному и жизнерадостному бокору религии вуду.[59] Оба жили в Новом Орлеане и подтвердили, что новая doyenne, то есть королева вампиров, сейчас в городе. Им было неизвестно, зовут ли ее Авророй или как еще, зато они знали, что она прибыла сюда неспроста, на то была какая-то причина, и помогали Скай подготовиться к встрече с ней. Когда Скай кожей ощутила вызванное заклинаниями покалывание, она представила себе троичный лик Великой Богини — дева, мать семейства и старуха, — являющейся нам в самых разнообразных обличьях от бабочки до радуги, и представила себе собственное лицо, которое можно было изменять в зависимости от того, что требовалось.

— Хорошо, смотришься просто отлично, то есть отвратительно, — сказала Мику, когда они с Тео отступили назад и стали любоваться своей работой. То, что сотворила над собой Скай (а к ее заклинанию ведьма с бокором прибавили и своей энергии), было подлинное чудо. Теперь, чтобы сойти за вампира в их собственном логове, ей понадобится все ее искусство магии.

— А теперь последнее испытание, — сказал Тео, поднимая зеркало. — Давай, cher.

Скай собрала вокруг себя всю энергию, желая создать между собой и зеркалом преграду. Получилось. Ее отражения в зеркале не было… впрочем, оно было, конечно, просто его никто не видел. Она уменьшила мощь заклинания, и отражение появилось: милое личико, и косички в стиле «раста» на месте.

Когда-то она сбежала от человека, который хотел обратить ее в вампира или что-то типа того. Теперь же силой магии в глазах ее запылал красный огонь, еще небольшое усилие воли, и выросли клыки. Ни дать ни взять Проклятая с неутолимой жаждой крови во взгляде.

Потом — и двое друзей снова ей помогли своей энергией — она сотворила еще одно заклинание, которое должно заставить привлекать к ней внимание, побуждающее всякого, кто видит ее, человека или вампира, добиваться ее благосклонности.

— Вот это да! — присвистнула Мику. — Я чувствую это на себе. Эй, femme magique,[60] может, оттянемся на пару, а?

Скай слегка усмехнулась. Она подняла глаза на Тео, у которого отвисла челюсть и высунулся язык.

— От тебя прямо трясет, cher, — признался он. — Будто пальцы в розетку сунул. Я тащусь.

— Отлично. Ну, — глубоко вздохнув, сказала она, — надо топать.

Тео поднял вверх указательный палец.

— И не дыши. По крайней мере, не показывай виду, что дышишь.

— Поняла. Не дышать, — она слегка побледнела. — Надеюсь, получится.

— Да благословит тебя Великая Богиня, — сказала Мику, и они с Тео поцеловали ее в лоб. — Предупредим членов Круга, чтобы молились за одного из своих, который идет на опасное задание.

— Но никаких подробностей, — сказала Скай.

— Ноль подробностей, — пообещал Тео.

И они ушли, смешавшись с тенями. Она слушала их затихающие шаги, несколько раз подавляя искушение позвать их обратно. Нет. Она должна это сделать. Она добровольно взялась исполнить эту миссию, и именно у нее, скорей всего, это получится.

Она посмотрела на серебряное кольцо на большом пальце: не лучше ли снять его? Оно изображало полумесяц, обернутый вокруг лунного камня.[61] Она носила его, чтобы не забывать, кто она такая, и больше не попадать в рискованные ситуации, когда можно снова потерять себя. А вот теперь ей надо временно потерять свою сущность. Через минуту она нехотя улыбнулась. У вампиров есть все основания поклоняться луне, не меньше, чем у колдуна или ведьмы. Эта мысль придала ей силы и уверенности в себе: не надо звать никого обратно. Пора отправляться.

Шагая в одиночестве и трепеща от страха, она молила богов, чтобы среди тех, к кому она теперь приближалась, не было Эстефана. Чтобы он в конце концов отказался от своих притязаний или хотя бы был сейчас в Европе, а лучше всего, чтобы его вообще не было в живых. Все-таки это ужасно — желать чьей-то смерти. «Делай, что хочешь, если это не вредит другим».

Надо скрестить пальцы, чтобы приехавшая в город вампирша оказалась именно Авророй.

Скрестить пальцы, чтобы вот этот вампир, глаза которого сейчас, как раскаленные угли, демонически светят ей во мраке, привел бы ее к ней.

Вампир свистнул. Холодок пробежал по спине Скай. «Великая Богиня, защити меня, на тебя возлагаю надежду, — молилась она. — Я твоя дочь. Отдаюсь под твою защиту!»

И она свистнула в ответ.

ГЛАВА 12

Нам друг колдун, и волк, и смертный человек,
Пред нами ужас, что не пережить вовек.
Война развязана, по всей земле сраженья,
Но где цена победы или пораженья?
Но правда все равно останется за нами.
Сражаться станем храбро с заклятыми врагами.
И с Проклятых падет их вечное проклятье.
И ляжет на охотников тяжелое заклятье.

Новый Орлеан

Отец Хуан, Дженн, Холгар, Эрико, Джеми и Антонио


Отец Хуан отвел свой отряд в часовню покинутого монастыря. С потайной лестницы, ведущей из тоннеля, которой, по преданию, пользовались еще беглые рабы и пираты, монастырь отнюдь не казался столь уж безопасным укрытием. Марк и члены его отряда увиливали от ответов на вопросы Дженн, почему Лаки считает, что здесь водятся привидения. А когда Лаки отказался идти на мессу и попросил отца Хуана принять у него исповедь в другое время, у нее возникли новые вопросы. Обеспокоенная, она заподозрила, что они что-то скрывают. Уж не опасаются ли они, что, обнаружив, что именно они скрывают, саламанкийцы уйдут?

Электричества в здании не было, все окна были закрашены черной краской и забиты досками, чтобы всякому постороннему было видно, что здесь никто не обитает. Вдобавок никто не пользовался внешними помещениями, только теми, в которых вообще не было окон. Здесь было холодно и сыро. «Враждебный» — другого слова для описания интерьера Дженн не могла подобрать.

Коридор, ведущий в часовню, утопал во мраке; они продвигались по нему в свете электрических фонариков, и Дженн настороженно в любую минуту ждала нападения. У Антонио тоже был электрический фонарик, хотя ему-то он был ни к чему. Пройдя под каменной аркой в комнату, где царил ледяной холод, Дженн почуяла запах древней пыли и ладана. Ей сразу представились скользящие во мраке призраки монахинь в черно-белых одеяниях.

В часовне стояла статуя Девы с глазами без зрачков; стена за алтарем была пуста; должно быть, когда-то там висело распятие. Увидев это, Дженн испытала неприятную дрожь и осмотрелась в поисках еще одного распятия. Захватывая церкви, вампиры выбрасывали из них все, что могло вызвать у них отвращение, и, уж конечно, религиозные символы.

Священник зажег свечу и поставил ее на алтарь, а Марк торопливо вытер от пыли это когда-то священное место. Отец Хуан мягко остановил его, и Марк присоединился к остальным пяти, вставшим в ряд перед передним рядом скамей, которые наполовину сгнили; потрескавшееся дерево рассыпалось в труху под рукой Джейн, вставшей рядом с Антонио. Отец Хуан воздел руки, и все шестеро — Дженн, Антонио, Джеми, Эрико, Марк и Бернар — преклонили колени на подушки, заранее припасенные, чтобы не мерзли колени. Дженн раскачивалась рядом с Антонио, дрожа от холода и желая только одного: согреться. Но тело Антонио было холодно, как труп, он не мог согреть ее.

Она не была крещена в католической церкви, поэтому к причастию не подошла, стояла на своем месте и восхищенно смотрела, как отец Хуан положил облатку на язык Антонио и протянул ему чашу. Любой другой вампир давно бы закричал от боли. Но Антонио закрыл глаза и перекрестился, потом опустил голову на руки и стал молиться.

В проповеди отец Хуан говорил о терпении. Он процитировал Второе послание Коринфянам, главу шестую, четвертый стих, сначала на латыни: «sed in omnibus exhibeamus nosmen ipsos sicut Dei ministros in multa patentia in tribulationibus in necessitatibus in angustus», а потом перевод на английский: «Но во всем являем себя, как служители Божии, в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах».

Дженн была уверена, что он выбрал этот стих — и содержание проповеди — специально для нее. Несмотря на собачий холод, пот катил с нее градом. Она из последних сил удерживала себя, чтобы не вскочить, сломя голову не выскочить из часовни и не помчаться к Французскому кварталу, во все горло выкрикивая имя Хеды. Ей казалось, что грешно молиться, ничего не предпринимая для того, чтобы помочь ей.

Вдруг, словно каким-то чудом поняв, о чем она сейчас думает, Антонио накрыл ладонью ее правую руку и, не переставая молиться, сплелся с ней пальцами.

— Это и есть наша помощь, — прошептал он так тихо, что услышала его только она. — Ты веришь в действие заклинаний, si? Но что такое заклинания, как не молитвы?

Она ничего не ответила. Сколько людей молилось за победу над вампирами? За своих любимых и близких, которые тем не менее были зверски убиты или подвергнуты «обращению»? Миллионы. А произнесенное одной ведьмой заклинание реально работает.


И насильственные действия тоже реально работают.

Пока Сюзи и Лаки готовили обед из подпорченного риса с сосисками, отец Хуан предложил своим бойцам продемонстрировать перед хозяевами приемы «крав маги», искусства уличного боя, взятого на вооружение спецподразделениями израильской разведки Моссад. С освоения этих приемов самозащиты начинается учеба в Академии.

— Вся система строится на основе приемов уличной драки, — пояснил отец Хуан Марку, когда Джеми принял боевую стойку: ноги врозь и расслаблены, руки защищают лицо.

Марк принял такую же позу и приготовился к схватке. Он был выше Джеми ростом и более мускулистый; Джеми был сам довольно жилист, но Марк казался крепче и быстрей двигал ногами. Эрико с отцом Хуаном устроили эту демонстрацию в бывшей трапезной монастыря, освещенной походными флуоресцентными светильниками на батареях. Полуразвалившиеся столы и дряхлые стулья сдвинули к стене, а середину трапезной осветили мощным голубоватым светом фонарей.

Стоя рядом с Антонио, Дженн потихоньку рассматривала священника; он сидел на стуле, закрыв колени темно-синим одеялом и потягивая из бокала вино. Его сходство с Сан-Хуаном де ла Крусом, изображенным в статуе, охраняющей университетские ворота, исчезло; теперь он казался обычным человеком, и Дженн даже засомневалась в том, что в слухах, которые ходят о нем, есть правда. Наверное, людям просто надо, чтобы он казался существом особенным, таинственным, тогда они поверят в то, что охотники, которых он обучает, когда-нибудь спасут человечество от вампиров.

— Приемами «крав маги» может пользоваться всякий, — начала Эрико, становясь между двумя бойцами. — И старики, и люди совершенно нетренированные. В «крав-маги» естественные защитные реакции человека становятся грозным оружием. Сейчас Джеми вам это покажет.

Она сложила руки вместе, сделала шаг назад, давая сигнал к началу схватки.

— От тебя не требуется исполнять какой-то фантастический танец… в том-то и суть, что главное — уйти от противника живым, — сказал Джеми, спокойно шагнул вперед и заехал Марку прямо в челюсть, растянув удар во времени, и каждому стало ясно, что в результате зубы Марка неизбежно вылетят из челюсти вон.

— Уж кому, как не тебе, это знать, — сказал со своего места Холгар, постучав пальцем по двум своим передним зубам; у Джеми они были искусственные. Натуральные он потерял на практических занятиях уже через три месяца после поступления в академию. Не захотел вставлять в рот капу, посчитал, что необязательно, вот и получил. Девушку, которая выбила ему зубы и одержала победу, звали Тиша, она погибла в схватке с вампиром во время последнего экзамена.

Джеми с Марком тем временем продолжали схватку. Дженн наблюдала за ними рассеянно, то и дело вытаскивая мобильник, проверяя, нет ли сообщений. Никто не знал, когда Скай свяжется с ними и свяжется ли вообще. Она совсем извелась, сидела как на иголках, ей хотелось только одного: сорваться с места и тоже бежать на поиски Авроры… а она сидит тут и смотрит, как похваляется перед всеми Джеми.

— Здорово! — сказал Марк, откидывая назад волосы.

Эрико объявила, что схватка закончена и Джеми победил по всем пунктам. Но, по всему, Марку было наплевать на свое поражение. Он очень устал, тяжело дышал, и пот с него катился градом.

— Надо обязательно попробовать, потренироваться. В соседнем квартале у нас есть спортзал, мы там занимаемся. Слушай, проведи с нами несколько тренировок, ты не против?

«Как вы можете сейчас об этом говорить? — хотелось закричать Дженн. — Моя сестра в плену у Авроры! И нам ничего не известно про Скай, жива ли она…»

— Думаю, это можно устроить, — сказал отец Хуан, поднимая бокал с вином.

Марк залпом опорожнил бутылочку с водой.

— За мир, — сказал отец Хуан.

— За войну, — возразил Марк.

Дженн снова заглянула в мобильник. Она проверяла его всего минуту назад. На экранчик упала чья-то тень; ах, это Антонио встал, подошел к отцу Хуану и сверху вниз посмотрел ему в глаза; Дженн сразу поняла, что с ним что-то не так. От него исходили волны тревоги; темные волосы обрамляли его лицо с полуприкрытыми глазами и стиснутыми челюстями; обычно полные губы теперь были плотно сжаты в тоненькую белую линию. Сжатые в кулаки руки он прижимал к бокам.

Вот Антонио наклонился и что-то прошептал священнику на ухо. Отец Хуан внимательно выслушал, допил вино и встал. Антонио посмотрел на Дженн, стараясь поймать ее взгляд. По лицу было видно, что ему стыдно.

— Нам с Антонио надо кое-что обсудить, — сообщил отец Хуан остальным. — Встретимся за обедом.

— Ну, конечно, обсудить, — проворчал Джеми.

Холгар с Эрико разом уставились на ирландца, он повернулся на каблуках и схватил полотенце, висевшее на спинке стула. Вытер лицо, что-то еще пробормотал и отвернулся, не глядя, как отец Хуан и Антонио выходят из трапезной.

— Они говорят неправду, — заявил Джеми, глядя на Дженн в упор. — Помнишь свой устав?

— Что? — спросил Марк, сжав в кулаке пустую пластиковую бутылочку так, что она затрещала. — Что все это значит?

— Ничего, — ответила Эрико.

Она вытянула руки над головой, сделала наклон вперед, кончиками пальцев коснувшись носков. Через секунду она была уже на полу, ноги вытянулись в шпагат, голова касается пола. Снизу вверх посмотрела на Марка — тот с восхищением наблюдал за ней. Рядом с Эрико всякий чувствовал себя так, будто с ним старшая и намного более опытная сестра. Хеда, например, считала Дженн настоящим героем, но как только в отряде Марка узнали, что Эрико — Охотник с большой буквы, Великий Охотник, они смотрели на нее, раскрыв рты. Дженн давно заметила, что Эрико не любит подобного к себе внимания. Дженн, кстати, тоже; становится неприятно, когда вокруг ее персоны поднимают ажиотаж. Для самоутверждения ей вполне хватает того, что среди саламанкийцев она чувствует себя на своем месте.

И еще она страстно хотела разыскать сестру.

— Ты про Японию, Марк, что-нибудь слышал? Мои родители живут в Киото, — сказала Эрико с превосходным английским выговором, усвоенным ею в школе и присущим высшим слоям британского общества.

Впрочем, она прекрасно владела и американским вариантом английского, а также мастерски пользовалась сленгом.

— Киото очень красивый город, — отозвался Марк.

Эрико подняла голову. Он улыбался.

— Ah so desuka, — сказала Эрико, грустно улыбаясь в ответ. — Hai.[62]

— Обе воюющие стороны, и вампиры, и люди, постарались сделать все, чтобы предохранить там от уничтожения культурные ценности. До войны я путешествовал по Азии. Изучал искусство.

До войны. До войны каждый занимался чем-то другим.

Кроме Антонио.

«Отец Хуан сейчас подпитывает его», — подумала Дженн. Она сразу поняла это, когда они вместе покинули трапезную. Она никогда не видела, как Антонио питается. Он ей не разрешал. А что касается того, чтобы подпитываться от нее… однажды она заикнулась было, но он оборвал ее и послал подальше, так что она закаялась предлагать.

Она тогда почувствовала огромное облегчение.

«Если ему понадобится моя кровь, дам без колебаний», — твердила она себе. Постоянно. Но сама мысль об этом кружила ей голову. Ее тошнило, она была на грани обморока. Если у нее такая реакция, значит, она любит его не по-настоящему? И разве тот факт, что он отверг ее предложение, не доказывает его искреннюю любовь к ней?

В трапезную, прервав размышления Дженн, сунула голову Сюзи.

— Обед готов, — объявила она.

Не успела Дженн и глазом моргнуть, как Эрико вскочила и подбежала к двери. С поклоном она пропустила Марка вперед, что он, секунду поколебавшись, и сделал. Джеми сердито посмотрел в спину Марка, но Эрико, не заметив этого, вышла вслед за ним.

Дженн встала и тоже пошла к выходу. Проходя мимо Джеми, она почувствовала, что он двинулся вслед за ней, да так близко, что она ощущала его тепло — тепло человеческого тела, которого ей так не хватало от Антонио в часовне.

— Они лгут, — злобно прошептал Джеми. — Вот погоди, сама увидишь.


Новый Орлеан

Скай


— Извини, конечно, но осторожность не помешает, усекла? — говорил вампир, когда они со Скай брели под Французским кварталом по системе канализации.

Впрочем, Скай прекрасно все видела, несмотря на черную шелковую повязку, которую вампир, кстати, его звали Ник, повязал ей на глаза перед тем как вести в логово Авроры. Надеясь, что вампиры еще не научились чуять, что рядом совершаются магические действия, она рискнула и применила особое заклинание, дающее способность видеть сквозь ткань. Слава Великой Богине, он ничего не понял! Для опасных ситуаций у нее широкий набор средств защиты, но все они противоречат священнейшему принципу ее веры: не навреди.

Ник чем-то напомнил ей Джеми, такой же юный и отважный, но без татуировок и с акцентом калифорнийского серфера. В окружении Авроры он был новеньким, доказав, что достоин этого, во время нападения на Дженн и Хеду. Ник хвастался, что именно он тащил «сестренку охотника» за волосы и затолкал ее в клетку, а потом помогал грузить на борт личного самолета Авроры. Скай и бровью не повела, только вслух пожалела о том, что ее не было с ними.

— Никогда не видела охотника живьем, — соврала она.

— И не советую, честное слово! — ответил он.

И теперь, холодной рукой вцепившись в ее столь же холодную ладонь, он вывел ее из-под земли наверх; стояла ночь, и ярко светила луна. Надо же, так быстро кончился день; она понятия не имела, который час. Освещенное луной лицо вампира побелело, как слоновая кость. Воздух был свеж, и приходилось делать усилия, чтобы дыхание было незаметно.

Не останавливаясь даже затем, чтобы осмотреться и проверить, нет ли слежки, он повел ее вверх по бетонным ступеням, которые привели к дорожке, обсаженной с двух сторон дубами; дорожка вывела к прелестному, овальной формы дворику с чугунной винтовой лестницей, ведущей в верхние апартаменты, обозначенные двумя белыми колоннами. Дворик был вымощен булыжником и украшен изящными алебастровыми урнами с темно-розовыми и оранжевыми цветами. Делая вид, что она ничего не видит, она нарочно споткнулась о ступеньку.

— Упс… извини, здесь лестница.

Подошвы их гулко застучали по кованому чугуну. Не успел Ник дойти до двери, как она отворилась и в проеме ее, обрамленная мраком, высветилась фигура еще одного вампира. У вампиров прекрасный слух, но стук их подошв мог услышать даже глухой. Либо Ник таким образом заранее объявил об их приходе, либо вампирам было наплевать, что кто-то разнюхает, где находится их змеиное гнездо. Но если это так, зачем тогда эта дурацкая повязка?

Вампир в дверях оказался юной девицей с прической фиолетового цвета, в черном бюстье и ярко-зеленых панковских штанах, украшенных ремешками черной кожи с бронзовыми пряжками.

Изо рта ее свисала зажженная сигарета, и это производило известное впечатление, поскольку вампиры не дышат, и, чтобы вдыхать и выдыхать воздух, им надо сознательно делать усилия, а уж курить — это для них совсем круто. Ногти на руках вампирши были выкрашены черным лаком с красными крапинками, а на губах помада в тон прическе.

— Кто такая? — обратилась вампирша к Нику, сощурив густо подведенные глаза.

Скай заранее провела необходимые магические действия, чтобы заглушить биение сердца и сделать кожу холодной и липкой на ощупь. Она очень надеялась, что у нее это хорошо получилось.

— Ее зовут Брайана. Местная, — ответил Ник. — Типа того. Сирота.

Ресницы вампирши совсем сомкнулись, и сквозь щелки она внимательно изучала Скай.

— Неужели? — вампирша обменялась мгновенным взглядом с Ником. — А куда подевался «крестный отец»? Убили?

— Я не совсем уверена, что я сирота, — отозвалась Скай.

Собственный голос и манеру говорить она оставила при себе. Скай намеренно решила характерные только для нее черты особо не трогать, чтобы не распылять сил, нужных ей для совершения магических действий. Вдобавок не нужно тратить усилий на иностранный акцент.

— Я… Десмонд напал на меня в Торонто. Когда я гостила у тетушки.

— Ты хочешь сказать, что он «обратил» тебя, — подсказала вампирша, — в истинную веру.

— Да, — кивнула Скай, хотя не вполне понимала, что та имеет в виду.

Она невероятно волновалась, ей было очень страшно, что она что-нибудь напутает, ее раскусят и вырвут глотку, а заодно и у Хеды, если она здесь.

— И ты притащилась сюда… зачем? — подозрительно спросила вампирша и быстро кивнула Нику.

После небольшой паузы тугая повязка на глазах Скай ослабла. Она посмотрела прямо в пылающие красным пламенем глаза и на длинные, острые клыки вампирши, которая, в свою очередь, испытующе глядела на нее. Ник сорвался с места и с невероятной скоростью встал рядом с клыкастой кровопийцей. Никакая магия не могла помочь Скай проделать то же самое, зато она знала заклинания, вызывающие провалы во времени и дающие иллюзию, будто она передвигается с большой скоростью, как настоящий вампир. Разумеется, все это стоило ей огромных усилий и крайней собранности всего организма, поэтому силы надо было расходовать как можно экономнее.

— Я разыскиваю Десмонда, — ответила она, скрестив пальцы, чтобы слова ее звучали убедительно. — Я нашла еще одного вампира, которого он «обратил» по Интернету, его зовут Иона, и он сказал, что Десмонда видели где-то здесь.

— Никогда не слышала ни про какого Десмонда. У тебя есть разрешение находиться во Французском квартале? Надо заранее спрашивать, можно ли заходить в чужие владения. Этой частью города владеет Христиан Годе. Это мой «крестный отец».

Вампирша горделиво откинула волосы назад и расправила плечи.

И вдруг она выпучила глаза и издала какой-то сдавленный звук, словно рыгнула. Ник раскрыл рот и рванул обратно через порог на лестницу, а клыкастая девица рассыпалась облаком праха, окутавшим Скай, и, закашлявшись, она вцепилась в Ника.

В проеме двери показалась еще одна, очень красивая вампирша; резкие черты ее лица усиливались лоснящейся, крепко стянутой в пучок черной шевелюрой и массивными, свисающими до самых скул серьгами. Изо рта торчали острые клыки, и глаза светились малиновокрасным огнем. На ней был облегающий алый свитер, черные кожаные брюки и черные сапоги на каблуке высотой в четыре дюйма. На правом безымянном пальце у нее было надето простое золотое кольцо, украшенное единственным рубином; Скай показалось, что где-то она все это уже видела.

— Христиан Годе больше не владеет Французским кварталом, — заявила вампирша.

Она посмотрела на Ника, и тот рухнул на колени. Потом перевела взгляд на Скай; та была так напугана, что колени ее сами собой подкосились, и она изобразила некое подобие реверанса.

— В-вы, наверное… Аврора? — Скай сама не знала, как ей удалось выговорить эту фразу.

— Ну, да, — вампирша гордо вскинула голову.

Скай готовилась к этой минуте, когда она лицом к лицу встретиться с самой Авророй, но теперь оказалось, что она не готова. От Авроры, как некий экзотический аромат, явно исходила угроза. Скай показалось, что она сейчас задохнется, ее снова охватило желание прокашляться как следует. Она поднесла ладонь ко рту, делая вид, будто стряхивает с лица и одежды прах, который только что был юной кровосоской.

Аврора отступила в тень, от нее остались лишь горящие в темноте глаза. Скай ждала, когда ее пригласят в помещение, хотя, по правде говоря, вампиры не нуждаются в особом приглашении, они свободно заходят куда хотят. Просто Скай не хотела так скоро заканчивать свою миссию с колом в груди.

— Давай ее сюда, — раздался голос Авроры, и Скай чуть не вскрикнула, когда Ник схватил ее за руку и, желая продемонстрировать свою крутизну, потащил вперед; видно было, что он готов исполнять любое приказание своей госпожи. Он грубо втолкнул Скай в темную комнату. Заклинание, дающее ей возможность видеть в темноте, иссякло, и она очень боялась, что в этом кромешном мраке случайно на что-нибудь натолкнется, на стол или на стул, а то, не дай господи, на саму Аврору.

Впереди послышался какой-то шорох, и, чтобы дать себе время привыкнуть к темноте, она сделала вид, что споткнулась. Надо бы обновить силу заклинания, но, с другой стороны, надо и поберечь резервы на всякий случай. Жизнь ее теперь зависит от того, насколько эффективно будут работать чары, дающие ей облик вампира.

— Так значит, ты ищешь своего «крестного отца», который покинул тебя, — игриво сказала Аврора. — Ты считаешь, что у него есть по отношению к тебе обязательства?

Как отвечать, чтобы Авроре понравилось? Сердце Скай сжалось, и она облизала губы, чуть не порезав язык, когда он прошелся по острым клыкам.

— Я… я не знаю, — ответила она. — Я знаю только одно: трудно жить одной среди людей без родных и близких.

— А где же твой дружок, этот, как его… Иона? — строго спросила Аврора. — Почему он с тобой не пришел?

— Он боится, — ответила она. — Не так-то просто его уговорить.

Аврора внимательно разглядывала ее. Скай изо всех сил старалась не выдать своих чувств.

— Ты лжешь, — после паузы заявила вампирша.


Новый Орлеан

Отец Хуан, Дженн, Антонио, Эрико, Джеми и Холгар


«Что это?» — Дженн вздрогнула и остановилась.

Она шла по коридору, направляясь к крохотной монашеской келье, которую занимал Антонио. Уже была совсем рядом, как вдруг ей показалось, будто что-то легко коснулось ее щеки, словно чьи-то губы.

Но здесь же никого нет, не должно быть.

С легким криком она отпрянула и направила в темноту дрожащий луч фонаря. Дрожала ее рука, держащая фонарь. Дрожало и все ее тело, будто ее окунули в ледяную реку.

— Антонио, — прошептала она, но голос ее был сух, как костяная мука.

В воздухе прямо перед ней висела чья-то темная фигура… или померещилось? Она чувствовала угрозу, волнами окатывающую ее с ног до головы, холодную и жирную, словно чьи-то руки ощупывали ей лицо и грудь.

— А-а-а-а, — раздался шепот… или это ее собственный шепот, зовущий Антонио?

— Дженн!

Вот где Антонио, он приотворил дверь и высунул голову в коридор. Она перевела взгляд с коридорного пространства на его лицо; нахмурившись, он вышел из комнаты и в темноте заторопился ей навстречу.

— Пойдем отсюда, — быстро сказала она, схватив его за руку.

Он крепко сжал ее руку и потянул за собой к своей келье, но она уперлась каблуками в пол, не желая идти дальше по коридору. Вопросительно глядя на нее, он остановился.

— Que tienes?[63] — спросил он ее по-испански.

— Не знаю. Мне показалось, что что-то ко мне прикоснулось. К щеке.

Дженн не стала говорить, что это было похоже на поцелуй. Сама не знала почему, не сказала, и все. Она облизнула губы и медленно вздохнула.

— Мне страшно дальше идти, — призналась она.

— Где это случилось? — озираясь, спросил он.

— Там, где ты стоишь, — ответила она.

— Да это же был я.

Он взял ее за обе руки, крепко сжал их и повел к себе в комнату. Закрыл за собой дверь, прижался к ней спиной и смотрел, как она, обхватив себя руками, пыталась согреться.

— Расскажи, как это было.

— Ну, как… сначала я что-то такое услышала, а потом и почувствовала. Мне кажется, здесь и вправду есть привидения.

Дженн села к нему на кровать с тощим матрасом, покрытым тоненьким одеялом. Она стащила одеяло, накинула его себе на плечи и вздрогнула, когда Антонио снова открыл дверь и вышел в коридор.

— Я ничего не вижу… ты меня слышишь, Дженн? — сказал он.

Она заставила себя посмотреть в проем двери; луч ее фонаря поймал Антонио, он выделялся в темноте четким рельефом, она видела, как он осенил себя крестным знамением и произнес несколько слов на латыни. Потом вернулся в келью и закрыл дверь.

— Nada,[64] — сказал он, садясь рядом с ней на кровать и обнимая ее одной рукой. — Тебя это напугало?

— Да, — ответила она, прижавшись головой к его плечу.

Вот Эрико, та бы не испугалась. Она бы сразу бросилась в бой, криком зовя «своих».

— Все хорошо. Я с тобой, — сказал Антонио.

Дженн крепко зажмурила глаза, чтобы сдержать накипающие слезы. Она была напугана до смерти. В последние дни Дженн только и делала, что плакала.

— Антонио, — начала она, но он прижал ее голову к плечу, и она замолчала; ей очень хотелось, чтобы ее сейчас утешали.

— Расскажем об этом отцу Хуану, — сказал он.

Если бы Антонио в самом деле был уверен, что в коридоре что-то такое было, он немедленно бросился бы предупреждать остальных. Он ей не верил. Скорей всего, думал, что ей почудилось.

Может, и вправду почудилось.

«Нет, — яростно подумала она, — не почудилось. Там что-то было».

— Пойдем, расскажем прямо сейчас, — сказала она.

Антонио не знал, что делать.

— Отец Хуан сейчас отдыхает, — отозвался он. — Подожди несколько минут, отнесешь ему ужин, заодно и расскажешь.

У нее сжалось сердце. Отец Хуан отдыхает, потому что поделился с Антонио своей кровью. Порой у нее появлялось сильное искушение не думать о том, что Антонио вампир, но ужасная правда постоянно зудела в ее голове, не давая покоя. Он вампир. Он должен пить кровь, но не кровь животного и не кровь из холодильника или консервной банки, а свежую кровь из вен живого человека. И если ему не давать ее, он умрет.

— Ладно, — тихо сказала она.

Что-то в нем изменилось; он пошевелился, и пальцы его крепче сжали ее руку. Бедро его, прижатое к ее бедру, заерзало. Тело напряглось, словно по нему пробежал электрический ток.

— Знаешь, — начал он, — меня «обратили», когда я учился в семинарии. Учился на священника. И я еще никогда… я никогда еще ни с кем… не был.

Она тоже.

— Но если бы я мог, Дженн…

Он поцеловал ее волосы, и губы ее раскрылись. Трепет пробежал по ее телу, щеки запылали.

Оба замолчали. Пальцы его гладили ее руку, ласкали кожу, и, возможно, он и сам не знал, насколько глубоко эта ласка трогала ее. Почему Антонио? Этот вопрос не давал ей покоя все два года совместных занятий. Живя в тесных квартирках, перенося суровые, порой жестокие тренировки, студенты Саламанки переносили тяжелое бремя учебы по-разному: сходились, расходились, снова сходились, уже с другими. Все, кроме Дженн. Она всегда желала одного Антонио, но догадывалась, что он на ее чувства никак не отвечал. Оставался холодным, холодно-дружелюбным, вежливым, чуть ли не изысканно-учтивым в отношениях с ней.

В вечер выпускного испытания отец Хуан разбил их на бойцовские пары, и только тогда все узнали его тайну: он был во всех отношениях врагом. За исключением одного: он был один из них. Охотник.

Когда Антонио понял, что она, зная, кто он такой, продолжает его любить, он сделал шаг навстречу. Но потом снова отдалился, убежденный, что преданность Деве Марии и всем святым не позволяет ему вести себя, как чудовищный, ненасытный зверь. Что, исполняя святые обеты церкви — бедность, целомудрие и послушание, — он должен стремиться к святости, к чистоте.

Она понимала, что его влечет к ней, а поскольку она отнюдь не была девушкой религиозной, то не верила в то, что близость с ней может изменить его.

А если и верила, то совсем мало.

Но в такие ночи, как эта, когда в темных коридорах бродили привидения, а Хеда была далеко, Дженн понимала только одно: что она вообще ничего не понимает.

— У тебя когда-нибудь была девушка? — спросила она и сразу покраснела: такие вопросы задают только школьницы.

— Нет, но я знаю, что одна девушка любила меня, — ответил он.

Его охватила отчаянная, глубокая, невыносимая печаль, которая всегда жила у него в душе.

— И что с ней стало? — она нежно пожала ему руку. — Может быть, если ты расскажешь…

— Я еще никому об этом не рассказывал, — ответил он. — Один Господь знает, что я натворил.

Она попыталась поднять голову, но он ласково положил ей на макушку руку, чтоб она этого не делала.

— Но если ты католик, а отец Хуан — твой исповедник, ты должен ему исповедаться. И он даст тебе прощение. Разве не так все у вас происходит?

Он долго молчал. Если б она сидела сейчас с другим парнем, прижав вот так голову к его груди, было бы слышно, как бьется его сердце. Молчание между ними было таким долгим, что грозило превратиться в пропасть. И если только что Дженн боялась темноты, то сейчас испугалась еще больше.

— Я не знаю, кто такой отец Хуан, — сказал он наконец. — И не в его власти давать прощение. Он может лишь отпускать грехи. Прощает один только Бог.

— И ты в это веришь?

— Я верю в то, что существует божественный промысел, — тихо сказал Антонио.

— Но ты не знаешь этого наверняка.

Голос Дженн прозвучал громко, почти резко.

— Я знаю, что, если понадобится, я умру за тебя.

Антонио обернулся к ней и заглянул ей в глаза; его глаза, исполненные темно-красного сияния, светились любовью.

Клыки его стали расти, Антонио охватила жажда крови.

— Если что-нибудь случится с тобой, я умру первый.


Новый Орлеан

Аврора, Скай и Хеда


— Все, что ты мне тут наговорила — сплошная ложь, — проговорила Аврора. — Ты все подслушала. Ты знаешь о нашем плане. И хочешь быть на стороне победителей.

— Я… я… — заикаясь, проговорила Скай.

«О каком плане? О плане использовать Хеду в качестве живца?»

— Что ж, это правильный шаг. Мудрый. Я тронута.

— Благодарю вас, — Скай заставила себя улыбнуться. — Я вам признаюсь. Я услышала о вашем прибытии. И сказала себе, что мы должны быть вместе, я должна просить вашего позволения быть с вами. Мой «крестный отец» боится вас.

— Тоже благоразумный шаг, — Аврора вздернула голову. — И что ты мне можешь предложить?

— Свою преданность.

— А ты хороший охотник?

Этот вопрос чуть не сбил ее с ног. Неужели Аврора знает? Неужели она дразнит ее?

— Да, — ответила она, твердо глядя вампирше в глаза.

— Так… я хочу, чтобы кто-нибудь за ним поохотился. Не могу ждать, пока сам умрет. Он выполнил свою задачу. Война прекрасно всех развлекла. Впрочем, этот так называемый «мир» тоже, — она с издевкой произнесла последнее слово. — А мы тем временем занимаемся настоящей работой.

Скай сразу поняла, что услышала нечто чрезвычайно важное. Она мгновенно уловила момент: теперь надо использовать умение вести себя во время допроса как в качестве допрашиваемого, так и допрашивающего. Надо дать понять Авроре, что ей кое-что известно про эту «настоящую работу», а может, даже и больше, чем просто кое-что.

— Соломон, — сказала она.

— Бедный Соломон, — ухмыльнулась Аврора; по лицу ее было видно, что ей его нисколько не жалко. — Подойди, — сказала Аврора, вероятно, обращаясь к Нику.

Пальцы вампира вонзились в руку Скай, и он повел ее вперед и без предупреждения повернул направо. И она снова сделала вид, что запнулась.

— Что это с тобой? Ты больна? — спросила Аврора.

Бывают ли больные вампиры? Она никогда не слышала об этом. «Нет, это не сейчас», — подумала Скай и прокашлялась.

— Просто голодна.

О, Великая Богиня, зачем она это сказала? Что, если Аврора…

— Ну, так закуси, mi dulce,[65] — сказала Аврора.

Раздалось шипение, и пахнуло серой; в свете зажженной спички она увидела лицо Авроры. Та подносила зажженную спичку к длинной белой свече. И в ее теплом пламени Скай вдруг почуяла страшную, смердящую вонь. Аврора высоко подняла свечу, и свет ее упал на ржавую клетку, стоящую у дальней стенки восьмиугольного помещения, обставленного старинной мебелью викторианской эпохи. В клетке что-то шевелилось.

Аврора подошла к клетке. Свеча осветила прутья, и Скай увидела за ними глаза. Огромные, голубые человеческие глаза.

У Хеды Лейтнер тоже голубые глаза.

Скай сделала над собой усилие, чтобы оставаться совершенно спокойной. «Это она. Должна быть она».

Она услышала тяжелое дыхание и тихие всхлипывания. Вдруг клетка пошатнулась: человек, сидящий внутри, бросился назад, в темноту. Раздался странный хрип, словно Хеде трудно дышать. Может быть, она больна. А может быть, умирает.

— Ты знаешь, кто это? — спросила Аврора, и в голосе ее послышалось ликование.

Пятно пыли на ее щеке было единственным свидетельством того, что она только что проткнула колом хвастливую соплячку-вампиршу. Рядом с Авророй, как заведенная игрушка, дергался и суетился Ник, словно он растерялся и ничего не понимал. Скай не знала, что и думать, глядя, как змеиным движением Аврора скользнула поближе. Скай почувствовала, что в ней растет поистине волчий аппетит, что все ее колдовские защитные инстинкты вступили в острое противоречие с чувством самосохранения.

— Это сестра Великого Охотника, — объявила Аврора. — Пальчики оближешь.

И она действительно облизала кончики своих пальцев, словно это были не пальцы, а леденцы на палочке, а потом протянула их Скай, глядя ей прямо в глаза с лукавой улыбочкой.

— Хочешь попробовать? — спросила она густым, низким голосом.

КНИГА ТРЕТЬЯ БАРОН САМДИ

Благою тьмой хранима,
В ночи я никого не повстречала.
И я была незрима,
А путь мне освещала
Любовь, что в сердце у меня пылала.[66]
Сан-Хуан де ла Крус, мистик шестнадцатого века из Саламанки

ГЛАВА 13

Устав саламанкийского охотника:

Великий Охотник.

Великий Охотник — существо особенное и неизменное, вся жизнь его подчинена единой цели: смерть врага. Весь мир течет и изменяется, но только не ты. Словно ангел мщения, ты не должен отклоняться от прямых путей, смущаться или предаваться сомнениям. Охотник должен вести с вампиром яростную битву до тех пор, пока последний демон не будет стерт с лица земли. Это твой долг и твое бремя. Его никто не может снять с тебя, и, если ты настоящий охотник, то не пожелаешь этого сам.

Перевод с испанского

Новый Орлеан

Скай и Хеда


Когда Хеда поняла, что Аврора предлагает ее какой-то незнакомой вампирше с соломенными косичками, у нее перехватило горло. Дрожа от страха, она забилась в самый дальний угол клетки. Хеда слышала собственный хрип, но не осмеливалась достать ингалятор. Его наверняка у нее сразу отберут. К тому же прибор почти иссяк, надо было экономить на крайний случай.

Незнакомая вампирша подошла к клетке: изо рта торчали длинные клыки, глаза горели жаждой крови. Хеда захныкала. Вампирша приблизила лицо к прутьям и в упор посмотрела на нее.

И Хеда узнала ее.

Это она приходила к ней в ночных кошмарах.

Хеда закричала. Уже десятки раз она видела во сне лицо этой девицы, ее фигуру в окружении мертвых тел и покрытую кровью.

Живое воплощение ночного кошмара, вампирша сморщила нос от отвращения и повернулась к Авроре.

— Противно пахнет. Благодарю вас, я пока потерплю.

В душе Хеды проснулся лучик надежды. И за меньшие проступки Аврора убивала себе подобных. Может, и эту убьет, и ее кошмар больше никогда не повторится.

Но Аврора улыбнулась.

— Ну хорошо. Ты права, она больна. Ник, возьми-ка ее с собой на охоту.

Молодой вампир кивнул, подхватил новенькую за локоть и вывел из комнаты.


Новый Орлеан

Отец Хуан, Антонио и Дженн


Антонио привел Дженн в комнату отца Хуана. Учитель был полностью одет, он лежал на узенькой кровати, подложив под голову две подушки и подперев затылок ладонями. На левом запястье повязка из марли: это Антонио перевязал рану, которую оставил учителю.

На придвинутом к кровати стуле мерцали три свечки в красных стаканчиках. Рядом с тарелкой с недоеденным, посахаренным пончиком и бокалом напитка, от которого шел запах яблочного сока, змейкой свернулись четки из палисандрового дерева. После потери крови отец Хуан восстанавливал в организме содержание сахара.

— Дженн сказала, что видела в коридоре что-то странное, — сообщил Антонио. — Что-то вроде, — он подумал секунду, — fantasma.[67]

— Привидения? — Отец Хуан сел на кровати. — Ты можешь описать, что это было, Дженн?

И снова ее охватил жуткий страх. Учитель ей поверил. Значит, он все-таки верит в привидения.

— Темное. Мне показалось, что оно коснулось меня здесь, — она поднесла палец к щеке. — Холодное.

— Падре… — сказал Антонио, подняв брови.

— Здесь, должно быть, замешана магия, — сказал отец Хуан, свесив ноги с кровати. — Что-то вроде видения.

Он полез в карман и достал грязноватый, розовато-белый кусок какого-то кристалла в форме неправильного параллелепипеда.

— Я надеялся, что Скай пошлет нам кое-какие картинки. Но пока ничего нет.

В кристалле вдруг заплясал свет, и все трое склонились к нему поближе. Антонио сжал руку Дженн; в кристалле мелькали какие-то мутные, искаженные фигуры, но они постепенно прояснялись и обретали четкую форму.

На поверхности призмы появилось лицо Авроры. Антонио вздрогнул, а Дженн инстинктивно отпрянула, но отец Хуан поднял руку.

— Она нас не видит, — напомнил он.

Лицо Авроры сдвинулось вправо, и они увидели клетку. Было слишком темно, нельзя было разглядеть, кто внутри, но Дженн все сразу поняла.

Она взяла из рук отца Хуана кристалл и стала пристально вглядываться, стараясь понять, жива ли Хеда. Но картинка потускнела и скоро совсем погасла.

— О, Господи, — прошептала Дженн. — Помоги, помоги, Господи!

— Аминь, — в унисон возгласили Антонио с отцом Хуаном и перекрестились.


Эрико, Мэтт, Бернар и отец Хуан исследовали коридор, а остальные сидели за потрескавшимся и шелушащимся овальным столом в трапезной. На стенах висели мозаичные изображения, потускневшие, как картинки в старой детской книжке-раскраске, и местами выщербленные. Изображения святых с нимбами вокруг головы, агнцев, пылающих сердец.

Католические образы напомнили Дженн родительскую коллекцию старых виниловых пластинок с рок-музыкой в раскрашенных бредовыми, психоделическими рисунками конвертах. Интересно, что наврал ее отец бабушке о том, куда пропали две ее внучки? Неужели он думал, что бабушка не узнает правды? Хотелось бы знать, куда скрылись бабушка с мамой.

Взгляд ее упал на рыцаря с мечом в руке и с нимбом вокруг головы, готового напасть на дракона, и глаза ее на секунду затуманились. Ходили слухи, будто отец Хуан, перед тем как стать директором Академии и учителем саламанкийцев, был экзорцистом, заклинателем, изгоняющим бесов. Ее ужасно пугала мысль о том, что Антонио не вполне доверяет учителю. Но, с другой стороны, она сама если доверяла кому-то, то без оглядки. И это всегда кончалось плохо.

Пламя свечи освещало напряженные, усталые лица; охотники и подпольная группа повстанцев за бокалом вина знакомились ближе. Дженн совсем изнемогала от усталости; она притулилась в уголке и, несмотря на все попытки не спать, клевала носом. Плевать на привидения, она сейчас пойдет и ляжет в постель, зажжет все свечи и фонари и будет спать… Подошли еще трое членов новоорлеанского Сопротивления: две женщины и молодой парень. Они очень устали и едва держались на ногах. Их застукал полицейский патруль Нового Орлеана, в них стреляли, но им удалось удрать, и, сделав большой крюк, чуть ли не в две мили, они выбрались в безопасное место. Ребята принесли новость: Аврора заключила союз с Христианом Годе, королем вампиров Французского квартала. В городе чувствовалось какое-то движение, возбуждение. Они стояли на пороге больших событий, и здесь не обошлось без Авроры.

— Что ты имеешь в виду, Тина? — спросил Марк.

Ага, ее зовут Тина, кажется, они уже успели познакомиться. Дженн так устала, что плохо разбиралась в происходящем.

— Каких «больших событий»? — продолжил Марк.

— Вампиры начинают делить территории, — ответила Тина. — Мы считаем, что у них пошли серьезные разборки. В общем, нас они победили, теперь будут воевать друг с другом.

— Так для нас тем лучше, — заявил Холгар. — Они разделятся, и нам будет легче их победить.

— Дерьмо непобедимо, — пробурчал Джеми.

Щеки Тины вспыхнули.

— Не удалось определить точное местонахождение Авроры, но она где-то в пределах Французского квартала.

— Исчерпывающая информация, — снова проворчал Джеми.

Остальные заерзали: наверное, им тоже, как и Дженн, до чертиков надоело его брюзжание. Тина продолжала докладывать. Про Хеду ничего не было известно, Скай тоже никто не видел. Антонио показал магический кристалл, и они принялись обсуждать, что может произойти в определенный Авророй срок: в Жирный вторник.

— Не слышно, почему именно Жирный вторник? — спросил Марк.

— Почему вообще она это все устроила? — снова встрял в разговор Джеми и, не вставая со стула, отодвинулся к стенке; кажется, он довольно много выпил. — Почему сразу не убила охотника — хотя какой там из Дженн охотник, — но все-таки, почему она не убила ее в Сан-Франциско? Может, девчонка — подарок на день рождения Христиану Годе? Или еще что-нибудь в этом роде…

— Ее зовут Хеда, — сквозь зубы заметила Дженн.

У нее руки чесались влепить ему пощечину. Самонадеянный мерзавец.

— А я не о ней говорю, а о тебе, — отпарировал Джеми, с вызовом глядя на нее. — Она ведь ждет, что ты придешь спасать ее. И мы все вместе с тобой. Доставим ей такое удовольствие. Разве не ясно, что вместо одной она хочет получить сразу шесть голов? Простите, не шесть, а семь, считая твою сестренку.

— Может быть, срок устанавливал кто-то другой, — сделал предположение Холгар. — Какой-нибудь там ее начальник, вождь или кто у них там бывает.

— Они не викинги, — резко возразил Джеми.

— Ну, ее хозяин или повелитель, царь. В общем, тот, кто рулит. Может быть, Аврора должна как-то проявить себя, доказать что-то, — продолжал Холгар. — Ты же знаешь, как это бывает, Джеми.

Джеми бросил на него яростный взгляд. Со стуком отбросив стул, он подошел к столу и налил себе полный бокал красного вина.

— Сомневаюсь, что Аврора должна что-то кому-то доказывать, эта сучка сама любит всеми командовать.

Он залпом опрокинул бокал и слегка отрыгнул.

— Хватит пить. Если сегодня ночью на нас нападут, от тебя не будет толку, — раздраженно заметил Антонио.

— Не ссы в трусы, испашка, — огрызнулся Джеми, нетвердо ставя бокал на стол. — Ты меня знаешь. Я всегда в форме.

Ирландец сощурился, глядя на Антонио.

— Как и ты, — добавил он.

Марк прочистил горло.

— Если позволите мне сказать, mes amis, для сплоченной группы вы как-то не очень… сгруппированы.

— Мы вместе еще совсем недавно, — объяснил ему Холгар.

— И нас уже тошнит друг от друга, — проворчал Джеми, доставая из кармана черной кожаной куртки пачку сигарет. — Закуришь, Антонио?

Дженн с тревогой смотрела, как бойцы Сопротивления наблюдают за поведением саламанкийцев. На лицах их читалось недоверие. И беспокойство. Зачем Джеми старается задеть Антонию? Неужели хочет, чтобы они поняли, что он вампир? Неужели он так ненавидит его, что готов подвергнуть риску возможность спасти Хеду?

Джеми ухватил губами сигарету и вытащил ее из пачки. Потом взял со стола свечу и прикурил. В комнате висело неловкое молчание. Дженн уронила голову на грудь. Она уже погружалась в сон, слушая звуки как сквозь пелену. Вдруг Дженн увидела перед собой Сан-Хуана де ла Круса; он молился один в своей темной келье.

Куда же ты схоронилась,
Покинула меня с моими стенаниями, о, Возлюбленная моя?
Ты бежала, как олень,
Ранив меня,
Я бросился за тобой с плачем, но ты пропала.
Антонио де ла Крус, где же душа твоя?
* * *

Антонио проводил Дженн в монашескую келью, которую для нее отвела Сюзи. На столике возле койки горел светильник на батарейке; Сюзи протерла от пыли и паутины белые оштукатуренные стены. Матрас на кровати был застелен свежими простынями с цветочным узором (на нижней простыне пурпурные фиалки, на верхней алые розы) и накрыт мягким белым одеялом; в головах лежали взбитые подушки в белоснежных наволочках. Над кроватью висел простой крест. Ему нравился скромный и опрятный вид их нового жилища. Антонио вообще любил аскетическую простоту во всем, он в ней вырос. И ему не пришлось ломать себя, когда, поступив в семинарию Саламанки, он давал обет бедности.

Но вот целибат — обет безбрачия — это другое дело. Он с вожделением посмотрел на юную девушку в своих объятиях, тряхнул головой и осторожно уложил ее на кровать. Она вздохнула, но не проснулась. Он убрал с ее лба пряди темно-рыжих волос и не поддался искушению поцелуем расправить морщинки тревоги вокруг ее глубоко запавших глаз. Слепому видно, как она переутомилась, бедняжка. Он смотрел на нее и вспоминал, как он уходил из дома поступать в семинарию, мать его так им гордилась, она давала ему свое благословение, и в глазах ее светилась радость, смешанная с печалью расставания. Ее сын уже совсем взрослый. Испанию терзала гражданская война, и молодые люди покидали родные селения, чтобы воевать.

Все, кроме Антонио де ла Круса, призванного Духом Святым в Саламанку учиться и стать священником. Многие осуждали его: отец его умер, и теперь он был глава семьи. Как может он бросить мать и младших сестренок в такое время, когда рушится весь мир?

Антонио боролся, как мог. По ночам молился, просил Бога наставить его на путь истинный. И каждую ночь получал один и тот же ответ. Он должен ехать в Саламанку и стать священником.

— Господь призывает тебя, — сказала мать, осеняя его крестом и поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его щеки.

Шестеро сестренок стояли возле двери и смотрели на него широко раскрытыми глазами. Самая старшая, Беатрис, держала на руках единственного братишку Эмилио, названного в честь отца. Волосы Беатрис были прикрыты черным платком: жених ее погиб во время перестрелки в горах. Она поклялась не выходить замуж, и, если позволят семейные обстоятельства, после похорон уйти в монастырь. Но семье отчаянно нужны деньги, которые она зарабатывала шитьем. В семье работали все, кроме разве Эмилио. Рашель, например, самая младшая, собирала сухие ветки деревьев и продавала, как дрова.

Все говорили, что он должен ехать. Все, за исключением Розалиты Фернандес.

Роза недавно приехала из Мексики; на голове у нее были две иссиня-черные, блестящие косички, петельками приколотые к голове, прическу украшали огромные цветы из сатина; платье с потрясающей мексиканской вышивкой, было украшено множеством кружев и ленточек. Роза. Розалита. Лита.

А какая у нее была походка! Она шла, приплясывая на ходу, кружилась и что-то постоянно напевала; ей было всего шестнадцать лет, она была так красива, так обольстительна. Лита была племянница их соседей, никто не знал, зачем она приехала в Испанию, ведь все, у кого были родственники в Мексике, наоборот, старались поскорее уехать подальше от ужасов гражданской войны в Новый Свет. Но Лита приехала одна. Сначала она была пуглива, но ей очень хотелось, чтобы ее здесь приняли, как свою.

Все мужчины сходили по ней с ума. И он в том числе. А Лита — только он один называл ее Литой — утащила его однажды за сарай и поцеловала, взяла его за обе руки, положила их себе на талию и хихикала, глядя, как он смущается. Он был страшно смущен. Никто из его знакомых девушек не вел себя так, как она. Он был для них как запретный плод, сын селения, обещанный Богу. Они относились к нему, как к евнуху.

А она дразнила его, шептала на ухо, как будет это приятно, как сладко, хотя они не делали ничего из того, что она ему нашептывала.

— Как ты можешь, как ты можешь уехать, какой из тебя священник, mi amor? — жарко прошептала она, когда он пришел к ней попрощаться наедине. — Бог хочет, чтобы ты был со мной. Он хочет, чтобы ты наслаждался своей законной женой, вкусил радости брака.

— Ay, nina,[68] перестань! — умолял он.

Хихикая, она принялась нежно покусывать мочку его уха, и он почувствовал возбуждение.

— Ах, ты еще совсем невинный, carinoso,[69] дорогой мой, любимый. Слушай, давай я лишу тебя невинности, немного испачкаю твою чистоту, чтобы Бог не был столь настойчив и не похитил тебя у меня.

— Лита, — сказал он, тяжело дыша; он решил немедленно уйти из укромного уголка за сараем, уйти подальше, уйти, уйти.

— Ты, наверное, думаешь, что у меня нет стыда, — догадалась она. — Тебя это шокирует. Но если я не сделаю первый шаг, ничего и не будет. Ты ведь еще не священник, Тонио?

— Но я уже принадлежу Богу, — ответил он, но она покачала головой.

— Если бы это было так, ты бы не пришел сейчас, не встречался бы со мной наедине. Ты ведь знал, что я стану с тобой делать.

Глаза Розалиты ярко блестели. Полные губы были влажны, кончики пальцев гладили его шею. Она подняла голову вверх.

— Я бьюсь сейчас с Тобой за него, Ты слышишь? — громко сказала она, обращаясь к небу.

— Лита, не надо! — умолял он. — Не смейся над этим. Бог поразит тебя.

— Антонио де ла Крус, не будь глупцом. Бог слишком велик для таких пустяков.

Он был уже в семинарии, когда на его деревню обрушились бомбы гражданской войны. Они не мучились, так ему сказали. Не успели. Он ничего не смог бы сделать, чтобы спасти их, он сам бы погиб вместе с ними.

Его духовник, отец Франциско, принесший ему эту весть, предположил, что Господь призывал его столь настойчиво, чтобы спасти ему жизнь.

— Он призвал тебя, чтобы ты служил Ему, mi hijo,[70] — сказал он, положив ладонь на его плечо, — всем своим сердцем, всей душой и всей жизнью. Будь же добрым пастырем. Хорошим пастырем. Прими обет и крепко храни его.

И Антонио хранит свой обет до сего дня — не допустить, чтобы зло вошло в жизнь еще одной женщины, которая любит его, придет ли это зло от врагов или от него самого. Он нечист, он Проклятый, но Господь даровал ему свою милость. По крайней мере, Он сохранил ему веру. Он не смог спасти Литу, но спасет Дженн или погибнет, спасая ее.

Как ни ужасна была эта мысль, он все-таки верил, что Бог спас его, призвав уехать в Мадрид. Он верил, что спасся от Серджио, чтобы исполнить Божественный о себе замысел. И догадывался, что отец Хуан знает об этом замысле больше, чем хочет говорить.

И еще он догадывался, что замысел этот почему-то имеет отношение к Дженн. Каким образом, этого он пока не знал.

Антонио убрал ладонь с ее лба, встал и чуть не столкнулся с отцом Хуаном, который стоял в дверях и наблюдал за ним. Если бы вампиры могли краснеть, Антонио сейчас покраснел бы. Как бы то ни было, он слегка пожал плечами и поднял брови.

— Какое искушение сильней? — спросил отец Хуан, бросив быстрый взгляд на Дженн, а потом снова на Антонио.

— Я не голоден, — ответил Антонио. — Благодаря вам…

Священник кивнул и жестом пригласил его в коридор. Они вышли, и Антонио тихо закрыл за собой дверь.

Потом сложил руки на груди и стал ждать, что ему скажет отец Хуан.

— За что ты на меня сердишься? — резко спросил священник.

— Я не сержусь, — ответил Антонио и в ту же секунду понял, что отец Хуан прав: он сердился. — Ей не следует быть здесь. Она еще слаба…

— Она должна быть здесь, — возразил отец Хуан. — Неужели ты утратил доверие ко мне?

— Я… — Антонио замолчал. — Вы обнаружили что-нибудь в коридоре?

— Нет. Пожалуйста, отвечай на вопрос.

— Может быть, это я не должен быть здесь.

Отец Хуан сжал кулак и сделал вид, что бьет его по скуле. Но через секунду он снова стал серьезен.

— Неужели зов Проклятых столь силен, что ты не можешь противостоять ему?

— О каком зове вы говорите? — отозвался Антонио. — Нет никакого зова. Но, отец Хуан, мне кажется, наш отряд подобран неверно. Смотрите, сколько злобы, затаенной взаимной вражды. Я так и жду, что меня кто-нибудь проткнет колом в спину.

Он твердо смотрел отцу Хуану в глаза, словно не сомневался, что отряд, как сказал бы Джеми, «полное дерьмо».

— Я нашел тебя в катакомбах под часовней… сколько ты там прожил? — спросил отец Хуан. — Для тебя, Антонио, все в этом мире внове. — В глазах его блеснула искра, словно он устремился взглядом в далекое прошлое. — А я уже слишком долго в нем пребываю.

— Но кто вы? — спросил Антонио. — Кто вы на самом деле?

Отец Хуан пожал плечами.

— Может быть, я и есть тот дух, что любит пугать юных девушек в темных коридорах.

— Прошу вас, не говорите таким тоном, я не маленький, — Антонио запустил пальцы в волосы. — Я обучал этих людей ради вас. Я верен человеческой расе, и за это мой «крестный отец» охотится за мной. Если между нами мало доверия, то это потому, что вы не говорите мне всей правды.

Отец Хуан протянул руку, показав Антонию повязку на своем запястье.

— Всякий раз, позволяя тебе утолить голод, mi hijo, я доверяю тебе всю правду.

Он похлопал Антонио по плечу.

— Всему свое время, Тонио.

Потом постучал себя в грудь.

— А пока верь мне.


Новый Орлеан

Аврора, Хеда и Скай


Аврора повернулась к Христиану Годе, когда он вышел из тени и сквозь прутья решетки ткнул босой ногой пленную девушку. Голый по пояс, с янтарного цвета волосами, подстриженными в стиле «каскад» и напомаженными, Христиан был одет только в черные джинсы; в левом ухе его болталась серебряная серьга.

Как и большинство вампиров, достигших определенного положения и имевших много «крестных детей», он был очень высокого о себе мнения. Христиан мнил себя хозяином Нового Орлеана. Аврору это не только забавляло, но и оскорбляло.

Христиан не видел, что она сделала с его девчонкой, встретившей Скай у двери. Она решила подарить ему еще кусочек жизни. Он мог ей еще пригодиться, и хотя управление городом у них давно в руках, он со своими вампирами еще не совсем обленился, не то что вампиры в Сан-Франциско.

— Она опять дышит с присвистом, — сказал Христиан.

Потом посмотрел на входную дверь, которая только что закрылась за спиной Скай и Ника.

— А ты уверена, что этим двоим можно доверять?

— Нет, — сразу ответила она. — Но ведь доверять никому нельзя.

Она пошарила левой рукой за спиной и нащупала остро заточенный кол, а правую протянула к нему. Пусть сделает неверное движение, моргнет не тем глазом, от него останется горстка праха.

Он моргнул.

Она взмахнула колом.

— Очень жаль, — прошептала она, когда все было кончено.

В кучке праха блестела серебряная серьга; она подобрала ее и швырнула в клетку к Хеде.

— Это тебе, лапочка моя.


— Извини, — сказал Ник, когда через полчаса возле дамбы на берегу Миссисипи они со Скай вышли на поверхность. — Понимаю, тебе хочется быть поближе к ней. Но лично я туда не вернусь. Она сумасшедшая. Стоит косо на нее посмотреть, и… — жестом он показал, как протыкают колом. — Так что удачи тебе, подруга.

С этими словами Ник бегом пустился через дорогу, по которой мчались автомобили. Те принялись отчаянно гудеть, а он, как ни в чем не бывало, мчался наперерез, то и дело уворачиваясь от несущихся с бешеной скоростью машин. У нее словно гора с плеч свалилась, когда он отстал от нее. Как только они покинули логово, Скай только и думала, как ей избавиться от Ника, не прибегая к колу. Хотя он был монстр и кровосос, в каком-то смысле Ник даже ей понравился. Нехорошо, конечно, так охотники не поступают, подумала она.

«Мне всегда нравились плохие мальчишки», — думала она, с мрачной улыбкой глядя, как он выскочил на противоположный тротуар, повернулся и помахал рукой. В отличие от Эстефана, этот Проклятый, по крайней мере, не скрывал своей злой сущности. До рассвета оставалось несколько часов, он еще может подыскать жертву и перекусить. А вдруг он не из тех вампиров, кто оставляет живой? Все-таки надо было проткнуть его.

Но вот что она исхитрилась и не пила крови Хеды, действительно радовало ее. Только после того как Аврора согласилась, что от Хеды плохо пахнет, Скай поняла, что приглашение выпить крови было проверкой, и она ее, к счастью, выдержала.

Скай достала магический кристалл и пассами вызвала энергию, чтобы подпитать его. Видно было, как внутри камня зарождается тусклый свет. Она подняла камень вверх и, словно камерой, повела им вокруг. Такие магические кристаллы использовались в искусстве магии еще в древности, но с появлением глобальной системы навигации и мобильников их предали забвению, как нечто устаревшее и неэффективное. Благодарение Великой Богине, что она дала ей родителей, строго придерживающихся традиций, воспитавших ее в старых обычаях и обучивших всему, что знали сами. Вот теперь это все ей очень пригодилось.

Как, например, и магический след, который она оставила в тоннелях канализации. Он приведет ее обратно в логово Авроры, и саламанкийцы, отдохнув остаток ночи, с восходом солнца отправятся в путь со свежими силами и спасут Хеду. Было чем гордиться: она отлично справилась с заданием. Может, и Джеми, наконец, обратит на нее внимание и перестанет увиваться вокруг этой недоступной снежной королевы Эрико. Небось потому за ней и бегает, знает, что никогда ее не добьется. Она не представляет для него никакой угрозы. Джеми крайне осторожен и ожесточен. Рядом с ним этот Ник просто щенок.

— Все мы изгои общества, — вслух пробормотала она.

Что за безумный план родился в голове отца Хуана, когда своей властью он собрал в один отряд таких разных людей? Всего несколько месяцев они вместе, а уже понятно, что ничего хорошего из этого не вышло.

Вдруг Скай заметила, что к ней направляется и притормаживает полицейская машина Нового Орлеана со звездой и полумесяцем на борту, и поспешила укрыться в тени. В городе действовал комендантский час. Не хватало только попасть в полицейский участок, и отец Хуан явился бы туда с требованием отпустить ее под залог, особенно в свете того, что она успешно проникла в самое логово Авроры и так же успешно ушла оттуда. Было бы очень смешно.

Патрульная машина медленно ехала вдоль тротуара; видно было, как опустилось стекло и луч фонарика стал обшаривать придорожные кусты, за которыми она пряталась. С неохотой собрав еще немного магической энергии, Скай создала вариант того заклинания, которое она применила для уничтожения своего отражения.

Покалывание в шею заставило ее вздрогнуть. Оно перемещалось вверх по затылку и по голове. Правой рукой она ощупала лицо и опять замерла, когда луч фонаря уперся в шевельнувшиеся листья.

Она затаила дыхание.

«О, Великая Богиня, сохрани меня!» — подумала она.

Фонарь погас. Машина двинулась дальше.

«Благодарю тебя, Госпожа моя!»

Над головой сверкнула молния, за ней над бурными, черными водами реки зарокотал гром. Глядя на несущиеся по небу черные тучи, она произнесла над магическим кристаллом заклинание и пробормотала адрес убежища, где скрывались охотники. Если ей хоть чуть-чуть повезет, она…

— Скай, — донес ветер до ее слуха.

Все еще сидя на корточках, она резко повернулась на сто восемьдесят градусов. В бешено несущихся водах реки мерцали огоньки. Вдруг небо с треском распоролось надвое и хлынул проливной дождь; такие дожди бывают в вересковых пустошах у нее на родине. Напрягши зрение, она всмотрелась сквозь пелену дождя, но не увидела перед собой ничего, кроме этих потоков, как дервиши, крутящихся и пляшущих вокруг нее. Вскрикнув, она вскочила на ноги и рванула к ближайшему укрытию, балкону, почти невидному под листьями папоротника и гераней.

А ливень совсем разбушевался, вода хлестала с какой-то поистине сатанинской силой. Бурные потоки залили проезжую часть, тротуары, с ревом неслись по водосточным канавам и, образуя водовороты, исчезали в канализационных решетках.

«Неужели это чье-то колдовство? — думала она. — Бывают ли в Новом Орлеане такие ливни? И разве только что я не слышала голос, назвавший меня по имени?»

Чей голос? Неужели это Эстефан?

Накинув на голову воротник плаща, она повернулась и бросилась бежать. Каблуки ее стучали по брусчатке мостовой, дыхание перешло в хрип, а она бежала все быстрей, подгоняемая страхом.


Новый Орлеан

Отряд Саламанка


— Дженн, despierte.[71] Проснись, — пробормотал Антонио, осторожно тряся ее плечо.

Она вздрогнула, открыла глаза и сразу села на кровати. В руке у него светился фонарь, в комнате было темно. Глаза его казались почти черными и смотрели на нее очень серьезно.

— Идет сильный дождь. Тоннели канализации почти переполнены. Надо уходить.

— Что?

Она спустила ноги на пол и с его помощью встала.

— Мы переходим куда-нибудь повыше, — сказал он.

В дверь просунула голову Эрико. На ней был темно-синий дождевик, глаза прятались под козырьком черной бейсболки.

— Выходим, — сказала она. — Поторопитесь.

Дженн еще не совсем отошла ото сна. Обычно на операции — а сейчас как раз была такая ситуация — она просыпалась мгновенно, но на этот раз, кажется, слишком выбилась из сил и не успела восстановиться. Натягивая ботинки, Дженн чуть не упала; она крепко затянула застежки и порылась в кармане, ища мобильник. Аккумулятор почти сел. Дженн сунула аппарат обратно в карман и вслед за Антонио, закинувшим за плечо ее вещевой мешок, вышла из комнаты.

— Давай я понесу, — сказала она, покраснев и стараясь не отставать от Эрико.

Он молча отдал ей мешок. «Зря», — подумала она. Мешок был тяжел, а она очень устала.

Антонио шел сзади. Все собрались в помещении трапезной, где проходил спарринг Джеми с Марком. Ее товарищи по отряду, которых было гораздо меньше, чем повстанцев, спешно натягивали бронежилеты, закрепляли наколенники, шнуровали и застегивали ботинки. Нашивки саламанкийцев яркими пятнами выделялись в полумраке комнаты.

С ними была и Скай, ее черный, длинный, до пят, плащ, юбка и ботинки насквозь промокли; она стояла рядом с Бернаром и Лаки. Увидев Дженн, Скай подбежала к ней и обняла.

— Я нашла ее. С ней все в порядке. Ну, в общем, ничего страшного.

Скай отбросила за спину похожие на длинные паучьи лапы мокрые косички, и заглянула Дженн в глаза.

— Аврора держит ее в клетке. У Хеды что-то вроде одышки.

— О господи, — у Дженн помутилось в глазах. — Ведь у нее астма. У нее есть ингалятор?

— Ты что, совсем чокнулась? Надо было еще спросить у Авроры, сделала ли она ей прививку от простуды, — съязвил Джеми.

Он подошел к Скай и похлопал ее по плечу.

— Отличная работа, ведьмочка.

Бросив на него сердитый взгляд, Скай повела плечом, будто хотела сбросить его руку.

— Господи, Джеми, разве можно быть таким черствым? Они ведь родные сестры.

— Ага, спасибо, что напомнила.

— А они… они это… — начала было Дженн, но умолкла; она хотела спросить, пили ли вампиры у сестры кровь, но не смогла.

— Не стану врать тебе, Дженн, — сказала Скай. — Да, у нее пили кровь. Теперь не пьют, потому что она больна.

Дженн покачнулась. Скай схватила ее за руку.

— Мы скоро выручим ее, — сказала она.

Джеми резко повернул голову к Эрико.

— Интересно, как? Нас всего-то раз, два и обчелся, чуть больше десятка! Ну, выскочим на улицу, а дальше что? Местные подумают, что какие-то обормоты вышли прошвырнуться, — он жестами изобразил, что пьет пиво. — Laissez les bon temps rouler,[72] а, парни?

— Надо срочно спускаться в тоннель, — сказал Марк, обращаясь в саламанкийцам. — Поэтому выходим немедленно. Уровень воды повышается.

— Что? Опять в эту долбаную канализацию? — вскричал Джеми. — Я, например, вообще не понимаю, зачем надо отсюда уходить. Даже если канализация заполнится доверху, здесь и первый этаж останется сухим, живи — не хочу, и никто ничего не узнает.

Он посмотрел на Скай.

— Слушай, а можешь наколдовать что-нибудь там…

— Замолчи, — стиснув зубы от злости, проговорила Скай, видя, как Марк и его люди обернулись к ней.

В комнате наступила мертвая тишина.

— Наколдовать? Она умеет колдовать, знает магию? — спросил Марк, перекидывая ремень автомата через плечо.

Он перевел взгляд на отца Хуана, а потом на Эрико. Снова воцарилось молчание.

— Да, — после паузы ответил отец Хуан, но не стал добавлять, что он тоже владеет магией.

— И вы скрывали от нас это? — Голос Марка дрожал от напряжения и страха.

— Мы пользуемся этим только в качестве защиты, — покраснев, быстро сказала Скай.

Волосы ее все еще были мокрые, вода текла по щекам, и она стряхнула ее, покрутив головой, как собака.

— Мое колдовство никому не приносит вреда. Но я могу сделать так, что наше внимание обострится, когда мы будем отсюда уходить.

Сжав губы, Марк подошел к лежащему на столе открытому ящику с боеприпасами и рассовал по карманам куртки несколько обойм. Джеми последовал его примеру, внимательно разглядывая содержимое ящиков с боеприпасами, а один из них с треском вскрыл, взял патрон и поднес поближе к свету фонаря.

— Я думала, что вам известно, ведь мы поэтому ее и послали, — сказала Эрико, подошла к Джеми и вырвала у него обойму. — У нее были наилучшие шансы проникнуть к ним в логово. Потому что она владеет магией.

— Нет, мне ничего такого известно не было, — ледяным тоном отозвался Марк.

Остальные молчали, будто воды в рот набрали.

— А как, по-вашему, ей удалось туда пробраться? — спросила искренне озадаченная Эрико.

— Мы время от времени проникаем к ним, — процедил Марк сквозь зубы. — Скрытно.

Лаки с Бернаром кивнули, подтверждая его слова.

— Что? Прямо так-таки берете и проникаете, на своих двоих? — восхищенно воскликнул Джеми. — Ну, парень, крутые вы ребята.

— У нас есть наше общее дело, — вставил Лаки.

Марк посмотрел на Эрико, потом на отца Хуана.

— Выйдя отсюда, мы станем в сто раз более уязвимыми. Нас разыскивают. Наверняка и про вас им известно, и есть приказ вас задержать, так что из-за вас мы еще более уязвимы.

— Они пока еще думают, что я вампир, — сказала Скай. — Аврора планирует нечто грандиозное. Они собираются убрать Соломона.

— Что? — хором воскликнули все, уставившись на Скай.

— Да. Она думает, что я явилась в Новый Орлеан, узнав, что она здесь. Она стоит во главе какого-то заговора.

— Ну, да, ja, ты действительно явилась сюда, потому что она здесь, — напомнил Холгар, чуть заметно усмехаясь. — Только не по тем делам, про которые она думает.

— Merde, — взорвался Марк. — Не хватало еще и этих кровососов в моем городе. А еще что-нибудь полезное вы можете нам рассказать?

Эрико махнула рукой в сторону боеприпасов.

— Мы не пользуемся огнестрельным оружием.

— А мы, черт побери, пользуемся, — сообщил Бернар.

— Мы мало знаем, кто такие охотники. У вас есть какие-то запреты насчет того, чтоб убивать людей? — спросила Сюзи; она говорила как-то натянуто, словно изо всех сил пыталась ввести разговор в мирное русло.

— Есть, совершенно дурацкие, — встрял Джеми. — Мы делаем это только в крайнем случае. В смысле, убиваем людей.

— Мы выполняем боевые операции, — уточнила Эрико. — Перед нами всегда стоит четкая цель. На операцию нас посылает наш учитель, — она кивнула в сторону отца Хуана.

— Я посылаю их туда, где, по моему мнению, от них будет больше всего добра и пользы, — внес свое уточнение и отец Хуан. — Операции, конечно, совершенно секретные.

— Если только кто-то не сольет информацию, — Джеми бросил на отца Хуана выразительный взгляд. — Насколько нам известно, Аврора знала о нашем прибытии.

— Нет, не похоже, по лицу это не видно было, — возразила Скай. — Она сказала, что Хеда — сестра Великого Охотника.

— Вернемся к вашим операциям, — сказал Марк. — Мы тоже выполняем боевые операции.

— Но чаще всего наш противник не люди, а только вампиры, — отозвалась Эрико.

— Насколько нам известно, — пробормотал Джеми.

— Pardon? — нахмурившись, проговорил Марк. — Что ты хочешь этим сказать?

— Он хочет сказать, что если у вас есть лишнее оружие, мои люди возьмут его, — проговорил отец Хуан и, протянув руку, шагнул вперед. — С благодарностью.

Он посмотрел на Дженн.

— Мы сделаем все возможное, чтобы спасти твою сестру.

— Вы ступаете на скользкую дорожку, отец Хуан, — сказал Джеми.

Отец Хуан не обратил на его слова внимания.

— Спасибо, учитель, — голос Дженн звучал напряженно. Она боялась, что сейчас расплачется — ну, сколько можно, хватит уже.

Джеми что-то проворчал и украдкой посмотрел на Эрико.

— На пару слов, — сказал он.

Эрико вздернула подбородок, как бы через силу заставляя себя говорить с Джеми. Они отошли в сторонку. Антонио сощурился, и Дженн видела, что он прислушивается, о чем они говорят. Пока они там перешептывались, Сюзи вышла и скоро вернулась, нагруженная двумя битком набитыми рюкзаками.

— В этом вода. А здесь плитки протеина и вяленая говядина, — сказала она. — У нас еще есть много фруктово-ореховой смеси.

— Надо переложить, так чтобы в каждом рюкзаке было всего понемножку. Если один потеряем, то во втором останется и вода, и еда.

— Хорошая мысль, — кивнула Сюзи.

Лаки протянул Дженн автомат. Один такой уже висел у него на плече.

— Пользоваться умеешь? — спросил он.

— Давненько не стреляла, — призналась она, перекинула через шею ремень и взвесила автомат на руках. — В Академии у нас был курс огнестрельного и холодного оружия.

Она взялась за ствол и рукоятку.

— Это «узи», у него открытый затвор. Более устойчив в стрельбе. Но его нельзя все время держать во взведенном положении, иначе грязь попадет. Например, грязная вода канализации.

Она помолчала, глядя ему в глаза.

— Стрелять надо короткими очередями, делая между ними паузы, чтоб опустился ствол. Бам-бам-бам — пауза. Иначе все пули уложишь в белый свет, как в копеечку.

Лаки присвистнул.

— Побольше бы таких, как у вас, Академий, святой отец. Какие бойцы!

— Oui, — сказал Марк. — Получается элита какая-то, а зачем? Что такого в этих охотниках, чем они отличаются от остальных?

Он смотрел прямо на Дженн, и у нее вспыхнули щеки.

— Мы обычно деремся врукопашную. Как вам известно, огнестрельное оружие вампиру, что слону дробина. Хотите, научим и вас всему, что умеем сами? — предложил отец Хуан.

— И колдовать тоже? — спросил Лаки, становясь рядом с Марком. — Я еще не видел людей, владеющих магией. Это так все странно.

Он с улыбкой посмотрел на Скай.

— А это… любовные заговоры знаешь? Ну, и все такое?

— Нет, — быстро ответила Скай и скорее занялась ранцем, набитым острыми кольями и бутылочками со святой водой.

— А можешь сделать, чтоб мобильники заработали? — спросил Марк.

— Пробовала недавно, когда уходила на задание к Авроре. И еще пробовала заклинание, которое защитило бы вас здесь. Не знаю, хорошо ли получилось.

Тут Дженн пригодилось умение сразу подмечать, если что происходит не так. Скай вела себя как-то странно, хаотично, будто разрывалась на части. Случилось что-то очень нехорошее.

— Во Французском квартале у нас есть еще одна явка, — сказал Марк. — Там перегруппируемся, и мы уйдем.

Тут вернулись Джеми и Эрико. Эрико прочистила горло.

— Я хочу обсудить план более подробно, — сказала она. — Во-первых, у нас слишком много снаряжения. Нужно место, где его можно сложить, а уже потом провести спасательную операцию.

— А я говорю, что надо оставить все здесь, — твердил Джеми, рассовывая обоймы с патронами по карманам. — Нет смысла таскаться с ним по всему городу. Перенести на верхние этажи, и все дела.

В одной руке он держал «узи», а в другой «кольт» калибра 457. Джеми сейчас был похож на мальчишку, который любуется рождественскими подарками.

— Вас бы сюда, — сказал Марк, — когда тут прошла Катрина.

— То Катрина… а сейчас дождик. Побрызгает и перестанет, — отозвался Джеми.

— Это Новый Орлеан. А он находится ниже уровня моря, — возразил Марк.

— Надо разделиться на два отряда, — заговорил Холгар. — Одни перенесут вещи, а другие отправятся спасать Дженнину сестру. — Он поднял руку. — Я пойду в спасательном отряде.

— Тебе лучше таскать. Из тебя выйдет неплохое вьючное животное.

Холгар сощурил на него глаза.

— Я счет веду, ты это знаешь.

— Веди, веди, все равно я тебя всухую сделаю, — отпарировал Джеми.

— Значит, так, магические следы, которые я там оставила, распознать могу только я, — сказала Скай, — значит, я тоже иду во второй команде.

— Vale, vale, — сказал Антонио, — мы с Дженн, конечно, тоже в этой команде.

И он встал рядом с ней.

Джеми обернулся к Эрико.

— А ты что скажешь, голубушка?

Эрико кивнула и встала рядом со своим боевым товарищем.

— Смотрите, не очень нагружай карманы, — сказала она. — Понадобится достать кол или святую воду, обоймы будут только мешать.

— В Белфасте, бывало, я таскал с собой куда больше, — ответил он, похлопав себя по нагрудному карману зеленой куртки. За одну обойму в магазине можно было купить пинту пива.

— Северная Ирландия? Хороший пример, — сказал Марк. — Еще Париж времен нацистской оккупации. Вампиры захватили власть и вконец обнаглели. Полицию и власти с мэром во главе совсем затерроризировали, те у них ходят теперь по струнке. Справедливости не дождешься. А вампиры как сыр в масле катаются.

— Докатаются, погоди, — сказал Джеми.

— Может, поэтому Аврора и привезла сюда твою сестру, — добавил Бернар, кивнув Дженн. — Если она способна вырвать из-под носа охотника родную сестру, значит, сильна, а это полезно, чтобы пустить здесь корни, завести знакомства и все такое.

— Еще раз говорю, — вставил Марк, — люди здесь пляшут под дудку Проклятых. Некоторые потому, что просто боятся. Но надо смотреть правде в глаза: с приходом вампиров многие стали жить лучше. Бедняки, например, беспомощные и слабые — вампиры используют их против нас. А те и рады, что их используют.

— Всякому приятно ощущать, что ты кому-то нужен, — пошутил Холгар.

— Вот именно, — Марк, видимо, сейчас не был расположен шутить. — За наши головы назначены награды. Даже за наши трупы огромные суммы. Более чем вероятно, что в вас будут стрелять не вампиры, а люди.

— Пусть попробуют, — сказал Джеми, поднимая ствол «кольта».

— «Узи» — хороший автомат, — сказал Антонио, глядя на отца Хуана. — Вернемся домой, надо пересмотреть свою тактику.

— Но мы охотники, — сказала Эрико, — а не какие-нибудь коммандос.

Марк опустил руку на ствол автомата.

— Ну, да, но в деле надо быть вооруженным лучше, чем враг, а не наоборот, верно?

— Сенсей!

Крайне встревоженная, Эрико отвесила отцу Хуану поклон.

Дженн решительно шагнула к Эрико.

— Моей сестре угрожает смерть.

Она взяла еще один «кольт» и протянула Эрико, но револьвер был такой тяжелый, что ей пришлось держать его обеими руками. Это, конечно, ослабило впечатление от ее вызывающего жеста.

Отец Хуан, казалось, был в нерешительности.

— Мне очень жаль, Эрико, — в конце концов сказал он, — но прошу тебя, возьми револьвер. А когда вернемся домой, все разберем и обсудим.

«Когда вернемся домой, — мысленно повторила Дженн, облизывая губы. — Он сказал „когда“, а не „если“».

— Выходим, — сказал Марк.

ГЛАВА 14

Хоть наша плоть бледна и холодна,
На вид прекрасна и свежа она.
За смирный нрав достойны мы любви.
Доверьтесь нам, смирение у нас в крови.
Но коль поднимете на нас свой острый меч,
Падет и ваша голова с могучих плеч.
Не станет нас, погибнете и вы.
Тогда узнаете, что были мы правы.

Новый Орлеан

Сопротивление и охотники Саламанки


Марк открыл дверь монастыря, которая вела в подземный тоннель канализации, и прежде всего обшарил пространство впереди стволом автомата, в то время как стоящая рядом Эрико вторила ему лучом фонаря. Глядя через ее плечо, Дженн увидела, что там, где прежде из зарешеченных сточных люков Французского квартала просачивались лишь тоненькие струйки, теперь неслись бурные потоки воды. Несмотря на то, что воды стало больше, в тоннеле стояла все та же вонь. Интересно, смогут ли они пройти? Уже теперь уровень воды ей по пояс, а она все прибывает.

Марк кивнул своим подчиненным, Бернару, Мэтт и Лаки, те быстро спустились по ступенькам и пропали в темноте. Но скоро снова появились, пригнав одну из четырех имеющихся у них плоскодонок, каждая где-то в десять футов длиной и с поперечными скамейками.

— Это наши пироги, так мы их называем, — объявил Марк. — Нас семнадцать человек. Бернар, Лаки, Сюзи и я идем с боевой группой спасения. Остается одиннадцать. Мои люди, сменяясь, перевозят снаряжение в безопасное место. Встречаемся там.

Сюзи, похоже, было не по себе, когда ей пришлось подвинуться на скамейке и пустить рядом Скай. Она успела распустить свои хвостики, зачесала волосы назад и прихватила их резинкой. Скай вертела серебряное кольцо на большом пальце, лицо у нее было бледное, косички «раста» совсем растрепались, не голова, а воронье гнездо.

Как только все узнали, что Скай — ведьма, между людьми Марка и охотниками возникло напряжение, а когда Эрико стала протестовать против огнестрельного оружия, напряжение только усилилось. Теперь же, на марше, стало еще хуже. Бойцы Сопротивления явно чувствовали себя не в своей тарелке, держались подозрительно, что не сулило ничего хорошего. Марку и его людям надо было избавиться от Авроры. Дженн хотела во что бы то ни стало спасти сестру. Но ради высшего блага люди Марка без всяких угрызений совести готовы убивать не только вампиров, но себе подобных. И если Хеда станет путаться под ногами, станут ли они церемониться?

В лодку влезли Антонио, Дженн и отец Хуан.

— Если позволите, — Марк оттолкнул лодку и, по колено мокрый, ловко, даже изящно запрыгнул в нее.

Он взял лежащий на скамейках вдоль лодки деревянный шест и погрузил его в воду.

— Вот так мы тут и плаваем, как по мелководью, — пояснил он.

Течение подхватило их, и лодка заскользила прочь от входа в монастырь. В каждой лодке был свой впередсмотрящий с фонарем. В лодке, где сидела Дженн, путь освещал отец Хуан.

Тоннель заметно сузился, стало темней. Во мраке в луче фонаря сверкали крысиные глазки; эти твари сидели в расщелинах, покрытых мхом и забитых какой-то дрянью, они отвратительно пищали и убегали прочь. По команде Марка приходилось то и дело наклонять головы: в потолке были выступы, он становился ниже, и все хуже было видно, что впереди и откуда ждать неожиданного нападения.

— Было дело, я оказался здесь один, — пробормотал Марк, — и вампир свалился откуда-то прямо мне на голову. Они тоже пользуются этими люками.

— Неужели наверху все так плохо, что по городу надо передвигаться только так? — спросила Дженн.

— Для нас? Mais oui,[73] — ответил он. — Нас все знают в лицо. Но для простых людей все не так уж плохо. Гуляют по улицам, улыбаются… вот и Масленицу будут праздновать. Вампиры — просто очаровашки. Убийцы проклятые.

— Что-то вы людей не очень жалуете.

Он посмотрел на Дженн долгим взглядом. Глубокие морщины избороздили его лицо.

— Ишь ты, сообразила. Да, не жалую. А чего их жаловать? Мы рискуем жизнью, мы хотим спасти их от этих кровопийц, а они нас ненавидят. И таких большинство. Для них главное — выжить, и ради этого они готовы на все.

— Но вы на их месте предпочли бы умереть.

— Черт возьми, нет, конечно, зачем умирать? Просто я хочу сказать, что они превратились в настоящих зомби. Думаете, они живут? Нет, они просто выживают.

Он замолчал. Его настроение передалось Дженн, и она больше не задавала вопросов. От постоянного сидения в положении сгорбившись болела спина, пот заливал глаза.

Шеи ее коснулись холодные губы Антонио; он прижался ими к ее пульсирующей жилке. Потрясенная и напуганная, она вздрогнула. Хотела обернуться и посмотреть ему в глаза, но в этот момент лодку качнуло, она скользнула вниз, футов на пять, не меньше, раздался всплеск, и, чтобы Дженн не выпала за борт, Антонио схватил ее за руку.

— Извините, не предупредил, — пробормотал Марк.

Антонио сжал ей руку. Хотел ли он попросить прощения? Зачем он ее поцеловал? Сердце ее колотилось; на всякий случай она крепко вцепилась пальцами в скамейку. И только потом с опаской повернула к нему голову.

Во мраке пылали его красные глаза, отражение их плясало в темной воде. Словно угольки, подернутые пеплом. У нее перехватило дыхание. Если увидит Марк, он узнает тайну Антонио. Что он предпримет? Она ощупала свой «узи». И что предпримет она?

Она протянула руку и снова нашарила ладонь Антонио; переплетясь с ним пальцами, она крепко их сжала и быстро тряхнула его руку.

Он тихо свистнул.

— Что это? — прошептал Марк. — Вы слышали? Отец Хуан, посветите-ка вокруг.

— Сейчас, — нерешительно отозвался отец Хуан; его беспокоило совсем другое.

Учитель прекрасно понял, кто свистел. Он знал, что сейчас происходило с Антонио. Дженн охватила дрожь. Нельзя было объединяться с бойцами Сопротивления, эта ошибка может стать роковой. Надо было действовать отдельным отрядом. Теперь приходится опасаться не только вампиров, но и людей Марка.

— Estoy bien,[74] — прошептал Антонио ей на ухо.

Он уже взял себя в руки. Дженн осторожно подняла голову, но ничего не увидела. Вдруг в отраженном свете фонаря отца Хуана она увидела профиль Антонио. Глаза его погасли.

— Lo siento, — прошептал он. — Прости меня.

— Мы на месте, — объявил Марк. — Отец Хуан, посветите, пожалуйста, прямо вверх. Это сигнал, что здесь свои. На тот случай, если наверху кто-то есть.

Марк сунул шест в воду перед собой, тормозя движение. Желтый луч заплясал на покрытом гравием склоне, который уходил куда-то вверх и пропадал в темноте. Снова проверещали что-то крысы и пропали. Раздался тихий плеск, днище лодки заскрипело о гравий, лодка резко остановилась, и Марк спрыгнул на сушу. За ним отец Хуан, а потом и Дженн с Антонио.

Скоро и другие лодки выстроились рядом. Марк взял у отца Хуана фонарь, и луч его высветил впереди два расходящихся тоннеля. Скай подошла к нему, держа в руке магический кристалл.

— Ты говорила, что надо идти по левому, — сказал Марк.

— Да, — ответила она. — Я пойду впереди.

— У тебя нет оружия.

— Нельзя потерять магический след, — ответила она, и Дженн сразу заметила, что голос ее как-то странно запнулся.

Она снова посмотрела на Антонио, но в темноте его лица не было видно.

— В случае чего я тебя прикрою, — сказал Джеми. — И Эрико тоже. У нас «узи».

— Hai hai,[75] — поддакнула Эрико по-японски.

Эрико говорит по-японски, значит, тоже чувствует что-то неладное. Она совсем выпустила из рук бразды руководства операцией, ее уже никто не слушался.

«Ребята, пожалуйста, прошу вас, осторожнее, на кону жизнь моей сестры», — думала Дженн.

— Отец Хуан, — тихо проговорил Антонио, — в другом тоннеле мне послышался какой-то звук.

— Сейчас узнаем, — быстро ответил отец Хуан. — Мы недолго, — обратился он к Марку, — проверим и сразу вас догоним.

— Нет, это опасно, слишком опасно, — вмешалась Эрико. — Нельзя разбивать отряд.

— А я говорю, да. Надо убедиться, что там нет вампиров, — стараясь говорить ровным голосом, ответил отец Хуан.

Но Дженн слышала, как дрожит от напряжения его голос.

«И Антонио не справляется с собой».

Она крепче сжала свой автомат. Все идет не так, как надо, все идет плохо. Эти автоматы, и Эрико не может взять себя в руки, и Антонио тоже…

— Vite,[76] — сказал Марк отцу Хуану.

Вокруг Дженн замелькали тени; она увидела красную вспышку — глаза Антонио — и потом ничего, должно быть, он отвернулся. Она сделала осторожный шаг в его сторону, но чья-то рука остановила ее, и она услышала в ухе шепот:

— Пусть уходят. Не поднимай шума.

Это Джеми. Значит, он тоже видел. Она кивнула и свернула в сторону; он от нее не отставал.

— Не горячись. Успокойся, — сказал Джеми.

Она была благодарна, что он говорит с ней таким твердым, невозмутимым тоном.

— Если можешь, — снова пробормотал он.

Чувство благодарности сразу уменьшилось.

— У меня проблема, — тихо сказала Скай. — Не могу найти свой след. Вы уверены, что это тот самый тоннель?

Ботинки скользили по гравию. Дженн смотрела, как отец Хуан с Антонио прошли в другой тоннель; отец Хуан светил фонарем, хотя Антонио мог бы вести его и в темноте. Но надо было, чтобы их было видно.

— Ты где залезла в люк, под Декатур-стрит, oui? — проговорил Марк. — Перед Джексон-сквер? Видела там конную статую Эндрю Джексона?

— Да, верно, там я спустилась в тоннель, но мы… я… вышла недалеко от пристани, — ответила она.

Дженн заморгала. «Она только что сказала „мы“… или я ослышалась?» — подумала она.

— Тогда тебе в любом случае пришлось бы зайти с той стороны этого тоннеля. Там, где они пересекаются, — сказал Марк. — Наверно, мы сейчас далеко от твоих так называемых «следов». Давайте углубимся в тоннель.

Дженн услышала бряцание перекидываемых через плечо автоматов, солдаты проверяли крепление амуниции. Скрипели по сухому гравию тяжелые ботинки. Лучи фонарей скользили по лицам входящих в тоннель бойцов. Дженн посмотрела на Скай, она всматривалась в поверхность магического кристалла, и лицо ее было тревожно, будто она ожидала совсем не то, что видела. Скай медленно двинулась вперед, и Дженн поспешила к ней.

— Можешь что-нибудь сделать с Антонио, ну, типа, заклинание?.. — тихо попросила она. — У него неприятности.

— О, Великая Богиня! — вздохнула Скай, глядя на нее. — Не знаю, Дженн, уж получится ли. То есть я не уверена, что вообще смогу это сделать. Но сейчас мои магические возможности блокированы.

У Дженн перехватило дыхание.

— Но ты же с собой делала то же самое, чтобы сойти за вампира, и у тебя получилось.

Скай колебалась.

— Мне помогали, — проговорила она так тихо, что Дженн едва ее расслышала.

«Мы», — подумала Дженн. Значит, все правильно, она не ослышалась. Неужели больше никто не заметил?

— Помогали? — вздернула она голову. — Типа, другие колдуньи?

Скай сложила обе руки в кулачки и постучала себя по лбу.

— Черт побери, я нарушила свой обет. С нас взяли клятву хранить все в тайне. То, что мы сейчас делаем, с точки зрения большой магии огромное зло.

Плечи ее опустились, она покачала головой.

— Я занимаюсь тем, что колдунье делать строго запрещено: воевать, используя огнестрельное оружие. А теперь еще и рассказала тебе про других ведьм.

Дженн положила руку на плечо Скай.

— Ты спасаешь мою сестру от смерти. Или еще чего похуже. — Голос ее надломился. — А про этих твоих ведьм надо рассказать отцу Хуану. Нам нужна их помощь. Сколько их?

— Этого я не могу сказать, — делая над собой усилие, ответила Скай. — Я и так проговорилась, Дженн.

— Может, сама попросишь их помочь нам? — Дженн изо всех сил старалась говорить ровным голосом, но как ей хотелось взять сейчас Скай за плечи и трясти ее так, чтобы зубы клацали.

«Как ты могла ничего нам не сказать?! — хотелось кричать ей. — Разве можно скрывать от нас такое?»

— Уже просила, — Скай сдула со лба мелкую косичку. — Они охотно помогали мне, но до тех пор, пока я это скрывала. Так что сейчас я могу потерять всех своих союзников.

— Но если они узнают, что речь идет о человеческой жизни, — гнула свое Дженн, — может, тогда…

— Вампирам Нового Орлеана помогают какие-то маги или колдуны, — голос Скай дрожал, она казалась очень напуганной. — Думаю, это они сейчас блокируют мои действия. А может, и для Антонио у них нашлись заклинания.

Дженн раскрыла рот.

— Ты считаешь, что Антонио меняет обличье, потому что кто-то колдует?

— Не знаю, — шепотом ответила Скай. — Мне сказали, что это возможно. Но главное, магический кристалл не работает. Такого не должно быть. Он должен реагировать на меня. Кристалл должен показывать мой след, чем я к нему ближе, тем он должен светиться сильней.

Скай минуту подумала, а потом быстро заговорила на латыни; перед ней из ничего возник светящийся голубовато-белым сиянием шарик диаметром с монету и повис в воздухе.

— Слава Великой Богине, хоть это получилось. Надо поговорить с Марком.

— Только не говори ему ничего про Антонио, — сказала Дженн.

— Еще скажи про Холгара, моего боевого партнера, — фыркнула Скай. — Не считай меня дурой.

Дженн прикусила язык.

— Ты тоже молчи про моих друзей, — добавила Скай.

— Расскажи хоть отцу Хуану! — взмолилась Дженн.

— Послушай, я только что тебе сказала, что просила их помочь нам. Они делают все, что могут. И высовываться не станут. Большего от них не добьешься.

На цыпочках Скай засеменила вперед, стараясь идти неслышно. Она догнала Марка и похлопала его по плечу. Тот остановился, и они стали о чем-то совещаться. Он обернулся в сторону остальных, потом снова посмотрел на Скай. Они отошли футов на десять от группы и склонили головы над магическим кристаллом в руках Скай. Потом прошли еще десять футов в глубь тоннеля, потом двадцать; светящийся шарик все время плыл перед ними.

Сюзи, прикрыв фонарь ладонью, догнала Дженн.

— Скай сама сотворила этот свет? — спросила она. — С помощью заклинания?

Дженн не знала, что сказать. Она не привыкла чужим объяснять поступки своих товарищей. Тем более что откровения Скай взбудоражили ее. Оказывается, у Скай есть не только своя, тайная жизнь, но, выходит, она не столь могущественная колдунья, как прежде считала Дженн. Отец Хуан, наверно, тоже встревожится.

«Надо обязательно все ему рассказать».

Она остановилась, увидев, что Скай с Марком идут обратно. Эрико обогнала Дженн и встала между нею и Марком, пытаясь вернуть себе командирские функции.

— Что-то у нас не так, — обратился Марк к Великому Охотнику. — Скай говорит, магический кристалл не работает.

Эрико пожала плечами.

— Возможно, он и не должен всегда работать.

— Нет, — вмешалась Дженн. — В магии так не бывает. Если он не работает, значит, есть причина.

«Любая, кроме молитвы».

— Я считаю, скорей всего, кто-то еще творит заклинания, мешая мне видеть, — сказала Скай.

Она облизала губы, словно собиралась сказать что-то еще, но потом сжала их, посмотрела на Дженн и опустила глаза на кристалл.

— Может быть, этот кто-то накрыл заклинаниями весь город. Не исключено, что поэтому и ваши мобильники не работают.

В голубоватом сиянии сотворенного Скай шарика темная кожа Бернара казалась фиолетовой.

— А что, вполне может быть. Впрочем, существуют и другие, технические способы блокировки мобильной связи. А заодно и Интернета, — проговорил он.

— Ну, да, только вот где кончается магия и начинаются эти самые другие способы? — пробормотал Марк.

— Если кто-то мешает тебе колдовать, почему тогда получилось с этой светящейся фигней? — спросила Сюзи.

Скай переступила с ноги на ногу.

— Сила магии подобна электричеству. Тот, кто творит заклинание, просто направляет эту энергию куда ему надо. Если кто-то выключит в комнате свет, например, твой «айпод» не перестанет работать. Чтобы ослабить действие всех моих заклинаний, требуется уж очень мощное заклинание или серия заклинаний. Тот, кто блокировал мой след, делает это, чтобы защитить Аврору.

«Нет, тут должно быть что-то еще — подумала Дженн, испытующе глядя на Скай, — вряд ли она потеряла самообладание только от этого. Она не просто обеспокоена, она страшно напугана».

Глаза Скай действительно бегали, словно она напряженно ждала чего-то ужасного.

Словно ждала, что кто-то сейчас вдруг возьмет и появится.

И вдруг Дженн охватила уверенность в том, что с минуты на минуту им грозит страшная опасность. У нее было такое чувство, будто по ней ползали полчища насекомых, будто по всему телу пробежали тысячи крохотных электрических разрядов.

— Надо уходить отсюда, немедленно! — закричала она.

Тоннель вдруг ожил, как пробудившееся чудовище: с потолка на гравий с шумом стали падать какие-то фигуры. Огонек, сотворенный Скай, мигнул и погас, и в полной темноте в барабанные перепонки Дженн ударило автоматное стаккато: тра-та-та-та-та…

— Прекратить огонь! — дико заорала Эрико. — Мы перестреляем друг друга!

Вокруг Дженн стоял страшный шум, творилось нечто несусветное. Вдруг она получила удар прямо в лицо, упала навзничь, сильно стукнувшись затылком об острые камни. Быстро перекатившись на левый бок, Дженн достала из правого кармана на бедре кол, а из кармана куртки пластиковую бутылочку со святой водой. Вслепую плеснула в темноту из бутылочки и попала! В ответ раздался яростный свист. Чтобы довести дело до конца, она швырнула на свист бутылочку, вскочила и резко ткнула в темноту колом. Острый конец его вонзился во что-то или в кого-то, но противник ударил ее ногой прямо в грудь. Слава богу, на ней был защитный жилет, он смягчил силу удара.

«А что, если это Антонио?» — отчаянно подумала она, бросаясь на нападавшего.

Снова раздались оглушительные автоматные очереди, каждый выстрел звучал, как взрыв динамита, и она совершенно оглохла. Мир раскололся на мелкие кусочки и превратился в пустоту, где не было ни звука, пустоту, куда Дженн молотила кулаками, била ногами и тыкала острым колом. Вампир куда-то исчез. Он-то ее видел, как видел в темноте и все остальное, чего нельзя было сказать про нее. Слепая, оглохшая, она вертелась во мраке, нанося удары, которые повисали в воздухе.

Снова кто-то нанес ей сильный удар. Непонятно откуда. Все тело сразу похолодело, как лед, и онемело, ноги подкосились, и она рухнула на землю. Хрипя, Дженн пыталась подняться, ведь никто не пытался удержать ее на земле, но мышцы дрожали, кружилась голова, ей было холодно.

«Я ранена», — пронеслось в голове.

Непонятно, пуля это или чей-то мощный удар. Это уже не важно. Она вышла из строя.

«Вставай, — приказала себе Дженн. — Немедленно вставай».

— Антонио, — пробормотала она вслух, хотя сама себя не услышала.

Где он? Что с ним?

Вдруг кто-то сгреб ее в охапку, и она поплыла по воздуху… нет, кто-то несет ее на руках; постепенно к ней возвращался слух, она слышала отдельные слова, испанские и латинские вперемешку. В ее оцепенелом сознании они звучали, как колыбельная песня. Антонио, это он молится за нее. Голова ее склонилась к нему на грудь, одной рукой она обняла его за шею.

— Дженн, — раздался в темноте его дрожащий голос, — Дженн, я нашел тебя.

— Господи, как мне холодно.

Холодный воздух обвевал ей щеки, она прислушивалась к ритму его шагов. Он бежал очень быстро, никто не умеет так быстро бегать, как он, кроме Эрико. Тем самым он мог выдать себя, мало ли, кто заметит и станет задавать вопросы.

— Антонио, не так быстро, — сказала она.

Он не ответил. Освободил одну руку и стал карабкаться вверх по железной лестнице. Сверху на них обрушились потоки дождя. Ее приняли еще чьи-то руки, ах, да, это Холгар; крепко прижимая ее к груди, он перебежал через улицу, обогнул какое-то здание и помчался по переулку, увешанному красными и зелеными флагами. В глаза бросился плакат, посвященный празднику Масленицы, но они промчались мимо так быстро, что она не успела ничего прочитать.

— Что случилось? — спросила Дженн, когда перед ними открылась багровая дверь и Холгар внес ее внутрь. В тусклом свете прихожая казалась грязной, была завалена посылочными ящиками, каким-то мусором; отдельно стояли две стопки офисных стульев, посаженных один на другой. Свернув за угол, Холгар открыл облупленную деревянную дверь, и отец Хуан подвел его к раскрытому спальному мешку на полу.

— Ты потеряла сознание. Мы не сразу тебя нашли. Антонио вернулся обратно, — сказал Холгар, кладя ее на спальный мешок.

Он посмотрел на отца Хуана.

— Это безумие, учитель. В этом убежище не очень-то безопасно. Нам пришлось пересекать улицу. Нас могли видеть с десяток вампиров, не меньше.

— Или их стукачей, — вставил Джеми.

Он заглянул через плечо Холгара и посмотрел на Дженн.

— Виски хочешь? Будет не так больно.

— Да, — ответила она, удивляя себя и всех остальных.

— На, хлебни.

Холгар помог ей сесть, а Джеми поднес к ее губам горлышко.

Она сделала несколько глотков, по горлу полыхнуло пламя, огонь пробежал по жилам. Она закашлялась. Джеми ухмыльнулся и сам приложился к горлышку.

— А как остальные наши? — спросила она. — Где Эрико и Скай?

— Скай помогает раненым. Эрико охраняет. Ей тоже не нравится это место, — ответил отец Хуан.

— Первый этаж. Дерьмово, ничего не скажешь, — пробормотал Джеми. — Надо валить отсюда как можно скорей. До канализации рукой подать. Они живо почуют кровь.

— Все живы, — прибавил отец Хуан, отвечая на немой вопрос Дженн.

— Меня подстрелили? — спросила она.

— Давай-ка посмотрим, — сказал он, ощупывая ей руку.

Она опустила глаза и чуть не задохнулась, увидев столько крови: она пропитала насквозь ее куртку. Кровь все еще продолжала идти.

Отец Хуан посмотрел на Джеми.

— Ты не мог бы позвать Скай, mi hijo? Да поскорее.

— А где Антонио? — Она подняла голову, и у нее тут же закружилась голова.

— Он ненадолго остался в тоннеле, — ответил учитель.

Дон Хуан строго посмотрел на нее, как бы предупреждая, чтобы она молчала. Встревоженная, она повиновалась.

Послышался звук отворяемой наружной двери. Из коридора донеслись чьи-то тяжелые шаги, и в комнату заглянули Эрико с Марком.

— Транспортировка закончена. Можно идти, — сказал Марк.

Отец Хуан сдвинул брови.

— У нас раненый охотник.

— Мне очень жаль, что все так случилось, — сказал Марк, глядя Дженн прямо в глаза. — Нас застали врасплох.

— Среди нападавших в тоннеле не было людей, — сказала Эрико, запустив пальцы в волосы. — Одни вампиры. Так что от стрельбы был только вред.

— Но мы этого не знали, когда открыли огонь, — отозвался Марк.

Джеми бросил на Марка сердитый взгляд.

— Надо идти, — сказал он. — Здесь оставаться опасно.

— Мы уходим, — ответил Марк. — Выходим из города. Но сначала надо кое-где остановиться, — и он посмотрел на Дженн.

Отец Хуан помог ей сесть, она закричала от боли, но крик ее заглушился ревом подъезжающего автомобиля. Теперь ей стало по-настоящему больно. Болело все тело. В руке стучала, пульсировала кровь, подташнивало. Она сделала глубокий, успокаивающий вдох, и отец Хуан поднял ее на ноги. Она покачнулась.

— Иди сюда, Дженн, — сказал Холгар и, улыбаясь сверху вниз, поднял ее на руки. — Ого, тебе надо сесть на диету.

— Я позабочусь о Лаки, — сказал отец Хуан.

Потом все по одному быстро вышли на улицу под проливной дождь, кроме Лаки, которого Марк с отцом Хуаном несли на носилках из двух связанных вместе жердей. Накрытый темно-зеленым одеялом, Лаки стонал, лицо его было смертельно-бледным. Скай шла рядом, сосредоточенно сморщившись и делая над ним пассы.

— О господи, — пробормотала Дженн.

В это время к дому подъехали два фургона, двери их раздвинулись. Один из них, тот самый, черный, с тонированными окнами, который тогда чуть не сбил ее. Второй белого цвета, с окнами, закрашенными черной краской. За баранкой белого сидел Бернар, на водительском кресле черного — Сюзи.

— Что с ним? — спросила Дженн.

— Рана в живот, — ответил Джеми. — Тяжелая. В больницу его, естественно, везти нельзя.

— Врача уже вызвали, он будет в условленном месте, — сказал Марк.

Джеми покачал головой.

— Послушайте, что я вам скажу. Его нельзя шевелить. Если вы его повезете, он умрет.

— Но другого выхода нет, — бросил на него сердитый взгляд Марк. — Или ты хочешь войны? Хочешь, чтоб было, как в Белфасте во время большой заварухи, это когда еще мы с тобой не родились? Хочешь, чтоб танки давили невинных людей в пижамах?

— Все из-за этих ваших автоматов, — сказала Эрико, посмотрела направо, налево и кивнула Холгару. — Давай Дженн в одну из машин.

— А где Антонио? — спросила она.

— Я здесь, — тихо отозвался Антонио, когда Холгар наполовину внес, наполовину втащил ее в черный фургон с тонированными стеклами.

Внутри не было ни одного сиденья, пол был завален одеялами и оружием; здесь же стояла большая аптечка. Антонио взял сухое одеяло и бережно завернул в него Дженн. Рука ее жарко пылала, она с шумом втягивала в себя воздух при каждом вдохе.

— Bien, bien, mi amor, — сказал он, дрожащей рукой вытирая ей лоб и глядя на нее своими темными испанскими глазами. В них не было больше адского огня, он полностью владел собой. А возможно, страх изгнал из него прочь жажду крови.

— Я умираю? — спросила она.

— Нет, что ты, ни в коем случае, — разлепил он губы.

Он взял ее за руку и так крепко стиснул ее, что она сморщилась. Полузакрытыми глазами он изучал ее лицо, а ей казалось, что она ускользает куда-то все дальше и дальше, словно на лифте. Ей было очень холодно.

— Эй, а ты уже здесь, так быстро? — спросил Марк, сунув голову в фургон. — Осторожней с Лаки, — смущенно пробормотал он и направился к белому фургону.

Потом в фургон влезли отец Хуан, а за ним Холгар. Он задвинул дверцу, и машины тронулись с места. Прошло меньше минуты. Окна слегка просветлели, значит, скоро утро. Стараясь не стонать от боли, Дженн смотрела на Антонио, завернувшегося в одеяло с головой; он был похож на монаха, закрывшего голову капюшоном.

Холгар встал на коленки и выглянул в тонированное окно.

— Hold kaeft, — произнес он по-датски.

Преодолевая головокружение, превозмогая боль, Дженн даже негромко хрюкнула от смеха. По-датски это значит, примерно, «едрена мать»; Холгар давненько не употреблял этого выражения.

— Кругом солдаты, — объявил он остальным. — Вооружены до зубов.

— И полиция, — добавила сидящая за рулем Сюзи. — Так что, как видите, Марк был прав, — она прокашлялась, словно собиралась сменить тему. — Как поедем по главной дороге, смотрите на рекламные щиты.

Фургон трясся, не сбавляя скорости. У Дженн разболелась голова, ее тошнило. Антонио крепко держал ее за руку, очень крепко, словно не успокаивал, а старался как можно сильней прижать к полу. Из раны все еще текла кровь. Как это она выдерживает?

— Ja, вижу большие щиты, — сообщил Холгар. — Огромными буквами, какие-то лозунги. Вот на этом написано: «Друзья». Нарисованы мужчина и женщина с большими клыками, улыбаются, глядя на старушку с ребенком.

— А вон тот видишь? «Мир всем», — прочитал отец Хуан, вытянув шею. — Por el amor de Dios,[77] вы только посмотрите. Вампир с распростертыми, как у Христа, руками.

Антонио что-то проворчал.

— «Грудью встанем на защиту города от бандитов пресловутого Сопротивления», — нараспев прочитала Сюзи через плечо, будто знала все лозунги наизусть. — Мы, выходит, бандиты, мы мешаем жить этим хорошим, добреньким вампирам. Причем все знают, что бандиты как раз они, но заявить об этом ни у кого не хватает смелости.

— Мир сошел с ума, — негромко прорычал Холгар.

Фургон подскочил на выбоине, и Дженн застонала от боли. Антонио погладил ее по щеке. Рука его была еще холодней, чем ее щеки.

— Тонио, — сказала она, — у нас все провалилось.

— Нет, — начал было он и замолчал, глядя на нее сверху вниз; в глазах его снова плясали алые огоньки. — Si, Дженн, ты права. Полный провал.

Услышав это от него, она совсем пала духом. Раненая, напуганная, охваченная отчаянием, она расплакалась. Кончики его пальцев нежно касались ее щек, но тщетно он пытался ее успокоить.

— О, господи, Антонио, что будет с моей сестрой? — захлебывалась она рыданиями.

Одной рукой он сжимал ей ладонь, другой гладил по лицу, по лбу, по шее.

— Yo se. Я знаю. Все в руках Божиих. И я уверен, что он не оставит ее.

— Мне от этого не легче, — всхлипывая, говорила она.

— Он с нами, Он протягивает нам руки, тебе только надо протянуть свои навстречу.


«И мне тоже», — думал Антонио.

Но он всего лишь вампир. Вампир, который служил при дворе своего «крестного отца» и господина Серджио. Один из многих подчиненных Серджио вампиров, которые нападали на уличных девчонок и мадридских бродяг, чтобы полакомиться кровью. Были не в силах контролировать свои неистовые желания. Наблюдали, как непослушного Maldito привязали к столбу, словно жертву инквизиции, и ждали, когда взойдет солнце и сотрет его с лица земли. Знакомились с богами Проклятых, например, с богом, которому поклонялся Серджио, Орком,[78] несущим свет и наказание тем, кто нарушил свои обеты. Богами ада, обещавшими принести во мрак свет, например, Люцифер, вождь богов ада, светоносный. Который, если его увидишь в этой жизни, спалит своего соглядатая дотла. Ослепленный светом, но не ангельским, а демоническим. Именно поэтому дневной свет сжигает вампиров, по крайней мере, так говорят. Да и людей тоже, только медленно.

Фургон катил дальше, небо светлело, а Антонио все смотрел на Дженн. Ах, если бы нарушить обеты, если бы наплевать на необходимость строго держать себя в руках…

В яркий солнечный день он отправился бы туда, где солнце светит ярче всего. С радостью подставил бы лицо солнечным лучам и превратился бы в пепел, в прах, и ветер развеял бы этот прах по всей земле.

ГЛАВА 15

Это настоящий крестовый поход, по крайней мере, для большинства из нас. Мы посвятили своему делу всю нашу жизнь и с радостью пожертвуем ею ради великой цели. В нашей битве нас ведут за собой идеалы, свойственные юности, но каждый из нас одновременно борется с душевным волнением и смущением, свойственным человеку зрелому. Из любви и ненависти прядется нить нашей жизни и нашей смерти, и особенно это относится ко мне, Дженн Лейтнер.

А кое к кому из нас смерть никогда не придет. А это значит, этот бой будет длиться… вечно.

Из дневника Дженн Лейтнер

Новый Орлеан

Охотники и бойцы Сопротивления


Фургон, трясясь и лавируя, набрал скорость; Дженн удалось задремать. Ей снилось, что они с Хедой идут по песчаному берегу моря, и она предостерегает сестру о том, что здесь водятся акулы.

— Они могут учуять твой запах, — говорит Дженн.

— Знаю, — отвечает ей Хеда. — Я ведь тоже сейчас акула.

Дженн вскрикнула и проснулась. Над ней наклонились Антонио с Холгаром; дверь фургона была открыта.

— Все хорошо, — успокаивал ее Антонио.

Лицо его измучено заботой, и сейчас он очень похож на того Антонио, которого она помнила, когда увидела в свой первый день в академии, с серьезным лицом, обрамленным длинными вьющимися волосами. В мочке уха висела серьга с рубиновым крестиком. На вид ему еще не было и двадцати. С тех пор он нисколько не изменился.

Отец Хуан представил его как семинариста, который когда-нибудь станет священником. Он не стал уточнять, что в звании семинариста Антонио пребывает уже семьдесят с лишком лет.

— Мы встали в тенечке, — тихо сказал Холгар, — чтобы Антонио не нахватался солнца.

Она улыбнулась обоим болезненной улыбкой сквозь слезы и села, с удивлением обнаружив, что рукав рубашки ее закатан выше локтя, а на плечи накинута куртка. Рука перевязана и висит на бинте, подвешенном на шее, наподобие автомата, который сейчас исчез.

— Это я перевязал, — сказал Антонио, отвечая на вопрос, написанный на ее удивленном лице. — Как санитарка на поле боя.

— Пошли, — сказал отец Хуан, сунув голову внутрь фургона. — Антонио, крыша тебя прикроет, но быстро заходи внутрь и двигай дальше от входа, в самую середину дома.

— Si, Padre. Позаботьтесь о ней.

Антонио подождал, пока Холгар помогал Дженн выбраться из фургона. В раненой руке Дженн больно пульсировала кровь. Машина стояла в тени огромного полуразрушенного особняка. Здание было трехэтажное, каждый этаж опоясан балконом с изящной решеткой, некогда выкрашенной в белую и голубую краску, а теперь облупившейся и дряхлой от погоды и времени. Посередине покатой, местами провалившейся крыши было три мансардных окна. Дождь перестал, но тучи еще плотно закрывали небо. Антонио осторожно выбрался вслед за ними, нырнул под навес и положил себе на плечо здоровую руку Дженн.

Дверь была открыта, и Холгар подождал, пропуская Антонио вперед. Казалось, Антонио не по себе: даже небольшое количество солнца действовали на него болезненно. Быстро юркнув в коридор, он прислонился к стене и закрыл глаза.

По выщербленному паркетному полу Холгар провел Дженн к обитому бордовой тканью канапе с наклонной спинкой и мягким валиком с одной стороны, на котором, наверное, так удобно читать или просто дремать, лежа на боку. Канапе было почти как новенькое, что в развалинах этого особняка смотрелось несколько диковато. Дженн кое-как улеглась на него, стараясь ботинками не испачкать обивку. Это оказалось очень неудобным.

Она лежала тихо, погрузившись в дрему, ощущая слабость и понимая, что она — единственная из охотников, которую ранили во время нападения. Значит, она была недостаточно быстра или наблюдательна. Закрыв глаза, она обратила мысли к Лаки, но они так и не оформились в подлинную молитву.

«Почему я не могу молиться? Почему во мне нет веры? Крест и святая вода несут вампирам гибель. Он молится и остается невредим. Разве этого не достаточно, чтобы свидетельствовать, что бог Антонио ему помогает?»

Дремоту ее прервали чьи-то шаги. Она открыла глаза и увидела Антонио; он сидел рядом, прислонившись к спинке дивана. По стене скользнула и упала на пол чья-то тень.

— Еще один пациент? — спросила пухленькая женщина с кофейного цвета кожей.

На ней было пышное пурпурное платье до пят с чернобелым полинезийским узором. Волосы покрыты пурпурной косынкой с черным узором, в ушах большие серьги в виде глазурованных колец с черными крестами. На необъятной груди ожерелье из костей животных и куриных лапок.

— Вы врач? — недоверчиво спросил Антонио.

Женщина широко улыбнулась.

— Врач и по совместительству мамбо[79] вуду. В общем, колдунья, — пояснила она. — И позвольте сказать вам, cher, барабаны уже заговорили.

— Как там Лаки? — в один голос спросили Антонио и Дженн.

Женщина вздохнула и перекрестилась. Антонио сделал то же самое.

— Не очень, — призналась она. — С ним сейчас отец Хуан.

— Совершает соборование? — испуганно спросил Антонио. — Ну, это значит…

— Мне известно, что такое соборование, — сказала она. — Не знаю, надеюсь, что еще нет…

Она прокашлялась.

— Но я пришла сюда ради вас, cher. Вам и так долго пришлось меня ждать.

Женщина отвязала марлевую перевязь, на которой висела рука Дженн. Мышцы предплечья Дженн напряглись, когда женщина распрямила ей руку и стала разматывать повязку.

— Отличная работа, — сказала она, и Антонио с благодарностью поклонился. — Вы делали перевязку? У вас что, медицинское образование?

— Что-то в этом роде, — ответил он.

— Меня зовут Алис Дюпре, я мо-мо Марка. По-вашему, бабушка.

— Антонио де ла Крус, a sus ordenes,[80] — поклонившись, ответил он.

— А меня зовут просто Дженн. Дженн Лейтнер, — сказала Дженн, покраснев от гнева — она вдруг вспомнила, как над ней насмехалась Аврора. — Это ваш дом?

Алис тяжко вздохнула.

— О, нет, Просто Дженн, — ответила она. — Дом у меня несколько лет назад отобрали les Maudits. А у Марка убили жену.

— Очень жаль это слышать, — сквозь зубы сказала Дженн, стараясь не показывать, как ей больно.

— Мо-мо, — входя в комнату и целуя бабушку в щеку, сказал Марк и кивнул на Дженн. — Как она?

— Еще не знаю. Где ты был?

— Да так, смотрел, все ли у всех в порядке. Нам придется здесь задержаться. Во Французском квартале для нас жарковато. Вдобавок, там кто-то против нас колдует, какой-то колдун вуду. Надеюсь, ты нам поможешь.

Осматривая руку Дженн, Алис нахмурилась.

— А откуда ты знаешь, что это вуду?

— Ты видела блондинку с идиотскими косичками? Ее зовут Скай. Говорит, что она ведьма, и я своими глазами видел, как она заклинанием сотворила световой шар. Она собиралась привести нас к новой главной вампирше в городе, но говорит, что кто-то блокирует ее действия. А потом целая компания вампиров напала на нас, вот я и думаю, уж не через нее ли нас выследили?

Алис пощелкала языком и сжала губы.

— Все может быть. Вечером поворожу, посмотрю, что можно сделать. Поможешь мне, petit?

— Qui, мо-мо, ты же знаешь, я всегда готов, — Марк минутку смотрел за работой бабушки. — Пуля?

— Не знаю, детка… дай-ка мою сумку, — сказала она. — Не бойся, я врач-профессионал, — заверила она Дженн. — Я работала в районе Алжир, это за рекой, на западном берегу. Но мэр добился моего увольнения, заявил, что я подлечиваю повстанцев.

Она подмигнула.

— А я и вправду этим занималась. И сейчас продолжаю.

— А-а… — только и сказала Дженн.

Марк вышел и скоро вернулся с большой черной кожаной сумкой, какие бывали у врачей в старинном кино, и Алис открыла ее.

— Я слышала, вы все из Испании. А на испанцев вы что-то не очень похожи. В чем тут дело, может, расскажешь старухе? — обратилась она к Дженн.

— Вообще-то я из Калифорнии, — начала Дженн.

Но тут почувствовала в локте укол, и рука от самого плеча вдруг онемела.

— Не бойся, я ввела лидокаин, — сказала Алис. — Теперь можно осмотреть все как следует.

Марк наклонился поближе.

— Укус?

— Или пуля? — добавил Антонио.

— Похоже, ни то, ни другое. Я бы сказала, резаная рана. Сейчас прочищу. А потом зашью — и порядок.

— Переливание крови не требуется? — спросил Антонио.

— У нас здесь нет аппарата, — сдержанно отозвалась Алис.

«О, господи, она догадалась, что Антонио вампир», — подумала, содрогаясь, Дженн.

— Этот мальчик, как его, Лаки, он потерял много крови, — пробормотала Алис. — Такой молодой…

Ну, конечно, вот почему у нее такой напряженный голос. Вовсе не из-за Антонио, а потому что этот мальчик может умереть. Дженн постаралась взять себя в руки и успокоиться.

«Пусть узнает, но только после того, как отобьем Хеду».

— Ну вот, готово. Тебе надо отдохнуть, деточка, — сказала Алис, подавляя улыбку, щелкая ножницами и показывая ей большую иголку с черной ниткой. — Дать тебе снотворное?

— Si, непременно дать, — вступил Антонио. — Она сильно переутомилась и устала.

— Дженн, — обратилась к ней Алис, многозначительно глядя ей в глаза.

Если сегодня нападут вампиры, надо быть готовой к этому. Голова должна быть ясной. Но Антонио в чем-то прав, он заботится о ней, как может. Она действительно очень устала. И никак не избавится от мучительных мыслей о Хеде.

— А можно совсем немного? — попросила Дженн. — Чтобы не слишком расклеиться, мало ли что, просто чтобы выспаться как следует. Всякое может случиться, мои силы понадобятся.

— Можно, — разрешила Алис.

Она порылась в сумке.

— На, держи.

— Пойду принесу воды, — сказал Антонио.

Он вернулся с бутылкой воды, и Дженн запила маленькую синенькую пилюлю. Сон свалил ее почти сразу.

— Спасибо, — только и успела сказать она.

Веки Дженн плотно закрылись, и Антонио осенил ее крестным знамением. Потом отстегнул крест крестоносцев (тот самый, что благословил и вручил ему отец Франциско, в ночь 1942 года, когда он полумертвый ввалился в часовню Саламанки, умоляя об убежище) и надел его на шею Дженн. Пальцем погладил пульсирующую на руке вену, и закрыл глаза, борясь с мощным желанием, от которого, казалось, переворачиваются все внутренности. Это чувство не было ясно выражено, не физическое влечение и не жажда крови — он просто желал ее.

Антонио придвинул стул к ее дивану; сколько ночей в Академии он дежурил вот так у ее кровати! Наверное, он смущает ее; неуверенность в себе как в охотнике она носит на лице своем, словно нашивку на рукаве. Изо всех сил старается во всем казаться равной с остальными… неужели не знает, что она на самом деле не хуже других?

Как и в монастыре, в этом особняке не было электричества и водопровода, но поскольку уже некоторое время он служил убежищем, комнаты освещались от аккомуляторов. На кухне была газовая печь и баллон с пропаном к ней, а также холодильник, и Сюзи уже взялась готовить обед. Бытовыми делами было кому заняться, и Эрико с Марком и отцом Хуаном решили обсудить, что делать дальше, а Алис собрала свои ритуальные предметы, собираясь совершить обряд вуду.

То и дело приходили и уходили какие-то люди из групп Сопротивления, всем надо было поговорить с Марком. Марк возглавлял движение целиком, но оно состояло из десятка ячеек, по три или четыре человека, разбросанных по Новому Орлеану и его окрестностям — так врагу трудней было бы уничтожить движение, если обнаружится, где скрывается руководство.

Антонио со вздохом достал из кармана четки и стал молиться за Дженн, за весь отряд, за победу рода человеческого над его собственными братьями. Несмотря на то, что он полностью изменился, перестал быть человеком, в религиозном смысле «обращения» не произошло: он не принял веры своего «крестного отца», Серджио Альмодовара, который поклонялся Орку, господину преисподней, карающему всех, кто нарушает обеты и клятвы. В глазах Серджио Антонио нарушил главнейшую заповедь вампиров — заповедь абсолютной преданности своему создателю. Вместо этого, даже не будучи уверенным в том, что будет спасен от адского пламени, он прилепился к Единой Истинной Вере. Религии Проклятых большинство людей не понимали, многие даже не слышали о таковой. Орк — просто один из богов, которому многие поклонялись. Казалось, каждый вампир поклоняется своему богу и горячо верует только в него одного. И почти всегда это бог, которому поклоняется его «крестный отец».

За спиной кто-то прокашлялся. Антонио обернулся и увидел отца Хуана; тот стоял, почтительно склонив голову. Антонио поднял брови, и отец Хуан поманил его пальцем за собой. Антонио намотал на руку четки и встал.

— Сеньора Дюпре начинает свой обряд вуду, — сказал отец Хуан. — Опыт мне подсказывает, что такие ритуалы обладают огромной силой. Я опасаюсь, что ее «лоа»[81] могут обнаружить вас с Холгаром.

Антонио задумался:

— Отец Хуан, вы много раз говорили мне, что истина Божия в различных верованиях преломляется, как в призме. Мы же с вами веруем в то, что наша религия дает нам понятие об истине в самом чистом виде.

— Теперь мы видим истину как бы сквозь тусклое стекло, — подтвердил отец Хуан, цитируя первое послание Коринфянам. — Именно поэтому я приглашаю тебя во время обряда читать часы. Когда мы станем молиться вместе, может быть, твой святой покровитель прикроет тебя щитом от испытующего взгляда посторонних.

— А Холгар? — спросил Антонио.

Он озорно улыбнулся.

— Посмотрим… надеюсь, святой Иуда[82] присмотрит за ним.

Святой Иуда был покровителем всякого безнадежного дела.

— Но святой Иуда — святой покровитель Джеми, — возразил Антонио.

— Давай отойдем в сторонку, — предложил отец Хуан.


1591 год от Р. Х., Пеньюэла, Испания

Сан Хуан де ла Крус


Хуан де ла Крус, урожденный Хуан де Йепес-и-Альварес, был крещеный еврей. Он родился в еврейской семье и еще в детстве обратился в лоно церкви. Он спал на жесткой постели, и келья его была всегда исполнена светом. Перед смертью он объявил свою последнюю волю.

«О, душа моя, лети, живи вечно и трудись на благо Отца нашего небесного. Живи вечно, лети на крыльях ветра, в лучах солнца. Благослови этот мир и исправь его».

И испустил дух, а вместе с ним оставил все земные тревоги, и благодать снизошла на него, и ему казалось, что летит он на ангельских крылах, и несет его рука самого Господа.


1941 год от Р. Х., юго-запад Франции

Граница с Испанией

Антонио де ла Крус


Низкие облака заволокли вершины скалистых холмов, когда Антонио и все, кто уцелел из его отряда, под плотным минометным и пулеметным огнем бежали вниз по крутым склонам. Один за другим они исчезали в густых зарослях маки,[83] подлеска, который и дал им свое имя: «маки», бойцы за свободу. На грубом шерстяном свитере Антонио был вышит Лоренский крест,[84] символ вооруженных сил свободной Франции, в которые он вступил добровольцем. Теперь он один из «маки», инакомыслящий и диссидент. Испания лежала в руинах, формально объявив о своем нейтралитете, но испанский диктатор Франко во всем проявлял лояльность Адольфу Гитлеру и его союзникам, Японии и Италии.

В самом конце гражданской войны Антонио воевал против Франко; она закончилась два года назад, в 1939 году. Теперь его враг — иностранные захватчики. В обоих случаях это было непослушание своему духовному наставнику, отцу Франциско, запретившему ему сражаться.

— Народу Божьему нужны не пули, а молитвы, — горячо настаивал этот старик, когда Антонио склонился перед ним на коленях в маленькой часовенке, посвященной деве Марии.

Здесь стояла статуя Богоматери с протянутыми вперед руками, в коричневой, как у монахов, рясе, перевязанной веревочным поясом. У отца Франциско волосы на макушке уже не росли, голова облысела, обрамленная жиденькой порослью волос, словно тонзура, но на голове Антонио вились шелковистые кудри, и Беатрис всегда жаловалась, что они ему все равно ни к чему.

— Народу Божьему нужна победа, — ответил тогда Антонио, склоняя голову.

Ему было всего девятнадцать лет, он был еще слишком молод, чтобы служить мессу перед растущим числом вдов и сирот, но это был самый подходящий возраст, чтобы взять в руки винтовку и защищать их. Сердце его горело, он рвался в бой за правое дело. Он не принял еще окончательного обета, до этого момента оставалось несколько лет, но твердо решил стать священником. Иногда ему казалось, что его оставшаяся без отца семья погибла, что она принесла себя в жертву его призванию. Если он покинет Саламанку и вступит в вооруженные силы Свободной Франции, будет ли их смерть не столь бессмысленной?

— Я не отпускаю тебя, — стоял на своем отец Франциск.

Антонио тщательно все взвесил. Его вдохновляло сознание, что он носит ту же фамилию, что и Сан-Хуан де ла Крус, которую тот взял себе при крещении; Антонио изучал жизнь этого святого и узнал, что Сан-Хуана — святого Иоанна — такие же католические священники, его братия, бросили в тюрьму и пытали за убеждения. Святой Иоанн не покорился им и бежал. И вот однажды ночью, когда братья Антонио во Христе были на вечерней молитве, Антонио покинул семинарию. Он вышел через боковую дверь, надев тонкую зеленую рубашку, темно-коричневые полотняные штаны и ботинки. Подражая «маки», он зачесал волосы назад, прихватил их в виде хвостика и надел черный берет.

Не успела опуститься ночь, а на плече его уже висел карабин, и тело согревал свитер, что чуть не насильно на него надела женщина, с которой он познакомился в таверне «Эль Кокодрило» — то есть, «Крокодил». На рукаве красовалась новенькая нашивка «Свободной Франции» с шестиконечным крестом, вышитая этой женщиной для своего мужа; теперь свитер ему не понадобится: три дня назад враги поставили его к стенке и расстреляли.

Антонио принял этот подарок, как дар Божий — этот крест с перекладиной вверху был символом отрядов «Свободной Франции»; такой же крест был и эмблемой Жанны д'Арк. Обезумевшая от горя, пьяная женщина жарко поцеловала его и умоляла лечь с ней в постель.

Но он помнил про Литу и отказался, стараясь сделать это как можно мягче и деликатней.

И теперь он здесь, покрытый пылью и грязью, бежит от немцев, которые упорно, как бездушная машина, продвигаются вперед — такими он и представлял себе этих нелюдей. Бесстрастные и деловитые, они очищали испанское общество от так называемого сброда — того самого сброда, которому он возжелал служить в качестве священника. Не только от евреев и от умственно неполноценных, но и от всех слабых и беззащитных. Скоро всех испанцев и всех французов Гитлер назовет сбродом. В этом Антонио не сомневался.

Он скрылся в зарослях можжевельника; пули свистели совсем близко. Антонио высунул голову, выстрелил в ответ, и удачно: в той стороне, куда он стрелял, послышался вскрик.

«Отправляйся на небеса», — подумал он, обращаясь к душе павшего врага.

И вдруг Антонио услышал крик совсем рядом — кто-то пронзительно завопил от боли. С ним было еще четверо «маки», все вместе они пробивались в долину. Все они были французы, испанец только он один; двое братьев примерно одного с ним возраста, третий — двенадцатилетний мальчишка, а четвертый — старик семидесяти четырех лет. Старика звали Пьер Луке, и Антонио опасался, что как раз его-то и подстрелили.

— Alors! Vite, Pere Espagne![85] — закричал один из братьев, кажется, Гастон.

«Отец Испания» — таково было прозвище Антонио.

Он выскочил из своего укрытия. Мимо просвистело несколько пуль, одна даже опалила щеку. Братья бежали в двадцати футах впереди, они держали за руки мальчишку, которого звали Frere Jacques — брат Джон, словно он тоже был членом их семьи.

Он помчался было за ними, но споткнулся о старого Пьера, который лежал на боку и стонал, перелетел через него и упал. Морщинистое лицо и седые волосы старика были испачканы кровью и грязью.

Ни минуты не колеблясь, Антонио склонился над ним, поднял на руки и перекинул на плечи. Старик протестующее застонал и что-то пробормотал по-французски.

С дополнительным грузом спускаться вниз было очень неудобно, нельзя никак защититься самому или защитить старого Пьера. Да двум смертям не бывать, а одной не миновать. Нельзя сказать, что Антонио не было страшно, конечно, он не хотел умирать, но ему казалось, если он умрет сейчас, спасая чужую жизнь, то обретет благодать Божию и окажется в раю.

Но Антонио все же надеялся, что в этот день он не умрет, а если умрет, то будет не больно.

Может быть, на том свете братья-французы и мальчик станут бранить его за то, что он взвалил на себя этого умирающего старика. Но война, которую они ведут, — война справедливая, здесь граница между добром и злом прочерчена четко: жизнь и свобода против тирании и лагерей смерти. Мир подмяло под себя мировое зло, и мир протянул руки к небесам, ища спасения.

И тогда братья и Жак, а они оказались людьми хорошими, добрыми, помогли ему отнести старика Пьера в долину, а когда село солнце и стало холодать, даже сняли с себя куртки и накрыли его. Пуля попала бедняге в бок, и не было возможности извлечь ее из раны, не доставляя ему еще больше страданий; он уже и так задыхался от боли. Кровотечение было очень сильным, вряд ли Пьер дожил бы до утра. Хорошо еще, что их накрыла черным покрывалом ночь, и немцы не смогли их найти по многочисленным следам крови на земле и на ветках.

Разводить огонь было нельзя. Пламя и дым легко выдали бы их. Стараясь как можно меньше шуметь, они достали еду: хлеб, твердый сыр, твердую колбасу, завернутую в коричневую бумагу. Все здесь были католики, и Антонио прочел молитву и благословил трапезу. Было очень темно и холодно, и маленький, худенький брат Жак очень устал и проголодался. Антонио сидел и думал о своей погибшей семье, о сестрах и Эмилио, и о Лите, которая никогда не родит детей, и почувствовал комок в горле. Поруганная невинность. Он протянул Жаку свою колбасу, сказав мальчику, что в прошлую пятницу он ел мясо, а это нарушение заповедей, ведь добрый католик по пятницам не ест мяса, и он хочет наложить за это на себя епитимью. Братья знали, что он говорит неправду. А может, и Жак тоже знал, но он был слишком голоден, не стал спорить и жадно набросился на еду.

Как обычно, один человек стоял на часах, а остальные пытались поспать. Все знали, что в лесу таится враг. Антонио дежурил рядом со старым Пьером. Из-за стремительно несущихся облаков показалась луна, и Антонио увидел закрытые глаза старика, его глубоко ввалившиеся щеки, щетину на подбородке. Дышал он тяжело. Имеет ли он, Антонио, право утешить старика и отпустить ему перед смертью грехи? Нет. Он всего лишь семинарист.

Старик Пьер открыл глаза. Губы его зашевелились. С бьющимся сердцем Антонио склонился поближе.

— Исповедуй меня, — напрягая последние силы, сказал старик.

«Я не священник. Мне не положено это делать», — подумал Антонио.

Тем не менее он полез в карман, достал четки, поцеловал их и обернул вокруг его кривых, как сухие сучки, пальцев. Потом осенил белоснежную голову старика крестным знамением.

— Oui, топ fils, — сказал он. — Да, сын мой.

— Я убил… я… — Старик закашлялся.

Гастон, стоявший на часах, посмотрел на Антонио и дико замотал головой.

Со всей осторожностью, мягко, Антонио закрыл рот старика ладонью. Тот перестал кашлять. Антонио убрал руку и наклонился как можно ближе к обветренным, тонким губам Пьера.

— …человека… в мирное время…

В чаще леса послышался шорох и хруст веток, он становился все громче. Словно порывы холодного ветра в лесу. Это немцы. Жак сел, лицо его было искажено от ужаса. Гастон, часовой, указал стволом винтовки в сторону деревьев. Антонио хмуро переглянулся с братьями, а потом все вместе посмотрели на Жака.

— Allez-y, — прошептал им Антонио по-французски. Уходите. — Мы с Пьером останемся здесь, — добавил он.

— Pere Espagne, поп,[86] — прошептал мальчишка, глядя на него широко раскрытыми глазами.

Братья тоже не соглашались. Но все знали, что нельзя терять времени. Антонио останется с умирающим стариком. Трое французов молча встали, и Pere Espagne благословил их, скорей всего, в последний раз. И они растворились в зарослях можжевельника и буковых стволов.

Антонио услышал писк какой-то птицы и поднял голову к луне. Перекрестился. Сейчас ему нужно хоть немного масла. Он ощупал коричневую бумагу, в которую была завернута колбаса, и прижал к ней кончики пальцев. Потер указательный палец о большой, проверяя, есть ли жир, надеясь, что хоть что-то попало ему на кожу. Потом вздохнул, набрался мужества и исполнил старинный обряд христианской религии, нараспев произнося благословение над умирающим, на языке священников и монахов. Закрыв глаза, чтобы видеть внутренний свет, свет своей души, он начал читать.

— Per istam sanctam unctionem, et suam piissimam misericordiam indulgeat tibi Dominus quidquid deliquisti per visum, auditum, odoratum, gustum et locutionem, tactum et gressum.

— Ox, ox, — простонал старик Пьер, и Антонио открыл глаза.

Раненый с ужасом смотрел куда-то мимо него. Антонио понял, что за его спиной кто-то стоит.

«Немец, — подумал он. — Сейчас я встречусь с Господом моим».

Он оказался прав — но лишь отчасти.

ГЛАВА 16

Наше сердце и разум сильны.
Мы гипнозом смущаем умы.
Соблазним непорочного и святого.
Против нашей силы зелье еще не готово.
Устоять перед нами не сможешь вовек.
Как ни клянись ты в преданности человеку.
Темной ночью от страха падешь ты ниц
На колени, могуществу нашему нет границ.

1941 год от Р. Х., юго-запад Франции

Антонио и Сержио


Пришелец из леса оказался не немцем и не своим, на нем не было ни солдатской формы, ни берета «маки». Но, хотя Антонио тогда еще этого не знал, незнакомец был в своем полном боевом снаряжении. На нем был черный, как адская бездна, свитер с высоким воротом, такие же черные шерстяные брюки, ботинки и тяжелое шерстяное пальто; этим нарядом он хотел произвести впечатление на свою жертву. Черные, как вороново крыло, волосы свободно падали на плечи, а под густыми бровями, обрамленные длинными, черными ресницами, адским пламенем горели глаза. Когда он улыбался, из-под верхней губы торчали два длинных белых клыка.

— Buenos noches,[87] мой юный служитель Бога, — сказал он. — Продолжай, я не хочу перебивать тебя.

Антонио не мог двинуться с места. Охваченный ужасом, он не в силах был оторвать непонимающего взгляда от этого сущего демона.

…un vampiro.

Казалось, время остановилось. Трудно сказать, как долго длилось это мгновение. Потом Антонио сделал глубокий вдох, свежий воздух хлынул ему в легкие, и он очнулся от столбняка.

— Madre de Dios, Santa Maria, me protege,[88] — пробормотал он, перекрестившись.

Вампир слегка отпрянул, йотом сложил на груди руки и, вскинув голову, оглядел лежащего старика Пьера, в горле которого что-то свистело и булькало.

— Ишь ты, как он страдает, — сказал он. — Твоему Богу, должно быть, очень приятно на это смотреть.

— Ангелы уже поджидают его, — отозвался Антонио, и голос его сломался, как у мальчишки.

К такому обороту его не подготовили ни в детстве, ни в семинарии. Неужели это настоящий вампир? Вампир…

Ну, да, настоящий вампир.

— Хочешь, помогу, и его страдания прекратятся, — предложил el vampiro.

Голос его звучал тихо, успокаивающе. Он медленно двинулся к Антонио. Красные глаза его приглушенно мерцали в темноте ночи.

— Только я хочу получить за это награду.

— Душа его принадлежит Богу, — ответил Антонио, обняв старого Пьера и закрывая его св