загрузка...
Перескочить к меню

Альтернативная история (fb2)

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ под редакцией Йена Уотсона и Йена Уэйтса

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Существует бесконечное множество вариантов прошлого, все они равноправны, — писал Андре Моруа, французский романист и биограф. — В каждый определенный момент времени, каким бы кратким ни казался этот миг, линия событий разветвляется, подобно стволу дерева, образующему парные ветви». Этот фрагмент цитируется в книге «Виртуальная история: альтернативы и гипотезы» («Virtual History: Alternatives and Counterfactuals»), вышедшей под редакцией историка и политолога Найала Фергюсона.

Сегодня ученые с достаточным уважением относятся к жанру альтернативной истории, что привело к появлению ряда работ, сравнительно новых, но успевших завоевать всеобщее признание, как например «А что, если бы..?» Роберта Коули, построенной на предположениях военных историков относительно развития тех или иных военно-политических ситуаций; или «Что могло бы быть» Эндрю Робертса, где выдающиеся историки современности представляют свой взгляд на двенадцать фактов мировой истории.

Однако не все одобряют подобного рода сослагательное наклонение; хотя если принять во внимание, что концепция «множественности миров» из квантовой физики, допускающая возможность существования параллельных вселенных, истинна, то в разветвляющейся мультивселенной способны иметь место все хоть сколько-нибудь вероятные ситуации.

Более того, можно ли считать, что все события мировой истории были в каком-то смысле неизбежны, просто потому, что все уже случилось именно так, как случилось?

Кто в 1975 году мог бы предположить, что несколько лет спустя премьер-министр Великобритании, женщина, попробует разрешить конфликт в Южной Атлантике, возникший из-за нескольких отдаленных островов, населенных по большей части овцами, с помощью ядерного оружия?

Кто мог допустить, что антитеррористические законы Британии, принятые после того, как захваченные самолеты протаранили башни Всемирного торгового центра, перво-наперво будут направлены на то, чтобы заморозить активы Исландского банка на основании выданных ипотечных кредитов неплатежеспособному населению Соединенных Штатов?

Однако долгое время построение будоражащих воображение гипотез, как могла бы развиваться та или иная ситуация, оставалось прерогативой писателей, работающих в жанре научной фантастики. Поэтому в нашей антологии вы прочтете о том, что было бы, если бы Римская империя не пришла в упадок и не пала под ударами варваров; ислам распространился бы много шире; коренные индейцы Америки оказали бы достойное сопротивление вторжению европейцев; индусы — жители Индии, — а не британцы создали бы империю; цивилизованные китайцы уже обосновались бы в Калифорнии, когда туда впервые нагрянули бы грубые европейцы; король Альфред по-настоящему обиделся бы из-за подгоревших лепешек, и о многом-многом другом, что, несомненно, произошло где-либо (или когда-либо) в альтернативной реальности, даже если это произошло не совсем так, как трактуется у нас.

Вы познакомитесь с классическими образцами поджанра, получившими различные премии, а также с достойными самородками и шедеврами недавнего времени, среди которых три абсолютно новых замечательных произведения, написанных Джеймсом Морроу, Стивеном Бакстером и Кеном Маклеодом специально для этой антологии. В них идет речь о другой (альтернативной) правде, касающейся «Титаника», судебного процесса над Дарвином и одним из его последователей, и ближайшего будущего Шотландии, которое начинается, как и будущее Лондона, далеко на юге.

Йен Уотсон и Йен Уэйтс

перевод С. Беловой

Джеймс Морроу ПЛОТ «ТИТАНИКА»

15 апреля 1912 года

40° 25′ с. ш., 51° 18′ з. д.

«На море шторма нет». Откуда взялась эта фраза? Полагаю, из какого-то стихотворения для зубрежки в Оксбридже.[1] Одного из тех загадочных произведений, которое мне пришлось читать в десятом классе, — но его название вылетело у меня из головы, равно как и имя автора. Если хотите получить хорошее образование по английскому, постарайтесь родиться не в Уолтоне-на-Холме.[2] «На море шторма нет». Надо спросить нашего литератора, мистера Футреля из Массачусетса. Он знает.


Нас должны были подобрать — сколько уже? — четырнадцать часов назад. Безусловно, не более чем шестнадцать. Наши радисты, Филипс и Брайд, заверили меня, что капитан «Карпатии» Рострон сразу подтвердил, что сигнал бедствия с «Титаника» принят, добавив: «Мы идем к вам так быстро, как только возможно, и предполагаем быть на месте в течение четырех часов». С тех пор как Корабль Мечты вошел в Долину Смерти, примерно в 2.20 после полуночи, мы продрейфовали около пятнадцати миль к юго-западу. Рострон, конечно же, может определить наше нынешнее местоположение. Ну и где он, черт его побери?

Теперь нас опять накрыла темнота. Ртуть в термометре опускается. Я осматриваю горизонт в поисках огней «Карпатии», но вижу лишь холодное черное небо, усеянное миллионами равнодушных звезд. Через минуту я прикажу мистеру Лайтоллеру выпустить нашу последнюю сигнальную ракету, а также попрошу преподобного Бейтмана послать в небеса еще одну аварийную молитву.

К добру или нет, но капитан Смит настоял на том, что должен совершить благородный поступок и отправиться на дно вместе со своим кораблем. (Точнее, он настоял, что должен совершить благородный поступок, застрелившись и тем самым гарантировав, что его останки отправятся на дно вместе с кораблем.) Он сделал так, и в результате я остался фактически главным на этом плавучем сооружении. Наверное, я должен испытывать к нему благодарность. Наконец-то у меня появился свой корабль, если только можно назвать кораблем этот наспех сколоченный импровизированный плот. Примут ли меня другие потерпевшие крушение в качестве их попечителя и хранителя? Пока не уверен. Завтра после рассвета я обращусь ко всей нашей компании с пояснением, что юридически я здесь главный и у меня есть план спасения, хотя второе утверждение окажется некоторым отступлением от истины, поскольку план нашего спасения пока еще не посетил мое воображение.

Для меня истинное чудо, что так много душ благополучно спаслось с тонущего лайнера. Господь и Его ангелы наверняка хранили нас. Пока у нас всего лишь девятнадцать погибших: дюжина смертей случилась во время перемещения людей с корабля на плот — шок, сердечные приступы, несчастные случаи, — а потом еще семь, вскоре после восхода солнца, от переохлаждения. Мрачная статистика, несомненно, но это намного лучше, чем примерно тысяча смертей, которые неизбежно последовали бы, не прими мы дерзкий план мистера Эндрюса.

Главная из моих непосредственных обязанностей — начать вести записи о наших злоключениях. Вот я и сижу с пером в одной руке и электрическим фонариком в другой. Ведя нечто вроде судового журнала, я могу реально считать себя капитаном, хотя сейчас я ощущаю себя кем-то вроде старины Генри Тингла Уайлда, ливерпульца, который никогда не покидал Ливерпуль. «На море шторма нет».


16 апреля 1912 года

39° 19′ с. ш., 51° 40′ з. д.

Когда я объявил собравшимся, что по всем морским законам я теперь полноправный командующий на этом плавучем средстве, я услышал резкий протестующий голос Василия Плотчарского, пассажира третьего класса, который назвал меня «буржуазным лакеем в услужении капиталистического чудовища по имени „Уайт стар лайн“».[3] (Придется за этим Плотчарским приглядывать. Интересно, сколько еще большевиков плыло на «Титанике»?) Но в целом моя речь была воспринята хорошо. Услышав, что я назвал наш плот «Ада» «в честь моей покойной жены, которая трагически скончалась два года назад», собравшиеся отреагировали почтительным молчанием, затем отец Байлс хоть и пискляво, но громко, чтобы его услышали все, сказал:

— Сейчас эта дражайшая женщина смотрит с небес, умоляя нас не терять веры.

Мое решение относительно девятнадцати тел, сложенных на корме, оказалось более спорным. Группа бывших пассажиров первого класса, возглавляемая полковником Астором, настаивала, чтобы мы устроили им «немедленные христианские похороны в море», после чего мой первый офицер объяснил аристократам, что трупы могут со временем «сыграть свою роль в этой драме». Предсказание мистера Лайтоллера заставило кое-кого ахнуть от ужаса или высокомерно фыркнуть, однако никто не попытался столкнуть эти «замороженные активы» за борт.

В тот день я велел провести полную инвентаризацию — хороший способ занять делом нашу компанию. Прежде чем уплыть от места катастрофы, мы подобрали примерно треть плавучих контейнеров, выброшенных в море стюардами мистера Латимера: бочонки с вином, бочки с пивом, ящики с сырами и хлебом, коробки и мешки с вещами, туалетные наборы. Если бы ночь на воскресенье стояла лунная, мы бы собрали плавающие припасы полностью. Впрочем, лунной ночью мы могли бы и вовсе не врезаться в айсберг.

Итог оказался воодушевляющим. Если предположить, что на борту «Ады» будет царить экономия — а она будет здесь, и да поможет мне Бог, — у нас хватит провизии и воды, чтобы обеспечить ее обитателей, всех 2187 выживших, не менее чем на десять дней. У нас есть два исправных компаса, три бронзовых секстана, четыре термометра, один барометр, один анемометр, рыболовные снасти, принадлежности для шитья, гибкая крепежная проволока и двадцать кусков брезента, не говоря уже о дровяной печке Франклина,[4] которую мистер Лайтоллер ухитрился склепать из нескольких кусков металла.


Вчерашняя попытка поднять парус окончилась неудачей, но сегодня днем нам повезло: мы установили изящно изогнутую импровизированную мачту из стойки перил большой лестницы, а затем подняли на ней лоскутный парус из бархатных занавесей, ковриков, сигнальных флагов, смокингов и дамских юбок. Мой разум ясен, моя стратегия определена, курс проложен. Мы поплывем в более теплые воды, иначе из-за этого демонического холода будут новые жертвы. И если мне не доведется больше увидеть ледовые поля или айсберги Северной Атлантики, я жалеть не стану.


18 апреля 1912 года

37°11′ с. ш., 52°11′ з. д.

Пока все события еще свежи в памяти, я должен записать историю рождения «Ады», начиная с самого столкновения. Я ощутил удар примерно в 23.40, а к полуночи в мою каюту зашел мистер Лайтоллер и сказал, что пробито не менее пяти водонепроницаемых отсеков подряд, возможно, даже шесть. И, как он понимает, корабль обречен и пойдет ко дну в ближайшие несколько часов.

Вызвав мистера Муди на мостик — так как худшее уже случилось, можно было возложить командование и на шестого офицера, — капитан Смит передал остальным офицерам, чтобы мы срочно собрались в штурманской рубке. К тому времени, когда я туда пришел, примерно в пять минут пополуночи, мистер Эндрюс, который проектировал «Титаник», уже сидел за столом вместе с главным инженером мистером Беллом, корабельным плотником мистером Хатчинсоном и нашим врачом-хирургом О’Лафлином. Заняв свое место рядом с мистером Мэрдоком, который все еще не смирился с тем, что мое назначение в последний момент на должность старшего офицера понизило его до первого помощника капитана, я немедленно понял, что кораблю конец, — настолько был ощутим страх капитана Смита.

— Даже сейчас, пока мы тут сидим, Филипс и Брайд работают в радиорубке, пытаясь связаться с «Калифорниэн», которому до нас не больше часа ходу, — сказал капитан. — С сожалением вынужден сообщить, что их радист, очевидно, выключил на ночь свой аппарат. Однако у нас есть все основания полагать, что капитан Рострон и «Карпатия» будут здесь в течение четырех часов. Если бы дело происходило в тропиках, мы просто надели бы на всех спасательные пояса, спустили за борт — и пусть бы себе болтались на волнах, дожидаясь спасения. Но это Северная Атлантика и температура воды двадцать восемь градусов по Фаренгейту.[5]


— После краткого пребывания в этом жутком гаспачо[6] средний человек скончается из-за гипотермии, — сказал мистер Мэрдок, которому нравилось важничать перед нами, ливерпульцами, щеголяя словечками вроде «гаспачо» и «гипотермия». — Я прав, доктор О’Лафлин?

— Человек, остающийся в воде неподвижным, рискует умереть немедленно от сердечного приступа, — ответил хирург, кивая. — Увы, даже самый крепкий атлет не сможет выработать в организме достаточно тепла, чтобы не дать внутренней температуре резко упасть. Если все время плавать, то можно продержаться минут двадцать, но, вероятно, не более тридцати.

— А теперь я сообщу хорошую новость, — сказал капитан. — У мистера Эндрюса есть план, смелый, но выполнимый. Слушайте внимательно. Времени у нас в обрез. «Титанику» осталось жить не более ста пятидесяти минут.

— Выход из кризиса заключается не в том, чтобы набить до отказа спасательные шлюпки и отправить их в море в надежде встретиться с «Карпатией», потому что в этом случае на тонущем корабле останется еще более тысячи человек, — заявил мистер Эндрюс. — Правильное решение — не дать всем до единого на борту оказаться в воде, пока не прибудет капитан Рострон.

— Мистер Эндрюс обрисовал суть нашего затруднительного положения, — сказал капитан Смит. — В эту ужасную ночь нашим врагом являются не океанские глубины, ибо благодаря спасательным поясам никто — или почти никто — не утонет. Не угрожает нам и местная фауна, потому что акулы и скаты редко появляются ранней весной в центре Северной Атлантики. Нет, сегодня наш враг — температура воды. Просто и ясно. Точка.

— И как вы намереваетесь ликвидировать этот неумолимый факт? — спросил мистер Мэрдок.

Если он еще раз употребит слово «ликвидировать», я врежу ему в челюсть.

— Нам надо будет построить огромную платформу, — ответил Эндрюс, разворачивая лист чертежной бумаги, на котором он сделал торопливый набросок объекта, обозначенного как «Плот „Титаника“». Он прижал углы листа пепельницами и, подавшись вперед через стол, сжал плечо главного инженера. — Я спроектировал ее вместе с достойным мистером Беллом и талантливым мистером Хатчинсоном. — Он дружески подмигнул нашему плотнику.

— Вместо того чтобы грузить всех в четырнадцать наших стандартных тридцатифутовых спасательных шлюпок, нам следует отобрать дюжину оставив на месте накрывающий их брезент, и использовать в качестве понтонов, — пояснил мистер Белл. — С инженерной точки зрения это жизнеспособная схема, потому что каждая спасательная шлюпка снабжена медными цистернами плавучести.

Мистер Эндрюс оперся ладонями о чертеж, а в его глазах плясала странная смесь отчаяния и восторга.

— Мы выстроим понтоны в три ряда по четыре, скрепив их между собой горизонтальными перемычками, изготовленными из имеющегося дерева. Наши мачты для этого бесполезны: они стальные, зато у нас на борту тонны разной древесины — дуб, тик, красное дерево и ель.

— Если повезет, мы сможем закрепить перемычку длиной двадцать пять футов между кормой понтона «А» и носом понтона «Б», — продолжил мистер Хатчинсон, — затем другой такой же мостик между серединной уключиной «А» и серединной уключиной «Д», еще один между кормой «Б» и носом «В», и так далее.

— После этого мы накроем каркас из шлюпок выброшенными за борт досками, закрепив их гвоздями и веревками, — сказал мистер Белл. — В результате получится плот размером примерно сто на двести футов, на котором каждый из наших двух тысяч человек теоретически получит около девяти квадратных футов, хотя в реальности всем придется потесниться, чтобы разместить еще и провизию, бочонки с водой и снаряжение для выживания, не говоря уже о собаках.

— Как вы, несомненно, заметили, — сказал мистер Эндрюс, — в настоящий момент океан ровен, как стекло, и это обстоятельство внесло свой вклад в наше затруднительное положение — волны не бились об айсберг, поэтому наблюдатели поздно заметили проклятую штуковину. Я предлагаю обратить это же обстоятельство в наше преимущество. Мою конструкцию никогда не удалось бы собрать при высоком волнении, но сегодня ночью мы сможем работать в условиях лишь чуть менее идеальных, чем на верфях «Харленд энд Вулф».

Усы и борода капитана Смита разошлись, когда он судорожно вдохнул перед началом, безусловно, самой важной речи за всю свою карьеру:

— Прежде всего мистер Уайлд и мистер Лайтоллер должны собрать палубную команду и организовать спуск на воду всех четырнадцати стандартных спасательных шлюпок — о складных шлюпках и катерах забудьте. На каждой из них надо будет посадить на весла по два моряка, сопровождаемых, по возможности, рулевым, боцманом, дозорным или старшиной. После этой операции мы спустим двенадцать понтонов и две гребные сборочные шлюпки. Далее понтоны понадобится пришвартовать к корпусу «Титаника» канатами шлюпбалок, удерживая их на месте, пока плот не будет закончен или пока не утонет корабль, смотря что наступит быстрее. Понятно?

Я кивнул, равно как и мистер Лайтоллер, хотя более безумной идеи мне в жизни слышать не доводилось. Затем капитан помахал клочком бумаги перед носом мистера Мэрдока, этого чрезмерно образованного гения, чей навигационный талант проделал в нашем корпусе трехсотфутовую пробоину.

— Вот список судового ревизора Макэлроя, где указаны двадцать плотников, столяров, слесарей, каменщиков и кузнецов — девять из пассажиров второго класса, одиннадцать из третьего, — пояснил капитан Смит. — Вашей задачей будет собрать этих опытных работников на шлюпочной палубе, каждый из них должен иметь при себе молоток и гвозди или из своего багажа, или из мастерской мистера Хатчинсона. Для тех, кто не понимает английского, возьмите переводчиками отца Монтвила и отца Перушица. Спустите рабочих на место строительства электрическими лебедками. Мистер Эндрюс и мистер Хатчинсон будут сооружать плот с подветренной стороны.

Капитан встал, прошаркал к дальнему концу стола и покровительственно опустил руку на погон своего третьего офицера:

— Мистер Питман, вам я поручаю обеспечение плота провизией. Вы будете работать вместе с мистером Латимером, поможете ему организовать три сотни его стюардов в особую команду. Пусть они обшарят корабль в поисках всего, что может понадобиться человеку, если ему суждено оказаться на плоту посреди Атлантики: вода, вино, пиво, сыр, мясо, хлеб, уголь, инструменты, секстаны, компасы, ручное оружие. Стюарды должны загрузить все это в плавучие ящики, а потом спустить их в воду, чтобы они плавали поблизости и были подобраны, когда строительство завершится.

Капитан Смит пошел дальше вокруг стола, остановившись, чтобы положить руки на плечи четвертого и пятого офицеров:

— Мистер Боксхолл и мистер Лоу, вы организуете две команды добровольцев из пассажиров второго класса, снабдив каждого подходящим режущим или рубящим инструментом. На межпалубных лестницах есть не менее двадцати пожарных топоров. Вам надо также забрать все пилы и кувалды из мастерской, а еще топорики, ножи и секачи из камбузов. Команда «А» под руководством мистера Бокс-холла срубит все, что возможно: колонны, столбы, подпорки и балки, и сбросит их строителям для изготовления креплений между понтонами, а также все веревки, какие только смогут отыскать, и как можно больше. Проволочные канаты, тросы из манильской пеньки, веревки для сушки белья — все, что сможете снять с лебедок, кранов, трапов, колоколов, взять в прачечных и с детских качелей. Тем временем команда «Б» под руководством мистера Лоу займется добычей двадцати тысяч квадратных футов досок для изготовления платформы плота. Ближе к концу добровольцы мистера Лоу разберут прогулочные палубы, большую лестницу, отдерут стенные панели и снимут все до единой двери, крышки столов и пианино на борту.

Капитан Смит двинулся дальше и остановился возле главного инженера:

— Мистер Белл, ваша задача будет одновременно самой простой и самой сложной. Как можно дольше, насколько это в человеческих силах, вы должны поддерживать в котлах давление пара и вращение турбин, чтобы команда и пассажиры наслаждались теплом и электричеством во время сборки ковчега мистера Эндрюса. Вопросы есть, господа?

Конечно же, у нас имелись десятки вопросов, например: «Вы, часом, не сбрендили, капитан?», и «Какого дьявола вы гнали корабль через ледовое поле на скорости двадцать два узла?», и «С чего вы вообразили, будто мы сможем построить такое нелепое сооружение всего за два часа?» Но эти загадки не имели отношения к нынешнему кризису, потому мы молча отдали капитану честь и разошлись выполнять его приказы.


19 апреля 1912 года

36° 18′ с. ш., 52° 48′ з. д.

«Карпатии» все еще не видно, но мачта держится, плот по-прежнему крепок, а парус наполнен ветром. Каким-то образом, но отнюдь не благодаря моим особым достоинствам, мне удалось вывести плот из страны айсбергов. Ртуть в термометре стоит на целых пять градусов выше точки замерзания.

Вчера полковник Астор и мистер Гуггенхайм убедили мистера Эндрюса перенести печку из центра в носовую часть плота. Сейчас пассажирам первого класса достаточно тепло, хотя завтра к этому времени запас угля подойдет к концу. Однако я ощущаю обоснованную уверенность в том, что мы больше не увидим смертей из-за переохлаждения, даже среди пассажиров третьего класса. На борту «Ады» преобладает оптимизм. Разумеется, это острожный оптимизм, охраняемый самим Цербером и херувимом с огненным мечом, но все же оптимизм.

Я оказался прав, что мистер Футрель знает, откуда строка «На море шторма нет». Она из поэмы Мэтью Арнолда «Берег Дувра». Футрель знает эту поэму наизусть. Боже, какая она депрессивная!

Ведь этот мир, что рос

Пред нами, как страна исполнившихся грез, —
Так многолик, прекрасен он и нов —
Не знает, в сущности, ни света, ни страстей,
Ни мира, ни тепла, ни чувств, ни состраданья…[7]

Завтра я, наверное, отдам приказ, запрещающий публичное чтение стихов на борту «Ады».

Когда великий корабль «Титаник» пошел ко дну, мир не был ни многоликим и прекрасным, ни унылым и яростным, а всего лишь очень деловым. Через сорок минут после полуночи, несмотря на все шансы против, двенадцать понтонов оказались спущены на воду и привязаны к шлюпбалкам. Добровольцы мистера Боксхолла из пассажиров второго класса доставили первую партию поперечин, и одновременно группа мистера Лоу обеспечила первую партию досок для настила. И в следующие восемьдесят минут морозный воздух звенел от грохота молотков, яростного лязга топоров, отчаянного визга пил и скрипа веревок, закрепляющих доски на понтонах. Весь этот безумный хор перемежался ритмичным стуком кусков дерева, спускаемых команде строителей, непрерывными всплесками сбрасываемых в море ящиков и бочонков с припасами и выкриками, подтверждающими разумность наших рабочих:

— Не прикасаться к спиртному!

— Только холод может нас убить!

— Двадцать восемь градусов!

— «Карпатия» уже на подходе!

Все это было очень по-британски, хотя иногда и американцы энергично брались за дело, да и эмигранты порой тоже проявляли усердие. Должен признать, не могу допустить, чтобы кто-либо, кроме представителей англоговорящих народов, столь эффективно соорудил и оснастил бы «Аду». Разве что, может быть, немцы — выдающаяся нация, хоть я и побаиваюсь их воинственного кайзера.

К двум часам ночи капитан Смит успешно застрелился, три пятых платформы были уже сколочены, а мостик «Титаника» на тридцать футов погрузился в ледяную воду. Раненый лайнер ужасно накренился, почти на сорок градусов, задрав корму в воздух, и три его обледеневших винта, обнажившись, уставились в небеса. Для своего командного поста я выбрал сеть растяжек, крепящих неиспользуемую четвертую трубу, и с этой точки я сейчас разглядывал тесную массу людей, столпившихся на шлюпочной палубе: аристократов, пассажиров второго класса, эмигрантов, офицеров, инженеров, ремонтников, машинистов, кочегаров, стюардов и стюардесс, музыкантов, парикмахеров, поваров и коков, пекарей, официантов и посудомоек. Почти все успели надеть спасательные пояса и самую теплую одежду, какую смогли отыскать. Каждый испуганный мужчина, женщина, ребенок держался за перила и канаты, спасая свою жизнь. Морская вода переливалась через планшири и скатывалась по накренившимся палубам.

— Плот! — крикнул я с высоты. — Быстрее! Плывите!

Вскоре и другие офицеры — Мэрдок, Лайтоллер, Питман, Боксхолл, Лоу и Муди — подхватили мой крик:

— На плот! Быстрее! Плывите!

— На плот! Быстрее! Плывите!

— На плот! Быстрее! Плывите!

И люди поплыли к нему, или, скорее, заплескались, забарахтались, погнали, покатились и погребли к нему. Даже сотни тех, кто не говорил по-английски, поняли, что от них требуется. Хвала небесам, всего за двенадцать минут вся наша компания сумела перебраться с затопленной палубы «Титаника» на прибежище, сооруженное по замыслу мистера Эндрюса. Наши доблестные моряки вытащили из воды множество женщин и детей, а также пожилых людей, не считая эрдельтерьера полковника Астора, пекинеса мистера Харпера, французского бульдога мистера Дэниела и еще шести других собак. Я перебрался на плот последним. Оглядевшись, я, к своему великому огорчению, увидел, что десятки тел в спасательных поясах не шевелятся, — большинство из этих людей, несомненно, стали жертвами сердечного приступа. Хотя, наверное, некоторые погибли, прижатые к шлюпбалкам или затоптанные в суматохе.

Выжившие инстинктивно расслоились по социальной принадлежности: эмигранты собрались на корме, бывшие пассажиры второго класса — в центре, а пассажиры первого класса заняли свои законные места впереди. Обрезав причальные канаты, моряки достали из шлюпок весла и принялись яростно грести. Благодаря милости Фортуны и руке Божественного провидения «Аде» удалось отплыть от погибающего корабля. Поэтому, когда огромный пароход в конечном итоге переломился надвое в районе машинного отделения и начал вертикальное путешествие ко дну, мы наблюдали это жуткое зрелище с безопасного расстояния.


22 апреля 1912 года

33° 42′ с. ш, 53° 11′ з. д.

Мы пробыли в море уже целую неделю. Пока на горизонте не видно ни «Карпатии», ни «Калифорниэн», ни «Олимпии», ни «Балтики». Настроение у нас мрачное, но отнюдь не подавленное. Поднимать его помогает маленький оркестр мистера Хартли. Я запретил им играть церковные гимны, арии, баллады и прочую тоскливую музыку. «Вальсы и регтаймы или ничего», — сказал я им. Благодаря струнам Уоллеса Хартли и синкопам Скотта Джоплина мы еще можем выживать в этом суровом испытании.

Хотя в настоящий момент никто не голодает, меня тревожит удовлетворение будущей потребности в пище. Запасы говядины, птицы и сыра, сброшенные за борт стюардами, вскоре закончатся, а попытки добыть что-либо в море пока не увенчались успехом. Точно так же над нами нависает и призрак жажды. Да, у нас пока есть шесть бочонков вина в секции первого класса плюс четыре во втором классе и три на корме, к тому же мы разложили по всей платформе десятки кастрюль, горшков, сковородок, котелков, корыт и бочек. Но что, если дождь пойдет еще не скоро?

Парус у нас громоздкий, ветер встречный, течение переменчиво, и все же нам удается, пусть и очень медленно, пробиваться к тридцатой параллели. Климат стал вполне сносным — днем градусов сорок пять, ночью сорок,[8] — но все же еще слишком холодно, особенно для детей и пожилых людей. Печка мистера Лайтоллера стала благом для всех в носовой части плота, а пассажиры второго класса сумели развести и теперь поддерживают небольшой костер в середине, но вот эмигранты лишены подобных благ. Жалкие и несчастные, они сбились на корме и согревают друг друга как могут. Нам нужно попасть дальше на юг. Отдам все царство за «конские широты».[9]

Мясо на корме оттаяло, хотя, очевидно, осталось свежим благодаря холодному воздуху и вездесущей соленой воде. Вскоре я буду обязан отдать трудный приказ. «Варианты, между которыми нам приходится выбирать, ясны, — скажу я обитателям „Ады“, — сила духа или изысканность манер, сытость или щепетильность, выживание или утонченность — и в каждом случае я выбираю первый вариант». Господа Лайтоллер, Питман, Боксхолл, Лоу и Муди разделяют мое мнение. Не согласен только Мэрдок. Мой старший офицер для меня бесполезен. Я охотнее разделю мостик с нашим большевиком Плотчарским, чем с этим замшелым шотландцем.

По моему мнению, питание представителями своего вида не означает автоматически безнравственность. Этические проблемы возникают только в том случае, если подобная кухня практикуется недобросовестно. Когда я в первый и единственный раз посещал Лувр, мое внимание привлекла картина «Плот „Медузы“» Теодора Жерико — отвратительная панорама жизни на печально известном плоту, на котором искали спасения беженцы с севшего на мель грузового корабля. Как это ярко отобразил месье Жерико, участники бедствия были почти поголовно образцами недобросовестности. Они беззаботно игнорировали своих лидеров, с удовольствием предали товарищей и охотно съели друг друга. Я твердо решил, что не допущу такого хаоса на «Аде». Мы не дикари. Мы не животные. Мы не французы.


4 мая 1912 года

29°55′ с. ш.,54° 12′ з. д.

Наконец-то, после девятнадцати дней плавания, «Ада» пересекла тридцатую параллель. Мы недоедаем и страдаем от нехватки воды, но в целом пребываем в хорошем настроении. Большая часть обитателей плота нашла себе занятия по душе, проводя время за рыбной ловлей, предаваясь мечтам, играя в карты, составляя списки припасов, меняя пиво на сигары, возясь с собаками и детьми, обучая друг друга родным языкам, чиня торопливо сколоченную платформу и вычерпывая воду из понтонов (для придания плоту устойчивости, а не для питья — боже упаси). Каждое утро доктор О’Лафлин приносит мне отчет. Наш лазарет — участок плота над понтоном «И» — сейчас полон: пять случаев хронической морской болезни, трое обмороженных, двое с расстройством желудка и четверо с «лихорадкой неизвестного происхождения».

Поскольку «Адой» до сих пор очень трудно управлять, даже при наличии недавно возведенной рулевой рубки и руля, будет глупо пытаться править к материковой части Северной Америки в надежде пристать к гостеприимному побережью Флориды. Мы не можем рисковать тем, что нас подхватит Гольфстрим и снова унесет на север, в ледяные воды. Вместо этого нам следует ловить любой попутный южный бриз, чтобы в конечном итоге добраться до Малых Антильских островов или, если не получится, до побережья Бразилии.

Когда над Северной Атлантикой начала сгущаться тьма, мы наткнулись на множество обломков после кораблекрушения. Скорее всего, это была шхуна браконьеров, искавшая китов и тюленей, но попавшая в шторм. Тел мы не нашли — спасательные пояса никогда не пользовались популярностью среди подобного отребья, — зато подобрали много древесины, кое-какие медицинские припасы и номер «Нью-Йорк пост» от 17 апреля, надежно засунутый в карман плавающего макинтоша. На рассвете я внимательно прочту газету, чтобы узнать, как в мире отреагировали на потерю «Титаника».

Сухая древесина стала просто даром небес. Благодаря этому ресурсу я ожидаю, что встречу минимум враждебности, когда на следующей неделе стану доказывать свою правоту в том, что можно назвать «инициативой „Медузы“ по избежанию голода». «Лишь дикарь-дегенерат станет есть сырую плоть сородича, — скажу я на общем собрании. — Однако благодаря печке и обильному запасу дров мы сможем готовить еду вареной, жареной, тушеной и другими цивилизованными способами».


5 мая 1912 года

28° 10′ с. ш., 54° 40′ з. д.

Я все еще потрясен тем, как «Нью-Йорк пост» описала трагедию, случившуюся 15 апреля. Прибыв на место катастрофы, капитан «Карпатии» Рострон и капитан «Калифорниэн» Лорд обшарили весь район с великой тщательностью, но не обнаружили ни выживших, ни тел погибших, а лишь несколько кресел с палуб и разные мелкие обломки. К следующему утру они пришли к заключению, что могучий лайнер пошел на дно со всеми, кто находился на борту, и прекратили поиски.

Общество на «Аде» встретило новость о своей мнимой гибели широким спектром откликов, среди которых отчаяние было преобладающей эмоцией. Я также наблюдал упадок духа, тоску, горечь, гнев, веселье, истерический смех, покорность судьбе и даже — если я верно прочитал выражения лиц кое-кого из пассажиров первого и второго классов — восхищение открывшейся возможностью: если мы и в самом деле наткнемся на один из Малых Антильских островов, то человек может просто сбежать на берег и начать жизнь заново, а семья и друзья станут и дальше считать его среди тех, кто погиб от холода в день катастрофы.

Если отчету в «Нью-Йорк пост» можно верить, наши будущие спасатели поначалу сочли странным, что капитан Смит не приказал пассажирам и команде надеть спасательные пояса. Рострон и Лорд предположили, что, как только плывшие на «Титанике» поняли, что их ситуация безнадежна, а Мрачный Жнец готовится собрать обильный урожай душ всего через два часа, был достигнут трагический консенсус. Как высказал эту мысль Стенли Лорд: «Я словно слышу клятву, звучащую на палубах „Титаника“: „Для нас настало время обнять жен, поцеловать детей, приласкать собак, помолиться Всевышнему, откупорить вино и отбросить попытки противиться Божественной воле, которая намного сильнее нашей“».

Вот так мы и стали плотом живых мертвецов, с командой из фантомов и пассажирами-призраками. Мистер Футрель тут же вспомнил «Поэму о старом моряке» Сэмюэла Тейлора Колриджа. И негромко продекламировал строфу, где команда мертвецов, чьи души выиграл в кости череполикий капитан корабля-призрака (корпус которого был похож на огромную грудную клетку), оживает под воздействием ангельских духов:

Они стенают и дрожат,
Они встают без слов,
И видеть странно, как во сне,
Встающих мертвецов.[10]

И когда мы отправимся по домам в Ливерпуль, Саутгемптон, Квинстаун, Белфаст, Шербур, Нью-Йорк, Филадельфию и Бостон — это тоже будет ужасно странно.


9 мая 1912 года

27° 14′ с. ш., 55° 21′ з. д.

Сегодня утром Господь послал нам пресную воду — целые галлоны ее полились в наши цистерны, подобно меду с небес. Если мы будем придерживаться нашего обычного жесткого нормирования, то нам не придется подхватывать отчаянные слова Старого Моряка: «Вода, вода, вода кругом, ни капли для питья», еще как минимум два месяца. А за это время дождь наверняка прольется снова.

Вполне предсказуемо, что мое указание, касающееся запасов мяса, породило оживленные споры на борту «Ады». Десяток путешественников первого класса были настолько шокированы, что начали сомневаться в здравости моего рассудка, и на короткое, но душераздирающее время дело выглядело так, что на борту может начаться бунт. Но вскоре верх взяли более рациональные головы, и прагматичное большинство поняло как практические, так и сакраментальные аспекты подобного меню.

Преподобный Бейтман, благослови его Господь, вызвался надзирать за ритуалом — удаление костей, поджаривание, благодарственный молебен, освящение. В этой процедуре ему помогали коллеги-католики, отец Байлс и отец Перушиц. Ни единого слова не было произнесено во время поглощения, но я ощутил, что все счастливы не только тому, что наконец-то получили реальную еду, но и тому, что, создав нелегкий прецедент, вышли из этой ситуации духовно невредимыми.


14 мая 1912 года

27° 41′ с. ш., 54° 29′ з. д.

Снова обломки кораблекрушения, еще один комплект медицинских припасов, очередной запас дров плюс еще две пригодные для чтения газеты. Как выяснилось, и «Филадельфийский бюллетень» от 22 апреля, и «Нью-Йорк таймс» от 29 апреля опубликовали статьи о десятках богослужений, прошедших в апреле по всей Америке и в Великобритании, за упокой душ погибших на «Титанике» аристократов. Я объяснил пассажирам первого и второго классов, что дам каждому прочитать о его похоронах, но они должны соблюдать осторожность, чтобы не намочить страницы.

Стоит ли говорить, что самые знаменитые из наших путешественников удостоились наиболее обильных упоминаний. Персонал и руководство отелей «Вальдорф-Астория», «Сент-Реджис» и «Никербокер» на Манхэттене почтили минутой молчания память полковника Джона Джекоба Астора. (Ни слова не было сказано о его скандально беременной юной невесте Мадлен Форс.) Священнослужители церкви Святого Павла в Элкинс-парке, что в Пенсильвании, заказали три витражных окна из цветного стекла в память о безвременно ушедшей семье Уайденер — Джордже, Элеоноре и Гарри. Сенатор Гуггенхайм от штата Колорадо опубликовал в «Конгрешинэл рекорд» панегирик своему брату Бенджамину, горнопромышленному и сталеплавильному магнату. Президент Тафт объявил официальный день молитвы в Белом доме в память о своем военном советнике майоре Батте. Целую неделю все пассажирские поезда на линии между Филадельфией и Нью-Йорком ходили с черными траурными лентами в память о Джоне Тэйере, втором вице-президенте Пенсильванской железной дороги. На протяжении такого же времени все пароходы «Уайт стар лайн» выходили из Саутгемптона с приспущенными флагами в память о президенте компании Джозефе Брюсе Исмее. Директора универмага «Мэйсиз» в Геральд-сквере установили орган фирмы «Вурлицер» и наняли органиста, чтобы тот каждый день играл новый реквием по их покойному работодателю Исидору Штраусу. Денверский женский клуб подал прошение в городской совет, и тот объявил день скорби по Маргарет Браун, сделавшей так много для улучшения тяжелой доли необразованных женщин и детей бедняков по всему штату.

В целом наше разношерстное сообщество ознакомилось со своими эпитафиями мужественно, и, как мне кажется, я знаю почему. Теперь, когда наши смерти были должным образом отмечены и оплаканы, понесшие утрату родственники могли, пусть неуверенно и постепенно, вернуться к обычной жизни. Да, на протяжении апреля скорбящие семьи испытывали только безутешное горе, но за последние недели они наверняка вступили во владение тоскливыми воспоминаниями и сладковато-горькими наградами повседневной жизни, с мудростью принимая слова Господа нашего из Евангелия от Матфея: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов».


18 июня 1912 года

25° 31′ с. ш., 53° 33′ з. д.

Дабы поощрить наших пассажиров третьего класса за то, что они столь быстро приняли «инициативу, Медузы», я не стал их останавливать, когда на рассвете они убили и съели мистера Исмея. Я мог понять их точку зрения. Всем было известно: с того момента, как мы вышли из Шербура, Исмей постоянно давил на капитана, требуя увеличить скорость, дабы мы пришли в Нью-Йорк во вторник вечером, а не в среду утром. Очевидно, Исмей хотел установить рекорд, чтобы время перехода через Атлантику у «Титаника» в первом рейсе оказалось меньше, чем у его близнеца «Олимпика». Кроме того, Исмей ни у кого не вызывал симпатии.

Я также не стал возражать, когда задушили и съели мистера Мэрдока. В моем решении не было ничего личного или мстительного. Я бы молча согласился даже в том случае, если бы мы не питали отвращение друг к другу. Если бы Мэрдок не отдал столь идиотские распоряжения ночью 14 апреля, в 23.40, мы не оказались бы в такой ситуации. «Право руля!» — приказал он. Пока все было правильно. Если бы он далее промолчал, то мы прошли бы в нескольких футах от айсберга. Но тут он добавил: «Полный назад!» Что за идиотский маневр Мэрдок пытался совершить? Подать корабль назад, словно это чертов автомобиль? Он добился лишь того, что подверг серьезной опасности руль, а ледяной колосс разрезал нас, как горячий нож режет кусок масла.

Однако, когда заговорили о мистере Эндрюсе, я провел черту. Да, еще до того, как «Титаник» вышел в море, Эндрюсу следовало бы протестовать, поскольку спасательных шлюпок было слишком мало. И во время проектирования корабля он должен был предусмотреть сплошные, до потолка, переборки, тогда при наличии пробоины водонепроницаемые отсеки не стали бы один за другим заполняться тоннами морской воды. Но ведь даже в самых безумных фантазиях мистер Эндрюс вряд ли мог бы вообразить трехсотфутовую пробоину в борту своего детища.

— Пусть тот из вас, кто создал более непотопляемый корабль, чем «Титаник», бросит в него первый камень, — заявил я толпе.

Медленно и неохотно они отступили. Сегодня я стал для Томаса Эндрюса вечным другом.


5 декабря 1912 года

20° 16′ с. ш., 52° 40′ з. д.

Просматривая свой журнал, я с досадой обнаружил, что записи в нем появляются весьма хаотично. Что я могу сказать? Письмо дается мне нелегко, к тому же я постоянно вынужден решать проблемы более насущные, нежели своевременная запись событий в судовой журнал этой лоханки.

С тех пор как мы спустились ниже тропика Рака, наше терпение испытывают штили. Естественно, мистер Футрель выдал подходящую строфу из Колриджа:

Стих ветр, и парус наш повис,
И горе к нам идет,
Лишь голос наш звучит в тиши
Тех молчаливых вод.

И все же мы нечто большее, чем придуманный поэтом корабль, плывущий по придуманному океану. «Ада» преодолевает невзгоды. Жизнь продолжается.

В августе юная миссис Астор родила, в чем ей добросовестно помогала доктор Эллис Лидер, единственная женщина-врач на борту. (Мать и ребенок чувствуют себя прекрасно.) Среди главных событий сентября хочу отметить чарующее публичное чтение новейшего детективного рассказа мистера Футреля про Думающую Машину в исполнении автора.[11] Он запишет его, когда мы достигнем суши. (Сюжет рассказа столь дьявольски хитроумен, что я не смею раскрывать какие-либо подробности.) В прошлом месяце наша театральная труппа поставила шекспировскую «Бурю». Режиссером была Маргарет Браун, а главную роль Миранды сыграла очаровательная звезда кинематографа Дороти Гибсон. (Сцена кораблекрушения спровоцировала неприятные воспоминания, но все прочее нас зачаровало.) И разумеется, каждое утро приносило нам обилие дней рождения. Мистер Футрель сообщил мне поразительный факт. Оказывается, в любой группе людей числом более двадцати трех с вероятностью выше пятидесяти процентов у двоих совпадут дни рождения. Я не смог понять его логику, но не намерен подвергать ее сомнению.

На романтическом фронте я с удовольствием наблюдаю за тем, как наш молодой радист Гарольд Брайд ухаживает за двадцатиоднолетней ирландской эмигранткой по имени Кэти Маллен. (Хотя мистер Брайд не был доволен, увидев, как я наблюдаю за ним.) В июне мистер и миссис Штраус отметили сорок первую годовщину свадьбы. (Мистер Лайтоллер организовал для них ужин при свечах над понтоном «Е».) В июле мистер Гуггенхайм и его возлюбленная, мадам Леотина Обер, наконец-то поженились. Церемонию провел рабби Минкофф. (Их медовый месяц прошел в бельведере над понтоном «Г».) Как ни печально, но в прошлом месяце мистер и миссис Уайденер решили развестись, несмотря на протесты отца Байлса и отца Монтвила. Уайденеры настаивали на том, что их решение никак не связано с пережитым во время катастрофы и полностью происходит из их разногласий по поводу избирательных прав женщин. Лично я не понимаю, почему слабый пол желает пятнать свою эмоциональность политикой, но, если дамы действительно хотят голосовать, я бы дал им такое право.


7 июля 1913 года

9° 19′ с. ш., 44° 42′ з. д.

По причинам, непостижимым для моих аналитических способностей, на борту «Ады» воцарилась стабильная жизнерадостность. Вопреки изоляции или, возможно, благодаря ей мы весьма привязались к нашей перенаселенной деревушке. Несмотря на случающиеся штили, как буквальные, так и фигуральные, наш странствующий тропический остров остается чрезвычайно приятным местом.

В этом мне оказывает неизмеримую помощь некомпетентность других капитанов. Благодаря обилию кораблекрушений и нашему умению вылавливать плавающие останки других судов мы осчастливлены постоянным запасом свежего мяса, хорошего эля, новыми игрушками для детей, новинками моды для дам первого класса, древесиной для новых архитектурных проектов, такелажем для улучшения нашей маневренности, оружием для отпугивания пиратов и чехольчиками из овечьей кожи для сдерживания нашей численности. Проплывите мимо «Ады» в любой субботний вечер, и вы увидите танцевальные марафоны, турниры по бриджу, игроков в покер, состязания в лото, хоровое пение и амурное общение любого рода, иногда с пересечением классовых барьеров. Мы — веселый плот.

Даже наша библиотека процветает. Последнее обстоятельство стало особенно ободряющим для юного Гарри Уайденера, нашего книголюба, которому требуется поддержка после развода родителей. Джейн Остин постоянно ходит по рукам, равно как Чарлз Диккенс, Антони Троллоп, Конан Дойль и эпический польский роман под названием «Камо грядеши», одновременно и набожный, и житейский. У нас также есть «Оксфордская книга английской поэзии», составленная в 1900 году Артуром Квиллер-Коучем, и теперь мне уже не понадобится терзать мистера Футреля, когда я захочу украсить журнал эпиграфом.

Прошло не менее десяти недель с тех пор, как кто-либо спрашивал, когда же мы доберемся до Малых Антильских островов. Как я могу объяснить это опрометчивое отношение к нашему спасению? Подозреваю, что сей феномен отчасти уходит корнями в специальные выпуски «Нью-Йорк геральд трибьюн» и «Манчестер гардиан», которые мы выловили в мае прошлого года. В обоих случаях главной темой была «Катастрофа „Титаника“: год спустя». Очевидно, внешний мир сумел извлечь из этой трагедии основательный моральный урок. Человек, как поняли наши наследники, есть существо порочное, подверженное ошибкам и беззащитное. Наша гордость недостойна того, чтобы ею гордиться. Несмотря на всю нашу техническую изобретательность, мы не боги и даже не творцы. Если человек хочет быть счастливым, ему лучше возделывать сад, чем пускать пыль в глаза, лучше заботиться о душе, чем умножать богатства.

Как можем мы радостно вернуться домой при традициях, преобладающих ныне в Северной Америке, Европе и Британской империи? Как посмеем мы разочаровать западную цивилизацию, вернувшись из мертвых? Я посоветовался с представителями от второго и третьего классов, а также от аристократии, и все одобрили мой вывод. Заявиться сейчас будет все равно что сказать: «Извините, друзья и соседи, но вы жили в идеалистической фантазии, ибо находчивая компания „Титаника“ в конце концов сумела одолеть Природу. Человеческий ум снова триумфально возобладал над космическим безразличием, так что давайте отложим эту сентиментальную болтовню о высокомерии и продолжим до отказа заполнять планету нашими изобретениями и игрушками».

Кстати говоря, у нас также имеются некоторые личные — можно даже назвать их эгоистическими — причины и дальше называть «Аду» нашим постоянным местом жительства. Полковник Астор, мистер Уайденер и мистер Гуггенхайм с большим недовольством отметили, что, судя по сообщениям в подобранных газетах, американское казначейство намерено ввести существенный налог для людей с их уровнем доходов. (Особенно иронично то, что этот налог предстоит платить ежегодно в день, когда «Титаник» пошел ко дну.) Преподобный Бейтман и отец Байлс утверждают, что здесь их прихожане оказались в сотню раз внимательнее к христианским посланиям, чем была их паства на суше. Не менее половины наших женатых мужчин, независимо от общественного положения, признались, что устали от оставшихся дома жен, и многие начали ухаживать за привлекательными девушками из третьего класса. Как ни удивительно, некоторые из замужних женщин, оказавшихся здесь без супругов, признались в аналогичных настроениях. Приведу для примера случай Маргарет Браун, нашей суфражистки и скандалистки из Денвера, заявившей, что ее брак с мистером Брауном утратил свое очарование много лет назад, отсюда и ее склонность бросаться на меня весьма шокирующим и, должен сказать, возбуждающим образом.

И разумеется, мы продолжаем расширять наши материальные удобства. На прошлой неделе мы сделали площадку для сквоша. Сегодня утром мистер Эндрюс показал мне план турецкой бани. Завтра я с офицерами буду решать, можем ли мы выделить часть запаса парусины эмигрантам для сооружения навеса, аналогичного той защите от солнца, какой наслаждаются наши обитатели первого и второго классов. В итоге создается впечатление, что я, как капитан этого сообщества, обязан бесконечно оттягивать наше прибытие на сушу. Энергичная миссис Браун с таким подходом полностью согласилась.


11 декабря 1913 года

10° 17′ с. ш.,32° 52′ з. д.

Вспоминая попытку Василия Плотчарского спровоцировать на «Аде» социалистическую революцию, я бы отметил, что все случившееся оказалось к лучшему. Как я и предполагал, этот человек одурманен идеями Троцкого. Поначалу он ограничивал свою политическую активность организацией маршей, митингов и забастовок среди пассажиров третьего класса и бывшего обслуживающего персонала «Титаника», протестуя против того, что он назвал «тираническим режимом царя Генри Уайлда и его декадентских придворных». Увы, вскоре Плотчарский и его приспешники взломали ящик с оружием и вооружились пистолетами, после чего начали агитировать за насильственное свержение моего режима.

Если бы не вмешательство нашего мастера логики, мистера Футреля, умеющего действовать столь же быстро, как его вымышленный герой Думающая Машина, призывы Плотчарского могли бы привести к кровопролитию. Вместо этого мистер Футрель объяснил троцкистам, что, согласно важнейшему откровению Карла Маркса, земля коллективного молока и бесклассового меда способна возникнуть лишь на обломках западных империалистических демократий. Рай для рабочих не может быть успешно организован внутри феодальных обществ, таких как современная Россия или, коли на то пошло, наша «Ада». В должное время и с научной неотвратимостью капиталистические экономики всего мира уступят железным повелениям истории, но пока даже самому убежденному большевику нужно набраться терпения.

Мистер Плотчарский его внимательно выслушал, провел следующий день в глубоких раздумьях — и отменил революцию. Если честно, то я не думаю, что он очень уж сильно ее желал.

Конечно, не все сторонники Василия Плотчарского были рады такому повороту событий, и один из них, мясник из Саутгемптона по имени Чарльз Барроу, стал доказывать, что мы должны незамедлительно учредить на борту «Ады» демократию как важнейший первый шаг на пути к социалистической утопии. Поначалу я возражал на аргументы мистера Барроу, пока он не добавил к разговору мясницкий нож, и тогда я заверил его, что не буду стоять на пути прогресса.

Вот так над «Адой» взошел сияющий новый день. Удивительная конструкция мистера Эндрюса теперь представляла собой нечто значительно большее, чем плот, а я — значительно меньшее, чем ее капитан. 13 октября, после почти единогласного голосования, при воздержавшихся мистере Плотчарском и полковнике Асторе, мы стали Народной республикой Адаленд. Наше конституционное собрание, включающее представителей от аристократии, территорий второго класса и кормы, затянулось на две недели. Джордж Уайденер, Джон Тэйер и сэр Космо-Дафф Гордон были возмущены итоговым документом, по большей части из-за того, что он запрещал создание государственной Церкви, вводил унитарный парламент без классовых различий и — благодаря неутомимым усилиям Маргарет Браун и ее команды суфражисток — предоставлял гражданские права каждой взрослой женщине. Я продолжаю убеждать Уайденера, Тэйера и Дафф-Гордона, что некоторая уступка современности все же лучше большевистской альтернативы.

13 ноября подавляющим большинством голосов я был избран первым премьер-министром Адаленда, тем самым отстояв платформу своей Партии равноправия и поколебав позиции Католической рабочей партии отца Перушица, Партии христианских предпринимателей сэра Космо, Партии технотопии Томаса Эндрюса и Коммунистической партии Василия Плотчарского. Через два дня после моего триумфа на выборах я попросил Молли Браун выйти за меня замуж. Она великолепно руководила моей избирательной кампанией, привлекла на нашу сторону более восьмидесяти процентов голосов женщин, и я знал, что она будет и превосходной женой.


17 апреля 1914 года

13° 15′ с. ш., 29° 11′ з. д.

Неделя началась чрезвычайно удачно. Вскоре после полудня, обшаривая останки фрегата под названием «Ганимед», мы обнаружили радиостанцию в комплекте с бензиновым генератором, снабжающим ее электричеством. Очень скоро Джон Филипс и Гарольд Брайд привели ее в рабочее состояние.

— У меня снова появились уши ангела, — заявил сияющий Филипс. — Я теперь могу пересказывать вам все слухи тревожного и беспокойного мира.

Вудро Вильсон был выбран двадцать восьмым президентом США. Вторая Балканская война завершилась мирным договором между Сербией и Турцией. Арестован Махатма Ганди, лидер индийского движения ненасильственного сопротивления. Скончался папа Пий X, его под именем Бенедикта XV сменил кардинал делла Кьеза. Эрнест Шеклтон отправился в экспедицию в Антарктику. Отважная суфражистка Эммелин Панкхёрст томится в тюрьме после попытки взорвать Ллойд Джорджа. Зрители в «Никелодеонах»[12] влюбились в персонаж по имени Бродяжка. Вскоре состоится открытие большого канала через Панамский перешеек. Вторая годовщина гибели «Титаника» стала поводом для проповедей, речей, газетных передовиц и богослужений по всему западному миру.

Боже праведный, неужели прошло уже два года? Кажется, только вчера я смотрел, как мистер Эндрюс разворачивает чертеж на столе в штурманской рубке. Сколько всего произошло с тех пор: спуск на воду «Ады», съедение Исмея и Мэрдока, сообщения о гибели пассажиров «Титаника», наше решение временно оставаться на плаву, рождение республики — не говоря уже о моей женитьбе на отважной Молли.

Адаленд продолжает курсировать по Атлантике, описывая широкую петлю, ограниченную на севере тропиком Рака, а на юге тропиком Козерога. Последний раз мы пересекали экватор в конце февраля. Миссис Уайлд отметила это событие организацией пышного бала-маскарада, напоминающего легендарные бразильские карнавалы. Он имел огромный успех, и мы, наверное, устроим его опять через три месяца, когда снова достигнем экватора.

Как минимум раз в неделю мы оказываемся на расстоянии оклика от очередного назойливого сухогруза или бесцеремонного парохода. Отчаянно гребя и поставив все паруса — мы сейчас способны поднять на перекладинах в общей сложности десять тысяч квадратных футов парусов, — мы всегда можем оторваться от непрошеного гостя. Теоретически, благодаря появившейся радиостанции, последняя такая выматывающая нервы погоня осталась в прошлом, ибо теперь Филипс и Брайд могут поднять тревогу задолго до того, как мы станем объектом непрошеной благотворительности.


2 сентября 1914 года

25° 48′ с. ш., 33° 16′ з. д.

Вопреки доводам разума, отвергнув всякую благопристойность, презрев все христианские ценности, мир начал войну.

Судя по радиоперехватам, Западный фронт растянулся на четыреста семьдесят миль через Северную Францию — боши с одной стороны, союзники с другой, — причем обе армии закопались в траншеи и обороняются с помощью пулеметов. Я представляю, как выглядит местность между ними: ничья земля, где властвует Смерть, взявшая отпуск на корабле мертвецов Колриджа и правящая теперь царством грязи, крови, костей, горчичного газа и колючей проволоки, в то время как Жизнь-в-Смерти причесывает желтые локоны, накрашивает рубиновые губки и заигрывает с парнями в траншеях. Как сказал мне Филипс, с 4 по 26 августа двести шестьдесят тысяч французских солдат умерли самой ужасной, мучительной и бессмысленной смертью, какую только можно представить.

— У меня создалось впечатление, что с тех пор, как «Титаник» пошел на дно два года назад, самообман утратил популярность в Европе, — заметила миссис Уайлд. — Чем же можно объяснить это безумие?

— Объяснить я не могу, — ответил я. — Но скажу, что теперь у нас появилось еще больше причин оставаться на «Аде».

Хотя основная часть этой бойни происходит за тысячи миль к северо-востоку, британцы и немцы ухитрились создать зону морской войны и здесь, в тропиках. Мистер Филипс предположил, что быстрый и мощно вооруженный флот под командованием адмирала Крэддока на борту флагмана «Гуд хоуп» сейчас бороздит эти воды в поисках двух германских крейсеров — «Дрездена», которого в последний раз видели у берегов бразильского штата Пернамбуко, и «Карлсруэ», недавно замеченного вблизи Кюрасао, одного из Малых Антильских островов. Если Крэддок не сможет поймать одну из этих крупных рыб, он удовольствуется одним из так называемых Q-кораблей — изначально небоевых судов, оснащенных орудиями и малокалиберными зенитками, выпущенных немцами в море в попытке уничтожить британское торговое судоходство в районе мыса Горн. В частности, Крэддок надеялся потопить «Кап Трафальгар», ныне носящий кодовое название «Хильфскрёйцер Б», и «Кронпринц Вильгельм», поименованный в честь самого кайзера.

Мы отслеживали радиопередачи круглосуточно, подслушивая беспрестанные излияния патриотизма Крэддока. Два часа назад мистер Брайд принес мне сообщение, из которого следовало, что «Кронпринц Вильгельм» преследуется «Карманией», одним из британских Q-кораблей, недавно присоединившихся к эскадре Крэддока. Брайд предупредил, что предстоящее сражение может произойти неподалеку от места, где мы находимся, примерно в двухстах милях южнее бразильского острова Тринидад (прошу не путать с островом Тринидад в Вест-Индии). Поэтому нам разумнее всего уплыть подальше отсюда, хотя в каком направлении — известно лишь Всевышнему.


14 сентября 1914 года

22° 15′ с. ш., 29° 52′ з. д.

День оказался полон головокружительными событиями. Приближаясь к Тринидаду, мы внезапно попали на войну, став очевидцами яростной схватки между «Карманией» и «Кронпринцем Вильгельмом». Сегодня вечером наши палубы окропились кровью. Пули и снаряды изорвали нам паруса. Из лазарета доносятся стоны и вздохи примерно сотни раненых немцев и британцев.

Прежде мне никогда не доводилось видеть сражение, равно как и другим гражданам Адаленда, за исключением майора Батта и полковника Уира, воевавших на Филиппинах во время Испано-американской войны. Мне сразу вспомнился «Берег Дувра». Темнеющая равнина, внезапные сигналы тревоги, несведущие армии, столкнувшиеся в сражении под вечер или, в данном случае, в полдень.

Целых два часа вооруженные торговые суда обстреливали друг друга из четырехдюймовых орудий, в то время как их корабли снабжения — у каждого из противников имелся эскорт из трех кораблей с углем — держались в отдалении, готовясь подбирать в море убитых и раненых. На борту «Ады» дети плакали от страха, взрослые сожалели о глупости происходящего, а обезумевшие собаки носились кругами, пытаясь скрыться от ужасного шума и грохота. С каждой минутой расстояние между «Карманией» и «Кронпринцем Вильгельмом» сокращалось, пока противники не оказались в считаных ярдах друг от друга, а их команды, выстроившись вдоль бортов, не стали перестреливаться из винтовок — подобная тактика странно напоминала сражения времен Наполеона, совершенно отличаясь от массированного пулеметного огня, обычного ныне на Западном фронте.

Поначалу я думал, что «Кармании» досталось хуже всего. На ее палубах бушевали пожары, мостик полностью разнесло снарядами, машины вышли из строя, и корабль начал тонуть. Но затем я понял, что «Вильгельм» смертельно ранен: корпус сильно накренился, команда спускала шлюпки, а корабли эскорта приближались к месту схватки, высматривая уцелевших. Очевидно, часть снарядов поразила «Вильгельма» ниже ватерлинии, пробив несколько отсеков. Даже айсберг в Северной Атлантике не смог бы определить его судьбу настолько категорически.

Из-за беспрестанных взрывов, распространяющихся пожаров, дождя пуль и общего хаоса почти три сотни моряков — около трех дюжин с «Кармании», остальные с «Вильгельма» — теперь оказались в воде, некоторые мертвые, некоторые раненые, но большинство лишь ошеломленные. Не менее половины оказавшихся за бортом поплыли к кораблям эскорта и спасательным шлюпкам своей нации, но другие проявили глубокий и понятный интерес к «Аде». Вот так и вышло, что нашей маленькой республике внезапно потребовалась иммиграционная политика.

В отличие от «Титаника», «Вильгельм» не переломился надвое. Он просто резко накренился на правый борт, а затем медленно, но неумолимо исчез в пучине. Пока он тонул, я провел совещание с лидерами нашего парламента, и мы вскоре приняли решение, которое я даже десять часов спустя все еще хочу назвать просвещенным. Мы будем спасать любого — не важно, британца или немца, — кто сумеет забраться к нам на борт самостоятельно, но при условии, что он согласится отказаться от своей национальности, принять документы, на основании которых был создан Адаленд, и клятвенно пообещать избавиться даже от мыслей перенести войну из внешнего мира в нашу плавучую суверенную и нейтральную страну. Как оказалось, каждый моряк, выслушав предложенные условия, немедленно с ними соглашался, хотя, несомненно, многие будущие граждане попросту говорили нам то, что мы хотели от них услышать.

Не имея оснащения для лечения тяжелораненых, мы были вынуждены оставить их кораблям сопровождения, и даже тех несчастных, кто отчаянно хотел присоединиться к нам. Я еще не скоро забуду покачивающиеся на волнах тела погибших в сражении у Тринидада. Даже майор Батт и полковник Уир никогда не видели такой бойни. Мальчик — все они были еще мальчишками — без нижней челюсти. Другой мальчик с обгоревшими руками. Парнишка-англичанин, чьи оторванные ноги плавали рядом, похожие на весла. Немецкий моряк с вывалившимися кишками, обмотавшимися вокруг его талии наподобие жуткого спасательного пояса. Перо дрожит у меня в руке. Я не могу больше писать.


29 октября 1914 года

10° 35′ с. ш., 38° 11′ з. д. ...

Скачать полную версию книги



Загрузка...

Вход в систему

Навигация

Поиск книг

 Популярные книги   Расширенный поиск книг

Последние комментарии

Последние публикации