загрузка...
Перескочить к меню

Повседневная жизнь советских писателей. 1930— 1950-е годы (fb2)

- Повседневная жизнь советских писателей. 1930— 1950-е годы (и.с. Живая история: Повседневная жизнь человечества) 3.1 Мб, 437с. (скачать fb2) - Валентина Алексеевна Антипина

Настройки текста:



Антипина В. А. Повседневная жизнь советских писателей. 1930–1950-е годы

Посвящается моему мужу Валерию Таллину

ВВЕДЕНИЕ

ИСТОРИЯ ВЕЛИКОГО, ТРАГИЧЕСКОГО И СМЕШНОГО

Как-то непроизвольно возникали в этой книге, написанной на основе сугубо научного подхода, ироничные эпиграфы и заголовки. Может быть, сама тема исследования, главным предметом которого являются материальные обстоятельства, условия жизни и быта советских писателей, к этому предрасполагает. Но, скорее всего, методы изучения истории повседневности вдруг еще раз со всей очевидностью обнаруживают: от великого до смешного — один шаг. А до трагического — еще меньше. Хотя трагизм судеб «инженеров человеческих душ» в основном остается за рамками этой книги. Он лишь незримо присутствует рядом, или, воспринимая беспристрастный характер направленного на него исследования, иногда вторгается в поле повествования в виде вечных констант человеческого бытия.

История повседневности в последние годы выделяется в самостоятельное научное направление, главный объект исследования которого — человек во всем многообразии его жизненных проявлений. Это — отрадная примета времени, потому что реконструкция человеческого опыта особенно важна для дальнейшего осмысления нашего прошлого, особенно советской эпохи. Ведь не секрет, все мы ощущаем, что во многом устаревшие методология и методика изучения истории советского общества не позволяют пока в полной мере переосмыслить многие важнейшие и внешне противоречивые культурно-исторические явления минувшего столетия. Учет повседневных реалий исторического процесса, воссоздание образа жизни людей — их труда и быта, радостей и горестей — дает возможность преодолеть существующий разрыв между тем, как отражается история общества в трудах исследователей и как представлен в них человек.

Уже сейчас формирующаяся методология истории повседневности позволяет, например, вопреки устоявшейся позиции историков «тоталитарного направления»[1], сделать вывод о том, что в советское время функции государственного контроля были отнюдь не всесильны, а общество — не таким уж уступчивым. При написании настоящей книги автор учитывал мнение целого ряда исследователей отечественной истории, которые считают, что никакой режим, включая сталинский, не мог существовать в социальном вакууме. Сталинская политика не только опиралась на определенные социальные группы, но и формировалась под их воздействием, в том числе и под влиянием интеллигенции[2]. Естественно, свободу и независимость отдельных социальных слоев нельзя абсолютизировать — государство в советской действительности играло особую роль. Точнее будет сказать, что шел непрерывный процесс заключения своеобразных договоров между государством и социальными группами. А в рамках этого процесса просматриваются и многообразие способов приспособления людей к существующим условиям, и их представления о возможной цене сделки с властью.

Учет этих особенностей составляет специфику методологической основы изучения истории повседневности в тех хронологических рамках, которых придерживается автор книги. Но, прежде чем перейти к теме, остановимся еще на нескольких необходимых, но отнюдь не сложных научных абстракциях. Отечественная наука еще не выработала строгого и единого понятия повседневности, хотя в некоторых серьезных исследованиях такие попытки делаются[3]. Как известно, у человека существует три вида взаимосвязанных базовых потребностей: биологические, социальные и духовные. Исходя из этого, автор рассматривает повседневную жизнь как комплекс прагматических усилий индивида, направленных на удовлетворение биологических, социальных и духовных потребностей, а также на преобразование внешних условий существования человека. В реальной жизни человека все эти компоненты тесно переплетаются. Например, его биологическая потребность в питании превращается в материальную. Удовлетворение этой потребности зависит от уровня доходов человека, от социальной среды, образования, нередко от религиозных и эстетических взглядов. Материальное положение человека влияет на его социальное положение и наоборот, принадлежность к той или иной социальной группе дает возможность приобщиться к определенным материальным благам. Вполне обоснованным выглядит вывод, что материальные потребности — это точка пересечения всех базовых потребностей человека, связанных с вещественным миром и отношением к нему.

При анализе повседневности рассматривается, как правило, жизненная практика тех или иных социальных и профессиональных слоев общества. Излишне говорить, что советские писатели представляют собой особую социально-профессиональную группу уже в силу специфики своей деятельности. В нашей книге понятия «писатель» и «литератор» используются как синонимы. Причем надо принять во внимание, что популярный вопрос, надо ли иметь писательское удостоверение для того, чтобы быть писателем, в исследуемый нами советский период (с начала тридцатых до середины пятидесятых годов) носил чисто риторический характер. Членский билет писательской организации нужно было иметь обязательно. Он давал возможность обладать статусом писателя официально, публиковать свои произведения, пользоваться теми или иными благами и привилегиями. Поэтому для исследования повседневности мы посчитали целесообразным выделить членов Союза советских писателей (ССП) в отдельную группу, так как их быт имел специфику по сравнению с теми, кто занимался литературной деятельностью, но не входил в эту организацию.

В работе над книгой автор опирался на большое количество исследований, касающихся деятельности Союза советских писателей, Литфонда, условий творчества литературной интеллигенции. Сюда можно отнести как фундаментальные труды по истории экономической, политической, социальной жизни советского общества, в которые вошли разделы, относящиеся к деятельности организаций советских писателей, так и работы по отдельным вопросам литературного процесса в СССР.

Труды, непосредственно посвященные истории повседневности, появились относительно недавно. Работы, вышедшие в рамках нового направления — исторической антропологии, помогли автору в проведении сравнительного анализа некоторых аспектов повседневной жизни различных социальных групп советского общества, включая, естественно, и литераторов.

В ряду использованной литературы особо хотелось бы выделить монографию Ш. Фрицпатрик «Повседневный сталинизм. Социальная история советской России в 30-е годы: город», посвященную широкому кругу вопросов по истории советской повседневности[4]. В работе исследованы материально-бытовые аспекты жизни различных социальных слоев, роль неформальных отношений в экономической жизни, семейные проблемы и положение женщины, влияние политики на повседневность. Этот труд базируется на малодоступных для российских ученых источниках, например, используются в нем материалы Гарвардского проекта. Ш. Фрицпатрик одна из первых применила в своих исследованиях методологию истории повседневности по отношению к советскому обществу, но макрообъяснительная модель советского строя, к которой она прибегает, не позволяет раскрыть взаимоотношения и взаимодействия власти и общества. В результате власть имущие и рядовые граждане оказываются как бы в «параллельных мирах» — живут бок о бок, но не влияют друг на друга.

Представляет интерес монография Н. Лебиной «Повседневная жизнь советского города: 1920–1930 годы»[5], в которой сопоставляются дореволюционные и советские нормы жизни. С переходом к новой политической системе «традиционные» социальные аномалии, такие, как пьянство, преступность, проституция, не исчезли сами по себе, как это предполагалось, и в борьбе с асоциальными проявлениями власть прибегла к политической риторике, пытаясь давать им классовые оценки. В тридцатые годы подобный подход распространился даже на отношение к проблемам взаимоотношения полов. Сделанный Н. Лебиной вывод о своеобразии представлений советского общества о норме и аномалии помогает нам понять видимые противоречия между самосознанием и образом жизни писателей, их отношением к труду как к служению высшим идеалам и отнюдь не безупречным поведением в быту.

Характерные особенности повседневной жизни в периоды нэпа и хрущевской оттепели исследуются в книге, написанной Н. Лебиной в соавторстве с А. Чистиковым[6].

Проблемам повседневности позднего сталинизма посвящена монография Е. Зубковой. Рассматривая социально-психологические аспекты послевоенной жизни, автор приходит к выводу, что «война сформировала другого человека и другое общество, с иными демографическими и структурными характеристиками, с высокой степенью мобильности»[7]. Воспоминания литераторов подтверждают, что изменения общественных настроений, в том числе и в писательской среде, действительно произошли.

Предлагаемая читателю книга построена на широкой и многообразной источниковой базе. Правда, информация, содержащаяся в архивных фондах организаций, деятельность которых рассматривается в работе, часто отличается фрагментарностью. Поэтому автор постоянно прибегает к попыткам выявить взаимосвязь между документами различных учреждений и источниками личного происхождения. Активное использование в исследовании элементов институционального подхода, в первую очередь изучение материалов деятельности Союза советских писателей и его руководящих органов, позволяет более полно реконструировать повседневную жизнь литераторов. Именно в этих целях был обработан уникальный массив документов Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ): протоколы и материалы заседаний, постановления Президиума и секретариата Союза писателей, переписка его руководящих органов и отдельных писателей с руководящими лицами партии и государства, данные о материально-бытовых и жилищных условиях литераторов, о состоянии их здоровья.

Автором использовались хранящиеся в РГАЛИ документы Литературного фонда СССР, а также личные фонды некоторых писателей. Личные фонды неоднородны: некоторые из них содержат только рабочие материалы писателей и варианты их произведений, в других есть дневниковые записи и коллекции писем. Особый интерес представляли документы, непосредственно связанные с повседневной жизнью и бытом: переписки по квартирным и дачным вопросам, различные справки и выписки.

Среди использованных опубликованных источников следует упомянуть партийно-государственные нормативные акты, о существовании которых до недавнего времени знал только ограниченный круг лиц[8], статистические сборники[9], содержащие данные по экономической и социальной истории СССР, часть из которых уже обработана исследователями[10].

Многие источники личного характера отличаются субъективизмом авторов и отражают их стремление представить себя в лучшем свете. Наиболее свойственно это профессиональным литераторам, прекрасно владеющим пером и мастерством выстраивания сюжетов. Надо сказать, что повседневная жизнь в мемуарах крупных представителей советской литературы отражена довольно скупо — куда более информативны воспоминания менее известных и популярных литераторов, а также родственников писателей, прежде всего их жен.

При написании книги автор изучил материалы периодической печати, прежде всего публикации «Литературной газеты» — официального органа Правления Союза советских писателей. Особенно широко страницы этого издания отражали разные стороны повседневной жизни писателей в тридцатые годы. Со второй половины сороковых годов, по мере того как газета становилась массовым изданием, подобных сюжетов в ней поубавилось.

Важное место отведено анализу писем в Союз советских писателей, записей в дневниках дежурств в Правлении писательской организации. Это позволяет не только выявить круг жизненных потребностей и запросов писателей, но и предоставляет нашим читателям возможность самим сделать выводы о характере социальных и материальных амбиций тружеников пера, о том, насколько адекватны их претензии конкретным историческим условиям.

СОВЕТСКИЙ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ ВСЕ

Раз, два, три, четыре, пять,
И в порядке дисциплины
Бабы, школьники, мужчины,
Сядем повести писать[11].

Более полутора тысяч писем, проанализированных во время подготовки материалов книги, составляют примерно 85–90 процентов от всей корреспонденции, хранящейся в фонде Союза советских писателей в РГАЛИ[12].

На протяжении всего рассматриваемого периода в письмах чаще всего содержались просьбы творческого характера, главным образом связанные с изданием произведений. Реже встречаются ходатайства о предоставлении литературных консультаций, рецензий, помощи в написании произведений. Обычно с этим обращались начинающие авторы, почерпнувшие в средствах массовой информации путеводную истину: советский человек может все — научиться можно всему. Вот и множилось число добровольных «учеников» литературного цеха, при этом нередко за перо брались передовики производства, стахановцы, военные. Желая непременно поделиться жизненным и профессиональным опытом, они обращались к писателям с просьбой помочь изложить свои мысли в письменном виде или же предоставляли уже готовые собственные сочинения, которые чаще всего художественными достоинствами не отличались. Многие из этих людей в качестве своих литконсультантов видели исключительно маститых писателей. Например, некий М. Шпанов выбирал для этой роли М. Шолохова, А. Фадеева, П. Павленко.

Важное место в почте Союза писателей занимали жалобы на необъективную критику в периодической печати и субъективную оценку произведений в издательствах и редакциях. Авторы подобных писем ожидали признания и опубликования своих трудов, наказания критиков и, по возможности, опровержения негативных отзывов в печати.

Большую группу писем объединяют просьбы оказать материальную помощь. Конечно, нередки случаи, когда за этими просьбами стояли подлинные страдания и безысходность. Например, уже находясь в ссылке, в самом конце 1936 года О. Мандельштам писал Н. Тихонову: «…Я тяжело болен, заброшен всеми и нищ… Добейтесь… скромной организованной советской поддержки. Имейте в виду, что служить я не могу, потому что стал не в шутку инвалидом. Не могу также переводить, потому что очень ослабел и даже забота над своим стихом, которую я не могу отложить, стоит мне многих припадков»[13]. Но были и письма, авторы которых свои претензии на материальную помощь обосновывали несколько странно. Уже упомянутый М. Шпанов передал М. Шолохову рукопись первого тома своего романа, сопроводив ее просьбой выделить 10 тысяч рублей аванса на окончание работы[14].

Целый ряд писем свидетельствует о том, что многие, даже состоявшиеся, писатели не могли обеспечить себя литературным трудом и просили предоставить работу литературного характера — редактора, консультанта, рецензента.

Значительное место в письмах занимали просьбы помочь решить всевозможные вопросы организационного характера. Чаще это были обращения за различного рода справками, разрешениями, ходатайствами и прочими бумажками, составлявшими неотъемлемый атрибут бюрократической машины советского общества. В военный период здесь больше просьб помочь реэвакуироваться или въехать в какой-либо крупный город — такая специфика вполне объяснима.

В тридцатые годы страну захлестнула волна доносов и анонимных обвинений. Писательская среда — не исключение. В ССП поступали письма с жалобами на деятельность и личную жизнь писателей, которые исходили как от коллег по цеху, так и от обычных граждан, зачастую даже не знакомых с обвиняемыми.

Среди обращений писателей, связанных с политикой, больше жалоб на политические обвинения, которые содержались в статьях, рецензиях, обращениях в руководящие органы. Многие авторы писем просят помочь снять судимость, оправдаться, так как считают себя несправедливо обвиненными. Те же, кто уже вышел из заключения, стремились добиться если не реабилитации, то, по крайней мере, восстановления в правах. Есть жалобы бывших заключенных на притеснения после возвращения домой. Этих литераторов не только отказывались публиковать, но порой даже не брали на самую неквалифицированную работу.

Интересно, что в письмах часто встречаются просьбы устроить личную встречу с кем-либо из руководителей Союза советских писателей. Это можно объяснить тем обстоятельством, что люди в то время подобному личному общению с власть имущими придавали очень большое, возможно, чрезмерное значение. Считалось, что вмешательство руководящего работника в решение наболевшей проблемы неминуемо будет способствовать благоприятному завершению любого дела.

Тематический спектр почты ССП весьма многообразен, а просьбы случались самые неожиданные. Например, жена Э. Багрицкого обратилась в Союз писателей с жалобой на действия скульптора, изваявшего бюст ее покойного мужа и сделавшего его посмертную маску. По ее мнению, бюст искажал образ мужа и его следовало бы запретить для демонстрации на публике. Маску же, по ее словам, скульптор продавал частным лицам и учреждениям по высокой цене. Багрицкая считала, что ССП должен добиться запрета на продажу маски. Встречаются письма, посвященные довольно экзотическим темам. Например, Б. Титов в своем письме от 8 апреля 1940 года сетовал на то, что в литературе не уделяется внимания половому вопросу, и просил дать критическую оценку работам Л. Толстого и Ф. Достоевского с точки зрения учения З. Фрейда. Также он просил заострить внимание общественности на страданиях «женственных мужчин» и необходимости создания произведений на тему сексуального начала в литературе и в философии Христа[15].

Огромное количество писем приходило от графоманов или содержало всевозможные склоки. Надо отметить, что многие любители эпистолярного жанра часто применяли самый проверенный способ воздействия на Союз писателей — завалить его письмами и обратиться к начальству более высокому (например, в Секретариат И. Сталина). Успех не гарантирован, но хоть какого-нибудь ответа добиться можно.

Любопытно, что в подавляющем большинстве случаев авторы писали исключительно о собственных нуждах и проблемах. Но есть и прецеденты (как в случаях с Е. Новиковой-Зариной или С. Федорченко), когда в письмах просят помочь другому человеку.

В РГАЛИ сохранился целый массив документов, представляющих собрание ответных писем критиков на запросы, разосланные в 1936 году ответственным секретарем Союза писателей В. Ставским. Судя по всему, литераторы неохотно участвовали в такого рода опросах, так как реально они ни на что не влияли. Б. Гиммельфарб в своем письме отвечает: «Признаюсь откровенно, что особенного желания писать Вам у меня нет. Едва ли Вы сможете прочитать 150 писем… К тому же опыт показал, что такие анкетные опросы ни к чему не ведут. Те же вопросы, что задаете теперь Вы, сейчас же после съезда задал нам, западникам, т. Шиллер, через год мы получили циркулярный опросный лист от т. Беспалова, а в сентябре этого года я удостоился беседы с т. Левиным»[16].

И все же характер писательской, именно писательской, организации в ответных письмах Ставскому проявился: более половины из них посвящены творческим вопросам. Трудно судить, насколько типичным следует считать отсутствие творческой среды для работников пера других направлений, но вот Н. Бельчиков отмечает среди литературоведов «полную разобщенность» и то, что «в Москве нет литературоведческого центра, где могли бы обсуждаться и изучаться проблемы литературоведения»[17].

Чувствуется, что литературная критика, редакторская оценка произведений — болевое звено для многих. Ведь с этим в основном была связана участь той или иной работы, а иногда и судьба писателя. В связи с этим надо отметить, что многие авторы признают и собственные пробелы в профессиональной подготовке, и низкий уровень работ своих коллег. «…Часто бываю угнетаем мыслью о низком уровне нашей критики, — пишет В. Асмус, — удивляюсь нежеланию (и неумению) наших критиков работать над повышением своего культурного, философского и эстетического уровня»[18].

По затронутому вопросу просматриваются противоположные точки зрения. Одни говорят о невозможности нормально работать из-за слишком пристального внимания общественности к мнению критиков. Например, Г. Мунблит пишет: «Основные задачи Союза писателей… заключаются в том, чтобы создать для критиков творческую среду, ликвидировать процветающую в критике ныне обезличку и уравниловку (выделено в тексте. — В. А.) и отделить критику от государства — т. е. убедить библиотекарей и читателей, что ругательная статья о книге еще не основание для того, чтобы считать эту книгу вредной, и что задача критики состоит не в том, чтобы регламентировать мнение читателя о книге, а в том, чтобы дать одну из возможных в этом случае точек зрения»[19]. Напротив, М. Винер полагает, «что большая часть писателей считает критику бесполезным делом».

Ряд литературных критиков упоминают об отсутствии библиографического кабинета и возможности достать для работы нужную книгу. Некоторые жалуются на то, что им не предоставляют возможность осуществить творческие командировки по стране и за рубеж. Но главное отнюдь не в этом. Даже по имеющимся письмам можно сделать вывод, что критическая литература и литературоведение развивались без должной теоретико-методологической основы и вынужденное использование в оценках произведений или анализе творчества какого-либо писателя понятий «партийность», «классовость», «идейность» самих критиков ставило в тупик. Невольно литераторы постоянно боялись оказаться противниками тех или иных партийных установок и, соответственно, подвергнуться опале. И именно в этом контексте следует воспринимать многие жалобы литературных критиков на их низкий социальный статус, на отсутствие внимания к их работе со стороны общественности и властей. М. Винер пишет: «…причиной отставания нашей критики является, на мой взгляд, некоторая дезориентация в методических установках у большей части наших критиков. Дискуссия против социологической вульгаризации марксизма, с одной стороны, и против ошибок Лифшица, с другой, к сожалению, не доведена до конца…»[20]

Отсюда и многие жалобы на групповщину: одни авторы прямо считают, что она, как правило, вызвана «происками объединившихся врагов советской власти», другие полагают, что даже любая организованная взаимопомощь литераторов просто противоречит всем установкам партии и правительства. Ведь в результате одни критики оказываются как бы в привилегированном положении и имеют возможность опубликовать свои произведения, а другие — нет.

Выявлению характера повседневной жизни литераторов, главным образом их потребностей, способствуют дневники дежурств Союза советских писателей, хранящиеся в РГАЛИ. К сожалению, это далеко не полный и не однородный массив документов[21], поэтому мы используем эти ценные исторические свидетельства в качестве лишь дополнительного источника в документальной основе нашей книги. Помимо того, что не все дневники вошли в коллекцию РГАЛИ, значительная часть материалов, например записи от руки Л. Леонова, не поддается расшифровке.

Особая ценность дневников дежурств как исторического источника состоит в том, что они содержат не только деловые записи о том, кто и зачем приходил в Правление ССП, но и личные, порой пространные комментарии дежурных по поводу состоявшихся встреч. Целый пантеон имен запечатлели эти пожелтевшие странички: Н. Асеев, В. Бахметьев, В. Иванов, А. Караваева, В. Катаев, В. Кирпотин, В. Лебедев-Кумач, С. Маршак, Н. Новиков-Прибой, П. Павленко, Ф. Панферов, К. Тренев, А. Фадеев, К. Федин (в довоенный период); В. Вишневский, Т. Горбатов, Н. Тихонов, К Симонов, Л. Леонов, К Чуковский, М. Шагинян (в послевоенный период). Всего же было проанализировано свыше двух тысяч записей.

Частенько писателям, дежурившим в Правлении Союза, приходилось выступать в роли своеобразных «врачей» и «ставить диагнозы» посетителям. И действительно, некоторые из последних вели себя более чем странно. В дневниках содержатся упоминания о целом ряде подобных эпизодов. Иногда после подобных встреч дежуривший просто записывал о своем посетителе: «больной», порой излагал суть беседы. Вот, например, впечатление П. Павленко, занесенное в журнал 16 июля 1940 года, о беседе с неким Брюхановым, который просил денег на ремонт дома: «…пишет книгу, „посвященную гениальному вождю Владимиру Ильичу Ленину и др. Я только что встал на точку литературы… Я работник отвлеченный“: имеет якобы архив большой ценности и библиотеку в 3000 томов. Просил денег на ремонт дома. Уже был у Погодина и Караваевой. Впечатление — несчастный истерик, рекомендовал подать заявление и опись документов его архива, но он не дослушал и убежал»[22].

Запись В. Иванова во время его дежурства от 5 июня 1940 года по поводу посетителя Сомова более категорична: «…сумасшедший. Принес стихотворение (неопубликованное), на основе которого доказывал, что по первому куплету его строится весь социализм, по второму — создана фигура рабочего и работницы, что стоит у входа в ВСХВ, а по третьему куплету — надо уничтожить всех бюрократов, которые не желают печатать его, Сомова. Я посмотрел в его отчаянно вытаращенные глаза, но все же набрался смелости и сказал, что „стих“, как он называет свою макулатуру, очень плох и печатать его не стоит»[23].

Естественно, больше всего личных обращений в Союз писателей преследовало цель прочитать свои произведения какому-нибудь именитому писателю и получить немедленный отзыв на них. Если им это удавалось, то, затаив дыхание, выслушивали «приговор». Многие собственными талантами не обольщались и на первых порах просили помощи в выборе темы или совета, стоит ли им вообще заниматься литературной деятельностью.

Почти столько же поступало просьб о рецензировании произведений. И здесь начинающие авторы опять-таки норовили вручить свой труд лично в руки знаменитости. Дежурившего в ССП они старались всячески убедить в необходимости прочесть их произведение, использовать для этого хотя бы несколько минут, отведенных на встречу.

Поток желающих стать писателем нарастал: труд очень прибыльный и больших усилий не требует. Н. Асеев рассказывал: «…приехал товарищ, который бросил работу фрезеровщика на заводе, принес громадные кипы стихов. Я спрашиваю, что нужно.

— Все продал, развелся с женой, приехал сюда. — Поставил чемоданы.

Он читал мне часа три свои стихи. Я ему объяснил, что это безнадежная вещь, что не надо ходить в Секретариат, по редакциям, а он сказал:

— Нет, приду в Союз. Скажи по-товарищески, товарищ Асеев, сколько платят за строчку?

— У тебя нет таких строчек.

— Скажи сколько?

— Два рубля.

— Если примут десятую долю того, что я написал, значит 5000 рубл[ей]. Я на это согласен»[24].

Интересно, что со временем мотивация обращений в Союз писателей у начинающих писателей меняется. Если в тридцатые, предвоенные, годы некоторые из них пытались всеми правдами и неправдами «пробить» свое произведение, ускорить издание, то позднее положение меняется. Например, С. Наровчатов отрицает наличие меркантильных мотивов у послевоенной, в конкретном случае — поэтической, молодежи: «По телефонным звонкам, через добрых знакомых, при случайных встречах, юные поэты добивались возможности прочитать свои стихи мастерам литературы. Никаких меркантильных целей вроде напечатания, редактирования, приема в какие-либо организации не преследовалось… Нужна была оценка стихов и способностей, а в заключение напутственное слово»[25].

Иные визиты в ССП напоминают, насколько причудливо политические проблемы сплелись с вопросами литературными. Так, 18 декабря 1940 года к В. Лебедеву-Кумачу пришла группа студентов с просьбой помочь устроить вечер С. Есенина и разобраться в некоторых сторонах его творчества. Василий Иванович записал в дневнике: «Обстоятельно объяснил им, что в Есенине нам нужно и можно взять себе и какие стороны его творчества не надо пропагандировать, особенно сейчас. Сказал, что Есенин — автор не запрещенный и вечер его сделать можно, но надо очень хорошо и умело его провести…»[26]

Встретившись 3 июля 1940 года с некой Хвалебно-вой и обсудив с ней положение дел в Союзе писателей, Вс. Вишневский оставил следующую запись: «После смерти А. М. Горького у нас стало меньше возможности и места, где можно было бы поговорить с крупными людьми по крупным вопросам жизни и нашего труда.

Последний большой разговор в ЦК был весной 1938 г. Он много дал, но вот уже больше двух лет писатели коллективом, активом не беседовали с вождями»[27].

Если личные обращения в Союз советских писателей, связанные с творческими вопросами, носили порой странные оттенки, то просьбы по материальным проблемам были чаще всего весьма конкретны и среди визитеров в общем потоке стояли на почетном втором месте. Ну а главный вопрос среди общей массы материальных — конечно же жилищный.

Довольно типичная ситуация. В. Авдеев пришел к В. Иванову 14 октября 1940 года с просьбой предоставить работу: «С огромным трудом протолкнули мы книгу его рассказов в „Сов. Писатель“. Там ее уже набрали. Затем запретили. Затем — разрешили… Тем временем… от парня ушла жена с 6-летним ребенком, и Авдеев теперь и без квартиры (жил у жены) и без денег… Очень прошу А. Фадеева поговорить с ним (в № 7–8 „Лит. Критика“ вышла статья о новой повести Авдеева, а он и этому не рад!)»[28].

Кстати, обратим внимание, что и в письменных и в личных обращениях в Союз писателей превалируют просьбы творческого и материального характера. Не стоит, наверное, объяснять, что есть период, на который эта тенденция не распространяется — военные годы. В это время не только снизилось число прошений о материальной помощи, но и уменьшилось количество ходатайств о предоставлении работы литературного характера. Однако малообеспеченные категории писателей, с большими семьями или больные, вынуждены были просить дополнительные продуктовые карточки, прикрепить их к столовым или распределителям.

Если в тридцатые годы в ССП поступало очень много просьб дать консультацию или даже помочь написать произведение, ручеек подобных обращений позднее значительно иссяк. Видно, постепенно у населения все же возникло понимание, что писатель — это серьезная профессия. Вероятно, способствовало этому и образование в 1933 году Литературного института. Но тут возникла другая проблема: помогите устроиться в Литинститут.

Зато вот количество просьб отрецензировать уже готовые произведения оставалось постоянно на высоком уровне, и в годы Великой Отечественной войны, и особенно после ее окончания. Интересно, но в сороковые годы возросло количество жалоб на необъективную критику и просьб помочь опубликовать произведения. Естественно, связано это было с вполне понятными трудностями книгоиздания.

Неожиданно в послевоенные годы увеличилось количество просьб о переиздании литературных произведений. Очевидно, мало кто отваживался обращаться с подобными проблемами в писательские инстанции в военные годы. Теперь же, несмотря на значительные издательские трудности, формальных причин для отказов стало меньше.

Возвращаясь к ретроспективе, заметим, что на тридцатые годы приходится пик поступивших в Союз советских писателей жалоб на Литфонд и подшефные ему организации. Затем их количество снизилось более чем в четыре раза. Думается, что писатели после всех переживаний во время войны и послевоенной разрухи уяснили, что уж лучше помощь какая есть, чем ее полное отсутствие. Но вот бюрократическая машина и бумаготворчество в ССП в послевоенные годы возродились с новой силой: писатели вполне законно желали, чтобы эта организация выполняла все возложенные на нее функции. Это с одной стороны. С другой — в массе писем и обращений просматриваются иждивенческие настроения: некоторые требовали от ССП создания необходимых условий труда независимо от результатов их деятельности.

В почте Союза писателей появилось огромное количество писем от людей, не имевших к этой организации прямого отношения, от кругов, если так можно выразиться, «окололитературных». И они желали определенных материальных благ, прежде чем взяться за перо. Срабатывало обывательское представление о писательском труде: работа непыльная, можно «творить», не имея особых профессиональных навыков, да еще и гонорары немыслимые получать за это.

Оговоримся: упоминая о существовавших иждивенческих настроениях среди советских писателей в исследуемый нами период, мы обращаем внимание на необходимость дифференцированного подхода к этой проблеме в каждом конкретном случае и считаем, что иждивенчество было свойственно специфическому, но довольно широкому кругу литераторов. В отдельных работах, говоря об «иждивенчестве» писателей, на них порой распространяют еще такое свойство, как «инфантилизм», что, на наш взгляд, в подобном контексте выглядит не вполне уместно. Не будем забывать, что непосредственность в мировосприятии свойственна, а порой и необходима, многим писателям и художникам. Тем более нет смысла вступать в полемику с теми исследователями, которые считают иждивенчество свойственным вообще всему советскому народу.

Кстати, характер меркантильных обращений в ССП убедительно свидетельствует: если уж человек что-либо хотел получить от Союза писателей, то помимо настойчивости от него требовалось всякое отсутствие чувства скромности, а порой — и собственного достоинства, умение разжалобить адресата.

Надеемся, что последующие страницы книги помогут прояснить, в чем вина, а в чем беда наших литераторов, когда они во главу угла в общении с ССП и другими писательскими организациями ставили личные материально-бытовые вопросы.

Своеобразие отношений членов ССП и Правления Союза писателей наглядно проявлялось в приемные дни. По имеющимся сведениям, дежурившие в Правлении писатели, среди них и А. Фадеев, принимали в день от 10 до 15 человек Случались и коллективные визиты. Приемные часы, судя по всему, писатели назначали себе по собственному усмотрению — до или после обеда. Некоторые устанавливали прием на целый день с обеденным перерывом. Сам Фадеев, например, 17 сентября 1948 года работал с 9 до 11 часов, затем был перерыв, после которого он принимал посетителей с 14 часов 4 5 минут до 17 часов. 12 января 1949 года прием у него по каким-то причинам начался только в 20 часов, а последний посетитель зашел к нему в кабинет в 22 часа.

Вот как описывает приемы в Правлении ССП их очевидец Л. Гумилевский: «В небольшой приемной перед огромным кабинетом генерального секретаря собралось уже много народу. Секретарша записывала пришедших на разные листки: вызванных Фадеевым — на один и пришедших на прием без вызова — на другой. Я занял последний свободный стул, а народу становилось все больше и больше». Но в день, когда пришел автор, А. Фадеев все не появлялся: «Становилось душно, томительно и скучно. Час, назначенный для приема, давно уже прошел. Секретарша неизменно отвечала:

— Его вызвали… Он уже звонил, сейчас придет»[29].

В конце концов, когда Л. Гумилевский решил уйти, секретарь ему сообщила, что сегодня А. Фадеев точно будет, так как Александр Александрович уже пропустил два приемных дня. Но это сообщение только утвердило посетителя во мнении, что необходимо уходить. Спустя двадцать минут после того как Л. Гумилевский вернулся домой, ему позвонили и сообщили, что руководитель ССП уже пришел, но возвращаться в Правление было бы уже унизительно.

Настоящей напастью для дежурных были графоманы и любители легкого обогащения. Особенно доставалось тем писателям, кто слыл добрым, как, например, М. Луконин. «…Графоманы знали доброту Луконина, приходили, морочили ему голову и под конец просили деньги…

Авторы, подобно сыновьям лейтенанта Шмидта из Ильфа и Петрова, поделили сферы влияния на секретариат. Луконину достались самые сорвиголовы.

— Так бы и сказал. А то сидишь, рассуждаешь как большой, о Рильке и о Фолкнере, а на уме трехрублевка на пол-литра. На, иди, но пей не в ЦДЛ, здесь и без тебя хватает удальцов…»[30]Высокий процент обращений в Союз писателей по материальным вопросам, как мы сможем увидеть в дальнейшем, — не от хорошей жизни. И не от нее идут послевоенные просьбы улучшить питание и помочь с промтоварным снабжением (чаще — предметами первой необходимости). И конечно же, самая стабильная и злободневная проблема — жилищная.

Еще одна, почти случайная запись из подобных многочисленных сюжетов, запечатленных в дневнике дежурств Правления ССП. Некий Гольдберг пришел к Н. Погодину 20 августа 1940 года с просьбой принять его в ССП: «Поэтическая секция единогласно рекомендует его в союз. Не знаю, помогут ли ему в последнем… У него парализован сын, после того как попал под трамвай… Нужны средства. А их нет…»[31]

Многие писатели видели в ССП некую палочку-выручалочку, иногда — на все случаи жизни, часто — на всю жизнь. Власть тоже поддерживала подобные стремления, главным образом тем, что активно превозносила роль и особое значение «инженеров человеческих душ» в жизни общества. Но реальная практика была далека от риторики, а достойные доходы, льготы и привилегии — не для всех.

СКУЧНО НА I СЪЕЗДЕ…

В литературных кругах сложилось вполне устойчивое и не безосновательное мнение, что писатели лучше пишут, чем выступают с трибуны. Наша книга не ставит целью исследование глубинных идейных и художественных проблем советской литературы, хода их обсуждения на I Всесоюзном съезде советских писателей, который состоялся в Москве в августе 1934 года. Может, не тот тон задали докладчики, может, пионерские приветствия выглядели значительно бледнее былых рапповских речовок с зажигательными политическими доносами — увы, к этому времени канули в Лету неистовые ревнители пролетарской литературы со всей их революционно-классовой атрибутикой. Как бы там ни было — съезд оказался откровенно скучным.

Насколько искренним был душевный подъем депутатов, определить не трудно, ознакомившись со спец-сообщением секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР. М. Пришвин отмечал «скуку невыносимую», П. Романов — «отменную скуку и бюрократизм», П. Росков окрестил съезд «сонным царством», И. Бабель — «литературной панихидой»[32].

Вновь назначенный руководителем ССП А. Щербаков, побывав на съезде, сделал такую запись в своем дневнике: «На съезде был полчаса. Ушел. Тошно»[33].

По мнению А. Жданова, писатели-коммунисты выступили на съезде значительно бледнее, серее, чем беспартийные. Правда, он не согласился с суждением, высказанным М. Горьким, что коммунисты не пользуются никаким авторитетом в писательской среде[34].

До определенной степени предшественником Союза советских писателей можно считать РАПП (Российскую ассоциацию пролетарских писателей). В свое время сама партия поставила ее в исключительное положение по отношению к другим литературным течениям и группам. Эта организация не приобрела бы такого влияния на писательскую жизнь, не смогла бы осуществлять свою политику «диктата и окрика», если бы не имела постоянной поддержки со стороны партийных органов. Вся ее деятельность регламентировалась аппаратом ЦК партии, ее лидеры отбирались и сменялись путем кооптирования по решению партийных инстанций.

Но стремление рапповцев к диктату и гегемонии в творческой жизни писателей перестало устраивать власть. Во-первых, в деятельности РАПП четко прослеживалось постоянное стремление подменять собою партию в деле руководства литературой. Во-вторых, действия организации приводили к острой борьбе между литераторами, вызывали недовольство значительной части писателей.

Когда, по мнению ВКП(б), РАПП выполнила свою историческую миссию, было принято решение о ее роспуске и создании единой писательской организации — Союза советских писателей.

Любопытно проследить, как в нашей литературе менялись характеристики количественного и качественного состава Союза писателей на момент проведения его первого съезда. Например, если откроем первое издание БСЭ, то узнаем, что ССП насчитывал в то время 1500 литераторов[35], а если под руку попадется третье издание БСЭ, то обнаружим более внушительную численность членов писательского Союза — 2500[36].

Вероятно, авторы второго издания энциклопедии основывались на данных, приведенных Л. Никулиным во время чтения доклада мандатной комиссии на Втором Всесоюзном съезде советских писателей, где он заявил: «В 1934 г. в Союзе советских писателей состояло 1500 членов и кандидатов»[37]. Кроме того, некоторую путаницу в определение количества членов ССП внесло существование института кандидатов в члены этой организации. Кандидаты, по сути, имели те же права, что и члены, кроме права избирать и быть избранными в руководящие органы Союза (в условиях тогдашней «демократии» отсутствие или наличие данного права не имело большого практического значения). Поэтому, когда приводили данные о численности ССП, кто-то включал в нее кандидатов, а кто-то — нет. К тому же надо учитывать склонность некоторых исследователей «округлять данные»[38].

Мы будем исходить из того, что к августу 1934 года в Союз входило 2500 членов и кандидатов в члены ССП, при этом кандидатами было около тысячи. По республикам СССР литераторы распределялись следующим образом: РСФСР — 1535 человек, Украина — 206, Белоруссия — около 100, Армения — 90, Азербайджан — 79, Туркмения — 26.

Представляет интерес партийный, социальный и профессиональный состав ССП. В 1934 году члены партии составляли около трети Союза. В РСФСР из числа 1535 писателей было 438 членов и кандидатов партии и 103 комсомольца. В последующем в писательской организации число партийцев росло неуклонно. Если на первом съезде они составляли 52,8 процента от делегатов, то на втором — 72,5 процента.

В Москве на август 1934 года насчитывалось 504 члена ССП. Из них из рабочих — 60 человек (11,9 процента), из крестьян — 41 (8,1 процента), из служащих — 260 (51,6 процента).

По творческой специализации писатели Москвы делились следующим образом: 220 (43,7 процента) прозаиков, 74 (14,7 процента) поэта, 51 (10,1 процента) драматург, 60 (11,9 процента) критиков, 22 (4,5 процента) переводчика, 13 (2,6 процента) детских писателей[39].

В 1941 году насчитывалось 3000–3300 членов и кандидатов ССП. Из них[40]:

В Москве ок. 840 В Армении ок. 100
В Ленинграде 300–320 В Казахстане 80
В областях РСФСР 80 В Узбекистане 70
На Украине 300 В Белоруссии 60
В Грузии 170 В Татарии 45
В Азербайджане 100 В Киргизии 40

Более тысячи литераторов добровольно ушли на фронт или работали военными корреспондентами. 962 писателя были награждены боевыми орденами и медалями, 417 пали смертью храбрых[41].

Частично восстановить динамику количественного и качественного состава ССП позволяет анализ данных, представленных в издании «Союз писателей СССР. Справочник на 1950–51 гг.»[42]. В нем содержатся данные о 1804 членах ССП по СССР, включая сведения о 1118 писателях Российской Федерации. Безусловно, эти сведения не полные, но их репрезентативность обоснована тем, что они охватили более чем 50 процентов членов организации.

К своему второму съезду (1954 год) Союз советских писателей насчитывал 3695 человек (3142 члена и 553 кандидата)[43].

На протяжении рассматриваемого периода, то есть за 20 лет, численность ССП выросла за счет приема новых членов примерно на 1000 человек (на 25 процентов). К тому же не следует забывать, что многие члены ССП погибли во время Великой Отечественной войны (примерно 15 процентов). Кроме того, писатели не избежали репрессий. Из 571 делегата Первого съезда советских писателей было репрессировано примерно 180 человек (около трети).

Подавляющее число членов ССП составляли мужчины. Доля женщин выросла от 3,6 до 10 процентов (ко Второму съезду писателей).

Формы организации повседневной жизни писателей, воспринятые ССП и Литфондом, уходят своими корнями в дореволюционные годы и ранний советский период. Например, старейшая литературная организация Всероссийский союз поэтов (ВСП) в период Гражданской войны проводил поэтические встречи, организовал бесплатную столовую для всех нуждающихся литераторов, издал несколько сборников стихов. Кроме этого, литераторам выдавались безвозмездные ссуды, а желающим предоставлялись помещения для работы. При ВСП были подсобные предприятия: кафе, кинематограф и столовая, на выручку от которых он и осуществлял свою деятельность[44].

В период подготовки I съезда писателей начала работу комиссия по приему писателей в ССП. В нее вошли Вс. Иванов, П. Павленко, К. Федин, Н. Асеев, Ф. Гладков и А Афиногенов, а председателем был назначен П. Юдин.

15 августа 1934 года на собрании партгруппы Оргкомитета ССП Юдин заявил: «Заявления о принятии в СП написали буквально все писатели. Не осталось ни одного писателя, за исключением Анны Ахматовой, которые не подали бы заявления в Союз. Только она одна не подала такого заявления»[45].

Грешным делом заметим, вряд ли Оргкомитет Союза имел возможность с такой скрупулезностью подсчитать всех своих писателей — дело в принципе неосуществимое. Но идея власти — объединить всех писателей в одной организации — несомненна. Объединить и «подкормить», укрепить их позиции в литературной среде. На наш взгляд, верно подметил в своей диссертации А. Георгиев: «Устранение конкуренции было выгодно слабым в творческом отношении художникам и организациям их объединяющим. И, прежде всего, представителям пролетарского направления в искусстве»[46].

Многие писатели шли в ССП для того, чтобы получать различные льготы и привилегии. Причем подобных мотивов не особенно стеснялись. Поразителен пример Л. Ивановой, которая боялась, что в создаваемый писательский союз ее не примут, и просила «содействия и сочувствия»: «Я не могу не говорить, потому что мне умирать надо, потому что я с вами писателями — уже 10 лет, с 18-ти лет, и если вы меня выбросите из этого будущего Союза Советских Писателей, я пущу себе пулю в лоб». При этом назвать свои произведения потенциальная «самоубийца» не смогла, так как ничего не написала. Причиной своего литературного «молчания» она назвала плохие жилищные условия.

В очереди за заветными корочками выстроились куплетисты, либреттисты… Участник II пленума Оргкомитета ССП Никонов, говоря о жаждущих любой ценой попасть в члены Союза, сравнил их с очередью, которая «…напоминает давку около какой-нибудь столовой или закрытого распределителя»[47].

Была сделана безуспешная попытка провести дискуссию о том, кого следует, а кого не следует принимать в ССП. «Литературная газета»[48] отреагировала на нее вяло, а на местах она оказалась как бы и вовсе ни к чему. Причину подобного поведения литераторов неплохо объяснил А. Георгиев: «В среде литераторов существовало отчетливое понимание того, что вопрос решен политическим руководством принципиально — место в Союзе предоставлено тем, кто трудится на литературном поприще и поддерживает советскую власть»[49].

Союз писателей неоднократно предпринимал попытки «очистить» свои ряды. В 1938 году было принято постановление ССП, в котором говорилось: «С целью освобождения Союза Писателей от излишнего балласта и создания творчески жизненного состава Союза, считать необходимым пересмотреть списки членов и кандидатов ССП…»[50] В ходе пересмотра списков выяснились интересные подробности. Так, в ССП состоял чувашский писатель Григорьев, который давно ничего не писал. Основание числиться в ССП он приобрел тем, что в 1933 году опубликовал несколько стихотворений в газете «Канаш». Здесь надо отметить, что и сам Григорьев не очень настаивал на звании писателя и не захотел явиться на заседание Президиума ССП, где рассматривался вопрос о его пребывании в ССП[51].

О том, как зачастую проходила процедура приема в ССП, красноречиво свидетельствует письмо В. Герасимовой и А. Караваевой члену Политбюро ЦК ВКП(б) А. Андрееву от 2 марта 1938 года. В нем они пишут: «На другой же день на заседание президиума по важному вопросу приема в союз новых членов пришел… только один член президиума. Принимаемые в ССП должны были голосовать сами за себя»[52].

В 1937 году о курьезном случае при приеме в Союз писателей рассказал В. Ставский: «Обсуждали на комиссии кандидатуру Кальма. Люди спорят, один говорит за, другой — против, один говорит хороший, талантливый человек, принять, другой говорит: какой талант, он кроме репортерских заметок ничего не пишет. Спор идет одну четверть часа, вторую четверть часа.

Наконец кому-то приходит в голову посмотреть анкету. И оказывается, что спорят о Кальме, о нем, а в анкете написано Кальма, — она, — детский писатель»[53].

На всем протяжении деятельности писательской организации обоснования принятия того или иного литератора в ССП зачастую имели мало отношения к творчеству. Например, в 1944 году В. Вересаев писал некоему Дмитрию Алексеевичу о детском писателе И. Масиленко. В письме он просил о его приеме в ССП: «Сейчас у него одного легкого совсем нет. Два года пролежал… Страдает постоянными легочными кровотечениями… Для него пройти в Союз, это вопрос существования. Те небольшие льготы, которыми пользуется член Союза, могут его спасти от смерти»[54].

Руководство ССП признавало, что в их организации много лишних людей, и в марте 1953 года в записке в ЦК КПСС отмечало две волны, которые привнесли в Союз много посторонних:

«Поблажки, допущенные при массовом приеме (в 1934 году во время организации ССП. — Я А), в дальнейшем вошли в практику работы Союза писателей… при приеме в ССП — снижались требования к вновь поступающим, благодаря плохому изучению вновь принимаемых, а зачастую и из непринципиальных, приятельских отношений.

Много случайных людей… попало в Союз писателей в годы войны и в первые послевоенные годы — в силу стремления большого числа лиц… проникнуть в Союз для получения материальных преимуществ, связанных с пребыванием в нем»[55].

Правда, необходимо отметить, что данное обращение в ЦК КПСС А. Фадеева, А. Суркова и К. Симонова носило антисемитский характер и явные отголоски борьбы с «безродными космополитами» 1949 года, так как в нем делался акцент на то, что большинство «засоряющих» организацию — евреи.

В Постановлении ЦК ВКП(б) 1925 года «О политике партии в области литературы» литераторов 1920-х годов условно разделяли на три категории: крестьянские, попутчики (то есть те, кто активно не высказывался против советской власти, но и не полностью соглашался с ее деятельностью) и пролетарские писатели. К середине 1930-х годов крестьянские писатели были, по сути, приравнены к антисоветским (тем, которых в СССР не осталось, которые уехали за границу). Затем эта схема перекочевала в литературоведческие и исторические труды[56]. Пользуясь этим делением, необходимо иметь в виду, что оно подвижно и умозрительно. Политические настроения зависели от изменяющейся политической ситуации, а интеллигенция никогда не была однородна.

Ко времени подготовки I съезда советских писателей антисоветские писатели (или те, кого к ним причисляла власть) либо эмигрировали, либо оказались в сталинских лагерях, либо прекратили свою активную деятельность. По существу, и к моменту образования ССП, и в дальнейшем сохранялись две категории литераторов. Идейные взгляды и ценностные основы творчества пролетарских писателей оставались неизменными — апологетика существующего строя, деятельности партии и правительства. Попутчики же чаще прибегали к мимикрии, старались уходить от острых тем. Но подобная схема отражает только глубинную политическую подоплеку, и то лишь весьма условно. До начала тридцатых годов советская литература оставалась, безусловно, полифоничной и многоголосой. Несмотря на то, что сначала по ней гуляла «рапповская дубина», а затем литературный процесс оказался в тисках партийно-государственной машины.

Существующие в научной литературе немногочисленные работы по истории I Всесоюзного съезда советских писателей в основном посвящены его политическим аспектам, влиянию на идейно-художественное развитие литературного процесса. Но, объединив писателей на одной идейной платформе и вооружив их творческим методом социалистического реализма, это мероприятие имело много и других жизненно важных для тружеников пера сторон. В силу темы нашей книги интересно проследить, как съезд вписался в повседневную жизнь литераторов, насколько отразил ее и какое воздействие оказал на повседневность писательского бытия.

Как известно, подготовка съезда началась с принятия известного Постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций»[57], согласно которому многочисленные писательские организации объединялись в одну, состоящую из писателей, полностью «поддерживающих платформу Советской власти».

7 мая 1932 года вышло Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «Практические мероприятия по проведению в жизнь решения о перестройке организаций писателей». Изначально съезд планировался как подконтрольное партии мероприятие: «С первых шагов подготовки съезда партия твердо взяла бразды правления в свои руки. Неоднократно совещания высшего руководства страны проводил лично Сталин с участием ближайшего окружения (Молотов, Каганович, Ворошилов и др.)…Они не только контролировали извне каждый шаг писателей, но даже были введены в структуру Оргкомитета (И. Гронский, В. Кирпотин, зав. Агитпропом ЦК А. Стецкий, А. Щербаков, который после съезда станет штатным оргсекретарем СП, не будучи никаким писателем, А. Жданов, который на съезде будет произносить речи от имени ЦК)»[58].

На квартире у М. Горького были устроены неформальные встречи писателей. На одной из них присутствовало много писателей, имевших самостоятельные, не очень-то угодные власти взгляды. Но до нее был брошен пробный шар: 20 октября 1932 года состоялась встреча с писателями-коммунистами. На ней И. Сталин обосновал необходимость создания новой писательской организации: «Вы [рапповцы] выдвигали и расхваливали своих, выдвигали подчас не в меру и не по заслугам, замалчивали и травили писателей, не принадлежащих к вашей группе, и тем самым отталкивали их от себя, вместо того чтобы привлекать их в нашу организацию и помогать их росту…

…Тут же рядом с вами росло и множилось море беспартийных писателей, которыми никто не руководил, которым никто не помогал, которые были беспризорными»[59].

17 мая 1932 года на Оргбюро ЦК ВКП(б) был утвержден Организационный комитет Союза советских писателей по РСФСР и принято решение о создании подобных комитетов в других республиках. Почетным председателем Союзного оргкомитета был избран А. М. Горький. Для того чтобы утвердить руководящие органы будущего союза и выработать его Устав, было решено созвать I съезд советских писателей.

С самого начала провести съезд намечалось с большим размахом — по замыслу организаторов, он должен был стать значительным событием в жизни всей страны. Но так как опыта подготовки и проведения подобных мероприятий не было, дата открытия съезда несколько раз менялась. На переносы сроков съезда влияли и другие обстоятельства. В результате в сентябре 1932 года Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) съезд был отложен до середины мая 1933 года. Затем последовало Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о созыве съезда в июне и, наконец, Политбюро ЦК ВКП(б) определило окончательную дату открытия съезда — 15 августа 1934 года.

В докладной записке секретаря фракции ВКП(б) Оргкомитета И. Гронского секретарям ЦК ВКП(б) И. Сталину и Л. Кагановичу от 16 марта 1933 года был описан примерный порядок дня, который включал вступительное слово А. М. Горького, политический доклад, выступления о задачах советской драматургии и об уставе ССП, доклад мандатной комиссии и выборы Правления Союза и ревизионной комиссий[60].

И. Гронский предложил предварительно утвердить тезисы докладов и резолюций, для чего докладчики обязывались предоставлять тексты своих выступлений заранее. Он также посчитал необходимым норму представительства на съезд «установить, исходя из общего количества делегатов съезда, в 500–600 человек, т. е. один делегат от десяти членов союза (по предварительным подсчетам союз будет иметь 5000 членов)».

В мае 1933 года работа по подготовке съезда застопорилась в связи с продолжительной болезнью И. Гронского. На время болезни его заменял А. Фадеев, а в помощь Александру Александровичу в Секретариат был введен В. Ставский.

Важнейшей вехой в подготовке съезда стала статья «О социалистическом реализме», написанная П. Юдиным вместе с А. Фадеевым. Она была рассмотрена и утверждена на Политбюро ЦК ВКП(б) 6 мая 1934 года, а затем опубликована в «Правде».

Особую роль в подготовке и проведении съезда сыграл вернувшийся из эмиграции в мае 1933 года М. Горький. Существует мнение В. Баранова о том, что перед съездом власть хотела деморализовать писателя, так как боялась, что помимо подготовленной и проверенной речи он сможет решиться на смелые высказывания, идущие вразрез с официальными установками. Поэтому Баранов допускает версию о том, что случившаяся 11 мая 1934 года смерть сына пролетарского писателя М. Пешкова — преднамеренное убийство[61]. Как бы то ни было, из-за состояния М. Горького после смерти сына съезд был в очередной раз отложен, на сей раз до середины августа 1934 года.

Сам Алексей Максимович прервал свое участие в подготовке съезда и 12–21 июля совершил путешествие на пароходе «Клара Цеткин».

В рамках мероприятий по подготовке к съезду прошли два пленума Всесоюзного оргкомитета, в печати было развернуто обсуждение творческих вопросов, проводились многочисленные мероприятия, призванные привлечь к писательскому форуму внимание общественности, пробудить интерес населения к художественной литературе. 15 мая 1934 года в Москве открылась выставка художественной литературы. Она разместилась в двух павильонах Центрального парка культуры и отдыха имени М. Горького и состояла из одиннадцати разделов с очень широкой тематикой[62]. По инициативе Горького бригады писателей выезжали в различные регионы страны.

В адрес съезда приходили многочисленные подарки. Писатель П. Лиходеев вспоминает: «…Был также подарок и от нашей школы — средней школы городка Сталино, Донбасс.

Это был адрес в красной бархатной папке. Эту папку мы делали сами. Мы написали на ватмане золотыми буквами: первому в истории человечества съезду советских писателей. Мы очень гордились этими словами, потому что они предвосхитили слова Максима Горького, который сказал, что это первый за всю многовековую историю литературы съезд литераторов советских социалистических республик…

Наш учитель рисования нарисовал в папке портрет Максима Горького. Я помню, что Горький получился плохо и узнать его можно было только по усам и жилистой шее…

Я не помню, кто выводил каллиграфическую вязь адреса. Но я помню, что это была девочка. Ее выбирали на пионерском сборе, обсуждали ее достоинства, напирая на дисциплину и хорошее поведение, а также на обещание подтянуться по математике и физике. И мы дали торжественное обещание, что девочка эта подтянется к началу нового учебного года и мы ей поможем. Мы стояли за нею, смотря, чтобы золотые чернила не капнули золотой кляксой. И когда клякса шлепалась, девочка плакала и брала новый лист ватмана, начиная сначала.

Этот адрес подписали золотыми буквами отличники учебы и активисты общественной работы. Девочка не подписала. Она не была ни активисткой, ни отличницей…»[63]Местом проведения съезда выбрали Колонный зал Дома союзов. Помещение готовили тщательно.

В. Кирпотин вспоминал: «Уже на пороге открытия неожиданно встал вопрос, как украсить Колонный зал Дома Союзов, предназначенный для первого в стране всесоюзного писательского форума. Не хотелось повторять привычных шаблонов. Но неприемлемы были и некоторые уж совсем фантастические проекты. На последнем совещании, проходившем в кабинете у Стецкого… я предложил развесить в зале портреты классиков. Стецкий встал, пожал мне руку — вопрос был решен»[64].

К съезду зал был радиофицирован. По радио предполагалось транслировать основные доклады и выступления писателей. Союзкинохроника должна была снять работу съезда. Была выделена специальная киногруппа — бригада операторов и осветителей. Отдельные выступления на съезде планировалось записать на радиопленку[65].

Прибывающие на съезд делегаты получали небольшую анкету: «Во время съезда предполагается организовать ряд встреч, экскурсий, просмотров пьес и кинокартин. Культкомиссия просит подчеркнуть перечисленные ниже мероприятия, в которых Вы хотели бы принять участие»[66]. Среди предложенных мероприятий значились экскурсии на Метрострой, на завод им. Горбунова, на автозавод им. Сталина, в аэропорт (полеты на аэропланах), на строительство канала Москва — Волга, на выставку «Наши достижения», в мототехническую часть имени Малиновского и в Кремль. Были запланированы встречи с учеными, архитекторами (для ознакомления с планом новой Москвы), иностранными писателями. Делегаты могли посетить театры и посмотреть постановки пьес «Чудесный сплав» В. Киршона и «Бойцы» Б. Ромашова. Московские кинотеатры предлагали им фильмы «Пышка», «Три песни о Ленине», «Восстание человека», «Веселые ребята».

В день открытия съезда, 17 августа 1934 года, перед Домом союзов собралась огромная толпа желающих воочию узреть известных писателей. Делегаты съезда с трудом протискивались через толпу. Одна из них, А. Караваева, вспоминала об этом дне: «..Я увидела большую и оживленную толпу. Среди говора и аплодисментов… слышался чей-то молодой голос, который энергично призывал: „Товарищи делегаты Первого съезда советских писателей! Входя в этот зал, не забудьте поднять ваш исторический мандат!.. Называйте, товарищи, вашу фамилию и предъявляйте ваш делегатский билет!“ …Собравшиеся дружными рукоплесканиями встречали появление нового делегата»[67].

Как известно, знаковой для судеб советской литературы стала речь, которую произнес на съезде М. Горький. Вот какое впечатление произвела она, например, на Н. Кончина: «Первый раз М. Горького я увидел на трибуне I съезда писателей в Москве. Он начал читать свою напечатанную речь, полную показной мудрости и псевдонаучности… ничего никто не слышит, что-то бубнит под нос. Все потихоньку стали уходить… Зал пустел… Он перестал читать после полутора страниц и сказал, что в брошюре, которую издадут, вся его речь будет. Это всех удовлетворило. Я читал речь… и удивлялся, зачем это ему надо: показывать свою эрудицию, от которой пахло потом, лженаукой и невероятной скукой… Значит, сдавать начал старик. Он потерял чувство действительности… Но иногда спохватывался, и тогда мелькал милый „путаник“ М. Горький, который в 19–21-м годах пошел против Ленина и написал прелестные „Несвоевременные мысли“ — искренний плод взволнованного сердца…»[68]

На съезде помимо писателей выступали рабочие и крестьяне. Состоялись встречи с авторами книги «База курносых» из Иркутска (их делегацию возглавлял поэт Иван Молчанов-Сибирский), с работниками ЦАГИ, которые проектировали самолет «Максим Горький», с железнодорожниками, с метростроевцами, с рабочими карандашной фабрики «Сакко и Ванцетти», а также состоялась поездка на канал «Москва — Волга».

Кроме того, 18 августа состоялся праздник, посвященный Дню авиации, в котором приняло участие 500 делегатов и 100 человек гостей. Вечером делегаты посетили летние сады и театры, писатели посмотрели спектакли «Фиалка Монмартра», «Женщина и море», «День и ночь». 19 августа в помещении Оргкомитета был проведен просмотр фильма «Челюскин», а на следующий день состоялась экскурсия в планетарий, прошел просмотр кинофильма «Новые энтузиасты». 21 августа делегаты осмотрели Музей западной живописи.

Освещение съезда в печати было довольно однообразным. Так, в «Литературной газете» оно сводилось в основном к публикации стенограмм выступлений, фотографий участников и интервью с ними. В «Вечерней Москве» помещались краткие отчеты о ходе работы съезда и небольшие интервью с делегатами, проникнутые пафосом о грандиозности происходящего.

Становилось очевидным, что средства массовой информации не обеспечивают того идеологического воздействия материалов съезда на массы, какое предполагалось. Поэтому 21 августа Политбюро ЦК ВКП(б) принимает постановление «Об усилении освещения в печати заседаний Всесоюзного съезда писателей». В частности, оно обязывало газеты «Правда» и «Известия» помещать речи ораторов от национальных литератур полностью или как минимум на две трети. Этим изданиям в период работы съезда разрешено было делать 4 или 2 дополнительные «вкладки»[69].

Главная политическая задача съезда — продемонстрировать единство советских писателей в поддержке коммунистической идеологии — традиционно решалась при участии НКВД. Еще до начала съезда, с весны 1934 года, секретно-политический отдел ГУГБ НКВД СССР начал составлять регулярные (примерно раз в 2–3 дня) спецсообщения. Их готовили начальники отделений НКВД и их информация представляла разительный контраст с бравурными статьями в газетах и воспоминаниями очевидцев, опубликованными позднее в советской печати.

В спецсообщении от 12 августа 1934 года содержалась характеристика делегаций, прибывающих на съезд (от УССР, БССР, Восточной Сибири и других республик и регионов)[70]. Как оказалось, среди делегатов были бывшие эсеры, анархисты, националисты. Некоторые из них в прошлом создавали антисоветские произведения и боролись с советской властью.

Во время работы съезда случился эпизод, не получивший, по понятным причинам, широкой огласки в советское время: была обнаружена подпольная листовка[71]. Она была написана карандашом под копирку печатными буквами и распространялась среди участников съезда по почте. Группа советских писателей обращалась к зарубежным коллегам. Авторы признавали, что их группа малочисленна, но оправдывали это тем, что остальные честные люди запуганы: «Мы даже дома часто избегаем говорить так, как думаем, ибо в СССР существует круговая система доноса». Они призывали не верить тому, о чем говорится на съезде, и начать борьбу с «советским фашизмом… Вы в страхе от германского фашизма — для нас Гитлер не страшен, он не отменял тайное голосование. Гитлер уважает плебисцит… Для Сталина — это буржуазные предрассудки»[72].

В обеспечении политического успеха съезда большую роль сыграли собрания делегатов-коммунистов, на которых звучало предупреждение об опасности групповых настроений. Видно, поэтому «все старались, как умели, перекрыть друг друга идейностью выступлений, глубиной постановки творческих вопросов, внешней отделкой речи»[73].

«С кем бы я ни беседовал о съезде, — говорил А. Карцев, — все сходились прежде всего на том, что это, по преимуществу, политика»[74].

Во время проведения съезда не дремала и Комгруппа Президиума. Когда поэты-коммунисты во главе с А. Безыменским решили «проработать» Бухарина на съезде из-за его «теперешних суждений и прежних ошибок», их намерение осудили, заявив о недопустимости предварительных групповых совещаний и политических обобщений[75].

Эффективность подобных предупреждений подтверждается и следующим эпизодом: «Федор Гладков пригласил Кириленко и других украинских писателей (преимущественно коммунистов) „пить чай“. Встреча не состоялась, так как приглашенные решили, что их могут обвинить в групповщине, на необходимость борьбы с которой в самой резкой форме им было указано на совещании делегации»[76].

Но все же, естественно, неформальные встречи писателей проходили — ведь не все они были настроены скептически по отношению к съезду. Многие испытывали эмоциональный подъем, который хотели выразить, другие, пользуясь счастливым случаем, обсуждали с коллегами творческие планы. П. Бровка вспоминал: «У нас, молодых, тогда было много незабываемых встреч. Мы восторженно следили за стариками, прислушивались к ним, а по вечерам собирались у кого-либо в гостиничном номере, а то и в небольшом подвальчике-ресторанчике на Тверской, ныне улице Горького»[77].

Еще одно воспоминание о неформальной встрече во время работы съезда принадлежит С Голованивскому: «Помню, что при выходе на улицу ко мне подошел А. И. Безыменский и тихонько попросил прийти в восемь часов к нему: соберутся и другие товарищи»[78]. Автор воспоминаний несколько опоздал на встречу. Когда он пришел, то понял, что попал не на ужин, как предполагал, а на импровизированное собрание. Там были Д. Бедный, И. Кулик, А. Жаров, А. Сурков, А. Прокофьев, М. Светлов, С. Кирсанов и другие, с которыми С. Голованивский был не знаком. Они обсуждали творческие вопросы.

Политические разговоры в кулуарах съезда становились известными власти благодаря осведомителям. Критика работы съезда велась делегатами и «справа», и «слева». Например, Семенко заметил: «И мы сидим и аплодируем, как заводные солдатики, а подлинные художники слова, борцы за национальную культуру гниют где-то в болотах Карелии и в застенках ГПУ»[79].

Критика с совершенно иных позиций звучала из уст П. Орешина: «Что можно ожидать от Бухарина, если он провозглашает первым поэтом бессмысленного и бессодержательного Пастернака… А то, что кругом кипит борьба, что революция продолжается, — об этом совершенно забыли».

В письме А. Жданова И. Сталину можно прочесть следующие строчки: «Съезд хвалят все вплоть до неисправимых скептиков и иронизеров, которых так немало в писательской среде»[80]. Но в первые дни работы съезда его организаторы испытывали серьезные опасения за его работу, так как он начинался с докладов, которые превращали съезд в скучнейшую процедуру. Поэтому многие делегаты бродили по кулуарам, а оживление происходило только во время прений.

Во время проведения съезда партийное руководство сообщило А. Щербакову, что его хотят «перебросить» в ССП. Радости у него это назначение не вызвало, в своем дневнике он записал: «„Мы вас [сказал Л. Каганович] хотим послать секретарем союза писателей“. Тут я действительно обалдел… Сейчас же мне было предложено пойти на съезд, начать знакомиться с писательской публикой»[81].

Одним из важнейших вопросов съезда было развитие национальных литератур и их взаимодействие с русской культурой. Первоначально в повестке дня этого вопроса не было. Но затем М. Горький собственноручно включил в план работы съезда доклады, посвященные украинской, белорусской, грузинской, татарской и другим национальным литературам[82]. В дело вмешался и сам И. Сталин. Вот свидетельство об этом Б. Жгенти: «…В период пребывания в Москве М. Торошелидзе был приглашен И. В. Сталиным, который пожелал ознакомиться с положениями доклада, предназначенного для прочтения на съезде. По возвращении в Тбилиси М. Торошелидзе срочно собрал тогдашнее руководство Союза и подробно рассказал нам о содержании этой беседы…

— Как? Вы скажете съезду, что грузинский народ только после Октябрьской революции обрел возможности творчества, а до той поры ничего не создал в области культуры?.. Передайте грузинским писателям от моего имени, что, если они не могут [создать] нечто подобное тому, что создали наши предшественники в области культуры и литературы, пусть хоть окажутся в состоянии показать это наследие»[83].

Прямо скажем, неглупое замечание. Пожелание Сталина было воплощено в жизнь: после съезда начался массовый перевод произведений национальных писателей на русский язык, а русских — на языки народов СССР.

В советское время было не принято соизмерять идейную значимость проводимых масштабных мероприятий с материальными затратами и организационными усилиями. Сохранившиеся архивные документы позволяют нам взглянуть на съезд и с этой стороны, тем более что отсюда открываются некоторые важные бытовые аспекты писательской жизни.

Съезд, как известно, проходил в течение двух недель. Стоимость эксплуатации зала, вмещающего 1600 человек, вместе с расходами на художественное оформление здания составила около 54 тысяч рублей[84]. Питание для делегатов съезда было централизованным и бесплатным. Осуществлялось оно в ресторане по Большому Филипповскому переулку. Стоимость дневного питания (завтрак, обед и ужин) составляла 40 рублей на человека, а общие расходы по этой статье достигли 300 тысяч рублей. Таким образом, идея власти «подкормить» своих писателей в дни работы съезда была осуществлена самым достойным образом. Ведь в то время средняя стоимость обеда рабочего составляла 84 копейки, служащего в учреждении —1 рубль 75 копеек, а хороший обед в коммерческом ресторане стоил 5 рублей 84 копейки[85].

В распоряжение участников и организаторов съезда было выделено 25 легковых машин, 6 автобусов, всем делегатам предоставили право бесплатно пользоваться общественным транспортом в Москве[86].

Делегаты были размещены в Большой Московской гостинице («Гранд Отель») — 100 человек, в гостинице «Россия» («Дом Востока») — 150, «Союзной» — 100 и в 3-м Доме ЦИК — 150.

Всех делегатов бесплатно фотографировали. Для них выписывали газеты, всем подарили специально выпущенные съездовские журналы. На это было потрачено 38 400 рублей.

Для большинства из участников съезда поездка в Москву давала возможность приобрести недоступные дефицитные товары. Массовые походы в магазины за покупками представляли серьезную «угрозу», поэтому снабжение делегатов также было централизованным — все они могли делать покупки в специализированном магазине № 118. Специально для них в магазин «завезли» фондовые товары (готовое платье, обувь, трикотаж), а также хлопчатобумажные и шелковые ткани, резиновые изделия, 400 патефонов, 8 тысяч грампластинок, 50 велосипедов, 200 карманных часов[87].

Хотя деньги на съезд отпускались щедрой рукой, но их все равно не хватало. Организаторы не скупились на дополнительные расходы. Существует любопытный документ, направленный на имя председателя Совнаркома В. М. Молотова:

«Оргкомитетом ССП для проведения 1-го Всесоюзного съезда Советских Писателей получено от Наркомфина СССР по бюджету 250 тыс. р., из резервного фонда СНК — получено 400 тыс. р. в июне и 200 т. р. в августе. Всего получено на проведение съезда 850 т. р.

Съезд должен был закончиться 25 августа, но в связи с перенесением открытия с 15 на 17-е и расширением работы съезда съезд закончился только 30 августа.

Фактические расходы на проведение съезда по заключенным договорам составляют приблизительно 1200 т. р.

Питание 600 чел. делегатов, 100 гостей и 80 чел. обслуживающего персонала 391 000 р.
Оплата проезда делегатов 450 чел. 80 000 р.
Суточные делегатам за время нахождения в пути 24 000 р.
Оплата гостиниц 90 000 р.
Оплата помещения в Доме союзов и художественное оформление помещения 60 000 р.
Культработа по обслуживанию делегатов (театры, экскурсии и пр.) 60 000 р.
Оплата транспорта (автобусы, автомобили) 50 000 р.
Стенограммы 15 000 р.
Канцелярские, типографские и почт. тел. расходы 15 000 р.
Организация выставки ЦПКиО 360 000 р.
Итого 1 185 000 р.

Таким образом, для покрытия всех расходов по съезду Оргкомитету ССП сейчас недостает 295 000 р.»[88]. Об этом же докладывал 28 августа 1934 года Молотову заместитель наркома финансов Левин[89].

Общие расходы на съезд стоили народному хозяйству страны суммы, равной годовой заработной плате 754 тружеников[90].

Уже после начала работы съезда его организаторы решили устроить прощальный банкет и обратились с просьбой организовать это мероприятие к директору Треста ресторанов Толчинскому. На 800 участников банкета в Колонном зале Дома союзов Тресту ресторанов было переведено 120 тысяч рублей[91]. Меню составлялось из расчета 150 рублей на человека. Удалось найти одно воспоминание об этом банкете: «Съезд писателей закончился несколько дней назад — банкетом в Колонном зале. Рассказывают, что было очень пьяно. Что какой-то нарезавшийся поэт ударил Таирова, обругав его предварительно „эстетом“…»[92]

В ходе работы съезда были совершены некоторые финансовые злоупотребления. В 1934 году директор Дома советского писателя Е. Чеботаревская выдала себе и другим работникам администрации премию из средств, выделенных на проведение съезда[93]. Позднее на это нарушение было указано инспектором Быстровым и директору пришлось давать письменные объяснения. В них она указала на то, что во время работы I съезда советских писателей ДСП вел «большую работу по организации вечеров, концертов и встреч, преимущественно в ночное время, по окончании заседаний съезда», за что, собственно, и была выписана премия всем работникам, принимавшим в этом участие. Выплату премиальных оформил помощник ответственного секретаря Крутиков из средств, отпущенных на проведение съезда. Самому директору была выдана компенсация в размере месячного оклада — 800 рублей. В то же время приказом директора была выдана компенсация в размере месячного оклада еще 14 сотрудникам ДСП. Кроме того, заседание рабочей тройки правления ДСП за ударную работу премировало 10 человек (шестерых — деньгами, а четверым была вынесена благодарность). Директор получил еще 350 рублей, а его заместитель — 300.

3 марта 1936 года Секретариат Правления Союза писателей обсудил вопрос о грубых нарушениях финансово-бюджетной дисциплины, в том числе неправильное оформление документов, несоблюдение правил по учету спецфонда и его расходованию, превышение имевшихся фондов по премированию. В результате был объявлен выговор директору Дома советского писателя Е. Чеботаревской, а заместителя директора ДСП Крылова и главного бухгалтера Серова освободили от работы. Секретариат постановил запретить дирекции ДСП всякие премирования без согласования с ним.

По этому поводу сохранилось высказывание А. Щербакова: «…в данном случае нет уголовного дела, некого под суд отдавать, но надо порядок в Доме Писателя навести, там нет единоначалия. Тов. Ляшкевич не имеет права распоряжаться вашими деньгами, если он неправильно действует — можете не подчиняться…»[94]

Были и другие злоупотребления. Р. Левин писал В. Молотову: «Обращают на себя внимание исключительно высокие расходы по организации выставки в ЦПКиО, на которую затрачено 337 тыс. руб.»[95]. Но, видимо, власти не хотели выносить сор из избы и расследование возможных финансовых нарушений так и не было предпринято.

Для более наглядного понимания, какие условия были созданы делегатам I писательского съезда, укажем, что в то время среднемесячная зарплата рабочего составляла 125 рублей, учителя — 100–130.

Несмотря на все усилия властей — подкормить и угодить — кулуарные оценки съезда резко отличались от помпезных газетных статей. Разброс мнений колебался в диапазоне от «ничего интересного» до «после съезда наше положение ухудшится». А. Митрофанов, например, считал, что Оргкомитет занимался только маститыми писателями, не обращал внимание на молодых[96]. «Ничего нового съезд не дал» — таково суждение Л. Леонова. Подобного взгляда придерживалась и Л. Сейфуллина: «Съезд не дал конкретных результатов». А. Карцев считал, что «… съезд, конечно, не может удовлетворить ни в малейшей степени: на нем, по существу, не был разрешен ни один конкретно-творческий вопрос».

Для выяснения настроений писателей после съезда секретно-политический отдел ГУГБ НКВД СССР продолжал составлять справки. Оказалось, что, разъехавшись по домам, писатели занялись решением бытовых вопросов. Некоторые отправились на отдых и в творческие командировки. В целом общественно-политические вопросы их мало интересовали. Такая вялая реакция на итоги съезда произвела глубокое впечатление на начальника секретно-политического отдела ГУГБ Г. Молчанова и его заместителя: «Более всего поражает то, что после съезда писателей очень мало говорят о нем. Словно все сговорились хранить молчание». Далее он сообщает, что на ряде встреч писателей по разным поводам (просмотр нового фильма, вечер встречи русских и грузинских писателей) о съезде не говорили ни слова.

О съезде стали быстро забывать.

Один из участников съезда В. Катаев считал важным итогом съезда появление нескольких крылатых выражений, произнесенных ораторами: «Сразу же понравился постоянно повторяющийся афоризм: „Писатели — инженеры человеческих душ“.

Это крылатое выражение впоследствии приписывалось разным лицам, но на самом деле его автором был Юрий Олеша, который за несколько дней до открытия съезда употребил его в своей статье, напечатанной, если мне не изменяет память, в „Известиях“»[97].

Другая крылатая фраза родилась уже на самом съезде, и ее автором был ленинградский писатель Соболев, произнесший с трибуны съезда: «Партия и правительство дали писателю все, отняв у него только одно — право писать плохо». Слукавил Соболев — очень много писателей смогли сохранить за собой такое право.

Спустя 20 лет I съезд стали рассматривать как эталон при подготовке второго писательского форума. Накануне проведения II съезда в 1954 году писатель М. Бубеннов, обеспокоенный его организацией, направил письмо Г. Маленкову, в котором, в частности, говорилось: «На Первом съезде писателей тон был задан докладом А. М. Горького… На Втором съезде основным докладчиком утвержден А. Сурков. Неплохой поэт и организатор, он очень часто и с пользой для дела выступает с речами на всевозможных собраниях, но вряд ли он сможет выступить с основным докладом на съезде, где требуется сделать глубокий философский анализ советской литературы за двадцать лет, где необходимо наметить пути развития литературы на будущее. Расстояние между А. Сурковым и М. Горьким так велико, что появление А Суркова на трибуне съезда в качестве учителя советской литературы может вызвать только иронию»[98].

М. Бубеннов не ошибся. После II съезда в писательский фольклор вошли такие выражения: «От I съезда до II — как от Горького до Суркова. Сущность съезда: II съезд — кто кого съест». О ходе II съезда шутили: «На съезде сперва было Гладковато, затем Шолоховато. Закончилось Сурковой массой»[99].

…Итак, I съезд писателей состоялся. Важнейшим политическим итогом его явилось то, что власть смогла утвердить обывателя в мысли о безусловном единстве советских литераторов. Забота о них была продемонстрирована со всей широтой, и подавляющее большинство писателей были готовы ответить на нее: часть — преданным служением, часть — оплаченными «услугами».

ЧАСТЬ I ГОДЫ ТРИДЦАТЫЕ: ФОРМИРОВАНИЕ УКЛАДА ЖИЗНИ

Творческий союз или канцелярия?

Союз писателей превращен в громадную служебную машину, работающую хотя и бешено, но на холостом ходу.[100]

Горький возглавить Союз советских писателей отказался. Нашел повод, ссылаясь на то, что в состав Правления вошли Ф. Панферов, В. Ермилов, А. Фадеев, В. Ставский. «Таким образом, — замечал он в своем письме в ЦК ВКП(б), — люди малограмотные будут руководить людьми значительно более грамотными, чем они»[101]. Субъективизм Алексея Максимовича в оценке людей и их творчества известен, но доля истины в этих словах все же была.

Помимо творческих и идеологических задач, поставленных властью перед ССП на I съезде писателей, на Союз были возложены обязанности по решению материальных проблем советских литераторов. Очень скоро стало ясно, что по другим проблемам писатели туда практически не обращаются. В докладной записке отдела культурно-просветительной работы ЦК ВКП(б) секретарям ЦК ВКП(б) о руководстве ССП СССР от 3 мая 1937 года сообщалось: «В Союз они [писатели] приходят только по бытовым вопросам (деньги, квартира, путевка на лечение), да и то неохотно, так как каждое их обращение в Союз связано с многочасовыми ожиданиями в очередях, чревато длинной и издевательской волокитой, грубостью и бездушием к их нуждам и запросам»[102].

С подобными характеристиками писательской организации, рождение которой в 1934 году стало едва ли не всенародным событием, мы еще столкнемся. Но прежде выясним, откуда в Союзе писателей брались довольно внушительные средства. Как юридическое лицо ССП имел право на владение и приобретение имущества, заключение договоров, мог создавать подсобные предприятия (дома писателей, клубы, дома отдыха, столовые, музеи, библиотеки, читальни, книжные лавки), заниматься издательской и иной деятельностью. Его средства складывались из вступительных и ежемесячных членских взносов, субсидий советских учреждений и общественных организаций, средств, поступающих в Литфонд, а также доходов от всей иной деятельности, предусмотренной уставом[103]. Однако это только формальная сторона дела.

Проанализировав систему финансирования ССП и других творческих союзов, А. Георгиев пришел к следующему выводу: «Союзы находились под тотальным финансовым контролем со стороны финансовых ведомств СССР и РСФСР»[104]. Смета ССП утверждалась в НКФ СССР не только общей суммой, но и по каждой конкретной статье. Исходя из анализа структуры источников доходов творческих союзов, исследователь утверждает: «…союзы художественной интеллигенции были в большей степени госбюджетными организациями (курсив мой. — В. А.)… Прямая и скрытая дотации, дополнительные ассигнования составляли более 50 % от суммы средств, получаемых союзами…

Сметы и отчеты о расходах не обсуждались и не утверждались на общих собраниях. Автор пришел к выводу, что они расходовались келейно»[105].

Может быть, в этом и следует искать главную причину того, что Союз советских писателей быстро превратился в обычную бюрократическую организацию с материально-бытовым уклоном. При этом особенностью ССП было то, что в работе его разветвленных бюрократических структур участвовали сами писатели. У многих литераторов появилась возможность не только выдвинуться в литературной среде, но и сделать бюрократическую карьеру (что было особенно важно для писателей посредственных). При этом заработная плата в структурах Союза была для них существенным подспорьем. А для некоторых и наоборот — литературное творчество уходило на второй план и превращалось во вспомогательный род деятельности. В качестве примера приведем размеры должностных окладов работников Литфонда в 1935 году: директор получал 750 рублей, его заместитель — 500, секретарь Правления — 300[106]. А для сравнения укажем, что в этот период средняя заработная плата в крупной промышленности составляла 194 рубля в месяц, в государственных административных учреждениях — 212, в управленческом аппарате народного хозяйства — 293, в общественных организациях — 255[107].

Склонность многих писателей к организационной и бюрократической деятельности к моменту создания ССП имела уже солидные традиции. Например, 4 января 1932 года в «Литературной газете» вышла статья, в которой были приведены отрывки из интервью писателей. Выяснилось, что писать им некогда. С. Фридман, секретарь МАПП (Московской ассоциации пролетарских писателей), член комиссии МАПП по созданию истории заводов, председатель редколлегии серии о героях пятилетки, член бюро правления РАПП, член редколлегий журналов «Октябрь» и «30 дней», член рабочего редсовета ГИХЛ, член президиума Литфонда, член жилкомиссии Мосгоркома писателей, признавался: «Творческой работой вынужден заниматься урывками в редкие выходные дни». В таком же духе высказались и другие участники интервью. Все они сошлись на том, что необходимо вводить в практику длительные творческие отпуска. В статье сделан вывод: «Борьба за новый тип писателя не закончится победой, если… не будет достигнуто равномерное, целесообразное разделение времени писателя для общественно-литературной и творческой работы…»

Писатели, работавшие в ССП, были так завалены работой, что на творчество не оставалось ни времени, ни сил. Автор критической статьи в «Литературной газете» от 20 марта 1938 года иронизирует по этому поводу: «Проще говоря, работа в Союзе писателей и занятия литературой при нынешних условиях несовместимы. Но представьте себе завод, в котором рабочий берет отпуск, чтобы по-стахановски работать». Он приходит к неутешительному выводу: «Союз писателей превращен в громадную служебную машину, работающую хотя и бешено, но на холостом ходу».

Негативное отношение многих писателей к собственному Союзу и его Правлению нарастало. Так, на совещании в редакции журнала «Наши достижения» 20 марта 1936 года Н. Зарудин говорил: «Зачем, писатели, Союз? Это же бюрократическая организация. Настоящий мужественный, большой писатель не должен продаваться в Союз»[108]. На этом же совещании было решено составить декларацию, главная установка которой была такова: «Союз как организация слишком громоздок. Чтобы сделать эту организацию единой и работоспособной, ее нужно раздробить на творческие группировки».

В письмах писателей, пришедших в ответ на опрос В. Ставского, отчетливо видно, что литераторы сомневались в способности Союза решать их насущные проблемы. Некоторые из участников опроса больше доверяли личным связям с руководством ССП — прямое свидетельство того, что эта организация превращалась в недееспособного бюрократического монстра.

Состояние дел в Союзе советских писателей стало внушать опасение и руководству страны. Разумеется, в тот период для этого находилось прежде всего немало политических мотивов. Но были и другие причины. Отдел культпросветработы ЦК ВКП(б) информировал И. Сталина, Л. Кагановича, А. Андреева, А. Жданова, Н. Ежова о том, что фактически Союзом писателей единолично руководит В. Ставский. Под его руководством ССП «…из общественной организации превратился в казенное, сугубо бюрократическое учреждение, построенное на началах административно-управленческого аппарата»[109]. Президиум и Правление собираются крайне редко, жалобы, направленные в ССП, по два года лежат неразобранными, вопросы приема и исключения решаются «опросом», по отношению к начинающим и неизвестным писателям проявляется грубость.

28 февраля 1938 года секретарям ЦК ВКП(б) вновь направляется докладная записка о работе ССП, на этот раз от заведующего отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) А. Никитина. В ней отмечалось: «В центре его [ССП] внимания находится не писатель и его деятельность, а преимущественно лишь различные хозяйственные дела и окололитературные дрязги». Бюрократическая работа отвлекает писателей от творчества: «Союз превратился в какую-то огромную канцелярию, в недрах которой идут нескончаемые заседания… Ставский предложил дать писателю Вишневскому творческий отпуск. Вишневский, как известно, не работает в каком-либо учреждении и, следовательно, „творческий отпуск“ означает для него отпуск от бесконечных заседаний в Союзе»[110].

В том же году работа Правления ССП подверглась резкой критике в печати. В «Правде» было опубликовано письмо пяти писателей, недовольных его деятельностью. Появились также критические статьи в «Комсомольской правде» и «Литературной газете». Публикации вызвали отклик в писательской среде. Но откликнулись своеобразно. В Ленинграде состоялось заседание Правления Ленинградского отделения ССП. Но чем могла закончиться попытка бороться с бюрократией точно такими же бюрократическими методами? На заседании, которое длилось 11 (одиннадцать!) часов, до обсуждения главного вопроса так и не дошли. Долго обсуждали кандидатуру на пост заместителя директора Ленинградского отделения Управления по охране авторских прав, распределяли литфондовские ссуды, выделяли одному писателю жилплощадь… Закончилось заседание так: «В клубах табачного дыма маячили тени шести-семи писателей, выдержавших эту пытку временем. Измученные и измочаленные писатели стоически прослушали печальное повествование о положении в „Советском писателе“ и разошлись в час ночи…»[111]

В случаях, когда на заседаниях воцарялась нестерпимая скука, московских литераторов выручали архитектурные особенности помещения: «В московском клубе литераторов над старым залом имеется некоторое подобие антресолей с очень удобными ложами. Удобство их заключается в том, что, располагаясь в ложе, вы являетесь участником собрания, которое происходит в зале, и в то же время имеете возможность… подняться и, не нарушая приличий, тихонько удалиться»[112].

Многие писатели, подобно упомянутому Вишневскому, обремененные общественной работой, редактированием и другого рода нагрузками, вынуждены были работать и по ночам. Например, для С. Маршака стали нормой ночные бдения в редакции журнала «Костер», где он вместе со своими коллегами работал над рукописями. Однажды, когда редактирование рукописи Р. Васильевой «Фабричные заводские» затянулось до утра, Маршак был вынужден написать шутливую записку ее родителям, так как девушка опасалась их гнева:

Дана расписка
В том, что Раиска,
Родионова дочь,
Провела со мной ночь.
Но чиста ее совесть,
Она правила повесть.
Ушла в семь с половиной
Совершенно невинной[113].

Много времени у писателей занимали дежурства в Правлении, и они, естественно, всячески старались уклониться от этой общественной нагрузки. Единственным действенным стимулом оказался материальный — 20 ноября 1938 года было принято решение их дежурства оплачивать[114].

Чтобы как-то упорядочить работу Правления Союза писателей и сосредоточить его внимание на творческих проблемах, 2 июля 1938 года было принято постановление Президиума ССП, по которому решение всех материально-бытовых вопросов передавалось исключительно Правлению Литфонда[115]. Однако изменить сложившуюся ситуацию, видно, было уже невозможно. К. Федин записал в дневнике дежурств 11 октября 1939 года: «С грустью вижу, как много продолжает ходить народу в Союз писателей без всякого дела и по пустякам… Большинство забредает в Союз в поисках денег и отчасти… славы»[116]. Некоторые из дежуривших и вовсе приходили к выводу о бессмысленности этого занятия. Так, Н. Асеев считал, что «90 % людей приходит за тем, чтобы попросить квартиру, попросить помощь, т. к. умирает или болен ребенок и т. д.

А потом, когда приходишь еще раз на дежурство, то через три дневника видишь, что опять этот же человек приходил по такому же вопросу через три недели.

Это говорит о бесполезности работы, о том, что работу нужно перестроить…»[117]

25 ноября 1940 года К. Федин делает запись: «…курьезный случай: человек приехал из провинции в Москву с единой целью — составить сборник биографий писателей с портретами и проч. Для сей цели Пирожков желает получить адреса писателей, чтобы заставить литературу немножко поработать на него»[118].

Подобные посетители в то время были бедой не только Правления ССП, но и издательств, редакций журналов, куда любой желающий мог попасть беспрепятственно (охрана тогда была только в «Правде»). Л. Лазарев вспоминал о посетителях редакции «Литературной газеты» в пятидесятых годах. Один из них беспрерывно улыбался, но при этом совершенно серьезно заявил: «Пора разработать новый похоронный обряд. Надо автобус радиофицировать и сочинить новый похоронный марш. Вместо молитвы — стихи, пусть поэты напишут»[119].

В здании, где располагалось Правление ССП, было всегда многолюдно, случались и кражи. В связи с этим 11 января 1941 года заместитель секретаря Президиума ССП издал приказ № 9 по Правлению, в котором предписывалось всем заведующим отделениями и референтам после открытия комнат ключ оставлять в отделе, а при выходе из комнаты запирать ее и ключ оставлять дежурной уборщице или гардеробщику[120]. Кроме того, отныне всем посетителям и сотрудникам полагалось в обязательном порядке снимать верхнюю одежду и галоши. Тех, кто не выполнял это распоряжение, швейцары-гардеробщики имели право не пускать в помещение, а сотрудники ССП не принимать их. Также усиливались меры по экономии электроэнергии: необходимо было выключать свет по окончании работы и в перерывах мероприятий, наиболее энергоемкие приборы — люстры, софиты в зрительном зале — разрешалось включать только в исключительных случаях.

Еще одной проблемой Правления была обработка большого объема корреспонденции. Для упорядочения этого процесса был издан приказ № 90 от 4 июня 1941 года[121], согласно которому вводилась регистрация поступающей и исходящей корреспонденции. Передача корреспонденции в обход секретаря-делопроизводителя воспрещалась. Приказывалось также строго следить за тем, чтобы вся переписка бережно хранилась до сдачи ее в архив.

На нескончаемый поток посетителей с просьбами, далекими от творческих проблем литературы, сетовал Ф. Гладков, сделав запись в дневнике дежурств 9 апреля 1940 года: «И нечто ведомственное, учрежденческое во всем ощущении от работы в Союзе: люди приходят к нам за каким-то штампом, за визой, за вспоможением. И смотрят на нас, как на „инструкцию“»[122].

И все же такое положение в Союзе писателей, очевидно, устраивало не только его бюрократический аппарат, но и тех, кто присматривал за его работой сверху. Чем еще можно объяснить, что руководящим работникам ССП, Литфонда и Управления по охране авторских (ВУОАП) прав регулярно выделялись средства на премирование и другие нужды? Например, 20 августа 1938 года Управление делами СНК прислало в Правление ССП такой документ: «По поручению Совнаркома Союза ССР сообщаю, что СНК разрешил Правлению Союза Советских Писателей израсходовать в 1938 г. 100 тыс. рублей на улучшение соцбытобслуживания руководящих работников Союза Советских писателей, Литфонда СССР и Управления по охране авторских прав за счет экономии по сметам Литфонда СССР и управления по охране авторских прав»[123]. Подобные выплаты были ежегодными.

Безусловно, многие писатели пользовались поддержкой и помощью своего Союза. Например, в 1939 году А. Фадеев ходатайствовал за молодого писателя А. Раскина[124], который вместе с другим начинающим автором М. Слободским проявил незаурядные литературные способности (писали они вдвоем на манер И. Ильфа и Е. Петрова). Слободской уже отслужил в армии, а Раскина только призвали, и он служил далеко от Москвы. От имени Бюро Президиума ССП А. Фадеев просил перевести А. Раскина на военную службу в какой-либо столичной части или в газете.

В том же году на заседании закрытого Президиума ССП было принято решение о помощи А. Ахматовой[125]. У нее в то время резко ухудшились состояние здоровья и материальное положение. К тому же проживала Анна Андреевна на жилплощади бывшего мужа вместе с его семьей в крайне сложных бытовых условиях. Была направлена просьба в Ленинградский горсовет срочно предоставить А. Ахматовой отдельную жилплощадь, после чего Литфонд должен был обеспечить ей необходимую обстановку. ССП ходатайствовал также перед Совнаркомом о предоставлении ей персональной пенсии. До решения этого вопроса выплачивать ей пенсию, а также выдать безвозвратную ссуду в размере 3 тысяч рублей было поручено Литфонду[126].

Однако большинство писателей не питали иллюзий относительно характера деятельности ССП. Например, О. Берггольц писала в своем дневнике в мае 1941 года: «Да, Союз влачит жалкое существование, он почти умер, ну а как же может быть иначе в условиях такого террора по отношению к живому слову? Союз — бесправная, безавторитетная организация, которой может помыкать любой холуй из горкома и райкома, как бы безграмотен ни был. Сказал Маханов, что Ахматова — реакционная поэтесса, — ну, значит, и все будут бубнить, хотя никто с этим не согласен. Союз как организация создан лишь для того, чтоб хором произносить „чего изволите“ и „слушаюсь“»[127].

Моя инстанция — НКВД

Справедливость утверждения о том, что Союз больше занимался окололитературными дрязгами, нежели творческими вопросами, подтверждает ряд дел, рассмотренных в его руководящих органах.

9 января 1935 года на заседании Секретариата ССП обсуждалось дело Мирры Хенкиной[128], которая жаловалась на то, что издательства не публикуют ее стихи. Она считала, что причина этого — травля со стороны еврейской группы Укрнацмениздата. Ранее, когда Хенкиной было отказано в приеме в ССП, ряд писателей (Добрушин, Маркиш, Кушниров, Фанинберг) подписали письмо протеста, и в Союз ее все же приняли. Как выяснилось, письмо эти люди подписали, находясь под сильным давлением Хенкиной и в силу своего мягкосердечия. Но позднее они же отказывались включать ее произведения в альманахи и сборники. По заявлению Нусинова и Литвакова, единственной причиной этого было неудовлетворительное качество ее стихов. По их мнению, М. Хенкина не поэт, а графоман.

В. Ставский и Вс. Иванов считали необходимым тщательно разобраться в деле, так как имели место слишком серьезные взаимные обвинения сторон. По мнению А. Щербакова, в любом случае дело представляло серьезный общественный интерес: ведь если М. Хенкину не печатали по объективным причинам, то имело место беспринципное поведение группы еврейских писателей, протестовавших против отказа Хенкиной в приеме в ССП. Так или иначе, имело место издевательство над человеком, потому что в течение трех лет ее заверяли, что она поэтесса, но при этом не печатали, чем довели до тяжелого угнетенного состояния. Было принято решение создать комиссию, которой поручили разобраться в обстоятельствах дела в течение десяти дней.

Однако десяти дней не хватило — дело затянулось на несколько лет. Точку в нем поставило решение Правления ССП, которое признало, что заявление Хенкиной, Любомирского и Фанинберга о положении в еврейской секции ничем не обосновано и носит клеветнический характер. М. Хенкину, «которая в течение целого ряда лет ведет клеветническую деятельность в отношении еврейской секции и, принимая во внимание, что она не имеет литературных данных для того, чтобы находиться в составе ССП», из организации исключили[129].

В 1937–1938 годах рассматривалось дело Игната Простого (Моисеенко). В РГАЛИ сохранилось несколько десятков писем, которыми он буквально завалил руководящие органы и сотрудников ССП. Убежденный в своем литературном таланте и, естественно, в том, что талант этот недооценивают, он оказался без средств к существованию и в затруднительных обстоятельствах семейно-бытового характера (необходимо было уплатить алименты, на что не хватало денег, а в случае неуплаты ему грозили суд и тюремное заключение).

Со слов В. Катаева ситуация выглядела следующим образом. Он прочел рукопись И. Простого и написал рецензию с изложением основных недостатков работы. Из последующих писем И. Простого выяснилось, что он нуждается не только в творческой, но и в материальной помощи, так как ушел с основной работы, чтобы посвятить себя творчеству. В письме В. Ставскому В. Катаев писал: «Я не очень уверен, что по окончании эта рукопись годится для печати… да и по возрасту своему, насколько можно понять из письма, автора вряд ли можно причислить к категории „молодых рабочих авторов“». Однако приходит Валентин Петрович к совершенно изумительному выводу: «Но ввиду того, что тон его писем почти отчаянный, а союз, вообще говоря, оказывает такого рода помощь „начинающим“, я думаю, что сделать это надо». Далее в письме идет приписка от руки (кто ее автор, неизвестно): «Для того, чтоб помогать ему, — надо знать точно — талантлив ли он, — иначе совсем испортим человека, а он и без того, — горд до странности»[130].

Работники ССП совершенно растерялись. К. Федин отправил записку в Бюро Президиума ССП: «Что делать с Игн. Простым? Оба отзыва резко отрицательны… Помогать Простому — значит продолжать какое-то „обольщенье“; не помочь — оттолкнуть и м. б. погубить человека»[131].

П. Тесленко, вторая жена И. Моисеенко, сообщает Д. Кедрину, который с Игнатом был знаком, о тяжелом физическом и душевном состоянии мужа: он замкнут, все время лежит и о чем-то думает. «…Очень боюсь, — пишет она, — чтобы он чего-нибудь не выдумал страшного»[132].

Сам Моисеенко также написал Кедрину письмо, где сообщал о намерении совершить самоубийство. Кедрин делает следующий вывод: «…у меня мелькнула мысль, что И. Моисеенко, угрожая самоубийством, делает определенный ход, так как знает, что я сообщу об его письме в Союз писателей, и таким образом пытается добиться помощи себе путем своеобразного шантажа». Д. Кедрин послал ему пальто и сапоги, так как у того не было даже зимней одежды.

Воля к жизни у незадачливого литератора все же победила. В апреле 1938 года И. Моисеенко пишет письмо Сталину, которое попало в его Секретариат, судя по штампу на нем, 24 июня 1938 года[133]. Оно занимает 16 страниц, написанных убористым почерком. Автор излагает свое видение обстоятельств дела и обвиняет все известные ему литературные организации в невнимании к своему творчеству. 28 июля 1938 года он направляет в ЦК ВКП(б) письмо-памфлет «О забытых талантливых людях и безучастном отношении к ним руководителей Союза советских писателей»[134], а через месяц составляет на шести страницах письмо на имя К. Ворошилова.

В августе 1938 года Вс. Вишневский в своей записке В. Катаеву пишет о необходимости разрешить эту проблему[135]. В конце декабря 1938 года А. Фадеев посылает И. Моисеенко письмо, в котором сообщает о прочтении его рукописи. Перед Литфондом был поставлен вопрос о предоставлении ему материальной помощи[136].

Дело И. Моисеенко было наконец завершено 2 января 1939 года. На заседании Бюро Президиума ССП были сделаны следующие выводы: повесть И. Моисеенко «Мирные люди» не представляет художественной ценности, поэтому жалобы автора на отказ ее опубликовать являются необоснованными. Автор не имел достаточных причин бросать основную работу в расчете на литературный заработок Его жалобы на тяжелое материальное положение не имели серьезных оснований, так как он мог работать по своей основной специальности[137].

Пожалуй, еще более абсурдно выглядит дело Клары Блюм. Сначала его рассматривали на заседании пленума немецкой секции 2 ноября 1938 года. По сообщению Бехера, К Блюм сочла себя обиженной. Во-первых, на Гольперн, которая «…шутливо упрекнула ее в невнимательности за то, что она разбудила ее в выходной день в ¼ 10-го утра своим телефонным звонком из магазина по поводу материала на вечернее платье». Во-вторых, на товарищей, которые ездили вместе с ней в Болшево для осмотра дачи и оставили ее без внимания по дороге от Кузнецкого моста до гостиницы «Европа», тем самым отнесясь к ней как к «паршивой собаке». В телефонном разговоре с Гай К. Блюм сделала из этого эпизода вывод, что в немецкой секции ССП «…дает себя чувствовать вредительская линия 1936 г.»[138].

Затем К. Блюм выступила на бюро секции с несколькими обвинениями: в адрес Курелла, который сделал на вечере доклад и, говоря о лирике, упомянул только Бехера и не назвал ее, Блюм; в адрес немецкой секции, так как та не заботится о Доре Венчер, которая умирает с голоду; в адрес Гальперн, которая недостаточно поддержала К Блюм в конфликте с «Международной книгой» по поводу несвоевременной сдачи томика ее стихов и не помогала добиться от ГИХЛ повышения гонорара…

На заседании раздался здравый голос Шаррера, заявившего о том, что в столь сложное время недопустимо заниматься такими ничтожными вопросами. В ответ на это К. Блюм назвала его «бесхарактерным дураком», а Габора и Видемана окрестила «сволочами». Габор удостоился этого наименования после того, как обратился к ней со следующими словами: «Клара, ты сумасшедшая, посмотри на себя в зеркало, твое лицо искажено, как у сумасшедшей»[139].

Пять часов продолжалось заседание бюро секции. Так как собравшиеся не поддержали ее позиции, Блюм стала настаивать на созыве пленума. Хотя сначала ей было отказано в этом, пленум все же состоялся. На нем К. Блюм обрушилась с обвинениями теперь уже в адрес Аплетина, который не пригласил ее на заседание, посвященное антифашистской литературе.

Гальперн заявила о том, что истеричность К. Блюм известна всем, кто с ней имел дело. В немецкую секцию постоянно звонили из ССП, Гослитиздата, Литфонда с сообщениями о ее обмороках. Далее Гальперн рассказала: «…Покойный доктор Рубин из Литфонда однажды тоже позвонил по поводу такого обморока тов. Блюм и сообщил, что тов. Блюм отнюдь не так серьезно больна, как это принято считать, и что состояние ее сердца никак не оправдывает постоянных обмороков. Когда после этого я серьезно поговорила с тов. Блюм, в течение нескольких недель с ней можно было работать спокойно».

Так как пленум секции закончился для Блюм также неудачно и ее позицию подвергли критике, она закончила свое выступление таю «Вы не являетесь для меня инстанцией. Моей инстанцией является НКВД».

К. Блюм еще долго не оставляла попыток найти «правду». 1 декабря 1938 года вновь состоялось заседание немецкой секции[140]. Там выступил Курелла, который был заведующим отделом в библиотеке иностранной литературы, где в 1935 году работала Блюм. Он сообщил, что за время ее работы в библиотеке выяснилось, что ее знания в области литературы не соответствуют необходимым требованиям, и она совершила несколько крупных ошибок, за которые ее можно было снять с работы. Несмотря на это, на одном из производственных совещаний сектора она поставила вопрос о присвоении ей звания стахановки. В конце концов она вышла из зала и больше не вернулась. После этого К. Блюм несколько дней не появлялась на работе, за что была уволена. Затем она стала писать разоблачительные письма в райком, Наркомпрос и другие учреждения. Таким образом, видно, что манера общения с окружающим миром с 1935 года у К. Блюм не изменилась.

Согласно резолюции, принятой единогласно на этом заседании, было решено исключить ее из немецкой секции, а также обратиться к руководству ССП с просьбой об исключении К. Блюм из писательской организации в целом.

«Щедрость Литфонда приводит к лености»

Для взращивания каждого злака необходим навоз. Наверное, на совещании сельхозработников мысль эта выглядела бы весьма банально. Но слова эти прозвучали на отчетном собрании Ленинградского отделения Литфонда, состоявшемся в марте 1936 года. И речь шла о необходимости защищать право писателя… на плохую книгу, на литературный брак, то есть на этот самый «навоз». Некоторые участники собрания, в том числе Г. Шилин, П. Грабарь и другие, заявляли: «Не может быть такого случая, чтобы член или кандидат ССП мог написать книгу, которую нельзя исправить…» По их мнению, Союз писателей был обязан проверять правильность отклонения издательством каждой книги, и, если книга действительно плохая, он и Литфонд «должны прикрепить к писателю редакторов и консультантов, — до тех пор пока книга не будет спасена…»[141]. В докладе председателя Правления Ленинградского отделения Литфонда М. Слонимского и его директора И. Хаскина говорилось о почти неизменной по своему составу группе литераторов, единственным источником доходов которой являются литфондовские пособия. При этом все эти люди здоровы, имеют трудоспособный возраст, но уже давно не печатались и не издавались.

Популярна в те годы была идея прямой зависимости творчества писателей от условий их жизни. Писатель Л. Субоцкий в 1933 году по этому поводу говорил прямо: «…создание наилучших условий для писательского труда есть один из важнейших стимулов улучшения качества нашей литературной продукции»[142].

Созданный для решения материальных и социально-бытовых проблем советских писателей, Литфонд, хотя формально и являлся самостоятельной организацией, фактически полностью зависел от ССП и его Правления.

Еще до организации Литфонда горком писателей открыл в Москве две обувные мастерские, рассчитанные на починку 300 пар обуви в месяц. Горком также выдавал ссуды и пособия литераторам. При этом уже тогда сложилась практика, при которой материальная помощь оказывалась малоизвестным, а то и вовсе неизвестным писателям. В некоторых случаях ее получали лица, имеющие личные связи с горкомом[143].

Постановление СНК СССР об образовании Литературного фонда СССР вышло 28 июля 1934 года[144]. Основной задачей этой организации провозглашалось «содействие членам Союза советских писателей СССР путем улучшения их культурно-бытового обслуживания и материального положения, а также оказание помощи растущим писательским кадрам путем создания для них необходимых материально-бытовых условий»[145]. Средства Литфонда образовывались из отчислений издательств и редакций в размере 10 процентов от суммы авторского гонорара, из отчислений зрелищных предприятий (2 процента со спектаклей большой сцены и 0,5 процента с постановок малых форм), из взносов членов организации, из доходов от имущества и капиталов, принадлежащих Литфонду, и из ежегодно ассигнуемых государственным бюджетом сумм в размере 25 процентов к общей сумме поступлений в Литфонд из других источников.

Общее организационное и финансово-хозяйственное руководство деятельностью Литфонда осуществлялось его Правлением, которое избиралось Президиумом Союза советских писателей. В сферу обязанностей Правления, помимо прочего, входило обслуживание нужд писателей, проживавших в Москве. Для осуществления функций Литфонда на местах имелись отделения в десяти союзных республиках и отделение в Ленинграде, 35 уполномоченных представляли фонд в автономных республиках, краях и областях. Правления отделений формировались из числа писателей местными отделениями ССП[146].

Повседневное руководство текущей деятельностью осуществляли Дирекции, имевшиеся во всех отделениях, и, естественно, при Правлении Литфонда. Аппарат Литфонда СССР и крупных его отделений состоял из нескольких отделов: санаторно-лечебного, финансово-счетного, бюро культурно-бытового обслуживания и юридической части. В Москве имелись также строительный отдел и бухгалтерско-ревизорская группа.

В ведении Литфонда находился широкий круг вопросов по обеспечению быта и отдыха писателей. Например, бюро культурно-бытового обслуживания предоставляло такие услуги, как подписка на газеты и журналы, приобретение железнодорожных билетов, обеспечение писателей гостиницами, перепечатка рукописей на пишущих машинках, снабжение ордерами на дрова, проведение текущего ремонта квартир. Юридическое бюро Литфонда давало консультации по жилищным и пенсионным вопросам, защищало авторские права писателей в судебных органах.

Еще до начала практической деятельности Литфонда туда стали поступать просьбы о выдаче ссуд и пособий[147]. К 5 сентября 1934 года накопилось около ста тысяч заявлений писателей.

На заседании Президиума ССП 25 мая 1937 года обсуждался вопрос о гонорарах. Нетривиальную для писательской среды того времени мысль высказал Панчин: «Товарищи, если вы помните биографию Достоевского, то там есть такие моменты, что он не любил садиться за письменный стол, пока у него были средства… Когда уже нечего было закладывать, он садился за письменный стол, и благодаря этому мы имеем его произведения…

Я привел этот факт как пример того, как влияет на человека выдача денег. Роздано 2 миллиона за 2,5 года ссуд. Каковы результаты. Если разделить эти 10 млн, то получим 1000 чел. прожиточный минимум… Я считаю, что щедрость Литфонда многих приводит к лености»[148].

На заседании Секретариата ССП 13 мая 1937 года было принято постановление о роспуске Правления Литфонда «за бездеятельность большинства членов Правления, за исключением т. т. Иванова и Жиги»[149]. На этом же заседании директор Литфонда М. Оськин снова поднял вопрос о задолженности писателей по ссудам: «Одно время мы приняли решение не давать тем, кто должен, а потом стали либеральничать и давать…

Надо решить, как мы будем дальше, потому что в суд мы дел не передаем. В прошлом году мы передали несколько дел в суд, и я не взял 15-ти исполнительных листов, потому что Щербаков запретил»[150].

Вс. Иванов жаловался на то, что все постановления Литфонда относительно должников не выполняются из-за Секретариата ССП, который принимает решения о выдаче ссуд. Это дезорганизует деятельность Литфонда, так как писатели не считают его решения окончательными и обращаются в ССП, откуда поступают записки, постановления и распоряжения о выдаче ссуд.

Надо сказать, что отношение к писателям, взявшим ссуду и не вернувшим ее, было различным. «Иногда Литфонд вынужден был направлять этому литератору суровое предупреждение, что в случае дальнейшего невозвращения денег они будут взысканы судебным порядком. Зощенко (он был одно время председателем совета Литфонда) решительно восставал против этой меры:

— Если человек не возвращает деньги, значит, у него их нет. И грозить ему судом оскорбительно!..»[151]

10 июля 1937 года в «Литературной газете» была помещена заметка Ю. Ли об отчетном собрании Ленинградского отделения Литфонда, на котором из 350 кандидатов и членов ССП Ленинграда присутствовало не более 30 человек. Начало мероприятия было отложено на два часа. К концу заседания в зале осталось 8–10 писателей. Автор обратил внимание и на другие недостатки в работе этого отделения. Когда стало известно, что Ленсовет собирается предоставить крупнейшим писателям персональные дачи, то составители списка включили в него прежде всего себя и нужных им людей. В списках оказался даже некто И. Хаскин, который никогда не занимался литературной деятельностью.

В августе 1937 года Правление Литфонда приняло новое положение о порядке оказания материально-бытовой помощи членам организации[152]. Утверждались следующие ее виды: специальные пособия начинающим авторам, возвратные пособия, безвозвратные пособия в случаях тяжелого материального положения и пособия при прохождении военной службы. Была установлена выдача пособий всем членам Литфонда в случае нетрудоспособности в размере от 200 до 600 рублей в месяц, причем для членов ССП — до тысячи рублей. Пособие не могло превышать 6 тысяч рублей в течение года для членов ССП и 3 тысяч рублей — для остальных членов Литфонда. Кстати, расходы Литфонда на писательские нужды в разных регионах были неодинаковы. Так, в 1939 году в Москве на одного писателя в среднем затрачено 1900 рублей, в Ленинграде — 1600, в Туркмении — 1000. Средняя сумма ссуды на одного писателя по всему Литфонду составляла 1612 рублей, а по московскому отделению — 1989[153].

27 января 1938 года в «Литературной газете» появилась очередная статья с критикой деятельности Литфонда[154]. Ее автор, Н. Наумов, приводил примеры того, как эта организация выдает помощь. Драматург Б. Бобович каждый месяц в течение 1937 года получал субсидии от 300 до 400 рублей. Затем ему выдали двухмесячную путевку на курорт и 400 рублей на дорогу. Оттуда он постоянно посылал телеграммы с просьбой выслать еще денег. После третьей телеграммы Литфонд не выдержал натиска и выслал еще 150 рублей. Сразу же после возвращения в Москву Бобович отправился в Литфонд просить еще 400 рублей.

Спустя несколько дней в той же газете было опубликовано что-то вроде опровержения: мол, не стоит смешивать деньги, потраченные Литфондом на лечение Бобовича, с субсидиями[155]. Тем не менее, делая эти уточнения, редакция задавалась резонным вопросом: «Тов. Бобович стоит писательской организации в год столько же, сколько стоит государству средний заводской инженер по своей зарплате, но инженер получает деньги за свою работу, а за что их получает т. Бобович?»

В том же году Литфонд направил в Секретариат Правления ССП записку, в которой информировал о своей помощи писателю Чурилину. Тот в течение ряда лет не занимался литературным трудом и, не имея источников трудового дохода, систематически обращался в Литфонд за ссудами. В период с 1936-го по 1 августа 1938 года ему было выдано пособий на сумму 9201 рубль. Пожилой литератор не платил за квартиру, и Литфонд был вынужден, во избежание выселения Чурилина, дважды погашать его крупные задолженности по квартплате. Кроме того, в 1937 году ему было выдано 500 рублей на покупку одежды. Чурилин сделал попытку возобновить литературную деятельность и сдал в Литфонд для перепечатки свою рукопись, «но последняя оказалась по содержанию бредовой и настолько порнографической, что машинное бюро Литфонда отказалось ее перепечатать»[156]. Как поступать дальше в сложившейся ситуации, руководители Литфонда не знали.

15 января 1939 года на заседании Президиума ССП было принято решение об очередной реорганизации Литфонда. Правление было дополнено представителями наиболее крупных республиканских организаций. Упорядочивалось членство в Литфонде, которое приводилось в соответствие с его Уставом. К повседневной практической руководящей работе привлекался писательский актив.

10 мая 1940 года деятельность Литфонда стала предметом обсуждения на закрытом заседании Союза советских писателей. Было принято постановление, которое осуждало формализм в работе, в результате чего при оказании помощи писателям не учитывалась их творческая значимость. Отныне материально-бытовую помощь следовало оказывать прежде всего «тем писателям, которые профессионально-творчески непрерывно работают и создают общепринятые художественно-литературные ценности»[157]. Также подверглось критике вмешательство членов Президиума ССП в функции Литфонда.

На этом же заседании было утверждено новое положение о порядке деятельности Литфонда[158]. Помощью этой организации могли теперь пользоваться ее члены, их дети до 18 лет и нетрудоспособные дети независимо от возраста, супруги. Предоставлялась помощь нетрудоспособным членам семей умерших членов Литфонда. Право получать помощь этой организации получали престарелые писатели, не являвшиеся членами Литфонда, но имевшие литературные заслуги, нуждающиеся потомки классиков литературы, произведения которых были признаны достоянием государства, талантливые начинающие литераторы, нетрудоспособные родители членов Литфонда. По существу, это дополнение не повлияло на фактическую деятельность Литфонда, так как оно лишь узаконивало уже сложившуюся практику.

Литфонд предоставлял своим членам такие виды обслуживания, как медицинская помощь, выдача пособий по временной нетрудоспособности (болезнь, беременность, роды), путевки в дома отдыха, дома творчества и санатории, пособия при прохождении военной службы, пособия по инвалидности, старости и в связи со смертью кормильца, пособия по уходу за ребенком, устройство детей в детские сады, ясли, пионерские лагеря и ряд других.

Принципиально новым было то, что Литфонд прекратил выдачу безвозвратных ссуд на время создания новых художественных произведений, на поездки для сбора литературного материала, на улучшение жилищных условий. Был исключен пункт о предоставлении членам организации бесплатной лекарственной помощи. Если член Литфонда не был членом профсоюза, то пособие по временной нетрудоспособности выплачивалось ему теперь в размере 50 процентов. Писатели-пенсионеры стали получать пособие по нетрудоспособности в размере их творческого заработка. Студентам, не получавшим государственной стипендии, выплачивали теперь по 500 рублей в месяц. Кроме того, был ограничен максимальный размер возвратных ссуд, выдававшихся без предоставления гарантий — их размер не мог превышать 3 тысяч рублей.

Согласно Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) «О Литературном Фонде Союза Советских писателей и о фондах управления по охране авторских прав»[159] произошло перераспределение функций между ССП и Литфондом. Теперь все материальные вопросы входили исключительно в компетенцию Литфонда, а сам он передавался (с 23 сентября 1940 года) в ведение Комитета по делам искусств (КПДИ) при СНК СССР. С конца 1940 года материально-бытовая помощь писателям Москвы оказывалась по согласованию с Комитетом, а на местах — с его местными органами[160]. Постановление предусматривало передачу в суточный срок наличных средств по Литфонду и по фонду Управления по охране авторских прав (ВУОАП) в ведение КПДИ.

Такая оперативность для многих писателей явилась неприятной неожиданностью. Не повезло, например, М. Цветаевой, которая должна была получить ссуду: «Собрала подписи, и в тот самый момент, когда должны были подписать последнюю бумагу, пришли люди и сказали, что Литфонд перестает существовать и переходит в ведение Комитета по делам искусств… Ссуды прекратились…»[161]

Но эта перестройка была предопределена и всей предшествующей деятельностью ССП, и работой Литфонда. В сентябре 1940 года М. Храпченко докладывал в ЦК ВКП(б) о положении дел в Литфонде: «…происходило открытое разбазаривание огромных государственных средств… Крупные безвозвратные ссуды выдавались членам Литфонда, не ведущим никакой серьезной творческой работы… Безвозвратные пособия по нуждаемости выдавались нередко материально обеспеченным товарищам… Безвозвратные пособия выдавались членам Литфонда за их общественную работу… Нередко без всяких оснований за давностью списывалась задолженность с отдельных членов Литфонда»[162].

При подготовке проекта постановления Оргбюро ЦК Г. Александров, А. Фадеев и Д. Поликарпов в преамбуле к документу (при принятии постановления она была изъята) отмечали: «Вместо того чтобы сосредоточить внимание на вопросах идейного содержания литературных произведений, поднятия их художественного качества, направления творческой работы советских писателей, разработки литературных форм и методов, улучшения стиля, языка и т. п., на вопросах идеологического и литературно-художественного воспитания писательской молодежи, Президиум Правления Союза погряз в мелочных вопросах административно-хозяйственного характера…»[163]

Столь сжатые сроки принципиальных преобразований в структуре писательских организаций можно объяснить тем, что руководство страны больше не желало смотреть, как Союз советских писателей все глубже вязнет в болоте рутинной административно-хозяйственной работы.

Золотое сердце ВУОАП

Мир без денег тесен,
Пожалейте, Хесин…[164]

Любили литераторы Григория Хесина — жалел их директор Управления по охране авторских прав и в трудную минуту в авансах не отказывал. За что удостоился ряда поэтических посвящений.

Мир без песен
Очень пресен,
Мир без денег
Просто глуп.
Получай же песни, Хесин,
И не будь в авансах скуп.
Очень часто без аванса
Сочинить нельзя романса[165].

А сколько тепла и надежды в таких строчках:

Дорогой Гриша!
Сей жанр, доныне невозможный,
Я лично для тебя родил,
Пусть на меня ты в день платежный
Взираешь словно крокодил.
Но берегись! Я всем открою
(Сквозь ребра каждый погляди),
Что бьется сердце золотое
В твоей финансовой груди[166].

Правда, А. Фадеев относился к нему более сдержанно: «Я не оспариваю — Хесин хороший, но он нравится потому, что норовит всем угодить, вместо того, чтобы беречь советскую копейку»[167].

Управление по охране авторских прав было образовано вместе с созданием ССП для защиты интересов писателей и композиторов. Отделения ВУОАП действовали во всех союзных республиках, а сетью уполномоченных — во всех крупных населенных пунктах, где имелись зрелищные предприятия и издательства. В задачу этой организации входил сбор сведений о том, какие и кем исполнялись и издавались произведения по всей стране. Учитывались выступления в таких местах, как театры, кинотеатры, клубы, эстрадные площадки, рестораны и даже пивные. В исполнявшиеся произведения включались как симфонии в трех частях, так и двухминутные репризы в цирке.

Работа по сбору сведений об исполнении произведений была очень трудоемкой и осложнялась тем, что многие из них создавались в соавторстве, а значит, необходимо было выплачивать гонорар каждому из создателей в зависимости от их вклада в работу. Дело доходило иногда до абсурда: «В Московском госцирке актеры читают стихотворение, имеющее всего 32 строки. Трудно поверить, но у этого стихотворения четыре автора… Гонорар делится не на четыре равных части, нет — Бахрах и Лобковский сочинили всего по четыре строки и получают соответственно одну восьмую гонорара каждый. А недавно явился еще и некий Айзенберг, объявивший себя сценаристом этого стихотворения»[168]. В начале существования ВУОАП 92 процента средств попадало в общий «котел» (гонорары неустановленных авторов), и довольно большая группа писателей жила за его счет.

В 1937 году деятельность этой организации подверглась критике на страницах «Правды». Авторы статьи А. Толстой и Вс. Вишневский недоумевали по поводу того, что не было организовано союзного управления по охране авторских прав. Это часто приводило к ущемлению прав автора из одной республики на территории другой и к неоправданному разнобою в ставках авторского гонорара[169].

Случалось, что ВУОАП защищал авторские права писателей от посягательств весьма высоких инстанций. Так, в 1938 году на заседании СНК Грузинской ССР приняли постановление, согласно которому театры должны были заключать все договоры с драматургами и производить окончательный расчет с ними исключительно через Управление по делам искусств при СНК Грузинской ССР, а написанные пьесы после принятия публиковать в печати. Это решение было принято в связи с тем, что в Управлении по делам искусств Грузинской ССР решили: что «систематическая перепродажа» пьес, написанных по заказу одних театров, другим является злоупотреблением[170]. В ответ на эту меру 15 марта 1938 года ВУОАП направило письмо в Управление по делам искусств Грузинской ССР, где объяснилось, что данное постановление СНК Грузии противоречит законодательству по авторскому праву[171].

В «Литературной газете» 20 августа 1938 года была помещена статья Н. Семенова «Плохой инкассатор» с критикой работы ВУОАП. Автор признавал определенный прогресс в деятельности организации: 97 процентов гонорара поступало установленным авторам. Но из-за бухгалтерской и канцелярской волокиты выплата гонорара авторам задерживалась на 2–4 месяца. Оставалось достаточно большое количество произведений, авторы которых были неизвестны. Нередко по небрежности технического аппарата деньги одного автора заносили на счет другого.

В 1940 году председателем ВУОАП был А. Толстой. Пользуясь служебным положением, он получил немыслимый по тем временам аванс в 83 тысячи рублей. Этот эпизод разбирался на закрытом заседании Президиума Союза писателей. Один из его участников, Никулин, заявил: «…получение им такого громадного аванса не может быть ничем оправдано. Это при условии, когда среднемесячный заработок его составляет 9745 р.»[172].

Объясняя причину своего поступка, А. Толстой сказал, что у него не было сбережений, так как театральный сезон закончился и поступления были ничтожными, а надо было начинать работу над романом. Кроме того, он собирался заключить договор с Гослитиздатом на напечатание 177 печатных листов, что гарантировало ему получение большого аванса. Но этот аванс писатель мог получить только в том случае, если бы в силу вступил новый закон об авторских правах. Толстой, вхожий во властные структуры, знал, что этот закон готовился и должен был быть подписан в апреле 1940 года, но, вопреки ожиданиям, этого не произошло. Относительно суммы аванса писатель заявил: «Я думаю, что тут удивляться тоже нечего… Ежемесячно выплачиваю 6000 р. первой семье. Следовательно, мне эти деньги нужны и беру я их для того, чтобы отдать». По сути, он отмахнулся от всей обоснованной критики членов Президиума ССП: «Я совершенно сознательно отклоняю от себя обвинения в неэтичности этого поступка потому, что Литфонд и УОАП существуют для того, чтобы облегчить нашу творческую работу. Взяв эти деньги, я получил возможность работать над романом. Если это неэтично, стало быть, неэтично писать роман».

К ответственности был привлечен и директор ВУОАП Хесин, с согласия которого Толстому был выдан аванс. Толстой пытался защитить ответственного работника: «Если тов. Хесин будет снят с работы, то от этого работа аппарата не улучшится, а наоборот, ухудшится, поскольку, как всем известно, он работает в этом аппарате 15 лет. В этот аппарат он был вызван для того, чтобы наладить его работу, и он это сделал».

Аргументы А. Толстого не убедили участников заседания, они постановили: «Признать, что поступок Толстого выходит из практики, принятой в системе советских организаций, и осудить этот поступок». Г. Хесин был снят с должности «за нарушение советских законов и проявленное им подхалимство в выдаче авансов писателям»[173]. Но затем это решение было отменено и он оставался руководителем ВУОАП вплоть до 1950 года.

«Дом советского писателя был мертвым домом»

Драматург, боец, философ!
Много пьес и много ран!
Но не платит членских взносов
Приамурский партизан…[174]

Четверостишие, вынесенное в эпиграф, в свое время было опубликовано в стенгазете Московского клуба писателей, а посвящено оно писателю И. Пруту. Члены Клуба частенько не платили взносов — у кого-то денег не было, кто-то просто забывал. Не такое уж большое прегрешение по меркам писательской общественности.

В мае 1934 года по инициативе М. Горького был основан Дом советского писателя как культурно-просветительское учреждение при ССП. С 1938 года он стал называться Клубом писателей, а с 1948-го — Центральным домом литераторов.

В 1934 году в результате слияния библиотеки дома Герцена, клубной библиотеки им. Горького и библиотеки ударника при Оргкомитете ССП образовалась библиотека ДСП. В создании писательской библиотеки участвовали такие литераторы, как В. Лидин, А. Фоньо, К. Тренев, И. Розанов, Н. Ашулин, М. Гершензон, С. Городецкий, Л. Гроссман, А. Свирский. Посещали ее до 50 человек в день. Ежедневно во второй половине дня при ней работала читальня. Библиотека выписывала 35 наименований газет и 127 — журналов[175].

К началу войны библиотека при Доме советского писателя насчитывала около 67 тысяч экземпляров книг, преимущественно художественных, как отечественных авторов, так и переводных. Много было книг по вопросам искусства. В 1940 году была куплена часть библиотеки философа Н. Лосского, так появился новый отдел библиотеки — философия.

О деятельности библиотеки вспоминала ее заведующая Е. Авксентьевская: «До войны все шло… тихо, мирно. Многие писатели имели свои библиотеки, брали в библиотеке главным образом свежие журналы и переводную художественную литературу. О своей творческой работе разговаривали мало, больше интересовались литературными новинками»[176].

М. Горький выступил инициатором создания в ДСП библиографического кабинета, который первоначально находился в помещении ССП и назывался справочно-библиографическим бюро. Его организатором и руководителем был писатель и библиограф Н. Мацуев, автор таких известных книг, как «Русские советские писатели 1917–1967 гг.», «Советская художественная литература и критика. 1938–1948 гг.».

В середине тридцатых годов ДСП организовывал занятия по дисциплинам, необходимым для творческой работы писателей. 16 литераторов, среди которых были М. Шагинян, Б. Пильняк, Л. Леонов, занимались индивидуально на дому историей, общественными науками, физикой, химией и математикой. Были организованы занятия по изучению иностранных языков: 13 групп объединяли 79 человек Был даже кружок грузинского языка. Работали также спортивно-развлекательные кружки: шахматный, автомобильный, бильярдный, рыболовно-охотничий, верховой езды, тенниса, плавания, гребли, танцев. Дети имели возможность заниматься ритмопластикой, изучать французский язык, ставить спектакли в собственном кукольном театре[177].

Особой популярностью у писателей всегда пользовался бильярд, и численность бильярдной секции при ДСП росла буквально день ото дня. В 1935 году был проведен турнир, на котором команда Дома писателей померилась силами с представителями Дома ученых. Но существовала и проблема: так как в ДСП было только два бильярдных стола, то образовывались очереди, приходилось долго ждать, и многие уходили домой, так и не сыграв[178].

В том же году Дом писателей организовал сеансы одновременной игры с мастерами-шахматистами, соревнование между писателями-шахматистами Москвы и их ленинградскими коллегами, литературно-шахматный вечер, доклад о матче Алехин — Эйве.

В 1937 году спортивные секции ДСП объединяли более 250 писателей[179]. Наиболее крупной была охотничья секция, насчитывающая 60 человек. Ее участники проводили свой досуг на водной станции «Динамо» или в Некрасовском угодье, близ Костромы, где для них строилась охотничья. Страстными любителями охоты и меткими стрелками из боевых винтовок были писатели старшего поколения: А. Новиков-Прибой, М. Пришвин, Ф. Панферов, И. Ильенков, Е. Пермитин. От них не отставали такие молодые писатели, как С. Михалков и B. Некрасов. Почти все члены охотничьей секции прослушали лекции известного охотоведа Свинтицкого.

Второй по численности после охотничьей была теннисная секция. Ее активными членами были Н. Асеев, C. Кирсанов и И. Уткин. Члены секции успешно выступали на соревнованиях с другими командами Москвы.

Была при Доме писателей и легкоатлетическая секция, которая в основном состояла из молодых литераторов. Десять членов насчитывал конно-спортивный кружок. Раз в пять дней проходили его занятия в школе имени Буденного. Активно пропагандировалась среди писателей утренняя гимнастика. Приглашенные специалисты разрабатывали комплексы упражнений применительно к особенностям здоровья каждого литератора. Но внушительными результаты этой работы не назовешь: гимнастикой занималось немногим более сотни писателей.

Основной же задачей ДСП считалось проведение различных массовых мероприятий: тематических лекториев, творческих вечеров писателей, встреч со знатными людьми, юбилеев, экскурсионных поездок. Надо сказать, что особой популярностью у писательской общественности они не пользовались. Например, на вечер, посвященный Красной Армии, пригласили 220 исполнителей, а зрителей на нем собралось всего 80 человек, из которых только шестеро были членами писательской организации, а остальные — посторонние, «получившие билеты нередко из шестых рук»[180].

Деятельность ДСП писателей явно не устраивала. Поэтому в 1938 году инициативная группа — К. Паустовский, А. Барто, Л. Славин, Л. Кассиль, В. Лапин, Вс. Иванов, З. Хацревин, В. Финк, Д. Стонов, В. Катаев, Е. Петров, В. Ардов, М. Левидов, В. Ставский, Н. Вирта, С. Кирсанов, В. Казин, С. Михалков — решила преобразовать его в Московский клуб писателей[181]. На собрании учредителей Клуба писателей 2 февраля 1938 года В. Финк сказал: «Вам было ясно… что Дом Советского писателя был мертвым местом, что о нем не стоит больше говорить, исходя из латинского принципа говорить о покойниках или хорошо или ничего. Он же окончательно зачислен в покойники, его нет. Жизнь начнется завтра»[182].

Ряд выступавших на собрании резко высказались против всевозможных обучающих кружков. «…Мне кажется, — заметил по этому поводу С. Кирсанов, — стремление превратить литературную организацию в учебный комбинат — это одна из нелепостей, которая привела ко всем этим неурядицам в Союзе писателей. Некоторые люди забывают, что мы, литераторы, можем заниматься самообразованием у себя дома. Мы умеем читать и выписки делать, и устраивать из клуба писателей какой-то учебный комбинат со специальными кружками для изучения того или иного вопроса неправильно». Того же мнения придерживался и А. Ардов: «Надо раз и навсегда установить, что писатель, мастер, член союза не нуждается почти ни в каком обучении, потому что он все должен делать дома, а если он ходит в кружки учиться, то, очевидно, это неполноценный товарищ».

В подобных высказываниях литераторов чувствуется, конечно, определенное высокомерие, ощущение собственной избранности и неординарности. В то же время очевидно, что массово-просветительский характер кружковой работы ДСП людей образованных действительно не мог устраивать.

Кроме того, налицо стремление многих литераторов через создание Клуба обозначить корпоративные границы, усилить закрытость особого профессионального слоя, к которому они принадлежали. Это проявилось, в частности, при обсуждении вопроса о новых членских взносах. А. Ардов, например, считал, что «надо установить членский взнос не 10 р., а 20 или 30 р. в месяц. Если это писатель, который пишет, он может платить 30 р. за все услуги клуба. Этим мы установим известный принцип замкнутости». Кроме того, он озвучил еще одно пожелание литераторов: «Ассортимент решает все в нашем деле. Всем желательно, чтобы харчи были такие, чтобы люди перестали ходить в „Метрополь“ или „Националь“». Речь здесь идет о ресторане, который для многих столичных писателей являлся главным местом действительно клубного, неформального общения.

В положении о Клубе писателей в Москве, утвержденном Бюро Президиума Правления ССП 21 августа 1938 года, были сформулированы его задачи: «Содействие развертыванию творческой жизни писателей на основе сотрудничества с представителями всех видов искусств, науки и общественной деятельности; организация и проведение среди членов Клуба культурно-массовой работы; создание условий, обеспечивающих отдых и наряду с этим живое общение писателей; организация обсуждений произведений, основных вопросов советской и мировой литературы и содействие сплочению писателей вокруг задач Коммунистической партии»[183]. Клуб писателей должен был организовывать для своих членов ежедекадные встречи с писателями, поэтами, драматургами, творческие вечера отдельных авторов, доклады, лекции, диспуты и встречи с представителями науки и искусства, общественными деятелями, концерты, театральные постановки, демонстрации фильмов, вечера отдыха, художественные выставки. В рамках Клуба действовали библиотека-читальня, оборонные, спортивные и охотничьи кружки, театр литературных обозрений, кафе-ресторан. Предполагалось издавать печатный вестник Клуба.

Членами Клуба могли быть писатели, поэты, критики и другие литераторы вне зависимости от их членства в ССП. Постоянными гостями Клуба становились художники, композиторы, архитекторы и другие работники искусств, а также научные работники и общественные деятели. Для того чтобы вступить в Клуб, необходимо было предоставить заявление с двумя рекомендациями его членов. Прием производился Советом Клуба персональной открытой баллотировкой каждого кандидата. Для получения постоянного гостевого билета требовались две рекомендации членов Клуба, после чего каждая кандидатура утверждалась на Совете Клуба. Члены Клуба должны были уплачивать ежемесячный взнос в размере 10 рублей. Исключение из Клуба производилось Советом Клуба по мотивированному постановлению и могло быть обжаловано перед общим собранием его членов.

Высшим руководящим органом являлся Совет Клуба писателей. Он избирался ежегодно общим собранием его членов и состоял из тридцати членов и пяти кандидатов. Для повседневного руководства Совет формировал из своего состава Президиум из семи человек, который должен был собираться не реже трех раз в месяц. В его задачи входило решать на собираемых не реже одного раза в месяц собраниях такие вопросы, как прием новых членов, обсуждение планов работы, смет, заслушивание отчетов и докладов Президиума.

Директор утверждался по представлению Совета Клуба Правлением ССП. Он имел право заключать договоры с государственными, профессиональными, общественными организациями и отдельными лицами, распоряжаться кредитами, принимать и увольнять работников, кроме своего заместителя и главного бухгалтера, которые назначались и смещались по его представлению Президиумом Совета Клуба и утверждались Правлением ССП. У него также было право устанавливать правила внутреннего распорядка для служащих и рабочих аппарата Клуба, сноситься со всеми государственными и общественными учреждениями на территории СССР по всем вопросам, касавшимся деятельности Клуба.

Основными источниками средств Клуба являлись ассигнования Литфонда СССР, членские взносы и хозяйственные поступления. Смета Клуба утверждалась Советом Клуба и Правлением ССП. Материальная и денежная отчетность контролировалась ревизионной комиссией ССП.

Клуб находился в ведении Правления Союза советских писателей и был ему подотчетен. Его ликвидация могла последовать по распоряжению правительственных органов или по постановлению Правления ССП, причем все имущество при этом должно было поступить в распоряжение Правления писательской организации.

Таким образом, Устав Клуба свидетельствует о том, что он был полностью подконтрольным ССП. Это прекрасно осознавали писатели, входившие в руководство Клуба, более того, они сами стремились к тому чтобы быть подконтрольными — это снимало ответственность за возможные ошибки и просчеты. На подобный характер Клуба указывал С Кирсанов, который откровенно говорил: «...я получил санкцию отв. секретаря союза и это было условием моего прихода сюда на работу»[184].

3 января 1940 года на заседании Президиума Совета Московского клуба писателей было принято решение просить ССП принять меры к переселению жильцов дома, где находился Клуб, на Сретенку, в помещение редакции «Литературной газеты», которую надо было, соответственно, перевести в освобождавшееся в результате переселения помещение Также участники заседания отметили, что Клуб «утратил в настоящее время свое значение места, где встречались представители различных областей искусств, науки, техники и обороны»[185].

Писательский Клуб действовал и в Ленинграде. На средства, выделенные на его оборудование Совнаркомом, там было приобретено 22 картины французских и голландских мастеров XVII–XIX веков. Дом писателя получил 40 герм античных писателей и бюсты французских писателей XVIII и XIX веков, а также бюсты Ф. Достоевского, А. Герцена, Ф. Сологуба и единственный в мире бюст Л. Толстого работы И. Репина. Были приобретены бронзовая люстра XVIII века, три гарнитура старинной мебели и около 80 старинных китайских и хрустальных ваз[186].

Деятельность Клуба беспокоила власть, так как формы работы и проведения досуга очень напоминали времена нэпа и порождали неформальное, а значит, неконтролируемое общение писателей. Писатели часто собирались на частных квартирах, например, у Н. Тихонова, Н. Заболоцкого, Н. Олейникова. Работа Клуба сводилась к организации «различных вечеров „с ужином и без ужина“», где собирались небольшие группы, по большей части состоявшие из людей окололитературных. Мнение ленинградских писателей о своем Клубе высказал Б. Эйхенбаум: «Дом Писателя пустует… Тут все напоказ, нет ничего живого, чтобы могло притягивать нас». Н. Никитин считал, что «творческая жизнь в клубе подменяется банкетами, ужинами и общими докладами»[187].

Легендарные доходы и легенды о заработках

В 1937 году в писательской среде развернулась далеко не беспочвенная дискуссия о размерах и порядке выплаты гонораров за переиздание произведений. На заседании партгруппы Союза советских писателей, посвященном этой проблеме, высказался В. Бахметьев: «У нас переиздают только известных писателей. А ряд писателей просто голодает… Если середняк голодает, виновата не советская власть, а мы, сидящие здесь». Затем он, видно, посчитал, что сказал лишнее, и смягчил формулировку: «Ну, голодает — это несколько резко, я снимаю такую формулировку, большое количество живут гораздо хуже, чем мы здесь сидящие»[188].

Этот эпизод говорит о том, что писательские доходы сильно разнились в силу целого рада обстоятельств. Например, в 1936 году по статистике ССП 2660 писателей жили на 2 тысячи рублей в месяц [189]. В то же самое время Б. Пильняк, проводивший обследование жизни и быта грузинских писателей, выяснил, что те имеют в среднем 20–30 тысяч рублей в месяц (и это при том, что ставка гонорара в Грузии ниже, чем в Москве). При этом за счет только литературного заработка во всей республике жили только два писателя. Б. Пильняк пришел к следующим выводам: если бы какой-нибудь фининспектор проверил бюджет писателей Грузии, «он установил бы, что всех их нужно отдать под суд, потому что все имеют какие-то нелегальные источники существования… Писатели начинают относиться к своему творчеству не как к профессии, и, кроме того, это приводит к меценатству, что мы имеем в Грузии».

Ранее мы приводили сравнительные данные по заработной плате в различных отраслях народного хозяйства. Укажем, что в 1936 году, например, средняя зарплата в Москве составляла 271 рубль[190], а в Грузии — 235.

Трудность определения реальных доходов писателей состоит в том, что бюджет каждого из них формировался по индивидуальной схеме, источников дохода зачастую было несколько, и гонорары среди них далеко не всегда играли основную роль. Многие литераторы, будучи не в силах обеспечить себя и свои семьи писательской деятельностью, имели постоянную работу на предприятиях и в учреждениях. Так, в 1939 году таким образом зарабатывали на жизнь 42 процента членов Литфонда. Причем если в Москве таких писателей было сравнительно немного (9,6 процента), то в провинциальных регионах они составляли 56 процентов.

В те годы считалось обычным делом отдавать часть своих гонораров и премий в различные фонды, подписываться на ежегодные государственные займы. И. Манский, односельчанин М. Шолохова, вспоминает о жизни знаменитого писателя: «…Никаких особых денег у него не было. Премии свои он отдавал… А сколько всяких просителей шло к нему в дом! Особенно после войны. И, надо сказать, помогал он многим. И деньгами, и одежонкой… А то, что во дворе у него видели, так все больше дареное»[191].

Подписка на займы была делом «добровольно-принудительным» среди всех советских тружеников, и писатели не составляли исключения. По поводу «мобилизации средств» постоянно публиковались пафосные статьи в «Литературной газете». Так, 11 июня 1932 года на ее страницах было опубликовано обращение 14 писателей «к правительству с призывом немедленно выпустить новый заем 1932 года». Через неделю — новый лозунг «Ни одного писателя — без облигаций займа „4-го завершающего“». В заметке с таким заголовком сообщалось, что за первый день подписки московские писатели собрали свыше 12 тысяч рублей. В подписке принял участие ряд писательских организаций и клубов. К 15 июня было собрано уже 107 210 рублей. Горком писателей вынес постановление, по которому на заем должны были подписаться все литераторы — члены горкома[192]. 21 июня писательская общественность успешно достигла контрольной цифры в сборе средств. Но так как этой акцией были охвачены еще не все писатели, комитет содействия проведению займа продолжал свою работу. Итоговая цифра подписки составила 163 395 рублей[193].

10 февраля 1934 года «Литературная газета» сообщила о введении нового способа взимания подоходного налога. До 1933 года он удерживался единовременно с годового дохода. Теперь налог взимался с текущих доходов, путем удержания части выплачиваемого писателям авторского гонорара. При получении авторского гонорара без заключения издательского договора (произведения, публиковавшиеся в периодической печати) он начислялся по ставкам и правилам, установленным для рабочих и служащих; при получении гонорара по издательскому договору налог удерживался в соответствии с утвержденной шкалой. При выплате гонорара до 75 рублей налог не удерживался. При получении гонорара в размере от 75 до 100 рублей удерживалось 0,5 процента выплачиваемой суммы, от 100 до 200 рублей — 1 процент, от 200 до 500–2 процента, от 500 до 750–3 процента, от 750 до 1000–4 процента, свыше 1000–6 процентов.

Налог при выплате авторского гонорара без договора удерживался с писателей полностью и без дальнейшего перерасчета. Подоходный налог при выплате авторского гонорара по издательскому договору взимался лишь как аванс, с обязательным перерасчетом по истечении года. Перерасчеты производились финансовыми органами на основании сведений, предоставленных им издательствами, о размере удержанных авансов в счет налогов и об общем доходе писателя по договорам (их указывал автор в декларации).

Согласно циркуляру НКФ РСФСР от 15 января 1934 года № 225/1336 существовала скидка на производственные расходы, которая составляла 50 процентов от общей суммы авторского гонорара и предоставлялась без каких-либо доказательств. Но если указанные расходы писателя превышали эту сумму, для получения соответствующей скидки необходимо было предоставить оправдательные документы. К производственным относились расходы на творческие поездки для сбора материала, на стенографирование и перепечатку материалов и произведений, на приобретение книг, журналов, газет, на оплату переводов, необходимых для работы писателя, на организацию встреч с лицами, описываемыми автором в своих произведениях. Для членов ВКП(б) кроме производственных расходов из общей суммы литературного заработка исключались также отчисления в партийную кассу.

28 февраля 1934 года в «Литературной газете» была опубликована информация о новом порядке выплаты гонораров. Сообщалось, что Центральное бюро и Мосгорком писателей проводят кампанию по заключению тарифных соглашений с издательствами. Для авторов вводилась поощрительно-премиальная система оплаты. Она заключалась в том, что после выхода книги из печати и оценки ее качества специальной комиссией из представителей издательств и писателей автору, помимо договорного, мог быть выплачен дополнительный гонорар. Писатели, которые содействовали снижению себестоимости книги, высокому качеству ее оформления и сокращению авторской правки, досрочно сдающие рукописи, должны были получать от издательств производственные денежные премии. Авторы, не сдавшие в срок рукописи, привлекались к ответственности вплоть до предания производственно-товарищеским судам.

В 1935 году в секции критиков Союза писателей был проведен опрос, в ходе которого предполагалось выяснить материальное положение и лимит времени писателей. Результаты использования литераторами своего времени выглядели следующим образом:

Всего Целиком заняты литературным трудом Половину времени поглощает организационная, редакционная, педагогическая, административная, общественная работа Большая часть времени занята нелитературным трудом
Литературоведы 23 12(52,17 %) 7 (30,43 %) 4 (17,39 %)
Критики 20 5 (25 %) 8 (40 %) 7 (35 %)
Западники 20 9 (45 %) 7 (35 %) 4 (20 %)

По-разному оценивали опрошенные свое материальное положение:

Всего Материальное положение неблагоприятное Материальное положение неустойчивое Материальное положение удовлетворительное
Литературоведы 23 4 (17,39 %) 3(13,04 %) 16 (69,5 %)
Критики 20 6 (30 %) 3(15 %) 11 (55 %)
Западники 20 2 (10 %) 18(90 %)

Таким образом, видно, что самыми обеспеченными из опрошенных были западники, которые могли зарабатывать на жизнь, используя знания иностранных языков. Значительная часть опрошенных занималась побочными видами деятельности, причем труднее всего приходилось критикам: они имели меньше возможностей прокормить себя, занимаясь только любимым делом, и не всегда находили подработку, связанную со своей специальностью.

20 января 1936 года в Союзе писателей под председательством В. Кирпотина состоялось совещание по проблемам исчисления гонораров, на котором существовавшая система выплат была подвергнута критике. Участников совещания тревожило, что «писатели, которые зарабатывают относительно немного, поставлены в отношении обложения или исчислений производственных расходов часто в более неблагоприятное положение, чем писатели, зарабатывающие большие деньги»[194]. Отмечалось, что сложившаяся практика не стимулировала создания новых произведений, а оплата произведений разного художественного уровня была недостаточно дифференцирована. Гонорары не учитывали фактических затрат времени и усилий на написание произведений разного жанра. Например, гонорар за один печатный лист романа был только в полтора раза выше, чем за статью в «Вечерней Москве». Существовали разные ставки переводчикам с иностранных языков и переводчикам с языков народов СССР. Почему самые низкие ставки налоговых отчислений устанавливались за пьесы для самодеятельных клубных сцен? За трехактные пьесы они составляли 3,5 процента, за четырехактные — 6 процентов.

Б. Пильняк, признававший, что по доходам принадлежит к двадцати трем самым обеспеченным писателям, так охарактеризовал свой бюджет: «Я зарабатываю моими книгами 3200 руб. в месяц… Мой бюджет состоит из мелких работ, которые, в общем, отнимают 50 проц. всего времени. Я пишу в „Известия“ и в „Вечерку“, но не потому, что это меня удовлетворяет. Если я хочу начать какую-то большую работу, то я должен написать ряд предварительных и ненужных произведений… Я скажу о своем бюджете: я получил 3200 руб., как я уже сказал. Из них — 1200 подоходный налог, 500 руб. учеба детей и моя, 200 руб. книги, 200 руб. автомобиль, 200 рублей трамвайные разъезды моей семьи, а там — питание».

Большинство писателей не могли прокормить себя, занимаясь только литературной деятельностью.

Об этом свидетельствуют результаты опроса, проведенного В. Ставским. Четверть всех опрошенных жаловались на необходимость заниматься побочной деятельностью, чаще редакционной и педагогической, что отвлекало от собственного творчества. Известный философ и литературовед В. Асмус написал в ответе следующее: «Обладая большой трудоспособностью, пишу медленно, так как веду огромную педагогическую работу — как профессор философского — Института Красной Профессуры и как профессор Высшего Коммунистического Института Просвещения, а также научную работу — как профессор Института Философии Академии наук СССР»[195].

Критики жаловались на отсутствие механизма оформления договоров на книги, что не давало возможности заниматься непосредственно творческой деятельностью из-за постоянной необходимости искать дополнительные источники доходов.

Вечно больной вопрос — переиздание произведений. С самого начала своего существования Союз советских писателей оказался завален просьбами о помощи в переиздании книг и сочинений. Многие, глядя на писателей успешных, прекрасно понимали, что за счет этого можно неплохо жить. Хорошо понимало подобные настроения и руководство ССП. Но, с одной стороны, оно было заинтересовано в «росте» советской литературы и увеличении количества новых произведений, а с другой — налицо был невысокий художественный уровень многого из опубликованного, того, что нельзя было рекомендовать к повторным изданиям. Вот почему ССП к попыткам многих писателей «переиздаться» относился, как правило, негативно.

В связи с этим в 1937 году в печати прошла дискуссия о гонорарах за переиздания. Отметим, что согласно действовавшему тогда Постановлению СНК РСФСР от 20 ноября 1928 года, гонорар за переиздание составлял 60 процентов первоначального[196]. Начал дискуссию в конце 1936 года на страницах «Правды» И. Лежнев, который считал, что гонорар за переиздание вообще платить не стоит. С ним согласился автор статьи в «Литературной газете» от 10 января 1937 года А. Сольц[197]. Но была и противоположная точка зрения, высказанная в неопубликованной статье, которая была прислана в «Литературную газету». Ее автор считал, что повторный гонорар — мощный рычаг в борьбе за качество произведений.

Свой взгляд на эту проблему высказал А. Макаренко: «„Вакханалия переизданий“ происходит оттого, что вопрос о ценности произведения решается небольшим числом лиц в кабинете издательства. При таком способе всегда возможны ошибки, кумовство, переоценка и недооценка»[198].

В том же году директор Управления по охране авторских прав Лернер направил записку в Президиум ССП на имя В. Вишневского, в которой обосновал свое мнение относительно предлагаемых изменений в выплате гонорара за публично исполнявшиеся произведения (пьеса, опера, кинофильм, эстрадное произведение). Он защищал существовавшую тогда систему оплаты труда, так как она «стимулировала выдвижение наиболее талантливых авторов», и критиковал единовременную выплату гонорара. По его мнению, созданное автором драматургическое произведение не может быть сразу же оценено, так как полное представление о нем может сложиться лишь тогда, когда оно получит сценическое оформление. Автор записки верил в великолепный художественный вкус сограждан: «Успех пьесы у советского зрителя при огромном культурно-политическом росте нашего народа может и должен служить основной оценкой художественно-политических достоинств произведения»[199]. Если сделать гонорар единовременной выплатой, будет сведено на нет его стимулирующее значение, станут неизбежными случаи выплаты вознаграждений за пьесы, которые либо совсем не пойдут на сцене, либо будут сняты после первых спектаклей, а оценка произведения публикой будет заменена оценкой нескольких лиц.

В 1938 году Наркомфин СССР вынес на утверждение законодательных органов проект изменения инструкции к закону о подоходном налоге. В ССП подготовили письмо на имя В. Молотова[200]. По мнению его авторов, предложенные изменения резко ухудшали положение писателей. К тому же с подобной схемой взимания налогов писатели уже были знакомы — она существовала до 1933 года. По новому проекту восстанавливался порядок обложения доходов писателей за истекший год, предусматривалась обязательная подача деклараций и отчетов фининспекторам о производственных расходах. Таким образом, писатель должен был уплачивать подоходный налог лишь через год после его получения. Исчисление суммы производственных расходов теперь зависело от личности конкретного фининспектора. Далее в письме В. Молотову авторы приводили пример, из которого был виден реальный результат изменений. Автор, который за год получил два гонорара по 10 тысяч рублей, при действующей системе заплатил бы 2430 рублей, а по новой инструкции — 4625, то есть почти вдвое больше; драматург, получающий 6 тысяч рублей в квартал, — соответственно 1580 и 6225 рублей — почти вчетверо больше.

Резкое возрастание налогов касалось в основном писателей, имеющих до 24 тысяч рублей годового заработка. Для тех, кто зарабатывал 120 тысяч рублей в год, налоги увеличивались на 30 процентов. Авторы письма пришли к выводу: «Следовательно, „реформа“ налогового обложения писателей приведет к ухудшению материального положения основной массы писателей и значительно меньше коснется писателей, имеющих большие заработки». В подтверждение такого вывода приводилась следующая таблица о доходах 4815 драматургов и композиторов (данные за 1937 год):

Заработок за год (в руб.) Количество получающих
до 1200 3670
от 1200 до 2400 276
от 2400 до 3600 154
от 3600 до 4800 95
от 4800 до 6000 79
от 6000 до 12 000 188
от 12 000 до 24 000 153
от 24 000 до 36 000 73
от 36 000 до 60 000 45
от 60 000 до 120 000 60
свыше 120 000 22

При анализе таблицы следует иметь в виду, что в ней объединены сведения о композиторах и драматургах, а драматурги традиционно зарабатывали больше, чем писатели-прозаики. Таким образом, заработок выше одной тысячи рублей в месяц имели лишь 7 процентов драматургов и композиторов, а свыше 10 тысяч — 0,5 процента. Заметим, что подавляющее большинство из них зарабатывало всего лишь до 100 рублей в месяц. Приводя эту таблицу, авторы пытались развеять миф о «легендарных» заработках писателей, который, видимо, распространился и в Наркомфине.

Миф о несметных богатствах литераторов был широко распространен и в обществе. К известным писателям нередко обращались за материальной помощью совершенно незнакомые люди. Курьезный случай произошел с М. Булгаковым. Однажды рано утром в его квартире зазвонил телефон. Писатель вскочил с постели, босиком добежал до аппарата и услышал в трубке хриплый мужской голос:

«Товарищ Булгаков, мы с вами не знакомы, но, надеюсь, это не помешает вам оказать услугу… Вообразите: только что, выходя из пивной, я разбил свои очки в золотой оправе! Я буквально ослеп! При моей близорукости… Думаю, для вас не составит большого урона дать мне сто рублей на новые окуляры?»

Писатель в ярости бросил трубку на рычаг, вернулся в постель, но не успел еще заснуть, как раздался новый звонок Тот же голос спросил:

«Ну, если не с золотой оправой, то на простые-то очки можете?»[201]

В тридцатые годы сложилась существенная разница в оплате труда писателей и драматургов, с одной стороны, и работников искусств — с другой. Так, поэт В. Лебедев-Кумач и композитор И. Дунаевский со своих доходов платили налог и отчисления в размере 48,25 процента, а артисты И. Козловский и В. Барсова, получавшие тот же заработок, — 6,1 процента, то есть в 8 раз меньше. Или другой пример. М. Зощенко выпустил сборник рассказов в два печатных листа, над которым работал около года, и получил за это авторский гонорар в размере 2 тысяч рублей, а артист В. Хенкин получал такую же сумму за исполнение этих рассказов в трех концертах. Заработок чтецов и артистов в налоговом отношении был приравнен к заработку рабочих и служащих. На писателей этот порядок не распространялся.

В Правление Союза писателей прислал письмо председатель групкома «Советский писатель» Тарнан[202]. Автор также критикует гонорарную политику, очевидно, не зная, что руководство ССП солидарно с его точкой зрения. Он указывает, что рабочие и служащие, чей заработок превышает тысячу рублей, платят налоги и сборы в размере 6,1 процента. В подтверждение своих слов Тарнан приводит составленную им таблицу:

Размер заработка в месяц (в руб.) Налог инженера Налог писателя
4000 244 1348
1665 101,5 385
1000 61 147

К тому же надо обратить внимание, что рабочие и служащие не несли никаких личных производственных расходов.

В 1938 году Председателю СНК В. Молотову направил письмо Я. Ларри. Писатель ничего не имел против того, что в СССР рабочие и служащие платят налоги по одному тарифу, колхозники по другому, кустари — по третьему, а частные торговцы и прочие «каналии» по особому, наиболее высокому. Но он совершенно не соглашался с тем, что к категории «паразитов» причислены те, кто живет литературным трудом. Ларри приводил пример с писателем, заключившим с издательством договор о написании книги объемом 12 печатных листов на год и получавшим по тысяче рублей за печатный лист. С такой суммы рабочий выплатил бы 183 рубля разных налогов, кустарь — 275, а писатель — 441[203].

Доходы писателей часто находились в прямой зависимости от непредсказуемой позиции издательства или редактора. Например, в 1936 году Дм. Петровский заключил с Гослитиздатом договор на опубликование драмы в стихах «Данило Донбасс» и получил 60 процентов гонорара. Но затем рукопись пролежала без движения почти два года, после чего была возвращена автору ввиду ее «низкого идеологического и художественного уровня». Это же издательство приняло еще одну рукопись Петровского — сборник стихов «Рансеваль». Автор подписал верстку, но вместо готовой книги получил известие о том, что набор рассыпан. Он пересмотрел состав сборника. Книгу вновь набрали, а через полгода издательство сообщило автору, что отказывается от нее, но согласно выпустить другой сборник — «Тема поэта», в котором должны были быть опубликованы частично стихи из «Рансеваля». В конечном итоге Дм. Петровский обратился в суд и потребовал выплатить оставшиеся 40 процентов гонорара за рукопись «Данило Донбасс», недоплаченные деньги за сборники «Рансеваль» и «Тема поэта». Четыре раза суд разбирал это дело. В результате требования поэта частично были удовлетворены: он получил деньги за «Данило Донбасс» и почти полностью — сумму, положенную за «Рансеваль». В выплате гонорара за «Тему поэта» ему было отказано[204].

Свои хождения по издательствам описал в 1937 году А. Бек: «…Оказалось, сверстанная книга [„Доменщики“] в последний момент была рассыпана. Кто-то из работников издательства пошел в Наркомтяжпром, там испугали: Федорович-де (он у меня выведен в „Курано“) — вредитель, Свицин — вредитель и т. д. И в издательстве решили книгу не выпускать…

Иду затем в „Наши достижения“. У меня там был взят аванс, и я без особого энтузиазма думал, что вот, мол, придется отрываться от романа и что-то делать для этого журнала. Оказывается, журнал ликвидирован.

Оттуда отправляюсь в „Колхозник“, рассчитываю получить там некую сумму за небольшую повесть о Власе Луговине, которая в этом журнале была принята. И тут меня поджидает новость. Оказывается, „Влас“ был сверстан в седьмом номере, но в последний момент… редактору что-то — даже неизвестно что — не понравилось, вещь вынули и рассыпали. В редакции полная беспризорность, бесхозяйственность. Видно, что дело идет к упадку. Вероятно, и к ликвидации.

Из „Колхозника“ еду в „Две пятилетки“, где принята „Последняя печь“ (первые полтора листа, сделанные в виде завершенного эпизода). Оказывается, и это издание похерено. Ни один сборник не выйдет. Будет выпущен лишь том народного творчества»[205].

7 октября 1938 года Союз советских писателей поручил Литфонду «поставить вопрос перед правительством относительно несправедливой и ничем не объяснимой разницы в оплате гонорара в национальных и автономных республиках по сравнению с Москвой и Ленинградом — разницы, при которой писатели национальных и автономных республик получают в два и в три раза меньше за лист и за стихотворную строку, чем писатели Москвы и Ленинграда»[206]. Но попытки руководства ССП решить данную проблему ни к чему не привели — проблемы с исчислением авторского гонорара не решались. Прислал письмо в ССП башкирский поэт М. Хай[207], который опубликовал в журнале «Октябрь» (местное издание) свою поэму «Начало большой жизни», содержащую 1150 строк Он писал: «Над этой поэмой я работал четыре года. Вот за эту поэму мне заплатили 450 рублей — это средняя месячная зарплата советского служащего… Правда, наши газеты платят немного больше — рубль за строку (это самая большая ставка газет). Счастливы тогда, когда Башгосиздат или Радиокомитет платят по 1 р. 50 коп. или по 2 рубля за строку, и то с боем».

По-прежнему и на страницах печати, и на заседаниях Союза писателей время от времени возникали дискуссии относительно «литературного брака». Судя по всему, влиятельных сторонников теории необходимости «навоза для выращивания злаков» было немало. Чего, например, стоит признание, сделанное на заседании Бюро Президиума ССП по вопросам об авторском гонораре А. Макаренко: «Я написал неудачный роман „Честь“. Я знаю, что это брак, но у меня не было выхода, я должен был его печатать, иначе я должен был бы поставить в тяжелое положение себя и семью»[208]. Отсюда он делает поразительный, но уже по своей сути знакомый нам вывод: «Значит, возможный брак должен быть у нас оправдан таким высоким процентом, какой вытекает из тонкости и нежности нашего производства, и этот брак должен быть оплачиваем».

Нередко издание книг, а следовательно, и выплаты авторам задерживались из-за отсутствия бумаги. В связи с этим А. Фадеев обратился в правительство с предложением выплачивать в таких случаях авторские гонорары в полном объеме. Он также считал, что следует ввести помесячную выплату гонораров. Но большинство предложений руководителя ССП было отвергнуто, так как они противоречили существовавшему тогда законодательству об авторском праве[209].

В 1940 году Президиум ССП направляет в руководящие органы страны очередную записку о неудовлетворительном материальном положении писателей. В ней отмечалось, что средняя ставка авторского гонорара по художественным издательствам в Москве и Ленинграде составляла 800 рублей за печатный лист и 3 рубля 50 копеек за стихотворную строку, в республиках соответственно — 200 рублей и 1 рублей 40 копеек. При этом указывалось, что «…писатель, серьезно работающий над произведением, редко пишет более 10 печ. листов в год»[210]. Более того, из-за отсутствия бумаги издательства почти не заключали договоров с авторами. При заключении договора автор получал лишь 25 процентов гонорара, еще 35 — после сдачи книги в набор, остальные 40 — после выхода сигнального экземпляра.

Переговоры о повышении гонораров велись как руководителями ССП, так и отдельными, вхожими во власть писателями. Например, со многими руководителями страны по этому поводу говорил А. Толстой. По его словам, А. Вышинский, Н. Булганин, К. Ворошилов не возражали против принятия постановления об увеличении гонораров[211].

Но положение дел не менялось.

Великие замыслы и халтура

В сентябре 1931 года М. Горький выступил в центральной прессе с призывом написать «Историю фабрик и заводов» (ИФЗ). Его инициатива нашла активную поддержку в разных слоях общества, и Постановлением ЦК ВКП(б) от 10 октября 1931 года была создана Главная редакция для подготовки этой серии. На местах организовывались специальные заводские редакции. Исследователь данной темы С. Журавлев писал: «Говоря о причинах разработки ИФЗ в 30-е гг., определивших во многом и задачи серии, следует отметить приоритет не научной или художественной (они были лишь средствами достижения цели), а общественно-политической направленности начинания»[212].

Замысел Горького заключался в том, чтобы научно-художественные книги по истории предприятий сочетали строгую документальность с ярким, доступным широким кругам читателей стилем изложения. Для решения этой задачи к работе над проектом были привлечены известные историки (Н. Дружинин, В. Мавродин, В. Невский, С. Окунь, А. Панкратова, П. Парадизов, Н. Попов, А. Поселянина, Е. Тарле, Б. Тихомиров, Н. Устюгов, О. Чаадаев) и писатели (А. Толстой, М. Зощенко, И. Ильф и Е. Петров, В. Катаев, Ф. Гладков, О. Берггольц, В. Шкловский, Б. Пильняк, Ю. Либединский, Л. Сейфуллина).

Авторы проекта понимали, что без широкой помощи писателей-профессионалов не обойтись. В 1932 году МГК ВКП(б) обратился в Главную редакцию ИФЗ и Оргкомитет ССП с просьбой направить в авторские коллективы профессиональных литераторов. Писатели готовили очерки или подвергали литературной обработке тексты непрофессионалов — рабочих, служащих и колхозников, осуществляли редактирование уже написанных работ.

В архивах сохранился отрывок подготовленного неизвестным автором документа, свидетельствующего о том, что свое участие в подобного рода проектах многие писатели рассматривали как возможность «подхалтурить». Отмечается чрезмерно высокая оплата труда участников проекта «История двух пятилеток»: «…при таком гонораре за халтурную работу, не имеющую творческого характера, мы все наши основные кадры отлучим от творческой работы»[213]. Известны и другие точки зрения: В. Шкловский, например, считал, что для него участие в проекте является нерентабельным, а Б. Агапов заявил, что «он взрослый человек, у него жена и он хочет прилично жить». С. Буданцев не выполнил свои обязательства, хотя ему нужно было лишь обработать мемуарные материалы. В оправдание говорил о своем тяжелом материальном положении и попросил, чтобы редакция «Двух пятилеток» помогла ему издать пьесы — тогда он примется за работу для нее.

27 мая 1932 года «Правда» опубликовала открытое письмо М. Горького, в котором говорилось о необходимости ускорить переход от сбора материала к написанию текстов. Но здесь обнаружилось, что многие писатели оказались не готовыми к кропотливой работе над источниками. «К архивам некоторые писатели… испытывают неприязнь, перед архивами у многих — затаенный испуг», — отмечалось в отчете о работе Секретариата ИФЗ, посланном М. Горькому в 1935 году[214]. Очень откровенно в связи с этим высказался Г. Никифоров, автор рукописи «Мастера» о заводе «Красный пролетарий»: «Месяцев 5 я копался в материалах, которые у меня есть, а если бы еще документы проверять, мне пришлось бы в Архиве революции работать… еще полгода копаться… а я так не хочу».

Справедливости ради отметим, что ряд авторов действительно зажглись идеей написания истории пятилеток и предприятий. К. Федин в 1933 году отмечал: «Много и успешно работают Шкапская (она целиком ушла в „историю“, бросив все; подумать только, что она начинала с эротико-мистических и физиологических стихов!), Мария Левберг, Антон Ульяновский. В деле этом все больше проявляется подлинной литературности, оно набирает соки, и уже чувствуется, что становится культурным явлением неизмеримой силы»[215].

Об осуществлении другого проекта Горького — «Истории московского метро» — опубликована статья Н. Арис[216]. Итогом этой работы стал выход двух томов — «Рассказы строителей метро» и «Как мы строили метро». К проекту подключили писателей, среди которых были И. Бабель, Б. Пильняк, В. Ибнер, В. Шкловский. Некоторые литераторы участвовали в нем по зову сердца: например, А. Безыменский, С. Кирсанов, Е. Долматовский устроились на работу в метро как добровольцы и пытались работать в шахтах на равных условиях с проходчиками. Другие через проект решали свои финансовые проблемы. Н. Арис приводит сведения о высоких гонорарах писателей — участников проекта, о том, что члены редакции получали особое питание, снабжались в специальных магазинах. Кроме того, некоторые писатели, числясь на работе в проекте, сами находились на курортах и оттуда присылали материалы (Р. Бегах, Аркин). Были случаи, когда литераторы заявляли свое участие в проекте, но не предоставляли в результате никаких рукописных материалов. Ответственному секретарю редакции А. Тихонову пришлось пригрозить им: пообещал, что будет расторгать договоры и печатать сообщения об этом в прессе.

То, что многие писатели без особой инициативы подходили к этим проектам, отмечено в очерке «Как идет работа по „Истории заводов“»: «До сих пор участие писателей в работе по истории заводов было недостаточным и эпизодичным. Об этом говорил А. М. Горький в своем докладе на съезде писателей»[217].

4 июля 1934 года в «Правде» было опубликовано решение Главной редакции ИФЗ форсировать создание истории Магнитостроя. В нем упоминались фамилии пятнадцати писателей, которых планировалось привлечь как авторов этого проекта. Что, однако, не вдохновило большинство из названных литераторов: «Часть товарищей из перечисленных в постановлении под тем или иным предлогом вообще не приняли участия в работе, часть приняла участие в поездке в Магнитогорск для ознакомления с объектом, но по возвращении оттуда или уклоняется от работ, или затягивает до бесконечности начало ее, в частности, свой выезд на площадку Магнитостроя»[218].

Иногда писатели отказывались от участия в проекте по причинам творческого характера. Например, Б. Агапов рассказывал о своей работе в письме В. Ставскому от 14 февраля 1937 года[219]. Книгу по истории двух пятилеток он придумал сам, набросал предварительный краткий план, делал доклад о ней в присутствии А. Горького, А. Стецкого, А. Щербакова и Л. Мехлиса, напечатал подвал в «Литературной газете». Но когда приступил непосредственно к тексту книги, то понял: «…во-первых, что фактический материал, которым я располагаю, недостаточен, хотя его огромное множество, что он официален, что в нем мало подлинной образности, т. е. жизни.

Во-вторых… что книга предъявляет требования гораздо большие, чем мне казалось раньше… Я требовал, чтобы ученые историки были привлечены к работе. Чтобы была обсуждена философская, историческая идея книги. Этого сделать не удалось». Б. Агапов написал четыре печатных листа текста и осознал, что данная тема ему не по силам: «Это был настоящий творческий крах».

Кроме того, литератор жаловался на деятельность редакции, которая на словах обещала всяческую помощь авторам, но на деле ее не оказывала. По его словам, она ничем не помогла ему, лишь давала разрозненные указания по поводу написанного текста и перепечатывала поступавшие материалы.

В свою очередь редакция предъявила иск Б. Агапову с требованием вернуть выплаченные ему деньги, которые он получал во время работы как авансы за написание книги, которая так и не была сдана. Литератора почему-то возмущала такая, вполне логичная, постановка вопроса. По его мнению, редакция должна была интересоваться не только тем, сдана или нет книга, но и тем, почему она не написана. «Объективные» причины, по которым автор не выполнил своих обязательств, должны были, по его мнению, освободить его от ответственности. А между тем ему было выплачено 8 тысяч рублей. «Я не могу вернуть деньги, — объяснял Агапов, — …не только потому, что у меня их нет, ибо все мое имущество не стоит более двух тысяч, но и потому, что у меня их не будет. Я зарабатываю мало, род литературы, в котором я работаю, очень трудоемок, для того чтобы написать печатный лист, мне нужно прочесть сто листов. Я пишу медленно, а никакой ренты у меня нет — ни авторских, ни переизданий». В конце письма автор взывает о помощи: «Суд отложен до 22-го. Если никто не поможет мне за это время, я погиб».

Ситуация с Б. Агаповым рассматривалась на заседании Секретариата 25 марта 1937 года. На нем А. Фадеев сообщил, что автору и редакции удалось прийти к компромиссному решению: «Корабельников с Агаповым договорились — одну часть ему скостят, потому что он работал, но у него просто не вышло. Часть он отработает, а часть он погасит, взяв ссуду, обратившись к нам»[220]. В итоге было принято постановление: «Предусмотреть выдачу ссуды т. Агапову на известный срок для погашения долга редакции „2-х пятилеток“»[221].

…Тема литературной подработки никогда не теряла своей актуальности. Например, выступая в марте 1936 года на совещании писателей при редакции журнала «Наши достижения», Я. Рыкачев выдвинул по этому поводу собственную теорию. Вспомогательные заработки, без которых писатели не могли существовать, он разделил на две категории: поденщину и халтуру[222]. Литературной подработкой постоянно занимался И. Бабель. «Такой работой были заказы для кино. Иногда Бабель писал к кинокартине слова для действующих лиц при готовом сценарии, но чаще всего переделывал и сценарий или писал его с кем-нибудь из режиссеров заново»[223].

Было немало и других способов пополнения скромных писательских бюджетов, о чем речь пойдет ниже.

Между балалаечниками и трансформаторами

Однажды, в 1934 году, поэт П. Васильев устроил драку в ресторане «Прага», за что и был доставлен вместе с другом, Л. Вышеславским, в милицейский участок, где они пробыли целую ночь. «Денег — ни копейки, — вспоминал Вышеславский, — а опохмелиться хочется… Проходим мимо кинотеатра „АРС“ …Павел останавливается, ударяет себя по лбу: „Идея! Директор этого театра — мой знакомый. Мы ему сейчас предложим, что будем выступать в фойе перед началом киносеанса“ …Директор, действительно, согласился, чтобы мы выступали у него с чтением стихов. Директор выдал нам даже небольшой аванс»[224].

Литературные выступления, которые пришли в жизнь тридцатых годов из времен нэпа, для многих писателей были существенным источником дохода. Как правило, они охотно на них соглашались, а организаторы зачастую оформляли эти выступления в обход существующего законодательства.

Ни их организаторы, ни сами писатели не видели в таком способе заработка ничего предосудительного, и различным органам власти и руководству ССП пришлось потратить немало усилий, убеждая и тех и других в том, что подобные мероприятия без особого разрешения проводить нельзя. Тем более что для регулирования этой работы существовало Бюро литературных выступлений. Правда, обследовавшие в 1935 году его работу Козловский и Ляшкевич пришли к выводу о полном хозяйственно-финансовом провале Бюро[225]. Было принято решение о перестройке организации и назначении нового заведующего.

В январе 1936 года «Вечерняя Москва» и «Комсомольская правда» опубликовали статьи о вечере в Доме печати, посвященном предстоящему Пленуму поэзии и сорванном по вине писателей, которые на него не явились. Публикации получили широкий резонанс.

В. Инбер, А. Сурков, М. Голодный вынуждены были обратиться в комиссию советского контроля с просьбой привлечь истинных виновников происшествия к ответственности[226]. В заявлении они сообщили о том, что не давали согласия на участие в вечере, а узнали о нем из афиш. По их информации, подобные факты не единичны.

В том же году Бюро литературных выступлений было вновь обследовано. По заключению комиссии, оно превратилось «в поставщика развлечений с коммерческим уклоном»[227]. Организаторам литературных вечеров было разрешено лично вести переговоры с писателями и подбирать бригады выступающих по линии Бюро на фабрики и заводы, в клубы выезжали бригады, состоящие из писателей, чтецов и певцов. Были случаи получения за выступления очень больших сумм (более 3 тысяч рублей за одно), что иногда становилось достоянием общественности и вызывало недовольство у простых людей.

Надо сказать, что некоторые литераторы не любили выступать вместе с артистами. В 1938 году М. Зощенко в одном из писем поделился своими впечатлениями по этому поводу: «…Вечер мой прошел весьма хорошо. Но было утомительно — пришлось много читать. Народу множество. Было переполнено. И даже у входа была изрядная толпа.

Но читал я, по-моему, не так хорошо, как иной раз умею. Что-то не было настроения. Может быть потому, что вечер уж очень странный — актеры и я, — это давало особый стиль вечеру, мне лично не совсем приятный.

Публика же была очень довольна. Администраторы и подавно. Так что в общем счете хорошо»[228].

В 1939 году А. Фадеев, просматривая списки выступающих на вечерах писателей, заметил, что некоторые из них делают это значительно чаще, чем другие. Он посоветовал Бюро пропаганды использовать писателей «равномерно», чтобы не создавать профессионалов по выступлениям. Чиновники из Бюро поступили просто: вычеркнули из списков тех, кто, по их мнению, выступал слишком часто, и сообщили им, что такова воля Фадеева. Разгневанный Акульшин, не понимающий, за что его «вычеркнули из списков», тут же написал ему эмоциональное письмо. Пришлось Фадееву отвечать за своих не в меру расторопных подчиненных[229].

Через некоторое время Бюро литературных выступлений было вновь реорганизовано, хотя его и оставили при ССП. Был создан актив писателей при Бюро под руководством одного из членов Президиума ССП. Материальные вопросы передавались Литфонду, который должен был организовывать литературные выступления на периферии. На заседании Президиума ССП 29 июля 1940 года, принявшем это решение, писатели говорили о низком качестве подготовки литературных вечеров, о неуважении к ним со стороны организаторов. Л. Леонов привел случай из собственной практики: «У меня был такой факт лет 10 тому назад. Меня выпустили после балалаечников и перед трансформатором. Когда я вышел, публика ждала, что я буду зажигать газеты и есть, а я этого не умею делать. 15 мин, которые я пробыл тогда на сцене, были самыми тяжелыми минутами в моей жизни»[230].

Об одном своем выступлении с юмором вспоминала О. Форш, автор известного исторического романа о декабристах. Она отдыхала в Доме творчества «Комарово». Из соседнего дома отдыха пришел массовик-затейник и попросил ее выступить перед отдыхающими. Он представил ее так: «А сейчас, дорогие товарищи отдыхающие, маленькое сообщение: фокусник из Ленинграда опаздывает, и мы попросим нашу гостью, писательницу Ольгу Форш, современницу декабристов, доставить нам удовольствие и развлечение»[231].

Настоящей головной болью руководства Союза писателей стали платные выступления некоторых литераторов, выезжавших на периферию. Такие поездки также имели свои «традиции».

Еще до создания ССП, 29 июня 1932 года, в «Литературной газете» была опубликована заметка «Подвиги Копыстянского». Поэт Е. Копыстянский по поручению газеты «За советскую пушнину» выехал на Северный Кавказ «для организации оперативной работы по заготовке пушнины и для отображения весенней заготовительной кампании в художественных очерках». Перед отъездом он получил в редакции тысячу рублей, но, не доехав до места, стал забрасывать редакцию просьбами выслать еще денег, грозя в противном случае бросить работу. Ему выслали еще 300 рублей. У местных органов Союзпушнины в Ростове-на-Дону он выпросил 450 рублей, так как находился в «бедственном» положении. Затем он вернулся в Москву, не проведя никакой работы и не написав ни одного очерка. Горком писателей через газету обращался к Оргкомитету ССП с просьбой не принимать его в организацию и рекомендовал редакциям не заключать с ним договоров.

5 апреля 1935 года в этой же газете была опубликована заметка «Некоммунистический поступок». Поэты A. Жаров и Д. Алтаузен совершили поездку по Сибири и Дальнему Востоку, на которую получили от начальника Главзолота Серебровского 15 тысяч рублей. Пользуясь правом бесплатного проезда, они провели не менее 30 выступлений, за которые получали по 2 тысячи рублей. Поскольку поездка не была согласована с Секретариатом ССП, дело разбиралось на партколлегии, которая постановила объявить обоим выговор и считать неправильным организацию каких-либо литературных выступлений без согласования с руководством Союза писателей.

2 августа 1936 года А. Багай направил письмо B. Ставскому, в котором информировал его о поведении О. Шведова и Н. Богданова[232]. 14 июля в Удмуртский обком ВКП(б) позвонили с пристани Раскольниково на Каме и сообщили о прибытии писателей. Ответственный секретарь местного отделения ССП выехал за ними за 40 километров. Московские писатели отказались выступить на городском слете рабселькоров, но охотно выступили перед инженерно-техническими работниками ижевских заводов. Причину такой отзывчивости понять не трудно — за свое выступление они получили 2 тысячи рублей. Все это время они жили на пароходе с командой в 16 человек. На следующий день они выступали перед городским и партийным активом, за что горком ВКП(б) выплатил им 1 тысячу рублей. Должна была еще состояться и третья встреча — со стахановцами ижевских заводов, но на этот раз предприимчивым литераторам отказали в выплате непомерных сумм.

В том же году в Союз писателей поступила жалоба на писателя Н. Богданова от руководства шахт, где он должен был выступать. Оправдываясь, он разъяснил обстоятельства поездки следующим образом. На первую встречу он опоздал, так как машина, которая подвозила его, из-за дождя добиралась до места проведения мероприятия вместо тридцати минут полтора часа. Естественно, слушатели за это время разошлись, и писатель дал согласие приехать вторично. На следующий день он приехал вовремя, но в клубе, где должна была проходить встреча, начался просмотр кинокартины. На недоуменный вопрос Богданова заведующий клубом ответил, что поскольку писатель приехал без представителя райкома, то встреча состояться не может[233].

В конце концов терпение руководства писательской организации иссякло. 21 декабря 1938 года последовало постановление Бюро Президиума ССП: «Существующая практика платных выступлений, платных поездок по периферии, по договорам с профессиональными и общественными организациями или зрелищными предприятиями, — должна быть в целом безоговорочно осуждена.

Бюро Президиума ССП считает, что каждое общественное выступление писателя должно быть заранее согласовано с руководством ССП. Вопрос о платных выступлениях и поездках, как вопрос этический, должен быть всесторонне обсуждаем в каждом конкретном случае»[234].

Поездки «за материалом»

Дни, которые я провел на Беломорском канале, были лучшими днями в моей жизни. Тут я еще раз увидел, что жизнь идет прекрасно.

Дм. Остров[235]

Какой писатель не мечтает совершить творческую поездку «за материалом»? Конечно же не за свой счет. Заветная мечта каждого — получить командировку от Союза писателей. Командировка — это оплаченные дорога с проживанием и суточные. Для многих — способ подработки. Вот почему архивы сохранили так много обращений в ССП с просьбами писателей направить их в ту или иную командировку.

Но, достигнув заветной цели, литераторы обязаны были во время поездки выполнять определенные поручения, работать над своими произведениями, а по окончании — представить отчет. Впрочем, написать отчет для профессионального писателя дело несложное. Один такой опус приведен в материалах ревизионной комиссии ССП: «Отчет его потрясает, так много Чернявский сумел сделать за поездку. Он якобы проконсультировал 35 писателей, читал лекции, „держал связь с крайкомом“, „согласовывал резолюции“, редактировал произведения, проводил занятия литкружков, „выявил 9 графоманов“, боролся с „антисоветскими выпадами“…»[236]

Для поездок в Сибирь, на Дальний Восток и в некоторые другие регионы страны (в том числе присоединенные к СССР в конце тридцатых и в начале сороковых годов) требовались специальные разрешения. Некоторые литераторы, обращаясь в ССП за разрешением на творческое путешествие, в своих письмах даже специально оговаривали, что денег не просят. Во-первых, больше шансов получить командировочное удостоверение, а во-вторых, сохранялась надежда, что при удачном стечении обстоятельств и средства на поездку выделят.

В 1939 году финансовым отделом ССП было установлено, что Бюро национальных комиссий, направляя писателей в поездки по республикам, оформляло для них командировки одновременно по двум линиям: через Правление ССП и через Литфонд. Получалось, что командированному суточные и квартирные оплачивались из двух источников. Секретарь Бюро нацкомиссий объяснял такой порядок тем, что надо было компенсировать обычный заработок писателя, которого тот во время командировки лишался[237].

Бывали случаи, когда командировки ССП использовались для проведения собственного отдыха. Чаще в этих поездках полезное сочетали с приятным.

В конце лета — начале осени 1933 года состоялась поездка бригады писателей на подъем парохода «Садко». Участвовали в ней А. Толстой, И. Соколов-Микитов, Н. Никитин, В. Шишков, С. Маршак, Тагер, а сопровождающим группы был журналист Н. Фельтен, который должен был вести дневник поездки. Результатом дневниковых записей стал очерк, достаточно подробно описавший приключения литераторов[238].

Не без юмора описывает Фельтен историю гибели судна. «П/х [пароход] „Садко“ утонул в мало известной Кандалакшской губе 17 лет тому назад во время объезда губернатора с архиереем своей губернии.

Капитан, ткнувшись в камень и растерявшись, везя в первый раз в своей жизни таких особ, отошел от камня на глубокое место, чтобы дать возможность всем остальным смертным принять то же удовольствие, какое испытывал в тот самый момент губернатор, принимая ванну. В результате этой растерянности сам капитан утонул, а губернатор, вытащенный из ванны без штанов, сгорел от стыда.

Через 17 лет „ЭПРОНу“[239] поручено поднять этот пароход…»

Писатели предвкушали интересную поездку, в которой, по предположениям литераторов, их основным занятием будет захватывающая охота. «В вагоне, чтобы сразу ввести в курс дела, я стал читать письмо из Кандалакши посланного вперед писателя-охотника И. Соколова-Микитова.

Пока читал описание природы, условия жизни, все слушали молча, а как дошел до фразы: „Захватить штук 100 жаканов (патроны с пулями для медведей)“, прервали.

Ал. Ник. [Толстой] в крайнем волнении стал кричать на своего секретаря: а у нас сколько? Только 20 жаканов? Да ты с ума сошел. Там медведя легче встретить, чем человека. Идиот. Что я буду делать с 20 жаканами.

Волнение разрасталось — „немедленно, с первой же станции посылай телеграмму, чтобы нам выслали вслед 200 штук жаканов. Немедленно, понимаешь. Или я тебя выкину в окно. 20 штук. Дурак“».

Действительно, писателям удалось сходить на охоту и половить рыбу, но результаты этих занятий были более чем скромные.

В ходе этой поездки с писателями случались и приключения. Они застревали в поселках, выбраться из которых можно было лишь на катере, ходившем лишь раз в несколько дней, совершали длительные поездки на дрезинах, заменявших в здешних краях поезда, спускались в шахты. Неудивительно, что не привыкшие к физическим нагрузкам литераторы уставали: «Вечером на скромной квартире начальника стройки было тесно, но уютно и весело. Замученных, но все же оставшихся живыми писателей ЭПРОНа чествовали ужином, приготовленным исключительно из местной продукции: роскошная семга из Невы, цветная капуста гигантских размеров, какой мы не видели ни в Москве, ни в Ленинграде, из совхоза „Индустрия“».

Однажды писатели на несколько дней остались без связи с внешним миром. «„Пленение на Выгострове“… Иначе я затрудняюсь назвать наше трехдневное пребывание в этой деревушке. Ни почты, ни телеграфа. Связь для нас со всем миром была порвана. Стало понятно, почему она называется островом: мы жили отрезанными ото всего. До нас доходили только какие-то слухи, притом самые разноречивые. Ждали как будто парохода, но суда проходили. Однако мы не были на станции, это не была даже пристань. Жили в двух домах. В одном спали на полу, — было просторно, чисто, светло. Громадная лампа, рассчитанная на какой-то зал, свешиваясь с низкого потолка, была постоянной угрозой для писательских голов. Ее мы называли Дамокловой лампой, ибо она угрожала не менее меча зазевавшемуся. Она прекрасно освещала пол, на котором мы спали. Почему-то питаться ходили в другой дом, в котором не было никакого места. Там было темно, тесно и пахуче. Детей было больше, чем окон, которые никогда не открывались. Самый маленький страдал от дизентерии и вскоре после нашего отъезда умер».

В конце концов, когда писатели увидели подъем «Садко», у них уже и без того было множество впечатлений.

Примерно в это же время по инициативе М. Горького была организована поездка на Беломорско-Балтийский канал. Официально он был открыт 5 августа 1933 года, и первыми там побывали государственные руководители во главе с И. Сталиным. Среди участников церемонии открытия были К. Ворошилов, С. Киров и высокие чины ОГТТУ. Писатели отправились на канал спустя всего лишь полмесяца после этого события.

Организаторы поездки, безусловно, преследовали пропагандистские цели. На Запад все упорнее проникали слухи об огромной сети ГУЛАГа в СССР, население страны тоже замечало массовые аресты. Необходимо было объяснить суть советской пенитенциарной системы, показать, что она не только поставщик дешевой рабочей силы, способной за короткие сроки решать масштабные задачи, но еще и инструмент «перековки» социально чуждых элементов.

Вечером перед поездкой литераторов собрали в Доме советских писателей. А после соответствующих наставлений руководящих работников все 120 участников поездки прямо оттуда отправились на вокзал.

Писателей хорошо «подкормили» — поездка была организована на высшем уровне. Читая свидетельства очевидца, невольно вспоминаешь, что дело происходило во время жесточайшего голода на Украине.

А. Авдеенко вспоминает: «С той минуты, как мы стали гостями чекистов, для нас начался коммунизм. Едим и пьем по потребностям, ни за что не платим. Копченые колбасы. Сыры. Икра. Фрукты. Шоколад. Вина. Коньяк»[240].

На поезде литераторов доставили в Ленинград. После завтрака на открытых интуристовских «линкольнах» они поехали осматривать город. В честь писателей был устроен банкет в гостинице «Астория». На столе стояли заливные осетры и поросята, нарезаны тёши семги, балыки, колбасы, ветчина, сыр. Из напитков подавали водку, вино, шампанское, нарзан, боржом. После перемены блюд подали «первое»: борщ, бульон, лапшу. Затем последовали еще несколько перемен: горячая, в белом соусе, свежая рыба, шашлык по-кавказски, отбивные по-киевски, кровавые куски мяса, бифштексы по-деревенски, жареные цыплята и индюшки. На десерт предложили мороженое и персики без косточек и кожуры.

Во время путешествия писатели выпускали стенную газету «За душевное слово». Редакторами были Архангельский, Безыменский, Александрович и Исбах, художниками — Кукрыниксы, сотрудниками — все желающие.

Вот несколько образчиков шуток из стенгазеты:

— Л. Леоновым сдан в ГИХЛ, «Молодую гвардию», «Сов-литературу» и МТП роман-эпопея «Каналъчуки»;

— Габрилович заканчивает повесть о Бел-Бал. канале — «И я там был»;

— В. Инбер по заданию Немировича-Данченко пишет либретто оперы «Каналъчики граненые»;

— Взирая на карельские граниты, старайся не думать о своем памятнике.

На Беломорском на канале
Сто тысяч бревен мы вогнали.
А Безыменский — дайте срок —
Напишет столько ж тысяч строк.

И. Кулик

Режиссура поездки была блестящей. Чекисты смогли показать гостям только то, что считали нужным, и писатели уверовали во все увиденное и услышанное. Например, во время одной из остановок литераторов привели в барак Перед входом в него висело меню, окруженное венком затейливых рисунков: лиловые цветочки, пейзажики. Крупный заголовок гласил: «Кушай, и строй так же, как кушаешь», а ниже — собственно меню:

«Обед.

Щи (12 кг на человека)

Каша пшенная с мясом (по 300 граммов) Котлеты рыбные с соусам (до 75 граммов) Пирожки с капустой (по 100 граммов)».

После поездки писатели оставили специально для чекистов свои отклики о поездке. Это были не продуманные длинные статьи, а краткое описание своих впечатлений.

Писатель, по его же собственным словам, гордо носящий имя литературного чекиста, Л. Безыменский написал отклик в стихотворной форме:

Я сообщаю, героический ЧеКа,
Что грандиозность Беломорского канала
И мысль вождя, что жизнь ему давала,
Войдут невиданной поэмою в века.
И если коллективом вдохновений
Поэму Беломорского пути
Сумеем мы в литературу донести,
То это будет лучшее из донесений[241].

М. Зощенко поразили люди ГУЛАГа, причем и заключенные, и их охрана:

«Меня больше всего поразили люди, которые там работали и которые организовывали эту работу.

Я увидел воров и бандитов (ныне ударников), которые произносили речи человеческим языком, призывая товарищей по работе брать теперь с них пример.

Мне не приходилось раньше видеть ГГТУ в роли воспитателя — и то, что я увидел, было для меня чрезвычайно радостным».

Никак не мог разобраться в своих чувствах Л. Кассиль. Он чувствовал, что увидел нечто необычное, грандиозное, но осмыслить увиденное не мог: «Об этих пяти днях буду помнить, думать многие ночи, месяца, годы. Каждый день, проведенный на канале, вмещал столько впечатлений, что к вечеру мы чувствовали себя как-то повзрослевшими, „углубленными“ и… немножко обалдевшими.

Хочется тотчас откликнуться своим трудом, собственным делом. Но все виденное за эти дни так огромно, сложно, необычно, что хлынувший напористый поток новых мыслей, решительных утверждений готов смести все установившиеся представления о людях, вещах, делах».

Итог поездки подвел Б. Ясенский, он же написал и о ее практической значимости:

Мы были вчера в Надвойцах
            На слете ударников сплава.
Слова просил заключенный.
            Чекист сказал: «Говори!»
Он говорил о труде,
            О деле чести и славы,
Зал аплодировал стоя, —
            одни кулаки и воры…
Я знаю: мне нужно учиться, —
            писателю у чекистов, —
Искусству быть инженером,
            строителем новых людей.

Итогом поездки писателей стало написание коллективного труда «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства. 1931–1934 гг.»[242]. Его авторами были Л. Авербах, Б. Агапов, С. Алымов, А. Берзинь, С. Буданцев, С. Булатов, Е. Габрилович. Н. Гарнич, Г. Гаузнер, С. Гехт, К. Горбунов, М. Горький, С. Диковский, Н. Дмитриев, К. Зелинский, М. Зощенко, Вс. Иванов, Вера Инбер, В. Катаев, М. Козаков, Г. Корабельников, Б. Лапин, А. Лебеденко, Д. Мирский, Л. Никулин, В. Перцов, Я. Рыкачев, Л. Славин, А. Тихонов, А. Толстой, К. Финн, З. Хацревин, В. Шкловский, А. Эрлих, Н. Юргин, Бруно Ясенский. Спустя несколько лет после издания большинство «героев» книги и некоторые из ее авторов были признаны «врагами народа». Книга осела в спецхранах библиотек, а основной ее тираж был выкуплен и уничтожен.

Были и менее значимые коллективные поездки, которые не преследовали столь грандиозных целей. Например, 20–26 сентября 1936 года группа писателей (М. Громов, Замошкин, Максимов, Д. Хайт, К. Зличенко, Г. Торпан, Дорохов, П. Орешин, Сидоренко, В. Козин) посетила Киев. По окончании поездки бюро группкома писателей признало ее результаты удовлетворительными. Было решено выразить в письменном виде благодарность ССП Украины, Правлению Литфонда и председателю МК писателей Гордееву «за проявленную заботу и внимание по обслуживанию экскурсии»[243]. Принимая во внимание положительные отзывы писателей, побывавших в Киеве, а также успешно проведенные экскурсии в Ленинград и в Ясную Поляну, было намечено расширить план подобных мероприятий на 1937 год.

Руководитель экскурсии в Киев Г. Торпан описал, как много успели увидеть за поездку экскурсанты: «…мы смогли в короткий срок — 4 дня — осмотреть музейный городок на Печорке, два художественных музея восточного и западного искусства, музей в быв. Софийском соборе, побывать в опере на постановке „Запорожец за Дунаем“, совершить прогулку по Днепру на моторных катерах, побывать в б[ывшем] купеческом саду, на Владимирской горке, ознакомиться с фуникулером и с городом вообще, а также с Домом творчества писателей…»[244] Положительно отозвались об экскурсии М. Громов, В. Козин, П. Орешин и Д. Хайт. Но не все остались довольны. К Зличенко в подробном отзыве отметил неподготовленность поездки, то, что не был заранее продуман план экскурсий, поэтому по прибытии было стихийно решено побывать в наиболее интересных местах. Мнения К. Зличенко и других экскурсантов о том, какие достопримечательности являются в Киеве наиболее интересными, существенно разошлись. Из-за неподготовленности сильно затянулась и очень поздно закончилась экскурсия по Днепру. «Пришлось по возвращении уничтожать с промежутком в один час и обед и ужин, что привело к сильному расстройству желудка, к тяжелому физическому состоянию»[245]. Судя по всему, автору жалобы столько есть все же не следовало.

Кроме того, литератор был недоволен неэтичным, на его взгляд, поведением других экскурсантов. Дело в том, что после того как Литфонд объявил о том, что берет все расходы по организации экскурсии на себя, писатели, «любящие выпить», попросили снабжать обеды и ужины красным, белым вином и водкой. По мнению К. Зличенко, подобное поведение «нельзя считать удобным… потому, что эти напитки стоят дорого и потому, что если уж хотелось писателям пить вино и водку, то для этого имеются свободные рестораны». При всем этом недовольный экскурсант все же отметил, что и местком писателей Киева, и украинское отделение ССП, и Литфонд проявили заботу о всех прибывших писателях.

Как правило, во время большинства поездок литераторов тепло встречали на местах; предоставляли удобное (насколько это было возможно) жилье и щедро угощали. Но среди писателей находились и такие, кто считал это излишним. З. Пастернак вспоминала: «Вскоре после нашего возвращения в Москву (в 1936 году, с пленума писателей в Минске. — В. А.) в Союзе писателей состоялось собрание писателей… Выступление Бориса Леонидовича снова было рискованным. Он говорил, в частности, что пора прекратить банкеты, все не так весело, как кажется, и государство не в таком состоянии, чтобы тратить на писателей столько лишних денег»[246].

«Дьяволу готов продаться за квартиру»

Замечательный дом, клянусь! Писатели живут и сверху, и снизу, и сзади, и спереди, и сбоку.

М. Булгаков[247]

Если у одних писателей едва ли не «профессиональным» заболеванием был алкоголизм, то другие наживали чахотку. Причина — в тяжелых условиях труда и быта. «…За 6 лет моего пребывания в Москве, — указывает А. Гурвич в ответном письме В. Ставскому, — все организации, которые нас за это время опекали, знали о совершенно невозможных условиях моей жизни и, тем не менее, они не изменились. Я живу (с женой) в общежитии театра Моссовета, в комнате размером в 12 кв. метров… В моей комнате соль через сутки покрывается водой. Один чемодан с книгами отсырел, превратился в сплошную кашу. У меня туберкулез 3-й степени. По сути дела, я дышу одним легким. У жены моей туберкулез 1-й стадии. В нашей комнате вдобавок мы заболели ревматизмом»[248].

Жилищная проблема в писательской среде была, пожалуй, самой значительной среди всех других, связанных с материально-бытовыми трудностями. Жилищные условия — важнейшая качественная характеристика повседневности, определяющая в значительной степени здоровье и психологическое благополучие человека. У литераторов этот фактор приобретает особое значение, так как для них жилье — это, помимо всего прочего, и основное рабочее место. Поэтому не случайно, что тема жилищных условий постоянно была одной из ведущих в обращениях писателей в ССП (подобные письма составили 18,5 процента на протяжении всего рассматриваемого периода, несколько ниже, естественно, — 12 процентов — в годы Великой Отечественной войны). Кроме того, около трети ответивших на анкету В. Ставского критиков также были озабочены решением этой проблемы. Писатели просили об улучшении жилищных условий, о выделении им квартиры или комнаты, о предоставлении им жилья в крупном городе, чаще всего, конечно, в Москве.

По этому поводу Е. Габрилович вспоминала: «В начале тридцатых годов почти все писатели (малые и великие) селились по коммунальным квартирам. Поэтому, когда вдруг прошел слух, что будет писательская надстройка в Нащокинском переулке, образовалась большая давка»[249]. Когда, например, М. Булгаков пошел на собрание пайщиков жилищного кооператива, там произошел такой случай: «Первым в списке называют Б-на. Булгаков тянет руку. „Что сделал тов. Б-н? в чем его заслуга перед литературой?“ — „О, его заслуги велики, — отвечает председательствующий. — Он достал для кооператива 70 унитазов“».

К июлю 1932 года был заселен дом в проезде Художественного театра, а в Нащокинском переулке заканчивались строительство пятиэтажного жилого Дома советских писателей и надстройка двух соседних домов. Во всех этих домах были квартиры в одну, две и три комнаты. В них должны были быть центральное отопление, газовые плиты, стенные шкафы, холодильники и другие удобства. Предусматривалось расселение в каждой квартире только по одной семье (лозунга «Каждой семье — отдельную квартиру!» тогда не знали). Но даже спустя год после сдачи дома в проезде Художественного театра жильцы жаловались на многочисленные недоделки: во многих квартирах не было возможности пользоваться балконами, вода на верхние этажи не доходила, двор был не расчищен и не заасфальтирован, лифт не работал.

Квартиры площадью в 50 квадратных метров стоили 10–12 тысяч рублей, из которых 50 процентов писатель оплачивал до въезда, а на остальную сумму предоставлялась длительная рассрочка. Однако и эти условия признавались «Литературной газетой» слишком обременительными: «Но все же материальные условия оказываются сложными, в несколько месяцев нужно внести 5–6 тыс. руб., что многим не под силу»[250]. Чтобы собрать сумму, необходимую для въезда среднестатистическому жителю СССР в 1932 году, требовалось отложить более четырех годичных заработных плат[251], а инженеру каменноугольной промышленности пришлось бы отдать всю свою зарплату за год и пять месяцев.

В сером семиэтажном доме № 2 в проезде МХАТ поселились такие писатели, как Л. Сейфуллина, В. Правдухин, В. Ибнер, М. Шагинян, Н. Асеев, М. Светлов, А. Малышкин, Б. Ясенский. Квартиры в этом доме не были роскошными. Но не стоит забывать, что в то время отдельная квартира, а порой и комната были недостижимой мечтой многих советских граждан. Поэтому М. Булгаков радовался, получив квартиру: «Квартира? Квартира средненькая, как выражается Сергей (пасынок писателя. — В. А.), она нам мала, конечно, но после Пироговской блаженствуем! Светло, сухо, у нас есть газ. Боже, какая прелесть! Благословляю того, кто придумал газ в квартирах.

Каждое утро воссылаю моленья о том, чтобы этот надстроенный дом простоял бы как можно дольше — качество постройки несколько смущает»[252]. Есть и современный, совершенно иной, взгляд на точно такое же жилье в том же доме. «Квартира Сейфуллиной и Правду-хина, — вспоминает Н. Пентюхова, — по нынешним представлениям была нелепой: малюсенькая прихожая, направо — столь же миниатюрная кухня без окон, налево — совмещенный туалет с ванной, прямо — двери в две изолированные комнаты по 17,5 квадратных метра, продолговатые… большие, чуть не во всю стену окна»[253].

Писатели Ленинграда тоже имели свое место «компактного проживания» — улица Литераторов, 19, или «Дом Савиной». Еще до революции этот особняк подарила Литфонду актриса императорского Александрийского театра М. Савина. Здесь в середине тридцатых годов проживали около тридцати литераторов, некоторые с семьями[254]. Другой писательский дом располагался по улице Рубинштейна, 7. Он был возведен на рубеже двадцатых-тридцатых годов, и его архитектура соответствовала модным тогда представлениям о том, что строители общества будущего должны жить коммуной. Официально это здание называлось «Дом-коммуна инженеров и писателей», но в народе прижилось другое — «слеза социализма». Происходило оно оттого, что с потолков и снаружи, по фасаду, нещадно текло, а в квартирах не было кухонь, и все обитатели дома питались в общей столовой на первом этаже.

О. Берггольц вспоминала: «Мы, группа молодых… инженеров и писателей, на паях выстроили его в самом начале 30-х годов в порядке категорической борьбы со „старым бытом“… Мы вселились в наш дом с энтузиазмом… и даже архинепривлекательный внешний вид „под Корбюзье“ с массой высоких крохотных клеток-балкончиков не смущал нас: крайняя убогость его архитектуры казалась нам какой-то особой строгостью, соответствующей времени»[255]. Кроме внешних недостатков, омрачали жизнь обитателей «слезы», включая и самых убежденных строителей нового общества, и другие обстоятельства: «Звукопроницаемость же в доме была такой идеальной, что если внизу, на третьем этаже, у писателя Миши Чумандрина играли в блошки или читали стихи, у меня, на пятом, уже было все слышно вплоть до плохих рифм. Это слишком тесное вынужденное общение друг с другом в невероятно маленьких комнатах-конурах очень раздражало и утомляло». «Слезинцами» были, кроме уже упомянутых, такие литераторы, как Б. Молчалин, Ю. Либединский, В. Эрлих.

До Ленинграда дошла московская «мода» возводить писательские надстройки: «В 1934 году на канале Грибоедова, 9…было закончено строительство двухэтажной надстройки. Сооружалась она на кооперативных началах на деньги ленинградских писателей. Первоначально предполагали возвести три этажа, однако надстроено было лишь два, и с чьей-то легкой руки дом окрестили „небоскребом“»[256].

В июле 1933 года постановлением ЦИК и СНК СССР члены ССП приравнивались в жилищных правах к научным работникам. Им предоставлялись льготы: отдельная комната для занятий или дополнительная площадь в 20 квадратных метров, оплата всей жилплощади в одинарном размере, сохранение жилой площади за находящимися в длительных командировках. В случае освобождения занимаемой писателями площади она подлежала передаче в ССП или его местные отделения для заселения литераторами[257]. На практике это постановление не выполнялось.

Получение отдельной квартиры в то время было настоящим чудом — ведь в 1933 году на одного жителя Москвы в среднем приходилось лишь 4,15 квадратного метра жилой площади. В 1935 году половина населения столицы жила в коммуналках, другие — в бараках, и только небольшая часть имела отдельное жилье[258].

В строительстве и распределении жилья, которым занимался ССП, постоянно случались всякого рода недоразумения, а порой и откровенные злоупотребления. Так, при заселении нового дома, построенного Правлением РЖСКТ «Советский писатель», много жилья досталось «сомнительным писателям», а Сельвинскому, которому по всем документам оно полагалось, было отказано. Одним из «сомнительных» был С. Бройде. «В „Вечерке“ фельетон о каком-то Бройде — писателе…

Этот Соломон Бройде — один из заправил нашего дома. У него одна из лучших квартир в доме, собственная машина. Ходит всегда с сигарой во рту одет с иголочки.

В фельетоне сообщается, что он — мошенник, который нанимал какого-то литератора, чтобы тот писал за него его вещи»[259]. Принципиально изменить положение ССП не мог, так как ордера были уже выданы, поэтому Оргкомитет предложил Правлению РЖСКТ «в течение 10 дней предоставить квартиру тов. Губер, а комнату, занимаемую тов. Губер, предоставить тов. Сельвинскому»[260].

В архиве сохранилась часть письма А. Адалис, из которого следует, что помочь писателю в получении жилья подчас были бессильны самые высокие инстанции[261]. Адалис являлась пайщиком кооператива «Советский писатель» и имела ходатайство от СНК, но жилья не получила. В результате запросов В. Молотова Моссовет выделил ей комнату до получения жилья от кооператива. Для выяснения обстоятельств дела в Моссовет были вызваны руководители кооператива, один из которых не явился, а другой пообещал, что решит проблему не позднее августа 1933 года. Однако история затянулась на несколько лет.

В 1935 году жилищная проблема писателей обострилась настолько, что Секретариат Правления ССП принял решение после закрытия дачного сезона передать 4 квартиры в восьмиквартирном доме в Переделкине наиболее остро нуждающимся писателям на зимний сезон[262].

В том же году в отчете о работе секторов ССП и ДСП отмечались жилищные проблемы детских писателей. Большинство из них проживали с семьями в одной комнате, что исключало возможность нормальной творческой работы. Один из ведущих детских писателей Б. Житков в течение полутора лет вообще не имел своего жилья. Л. Кассиль с женой и годовалым ребенком проживал в одной комнате. А. Гайдар с семьей из пяти человек жил тоже в одной комнате, разгороженной деревянной перегородкой. Еврейская писательница Хорол с больным ребенком жила за городом в совершенно недопустимых антисанитарных условиях. Писательница Смирнова с новорожденным ребенком, мужем и матерью жила в одной комнате на площади 16 квадратных метров[263].

Специально для писателей было решено построить большой дом в Лаврушинском переулке в Москве. Согласно проекту он должен был стать образцовым: с телефоном, ванной, газовой плитой, холодильным шкафом, отдельными комнатами для домработниц. Часть средств на строительство была выделена правительством по ходатайству М. Горького, другая — писателями-пайщиками РЖСКТ «Советский писатель».

Как только писатели узнали о предстоящем строительстве, они тут же стали просить выделить им там квартиру. Так, к А. Щербакову и Ляшкевичу обратился Вс. Вишневский. Он писал: «При создавшихся бытовых условиях моя творческая и общ[ественно]-полит[ическая] работа крайне тормозится». У писателя, проживавшего с женой (театральным художником) в трехкомнатной квартире площадью в 50 квадратных метров, не было возможности забрать из Ленинграда сына, так как для него не было комнаты (это в то время, когда большинство населения городов проживало в коммуналках и бараках). Кроме того, литератор жаловался на антисанитарные условия дома, в котором жил (сырость, моль), на соседа-композитора, который играл с утра до вечера, на то, что квартира находилась на пятом этаже (из-за отсутствия лифта больной жене трудно подниматься). Он просил выделить ему в строящемся доме четырехкомнатную квартиру. О таком же жилье просил Щербакова и М. Булгаков. Он жаловался на плохие условия в писательской надстройке в доме в Нащокинском переулке, «известном на всю Москву дурным качеством всей стройки и, в частности, чудовищной слышимостью из этажа в этаж»[264], на отсутствие комнаты для работы. Видно, со знанием дела писал Булгаков о том, что москвичей испортил квартирный вопрос. Как заметно и другое: довольно быстро удалялись в своих запросах ведущие «инженеры человеческих душ» от народа.

На заседании Секретариата ССП от 4 августа 1936 года был составлен список на заселение еще не сданного в эксплуатацию дома. В нем 19 семей писателей должны были получить двухкомнатные квартиры, 38 — трехкомнатные, 15 — четырехкомнатные, 5 — пятикомнатные (семьи К. Федина, И. Сельвинского, И. Эренбурга, Н. Погодина и Вс. Вишневского), а семья Вс. Иванова должна была получить шестикомнатную квартиру[265].

При распределении жилья не обходилось без интриг и склок — слишком лакомым кусочком была новая квартира. А. Афиногенов записал в своем дневнике: «Писатели, большие и уважаемые, собрались обсуждать жилищные дела и перессорились, начали говорить колкости, пошли намеки, потом без обиняков стали друг на друга валить некрасивые поступки. Председатель — бородатый смирный писатель говорил баском, уговаривал, разводил руками — „Товарищи, ну что это, ну — так нельзя, это же ерунда получается, ну товарищи…“»[266]

У писателей не хватало средств для уплаты кооперативных взносов, поэтому неоднократно принимались решения ССП о помощи литераторам. Так, 10 октября 1936 года группе литераторов (11 человек) были выделены деньги для внесения взносов (от 5 до 12 тысяч рублей)[267], 29 января 1937 года еще 11 человек получили суммы от 2 до 5 тысяч рублей[268].

Выплата пая за квартиру в кооперативе была не по карману даже некоторым крупным писателям. Так, за пятикомнатную квартиру Б. Пастернаку полагалось заплатить 15–20 тысяч рублей, а у него было только 8 тысяч, которых хватало только на две комнаты. Пришлось обменяться выделяемыми квартирами с К. Фединым, чтобы получить трехкомнатную, но и на нее денег не хватало. Но тут вмешался случай. Конферансье Гарнава строил двухкомнатную двухэтажную квартиру в том же доме, но потом решил ее обменять. За дело взялась жена поэта: «Я сообразила, что можно обойтись без внутренней лестницы, а общаться через лестничную клетку и сделать глухой потолок За счет передней и внутренней лестничной площадки на каждом этаже выкраивалось по маленькой комнатушке»[269]. Правда, потом оказалось, что Б. Пастернак мог спокойно брать и большую квартиру, так как выплату паев отменили.

Строительство дома по Лаврушинскому переулку затягивалось, надежды литераторов на скорое улучшение жилищных условий не сбывались. Иногда это приводило к семейным разногласиям и ссорам. Жена Вс. Вишневского писала мужу 27 декабря 1936 года: «Я считаю, что ты неверно ведешь себя, в первую очередь, по отношению к себе самому, во вторую очередь, ко мне. Второе менее важно, но все же существенно. Совершенно ясно, что с квартирой оттяжка.

И ты, и я переживали в жизни гораздо худшие невзгоды, чем неприятности, связанные с нашей квартирой. Очень прошу: возьми себя в руки. Если хочешь, я завтра же закажу деревянные глухие двери в столовую, если хочешь, ликвидирую кровать. Очевидно, надо срочно сделать все, чтоб несколько улучшить жизнь неизбежную здесь до весны. Я все вижу и понимаю, но, к сожалению, в данный момент лишена возможности замкнуться в своей комнате. Я вижу, что ты в работе, и рада этому… Мне кажется, что если ты подумаешь хорошо, то ты поймешь, что ты непомерно требователен и капризен. Можно внушить себе все. И так же, как ты внушил ненависть к этой квартире, — можешь и должен внушить себе необходимость стараться не замечать ее неудобства. Я наслаждалась в Питере, а сейчас мирюсь с большими неудобствами, чем ты…

Я могу простить многое. Я могу забыть твое „не люблю“ ночью на Васил[ьевском] о[стров]е: я не верю, т. к. знаю, что через час ты скажешь иначе. Но „ты чужая“ ты не смеешь мне говорить, во-первых, потому, что ты сам знаешь, что я самый близкий тебе человек, а во-вторых, потому что этих слов я никогда не забуду и до конца никогда не прошу.

Если ты не изменишься в мелочах, я вынуждена буду временно съехать. Ибо внутренне я сейчас тоже очень напряженно живу. И вечные окрики, грубые и несправедливые, мне не под силу.

Имей в виду, что замечая хоть немного не только свое внутреннее состояние, но и рядом живущего близкого человека, легче тебе будет и примириться кое с чем и понять, что рядом с тобой не тупица, ничего не делающая и не понимающая, а друг, которому каждая мелочь, мешающая тебе жить, еще больнее, но я не волшебник и последний раз повторяю: в некоторых случаях я бессильна — прошу тебя, пойми и заставь себя не замечать их до новой квартиры»[270].

Очевидно, руководство Союза писателей не имело достаточных механизмов воздействия на РЖСКТ, так как на заседании Секретариата ССП уже 13 января 1937 года вновь рассматривался вопрос о деятельности кооператива[271]. Заслушав доклад комиссии по обследованию строительства Дома писателей по Лаврушинскому переулку, Секретариат согласился с ее выводами о задержке строительства по вине подрядчика и о неудовлетворительном качестве отделочных работ.

20 июля 1937 года деятельность РЖСКТ стала объектом критики «Литературной газеты». В статье «Медленно и недоброкачественно» корреспондент Р. Гузиков отметил брак в работе строителей. Трещины и даже выбоины имели потолки и цементные полы в кухнях целого ряда квартир. Плохо был отстроган паркет, а краска в некоторых квартирах пачкала, имела полосы и пятна. Гидроизоляция перекрытий почти всех санузлов имела протечки.

Вс. Вишневский, разгневанный творящимися на стройке безобразиями, написал заявление в партком ССП, в котором утверждал, что там расхищали материалы и средства и использовали их для возведения дач инженеров-строителей. Он прямо обвинял руководителя строительства: «Осенью 1936 года финансирование этой позорно затянувшейся стройки из-за целого ряда незаконных действий Бобунова и др. было прекращено… Лишь коллективное вмешательство писателей двинуло дело стройки дальше»[272]. Писатель отмечал низкое качество строительных работ, из-за чего комиссия по приемке дома постановила устранить целый ряд недоделок. Однако руководитель строительства не желал приводить дом в порядок, скрывался от представителей ССП, а затем просто-напросто вселился в подготовленную для него квартиру, совершенно не заботясь об остальных. Все эти действия привели к тому, что писатели своих квартир не получили, так как по постановлению суда на весь дом был наложен арест.

Даже в тех случаях, когда решения по жилищному вопросу принимались в пользу писателей, возникали проблемы. Так, 20 июля 1937 года в «Литературной газете» было опубликовано письмо Р. Шепельской, которая являлась пайщиком РЖСКТ «Советский писатель» со дня его основания и аккуратно выплачивала пай. Первый раз, в 1931 году, ей выдали ордер на комнату, жильцы которой не собирались выезжать, в 1932 году она получила ордер на квартиру в доме, где не было свободных комнат, а в 1937 году — на комнату писателя Овалова, который, как оказалось, жилплощади не имел. Затем ей последовательно выдавали ордера на комнаты писателей Розанцева, И. Доронина и В. Козина, которые освобождать жилплощадь не собирались. Та же ситуация повторилась с комнатой М. Голодного, с той лишь разницей, что сам писатель выехал на другую квартиру, а его комнату заняли родственники.

Такие казусы с распределением жилья в те годы были обычным явлением, и о них все прекрасно знали. С. Гехт вспоминал: «Утром должен состояться переезд законных жильцов, а ночью кто-то ворвался захватническим образом в квартиру. Прокурор задерживает заселение нового дома, возбуждается дело о незаконном вселении, принимаются меры»[273]. Поэтому накануне заселения дома по Лаврушинскому переулку, где должен был получить квартиру И. Ильф, к нему на взятом в «Метрополе» «линкольне» приехал В. Катаев с ключами и ордером на квартиру Он велел И. Ильфу взять табуретку и ехать в Лаврушинский переулок Так втроем, В. Катаев, И. Ильф и Е. Петров, вместе с символической мебелью отстаивали жилплощадь.

Писатели, как и другие советские граждане, часто становились жертвами интриг недобросовестных людей, целью которых было заполучить жилье. Об одном таком случае сообщал А. Щербакову А. Чапыгин. Он просил прийти на помощь писателю Е. Вальбе, так как тот был осужден народным судом и приговорен к году принудительных работ при НКВД. По мнению автора письма, «травля начата давно сорганизовавшимися нелюдями, человек в 25–30»[274]. За два года до оглашения приговора А. Чапыгин по просьбе Президиума ССП присутствовал на товарищеском суде, возбужденном Е. Вальбе против жильцов своей квартиры. Причиной этого стали постоянное пьянство и разгульный образ жизни соседей. Но в результате самого Вальбе приговорили к штрафу. Надо сказать, писатель сам сделал немало, чтобы настроить против себя жильцов: сообщил в домоуправление, что в квартире висит много образов, что один из проживающих в ней незаконно получает тройные хлебные карточки на родню.

Обострение конфликта во многом было связано с тем, что жильцы квартиры не понимали, чем Вальбе занимается. По их разумению, он был бездельником, который целыми днями сидит дома, «потому с таким „типом“ всякие средства борьбы хороши». Они начали досаждать литератору: выгоняли детей играть в коридор, ругались, и даже один раз была драка. Когда она началась, в руках у писателя был чайник и он случайно ошпарил соседку. В глазах обитателей квартиры она стала героиней.

М. Булгакову так и не удалось получить квартиру в доме в Лаврушинском переулке, несмотря на то, что он имел на это преимущественное право. Оно проистекало из того, что писатель, внося пай в кооператив еще при строительстве дома в Нащокинском переулке, заплатил лишних 5 тысяч рублей, которые находились в распоряжении кооператива около пяти лет. Однако писателя вычеркнули из списков на получение квартиры, а полагавшееся ему жилье отдали другому лицу[275].

До 1938 года существовал порядок, по которому жилая площадь бронировалась за Союзом писателей, и если тот или иной литератор выезжал за пределы Москвы, его жилая площадь поступала в распоряжение ССП, а затем передавалась другому писателю. Позднее писательская организация эту льготу потеряла[276], поэтому В. Ставский обратился с письмом к В. Молотову с просьбой дать указание Моссовету, чтобы вся освобождающаяся жилая площадь в доме по Лаврушинскому переулку заселялась только писателями с ведома ССП[277].

9 августа 1938 года ответственный секретарь ССП Павленко и председатель Правления Литфонда Н. Ляшко сообщали В. Молотову, что значительное количество членов Союза писателей, проживающих в Москве и Ленинграде (около 150 человек), не обеспечены жилищными условиями, необходимыми для творческой работы, а многие из них и вовсе не имеют собственного жилья и проживают у родственников или вообще у посторонних[278]. В очередном письме, направленном В. Молотову уже от имени Президиума ССП, приводились иные цифры. Только в Москве было свыше 200 писателей, нуждавшихся в улучшении жилищных условий, из которых около 40 не имело собственной площади[279].

Но даже у тех, кто имел собственное жилье, положение иногда было просто плачевным, так как его качество оставляло желать много лучшего. Например, писатель Н. Адуев располагал жилой площадью размером около 35 квадратных метров, состоящей из двух комнат. Но они были настолько сырыми, что пришедшие туда в солнечное майское утро представители групкома драматургов с трудом провели там полчаса. Все вещи в комнатах оказались влажными, книги отсыревшими, клавиши у пианино отваливались от сырости, по стенам с отставшими обоями ползали мокрицы. Работать писателю мешало еще то, что в его коммунальной квартире в нескольких семьях проживало семеро маленьких детей, которые вели себя соответственно возрасту. Места общего пользования в квартире были чрезвычайно грязными. По мнению членов комиссии, болезнь писателя являлась следствием проживания в таких условиях. Члены комиссии пришли к следующему выводу: «Комиссия считает, что Группкому необходимо принять меры к переселению т. Адуева, так как дальнейшее проживание его в этой квартире угрожает его жизни»[280].

Обращаясь в Правление ССП, описывает условия своей жизни С. Вашинцев: «Я с семьей (6 человек), из них трое маленьких детей, живу в двух комнатах, в общей многонаселенной квартире, без удобств… Все дети у меня музыканты (учатся в Центральной детской музыкальной школе при консерватории), с утра до позднего вечера скрипка сменяет виолончель, виолончель рояль»[281].

В письме на имя председателя ревизионной комиссии Литфонда Ф. Березовского «историю своих бедствий» поведал Н. Куробин. Еще в 1931 году он и его семья (мать, жена и двое детей) получили в доме Герцена в качестве квартиры бывшую кухню — с кафельными стенами, каменным полом и одним небольшим окном. Спустя несколько месяцев из-за постоянной сырости и холода жена Куробина заболела воспалением легких, перешедшим в хронический плеврит, сын получил хронический бронхит, а дочка после перенесенной скарлатины стала терять слух. Через год домоуправление удосужилось настелить деревянный пол. В 1935 году пол был покрашен, а потолок побелен. Побелка держалась недолго, так как вскоре половина потолка рухнула. К счастью, обошлось без жертв: сам литератор отсутствовал, его мать и жена возились в передней, а дети рисовали у окна. Хозяева дома переполошились — прибежал комендант дома, на легковой машине примчались из Союза писателей директор административно-хозяйственного управления Клейменов и инженер Дмитриев. Клейменов пожал руку хозяину дома и поздравил с благополучным исходом.

Рухнувший потолок починили весьма оригинальным способом: посреди комнаты поставили два столба с перекладиной и окрасили их в «дикий бордово-гробовый цвет». Сын литератора к тому времени уже выучился грамоте и, читая иллюстрированного Пушкина, он нашел точное изображение этого «украшения жилища» на картинке к «Капитанской дочке». Там это сооружение называлось виселицей. Когда к Куробину вновь зашел Клейменов, чтобы посмотреть на результаты ремонта, мальчик показал ему свое открытие. Взрослые тактично промолчали. Находчивый администратор нашел выход из щекотливого положения — «виселица» была усовершенствована: к ней добавили третий столб, а все сооружение перекрасили в нежно-голубой цвет.

Жизнь в преобразованном жилище продолжалась. Под полом находился постоянно подтопленный подвал, с потолка текло, две стены были глухие, в третьей небольшое окошко, а к четвертой примыкали сразу четыре уборных: три сбоку и одна сверху. Деятельность последних вызывала у литератора поэтические ассоциации:

День и ночь бежит Арагва
Неустанно по камням…[282]

В 1938 году проблемы ССП с обеспечением жильем писателей еще более обострились. В СССР из Германии иммигрировала большая группа писателей-антифашистов. Первоначально некоторые из них занимали жилье уехавших в командировку, но затем их перестали селить в комнатах, освободившихся только на время. Другие жили в гостиницах и вынуждены были платить за них огромные деньги. Из-за этого они не могли заниматься настоящей творческой работой и брались за любую поденщину. Поэтому руководство Союза писателей обратилось к председателю Моссовета И. Сидорову с просьбой дать жилищному отделу распоряжение о выделении немецким писателям-иммигрантам четырнадцати комнат[283].

В 1939 году группа писателей, проживающих в доме по Лаврушинскому переулку, обратилась с письмом к А. Фадееву. В нем писатели жаловались на то, что дом был сдан с многочисленными недоделками. За два года, прошедших со времени заселения, недостатки так и не устранили: территория оставалась неблагоустроенной, не было произведено необходимого ремонта, двери рассохлись, балконы не достроили. В результате этого дом начал разрушаться. Авторы письма опасались повторения ситуации, когда зимой случилось более двадцати аварий, не считая мелких поломок, которые жильцы дома ликвидировали своими силами[284].

Еще в 1936 году жаловалась на свои жилищные условия М. Шагинян: «Фактически год и два месяца я живу в одной комнате с сестрой, тяжелой душевной больной — это знает тов. Щербаков, и когда он говорит, что помогает мне, т. е. мне обещана квартира в пространстве и достройка дачи в пространстве, а дача не достроена, квартира не дана, и это положение длится год и два месяца, и все-таки я в это время заканчиваю книгу, выполняю общественную работу и не жалуюсь» [285]. Лишь 20 февраля 1940 года Президиум Правления ССП постановил ввиду исключительно тяжелого положения писательницы, длящегося в течение шести лет, нарушить общее положение о размерах ссуды и предложил Правлению Литфонда выдать ей 25 тысяч рублей сроком на два года под гарантии договоров[286]. На эти деньги предполагалось купить квартиру для ее сестры.

Свои жилищные проблемы писатели решали по-разному. Те, кто по тем или иным причинам не мог приобрести отдельное жилье, пытались приспособить для работы то, что имели. Например, А. Платонов, когда вырос его сын и в доме стало больше гостей и шума, выбросил из ванной комнаты ванну и сделал там свой кабинет, а мыться ходил в баню[287]. Ленинградский писатель Г. Гор в тридцатых годах выбрал, по словам Л. Добычина, свой оригинальный способ борьбы за жизненное пространство: «У Гора тесно, мешают дети. И вот он садится за стол, берет палку в левую руку и, не глядя, машет ею за спиной, отгоняя детей, а правой пишет»[288].

Любопытна история приобретения жилья И. Бабелем. В середине тридцатых годов он жил в одной квартире с австрийским инженером Б. Штайнером. Тот возглавлял представительство фирмы «Эрин», торговавшей электрическим оборудованием в СССР, и жил в квартире вместе с другими сотрудниками этой же фирмы. Но затем в СССР остался лишь один представитель фирмы. Опасаясь «уплотнения», тот стал искать себе компаньона. Об этом узнала Л. Сейфуллина и порекомендовала ему в этом качестве Бабеля[289].

Из-за нерешенных проблем с жильем некоторые литераторы не могли наладить нормальную семейную жизнь. Т. Фоог-Стоянова вспоминала о взаимоотношениях своей матери и В. Пяста: «Мама же месяцами бывала в Москве. Там они ютились, снимая комнаты, то на Солянке, то на Мясницкой. Если мамы не было, всегда был для Пяста угол у С. Н. Бернштейна в Столешниковом переулке. Последний год они снимали полдомика у какого-то железнодорожника в Голицыне»[290].

То, что у некоторых писателей были многокомнатные квартиры, не должно вводить нас в заблуждение, так как размер этих комнат был зачастую крохотным. Например, А. Новиков-Прибой имел четыре комнаты: «Войдя с лестничной площадки в квартиру, посетитель попадал в маленькую квадратную прихожую, узкий коридорчик, который вел в крохотную кухоньку, где находилась газовая плита — невиданное чудо того времени — и небольшой кухонный столик у окна. Стеклянная дверь, расположенная в правой стене прихожей, соединяла прихожую с другим коротким коридором. В него выходили четыре двери: одна из комнаты моего старшего брата Анатолия (А. Новикова, сына писателя. — В. А.), другая, напротив, из столовой и две рядом — из темной ванной комнаты и проходного кабинета отца, за которым располагалась спальня. Все комнаты были крохотными, по одному окну, но очень уютными, хотя и обставлены скромно»[291].

Представляют интерес описания внутреннего убранства жилищ писателей, их интерьеров. Из мемуаров литераторов, их родственников и близких знакомых видно, что многих писателей не очень волновали условия быта и обстановка жилья. Это касалось и элиты, которая, безусловно, могла себе многое позволить. В квартирах писателей, относящихся к быту с безразличием, изящную обстановку нередко создавали их жены. Так, по воспоминаниям современников, «трехкомнатная квартира Булгаковых была очень красива, со вкусом обставлена. Главным образом мебелью красного дерева. На обеденном столе — синий с позолотой старинный сервиз»[292]. Чтобы позволить своей семье подобный образ жизни, М. Булгаков брался за любую подработку.

На обстановку жилища писателя влияли его увлечения. Например, в комнате, где в тридцатые годы жил А. Чапыгин, стоял верстак, так как писатель любил заниматься ремеслом[293].

Увлечение отразилось и на интерьере жилища Э. Багрицкого: «Он позвал нас в более чем скромно обставленную комнату, где стоял большой, густо населенный аквариум. Пододвинув табурет и сбросив с одной ноги туфлю, чтобы поджать ногу под себя, Эдуард Георгиевич сел и принялся говорить с нами о своих рыбах. Это был поэтический, увлеченный рассказ, пересыпанный юмором и грустью»[294].

Квартиры некоторых писателей были скромными. Л. Жариков вспоминает о посещении Н. Ляшко в конце сороковых годов: «В столовой — простой деревянный стол, покрытый клеенкой, вокруг стола — разнокалиберные венские стулья. В углу, у стены, — дубовый буфет, за стеклами которого видна была обычная посуда». В кабинете «у окна стоял невзрачный с виду письменный стол с заштопанной в двух местах черной клеенкой. На столе не было ничего, кроме пузырька с чернилами, дешевой ученической ручки и стопки бумаги, нарезанной четвертушками. На высоких стенах кабинета не было никаких украшений, кроме небольшого портрета Гоголя над письменным столом и картины Беляницкого-Бирюли „Зимний пейзаж“»[295].

П. Луговой описывает жилье М. Шолохова: «Он тогда жил (в начале тридцатых годов. — В. А.) в небольшом домике из четырех маленьких комнаток с маленькой кухонькой и спаленкой. Квартира была обставлена очень скромно, никаких следов богатства или излишества не было. В спальне стояли койка, столик, на стене — обыкновенный дешевенький ковер, охотничьи ружья и снаряжение. В столовой — длинный широкий стол, буфет. Узкая коечка, простенькие стулья. Вот и все. В зале располагались комод со множеством ящиков, гардероб, цветы, стулья, патефон с пластинками. Здесь танцевали во время вечеринок, которые устраивал Шолохов»[296].

Случалось, что обстановка в квартире была одной из составляющих имиджа литераторов, говорила о принадлежности ее хозяина к определенной социальной группе. Молва приписывала им определенный образ жизни. В связи с этим, по воспоминаниям жены, М. Пришвин «…не раз говаривал разным людям, что кабинет в стиле XIX века ему нужен только ради редакторов, — „а то они меня и за настоящего писателя не считают“»[297]. Описывает жена Пришвина и убранство квартиры: «Рабочий кабинет в Москве построен; он с матовыми темно-синими стенами и старинной мебелью XIX века. Время от времени появляется в нем какая-нибудь новая художественная старинная вещь. Вещи эти начинают жить здесь, каждая со своим собственным настроением, историей, смыслом, а в то же время все они теперь взаимно объединены душой их хозяина. Ничто здесь в этой молчаливой комнате не происходит впустую или бесполезно…

Посреди комнаты висит старинная люстра, она сделана из чистейшего венецианского стекла. Она прекрасна легкостью и чистотой материала. В ней нет ни одной металлической или деревянной детали. По форме она напоминает сложный прозрачный цветок».

Заканчивая наш обзор жилищных проблем писателей в тридцатые годы, отметим, что мы в основном останавливались на положении, сложившемся в то время в Москве и, отчасти, в Ленинграде. При этом не будем забывать, об этом говорит и А. Георгиев, что столичные литераторы в этом отношении находились в привилегированном положении по сравнению с писателями из других регионов[298].

«Сама хожу в рванье»

Был вечер по-зимнему синий,
когда я, безмолвен, устал,
в московском одном магазине
в недлинную очередь встал.
Я. Смеляков

Жили плохо. У большинства писателей денег на нормальную жизнь не хватало, а если они и были, то купить зачастую было нечего: товаров первой необходимости, особенно одежды и обуви, катастрофически не хватало. Очереди стали непременным атрибутом советской жизни.

В. Панова, которая имела на иждивении двоих детей и мать, тяжело переживала то, что не может обеспечить себе и им достойную жизнь. Она писала матери 10 апреля 1941 года: «Повторяю тебе: ни платка, ни рейтуз, ни бот (их достать сейчас невозможно!), ни материи… ни другие вещи, к[ото]рые я присылаю тебе, — не смей никому продавать… Пойми: я сама хожу в рванье, чтобы что-то выкроить для семьи, ты мне нанесешь личную, глубокую обиду». Но надо сказать, что в этот период писательница уже стала добиваться определенного признания, ее пьесы стали принимать в театры и публиковать. Поэтому через некоторое время она писала: «…имею уже также лайковые перчатки и хорошие чулки»[299].

Безусловно, женщины-литераторы повседневные лишения переживали значительно острее, чем мужчины. Искренней горестью наполнены дневниковые записи О. Берггольц, сделанные в апреле 1941 года: «Надо одеться хорошо, красиво, надо хорошо есть, — когда же я расцвету, ведь уже 31 год!.. У меня могли бы быть прекрасные плечи, а одни кости торчат, а еще года 4 — и им уже ничто не поможет… Надо поцвести, покрасоваться, хотя бы последние пять — семь лет, ведь потом старость, морщины, никто и не взглянет, и на хер нужны мне будут и платья, и польты…»[300]

В условиях перманентного дефицита товаров и услуг особую роль в жизни людей играли привилегии на снабжение, которые власть предоставляла различным профессиональным слоям в соответствии с собственными представлениями о их социальной значимости. К привилегированной группе населения относились и писатели.

В 1932 году социально-бытовой сектор Московского горкома писателей добился резолюции в Наркомснабе о повышении статуса распределителя для писателей, которые теперь приравнивались (в соответствии с категорией централизованного снабжения) к научно-техническим работникам. При этом ненормированные товары отпускались бесконтрольно — на пропуске прикрепленного к распределителю ставилась печать, а количество и вид приобретенных товаров не фиксировались. Здесь же снабжались лица, не занимавшиеся творческим трудом. Это обстоятельство особенно возмущало автора заметки в «Литературной газете», и он гневно вопрошал: «Писатель снабжается наравне с остальными служащими литорганизаций и т. д. К чему же, спрашивается, вывеска?»[301]

По улице Герцена, 22, находился общеписательский распределитель-кооператив Мосторга № 175. К нему было прикреплено свыше 1200 человек: писатели, члены горкома композиторов (200 человек) и работники издательств (ГИХЛ, «Федерация», МТП). В кооперативе было тесно, отсутствовали склады для хранения продуктов. Обнаружились и хищения товаров, из-за чего сменили заведующего и ряд работников[302].

Дефицитом было почти все, даже писчая бумага.

21 января 1938 года ответственный секретарь ССП В. Ставский обратился к заведующему отделом печати ЦК ВКП(б) Никитину с жалобой на плохое снабжение Литфонда писчей бумагой для распределения среди писателей[303]. В 1936 году Госплан выделил Литфонду 16 тонн бумаги, а в 1937-м — всего около трех тонн, между тем как потребность в ней составляла 40 тонн.

Снабжение писателей имело и другие специфические особенности — надо было обеспечить их и книгами. Ведь художественная и специальная литература была для них не только средством досуга, но и необходимым материалом для творческого труда. Во время опроса, проведенного среди критиков в 1936 году, и неоднократно со страниц печати литераторы заявляли о том, что для полноценной работы книг им, как правило, не хватает. Между тем писатели не очень-то активно их покупали. Например, за 1937 год среднестатистический московский писатель приобрел литературы на сумму 120 рублей[304]. Конечно, это объясняется прежде всего невысоким уровнем доходов основной массы писателей и скудным ассортиментом книжных лавок.

Положение порой доходило до абсурда. Автор заметки в «Литературной газете» от 9 марта 1941 года возмущался тем, что не мог купить несколько экземпляров собственной книги, а экземпляров, выдаваемых ГИХЛ, даже для друзей не хватало. В Лавке писателя торговали только книгами, изданными «Советским писателем». Нельзя было выписать через Книжную лавку книги, которые вышли в других городах — в обычные магазины они тогда не поступали[305].

Не менее остро стояла и проблема хлеба насущного. Для организации питания литераторов в 1932 году функционировали две столовые — при Доме Герцена и на улице Воровского, причем обе отличались крайне низким уровнем обслуживания и высокими ценами. В столовых этих постоянно толпились лица, не имевшие отношения к литературе, было тесно и неуютно[306]. В одной из них был буфет, но торговал он в основном фруктовыми и минеральными водами, изредка появлявшиеся пирожные расхватывались на лету[307].

10 октября 1936 года было принято решение о ликвидации столовой в ДСП и организации там буфета «по типу американских баров». В столовой питались ежедневно только тридцать-сорок писателей, что приводило к ежемесячным убыткам в 10 тысяч рублей[308].

3 января 1940 года на заседании Президиума Совета Московского клуба писателей был принят ряд решений об улучшении работы ресторана[309]. Решили закупить новую посуду, добиться получения ткани для занавесок и скатертей, топить камин. Было решено строже относиться к допуску в ресторан посторонних и изменить музыкальное оформление в ресторане: вместо громкого джаза пригласить тихий оркестр, самих артистов размещать на вновь построенной эстраде. Обновили и набор пластинок для радиолы.

Впрочем, у таких обеспеченных литераторов, как А. Толстой, дома трапезы были не хуже, чем в ресторане. Об одном из таких застолий у него на даче в Барвихе вспоминал В. Ходасевич: «Наполняются рюмки и бокалы…, подают разные пироги прямо из печи, огромные горшки гречневой каши с печенкой, грибами и шкварками, разные рыбы и горячие закуски на сковородах, подогреваемых горячими углями, насыпанными на подносы, и много других вкусных и забавных блюд»[310].

Далеко не идеальные условия труда и быта, малоподвижный образ жизни в сочетании со стрессами отрицательно сказывались на состоянии здоровья литераторов. То, что оно оставляло желать много лучшего, свидетельствует такой пример. В 1940 году писатели Н. Асеев, Е. Петров, Казачинский, И. Соколов-Микитов и Сергеенко поставили перед руководством Литфонда вопрос об улучшении лечебной помощи писателям, страдающим туберкулезом. В ответ на это обращение председатель Правления Литфонда сообщил, что таким больным Литфонд безотказно предоставляет помощь в специальных учреждениях системы Нарком-здрава ВЦСПС, а также выделяет путевки в горные южные санатории и санатории местного климатического лечения. Выдвинутое писателями предложение о преобразовании Дома творчества в Ялте в туберкулезный санаторий было отвергнуто специальной комиссией Литфонда ввиду его нерентабельности[311].

В целом, в меру своих сил, писательские организации о здоровье литераторов старались заботиться. Так, летом 1932 года Мосгорком прикрепил всех писателей к крупнейшим поликлиникам медицинского факультета имени Снегирева, где писатели получали амбулаторное и диспансерное лечение. Они были застрахованы и в пользовании медицинскими услугами приравнены к рабочим[312].

В отчете ревизионной комиссии Союза писателей за 1935 год отмечалось, что лечебная помощь писателям осуществлялась удовлетворительно: ею были охвачены все писатели: члены Союза, Литфонда, а также их семьи. Правление Литфонда заключило договоры с поликлиникой Санаторно-курортного управления (к ней было прикреплено 100 писателей вместе с их семьями) и с поликлиникой I МГУ (там лечились вместе со своими семьями остальные писатели). Литераторам оказывали помощь амбулаторно, при наиболее тяжелых заболеваниях организовывали помощь на дому, консилиумы и консультации специалистов. Впервые была проведена выборочная диспансеризация, через которую прошли 150 писателей. При этом был выявлен ряд случаев тяжелых заболеваний, и в результате нуждавшимся было предоставлено надлежащее лечение. К некоторым писателям были прикреплены врачи[313].

В отчете той же ревизионной комиссии за 1936 год и первую половину 1937 года этой работе вновь были даны позитивные оценки. Врачи выезжали на дом к заболевшим в тот же день (при вызове до 8 часов вечера), а при вызове через руководителя лечебного отдела Рубина — в любое время дня и ночи. Случаи прибытия врачей на следующий день были единичными и объяснялись либо слишком поздним вызовом, либо трудностями доставки врача в Подмосковье. Не было случаев отказа в консультации высококвалифицированных специалистов или в организации консилиумов по просьбе больных или их лечащих врачей. Амбулаторная помощь, однако, вызывала нарекания. Посещение поликлиник, особенно I МГУ, было связано с затратой значительного времени и прохождением через множество канцелярских инстанций. Особое возмущение и самих литераторов, и составителей отчета вызывал тот факт, что они попадали в общий поток больных, «претерпевая вместе с ними все перипетии, свойственные этому перегруженному учреждению: стояние часами в очередях, многократные хождения в поисках нужного врача, множество записей, регистраций, выписывания талонов и пр[очее], а — самое главное — незаботливое отношение вечно торопящихся врачей»[314]. Переживать все трудности вместе с простыми соотечественниками писатели, как видно, уже не желали.

14 июня 1938 года на заседании комиссии по выработке нового устава Литфонда К. Федин в очередной раз отметил, что с медицинской помощью писателям дело обстояло удовлетворительно, на ее качество не жаловались[315]. Кроме амбулаторного, все, у кого была такая необходимость, могли пользоваться клиническим лечением. Были организованы бесплатные медицинские консультации, бесплатно можно было получить лекарства, а в некоторых случаях — и медицинскую помощь на дому. Помимо поликлиники I МГУ часть писателей была прикреплена к стационару Народного комиссариата здравоохранения, а двадцать человек — к санитарному управлению Кремля. В штате Литфонда был постоянный врач, который выполнял административные и лечебные функции.

Несколько иначе, чем в Москве, осуществлялась медицинская помощь литераторам в Ленинграде. Там было около пятидесяти врачей разных специальностей, которые обслуживали писателей на дому или же приглашали их к себе.

Согласно положению о работе Литфонда, принятому 10 мая 1940 года, всем членам этой организации и их семьям предоставлялись бесплатные медицинские услуги (амбулаторная помощь, вызов врача на дом, дежурство медсестры на дому, анализы, рентген, массаж, физиотерапия и другие процедуры) в тех медицинских учреждениях, к которым они были прикреплены[316]. В необходимых случаях могла быть проведена консультация со специалистами из других заведений. Кроме этого, Литфонд оказывал протезную помощь (зубы, ортопедическая обувь, протезы). В случае временной нетрудоспособности вследствие беременности и родов выдавалось пособие в течение тридцати пяти дней до и двадцати восьми дней после родов.

Размер пособия по временной нетрудоспособности колебался от 300 до 1000 рублей в месяц в зависимости от заработка писателя за последние 12 месяцев. Оно могло выдаваться в течение двух месяцев подряд и четырех месяцев в течение года, после чего, по заключению врачебно-трудовой экспертной комиссии, ставился вопрос о переводе члена Литфонда на пенсию. Он мог отказаться от перехода на пенсию, но в таком случае терял право на получение пособия. Если член Литфонда имел постоянное место работы, то пособие по временной нетрудоспособности ему выплачивалось в размере разницы между получаемым по месту работы и начисленным Литфондом. Пенсионеры — члены Литфонда имели право на оплату бюллетеней в том случае, если продолжали творческую деятельность.

Писательские организации оказывали и индивидуальную помощь писателям, страдавшим различными заболеваниями. Так, в октябре 1939 года ССП помог приобрести комнату в Можайске для С. Маркова, страдавшего хроническим психическим заболеванием[317].

Двадцативосьмилетний писатель Н. Бирюков, автора романа «На Хуторах», страдал тяжелым заболеванием, в результате которого был поражен почти весь суставный аппарат. Он был парализован, относительно подвижными оставались суставы кистей и частично шейного позвонка. Болезнь превратила его в инвалида, сделала неподвижным и нуждающимся в постоянном уходе и медицинском наблюдении. Проводившееся лечение результатов не дало, заболевание прогрессировало. Несмотря на это, он с помощью жены продолжал творческую работу.

В 1939 году он был помещен в дом инвалидов, где ему была предоставлена комната, с питанием и полным обслуживанием. В постановлении Президиума Союза писателей указывалось на необходимость создания «максимально благоприятных условий» для литератора. В июле того же года Литфонд перевез писателя в Голицыно, где для него была снята дача, предоставлено питание из Дома творчества. Был обеспечен бытовой и медицинский уход за ним, выделена крупная сумма денег — 18 тысяч рублей — на расходы, связанные с его содержанием[318]. В 1940 году Бирюкову организовали даже поездку в Среднюю Азию для сбора литературного материала. Но когда он вернулся, то оказался без жилья в Москве, а в инвалидный дом его не пустили из-за отсутствия там мест.

А. Фадеев просил М. Храпченко помочь устроить писателя в дом инвалидов с предоставлением отдельной комнаты[319].

Некоторые заболевания происходили из специфики писательского труда. Например, в 1931 году у Вс. Вишневского были установлены явления невроза в форме неврастении[320]. Врач прописал ему физиотерапию и отдых от обычных занятий. В 1938 году у писателя обнаружили ожирение (данные за этот год не обнаружены, но в 1940 году при росте 165 сантиметров он весил 82,2 килограмма[321]) и вегетативный невроз[322]. В 1939 году диагноз звучал так миокардит и ожирение сердца[323]. Доктор назначил литератору диету, которую Вишневский старался настойчиво соблюдать: в его личном архиве обнаружены записи различных диет, пытался он вести и дневник питания. Но писатель так и не смог нормализовать свой вес.

О необходимости похудеть и заняться своим здоровьем писала Вс. Вишневскому в 1936 году его жена: «Я не превращала тебя в калеку. Но я уже 2 месяца слышу от тебя: я устал, нервы не в порядке, слабость… Фогельсон и Ник[олай] Степанович] говорят (Ник[олай] Степанович мне сказал — это ужасно — Всеволод превратился в мешок с жиром! что у тебя здоровое сердце — но страшно ослаблено ожирением. С этим не шутят — нервы тоже ни к чорту. Пока я держусь, я принимаю все трудности на себя, но и я могу свалиться. Жизнь течет своим чередом. Все работают, отдыхают. живут и все исполняют свой долг. Ты довел себя до очень скверного состояния — тебе опасна даже жара. Если б эти два месяца ты ходил бы, похудел — все было уже давно в порядке. Я не могу видеть, как ты на моих глазах из здорового нормального человека превращаешь сам себя в развалину»[324].

С первых дней своего существования ССП столкнулся с другой социальной проблемой: как обеспечить пожилых и помочь неработающим писателям. Этому вопросу была посвящена докладная записка ответственного секретаря групкома писателей М. Юрина, направленная в партком писательской организации 11 января 1935 года. В ней автор затронул судьбу «ряда писателей, которые за последние 5–6 лет или совсем не пишут, или пишут плохо, или даже пишут не плохо, но имеют отрицательную репутацию»[325]. Среди них было немало престарелых литераторов. Все они жили и работали в чрезвычайно тяжелых материальных условиях. По мнению автора докладной записки, таких писателей в Москве насчитывалось около сорока человек.

Об одном из них оставил запись в своем дневнике А. Афиногенов: «Судьба писателя Криницкого — писал много романов, имел собрания сочинений, считался проблемным писателем — и теперь ходит занимает по десяти рублей, оборван, грязен, и как живет — никто не может сказать»[326].

Часто пожилым литераторам помогали вмешательство в их судьбу и хлопоты о них других лиц. Например, о судьбе С. Федорченко — автора романа «Гражданская война» — писала А. Винокурова. По ее мнению, книга была «потрясающей» и лучшей из всего написанного о Гражданской войне. О ней восторженно отзывался М. Горький, но книгу не печатали уже десять лет. С. Федорченко была очень больна и влачила нищенское существование. В течение тринадцати лет она жила в сыром подвале, без водопровода, без уборной, без света. И, несмотря на это, продолжала работать. Надежд на опубликование книги у нее практически не было, потому что, по выражению автора письма, надо было «хлопотать», а она «без ног». Когда А. Винокурова предложила писательнице обратиться в Литфонд, та отказалась: «…зачем я буду просить на бедность, когда я прекрасно могу работать, у меня книга не напечатанная»[327].

Но порой о пожилых писателях просто забывали, и они жили в ужасающей нищете, если о них не заботились родственники или просто добрые люди. Например, судьба Е. Новиковой-Зариной переменилась, когда о ней написал в ССП неизвестный автор[328]. Пожилая писательница жила в Детском Селе вместе с 76-летней нетрудоспособной дочерью. Иногда у них на обед не было ничего, кроме хлеба и воды. Некоторые писатели, в том числе В. Шишков, оказывали ей небольшую материальную помощь. Неоднократно им помогал Литфонд в виде небольших единовременных выплат.

28 июля 1936 года Е. Новиковой-Зариной на заседании Народного комиссариата социального обеспечения была назначена академическая пенсия в 100 рублей[329]. Очевидно, писательнице в этом случае помог ее собственный столетний юбилей, о котором 20 октября 1935 года сообщила «Литературная газета». Из Ленинграда к ней тогда приехали делегации Союза писателей и Литфонда, которые привезли автомобиль подарков. Гости пили чай и слушали захватывающие воспоминания Новиковой-Зариной о былых встречах Ведь она встречалась даже с Александром II, которого просила смягчить участь одного осужденного революционера.

Нередко, чтобы помочь заслуженным престарелым литераторам, руководство Союза писателей обращалось с ходатайствами о назначении повышенных персональных пенсий в соответствующие советские органы. Однако нередко бывало, что в ССП приходили просьбы о повышении пенсий, которые «обосновывались» фактами родства с каким-нибудь великим писателем. Дело порой доходило до абсурда. Например, С. Сергеев мотивировал свою просьбу тем, что А. Пешков провел в семье его родителей самые важные для формирования личности годы[330]. Также он утверждал, что будущий великий писатель сломал ему жизнь, отговаривая в письме от поступления в военную академию. Это письмо было перлюстрировано, и С. Сергеева вынудили уйти в отставку.

По признанию помощника ответственного секретаря ССП Немченко, пенсионное дело в Союзе писателей переживало трудности. Литфонд не желал заниматься этой работой и переваливал ее на Секретариат ССП, который не обладал ни средствами, ни возможностями для решения этой проблемы. Таким образом, «пенсионное дело разделилось, часть лежит без всякого движения в Литфонде, который не желает ими заниматься, часть лежит в Секретариате, где обработка их затруднена отсутствием надлежащего аппарата…»[331].

10 июля 1938 года было принято решение создать при Правлении Литфонда пенсионную комиссию из трех человек и возложить на нее рассмотрение заявлений о пенсиях, руководство подготовкой материалов по пенсионным делам. Кроме этого, в штат аппарата Правления Литфонда вводилась должность инспектора по пенсиям. Он должен был принимать заявления, обследовать бытовые условия лиц, представляемых к персональным пенсиям, передавать все необходимые материалы в комиссию по персональным пенсиям и другие инстанции[332]. Окончательно упорядочивалось ведение пенсионных дел постановлением Президиума Правления ССП от 31 июля того же года. Вся эта работа, для проведения которой расширялся штат юридического бюро, возлагалась на Литфонд. Справочно-библиографический кабинет и соответствующие секции Правления обязывались выдавать Литфонду материал, необходимый для предоставления в правительственную пенсионную комиссию[333].

Отдых под стук машинок

Стук пишущих машинок здесь привычен, никого не удивляет и не раздражает — все знают, что писатели едут в дома отдыха и санатории не только для того, чтобы восстановить силы и поправить здоровье. Благоприятная обстановка способствует и творческой работе.

Идея организации домов отдыха для литераторов появилась еще до создания Союза писателей, но тогда еще не было необходимой материальной базы для их строительства. Первоначально имевшиеся и вновь открывавшиеся базы отдыха делились на санатории, где писателям предоставляли возможность восстановить здоровье с помощью лечебных процедур, дома отдыха и дома творчества, в которых пытались создать наилучшие условия не только для отдыха, но и для творческой деятельности литераторов, что, впрочем, иногда удавалось. В целом же такое деление оказывалось весьма условным, и писатели занимались и в домах отдыха, и в санаториях тем, что считали для себя на тот момент более важным: одни — отдыхали и лечились, другие — работали.

Летом 1932 года Ленинградское отделение Литфонда открыло собственный дом отдыха в Коктебеле, где каждый месяц могли отдыхать 25 человек[334]. Однако на всех писателей города было выделено всего семь путевок, четыре из которых — на зимние месяцы. Мосгорком получил на лето путевки в Крым, на Кавказ и в подмосковные санатории для больных туберкулезом, нервными и сердечно-сосудистыми заболеваниями[335].

В том же номере «Литературной газеты», где было рассказано о проблемах отдыха писателей Ленинграда, была опубликована заметка «В Малеевке стало лучше, но еще не стало хорошо»[336]. Автор отмечал улучшение рациона питания в старейшем подмосковном доме отдыха, коснулся проблем строительства нового дома в 25 комнат — его планировалось сдать к июлю 1932 года, но строители не уложились в срок.

29 июля 1932 года в «Литературной газете» появилась заметка С. Пельсон «В Малеевке не стало лучше»[337], которая была ответом на опубликованный ранее материал. Ее автор утверждал, что предыдущая заметка была написана на основании сведений, предоставленных горкомом писателей, но в реальности положение дел резко отличается от официальной точки зрения. Добираться в дом отдыха было очень утомительно: от Москвы два с половиной часа езды на поезде до станции Дорохово. Путь от станции в 15 километров можно было преодолеть на лошадях или пешком. К приходу московской электрички на станцию прибывали два-три ямщика, и, несмотря на то что они сажали по двенадцать человек в экипаж (надо отметить, вместе с багажом), этого все равно было явно недостаточно. Даже если писателю удавалось занять там место, на этом его злоключения не кончались, так как, проехав в жутких условиях тринадцать километров, ему необходимо было еще полтора километра идти пешком и тащить на себе багаж Это происходило из-за того, что маршрут рузских ямщиков не предусматривал поворот на Малеевку, а горком писателей не организовывал централизованную доставку писателей. Но и благополучное прибытие на место еще не гарантировало начала отдыха, так как в доме отдыха могло не оказаться свободных мест, потому что в горкоме писателей раздавали путевки без учета реальной пропускной способности Малеевки.

Дом отдыха имел 17 комнат, включая помещения для персонала и общего пользования. В них размещалось 56 человек Не хватало кроватей и постельного белья, часть отдыхающих спала на узких раскладных деревянных койках. Положение усугублялось тем, что были проблемы с водоснабжением. Из-за большого количества детей, постоянно находившихся в Малеевке, не могло и речи идти о нормальном отдыхе и работе. Из общего количества отдыхающих писатели составляли только 10 процентов, остальные — их жены, дети, тещи и другие родственники.

В середине тридцатых годов Литфонд построил в Малеевке еще одно здание, которое писатели прозвали «крольчатником». Но деньги на его строительство были потрачены напрасно — он не рухнул сам лишь потому, что его сожгли фашисты во время оккупации. Дело было в том, что «дом был выстроен из зараженного дерева. Изнутри бревенчатых стен неслось тонкое однообразное пиликание без устали точившего древоточца… И вдруг звон этот обрывался и на пол, на подоконник, а то даже прямо на стол писателя шлепался черный жук древоточец, просверливший из бревна выход на божий свет»[338]. Так что обстановка в Доме творчества не очень-то способствовала вдохновению.

Еще одной проблемой этого заведения была деятельность его руководства, закрывавшего глаза на процветавшее там воровство: «Директором был простодушный, невежественный человек… Только позднее стало известно, что незадачливый директор и не замечал, что служащие малеевского дома бесстыже выносят из дома корзины уворованного добра. Кормили нас тогда иногда даже голодно. В столовой то и дело вспыхивали протесты».

В отчете ревизионной комиссии Литфонда за 1936 год и первую половину 1937 года деятельность Дома творчества в Малеевке подверглась резкой критике. Отмечалось, что его работникам были свойственны пьянство, грубость, рвачество. Из-за этого проистекала большая текучка кадров. Отдыхающим и обслуживающему персоналу было трудно найти общий язык, так как большинство сотрудников были малограмотными (специальную подготовку из 58 человек имели только трое — сестра-хозяйка, механик и бухгалтер, остальные не имели никакой специальности). В комнатах не было этажерок и шкафов для платья, зеркал. В Доме отсутствовало радио, а библиотека не пополнялась книжными новинками. Все помещения освещались с помощью керосиновых ламп, канализация отсутствовала, уборные находились в антисанитарном состоянии. В примитивной бане располагалась и прачечная. В помещениях для хранения продуктов находились также сапожная мазь, хомуты, гвозди, было много пыли и паутины. При Доме творчества было подсобное хозяйство: девять коров, дававших небольшой удой, и беспризорный свинарник, в котором кое-как выращивали молодняк.

Особое возмущение авторов отчета вызывал тот факт, что во всем Доме не было ни одного портрета вождей партии и правительства.

В архиве удалось обнаружить стихотворение, посвященное этому, по-своему знаменитому, Дому творчества. Приводим отрывки из него исключительно в качестве исторического источника, не вдаваясь в оценку художественных достоинств этого опуса:

И. А. Белоусов

МАЛЕЕВКА (в прошлом и в настоящем)

Малеевка! — давно известный
Литературный уголок.
Здесь Гольцев некогда с Лавровым
Тянули коньячок,
Здесь Гиляровский с табакеркой —
Где Вертушинки берега,
Сидел и разводил клубнику, —
Порой устраивал бега:
Его «орловец» в перегонку
С ямщицкой тройкою бежал…
Бывал здесь Чехов у Лаврова,
И Рубинштейн здесь Н. — бывал.
Но тих был дом — и коллектива
Тогда он вида не носил, —
Лавров сидел зимой и летом
Сенкевича переводил.
Ушло былое. И толпою
Пришел сюда советский строй.
Чтоб отдохнуть душой и телом
От шумной жизни городской.

Дав нам довольно обстоятельную историческую справку, автор описывает жизнь в Малеевке в тридцатые годы. Любимые занятия отдыхающих в часы досуга: сбор земляники, отдых в гамаках, крокет и игра в городки. В дождливые дни устраивали чтения вслух «по примеру московских зимних вечеров».

Порою делается смычка
С рабочим людом — «1-й Май»
Нас пригласит к себе на вечер —
Иди, рассказывай, читай.
И были там: Гуревич, Райзман,
Иванова и Беренгоф,
Горшков, всегда читать готовый
Хоть целый том своих стихов.
Поутру встанешь, — видишь — Ганшин,
Имея деловитый вид,
С помойной чашкой на свиданье
К свинье таинственно спешит.
Чтобы проверить все порядки,
Порой приедет невзначай
Как представитель от Литфонда
Сам Афрамеев Николай.
С «пожарной лестницей» Богданов —
Приехал рыбу ей ловить, —
Хотел успехом рыбной ловли
Всех рыболовов удивить.
Вот он стоит как изваянье,
Надевши синие штаны, —
Его и думы и мечтанья
Одною рыбою полны.
Мечта — туман перед восходом, —
Его съедает солнца зной, —
Мечтал о щуках и налимах,
Но рыбки не поймал одной.
И лишь нашел осуществленье
Мечты несбыточной своей:
В пруде он выловил с десяток
Перед отъездом карасей, —
Но Таньшин — верный страж хозяйства —
Узрел ущерб хозяйству тут
И все Богдановы трофеи
Обратно выпустил он в пруд[339].

23 марта 1934 года санаторий № 1 в Коктебеле в соответствии с волей М. Волошина, завещавшего это здание литераторам, было решено именовать Домом поэта. Приезжали сюда на отдых преимущественно крупные писатели. Ленинградскому отделению Союза писателей было предоставлено десять постоянных мест. Здесь же могли отдыхать известные архитекторы, музыканты и художники, которые были лично знакомы с Волошиным. Открывшимся музеем поэта руководила его жена — М. Волошина[340].

В целом к середине тридцатых годов положение в писательских домах отдыха не улучшилось. По сообщению той же «Литературной газеты»[341], основным недостатком в их работе являлось отсутствие здорового, сытного и вкусного питания. Практически ни в одном из них не было скатертей на столах, персонал не справлялся с обязанностями, физкультурные площадки и библиотеки отсутствовали.

По поводу работы дома отдыха в Хосте были опубликованы статьи в «Литературной газете» и «Правде». В августе 1935 года выяснилось, что в нем отдыхало не более семи процентов писателей, при том что он был жутко переполнен (в то время там находилось 60 отдыхающих вместо положенных 35)[342]. После критических выступлений директор дома отдыха «Хоста» обязался бесплатно предоставлять писателям право пользоваться ваннами и лечением. Вводился новый порядок заселения, при котором необходимо было предъявлять не только путевку, но и билет члена писательской организации или Литфонда[343].

В 1936 году Правление Литфонда приняло постановление о ликвидации домов отдыха «Долгая Поляна» и «Одоево». Семнадцать не согласных с этим решением писателей направили коллективное письмо в Правление ССП с просьбой пересмотреть это решение[344]. Свое мнение они обосновывали тем, что эти дома отдыха находились в прекрасной, здоровой местности, — ведь далеко не всем по медицинским показаниям можно было отдыхать на юге. Помимо того, что подобных домов отдыха больше не было, «Одоево» являлось чуть ли не единственным местом, куда писатели могли выехать вместе с детьми.

В этот же период в Коктебеле одновременно существовало два дома отдыха — для московских и ленинградских писателей. О их работе в РГАЛИ сохранился небольшой очерк неизвестного автора[345]. Несмотря на то что оба эти учреждения были призваны обслуживать писателей, они жили отчужденно друг от друга: у каждого был собственный персонал, свой транспорт, свои продуктовые склады, виноградники, лошади и коровы. На выручку друг другу в трудных ситуациях они не приходили, даже если и была возможность помочь соседу (например, в то время часто возникала проблема с продовольствием). Когда московская писательница Веприцкая после закрытия на зиму московского дома отдыха захотела остаться еще на две недели в ленинградском, ей отказали. Автор очерка пришел к выводу о необходимости слияния писательских домов отдыха в Коктебеле.

И все же, несмотря на существующие проблемы, проживание в домах отдыха благотворно сказывалось на творчестве тех литераторов, которые приезжали туда не только отдыхать, но и работать. В. Рязанцев отзывался о своем пребывании в 1936 году в доме отдыха «Абрамцево»: «За это время [один месяц] мы с женой обработали пять печатных листов нового романа „Сквозь броню“. Выступал на трех литературно-музыкальных вечерах…

Я живу в проходной комнате. Не будь мы с женой в доме отдыха — так бы успешно не обработать целую часть романа»[346].

Недоразумения с писателями часто случались по вине чиновников или из-за произвола, который нередко чинили административные руководители домов отдыха. П. Чепрунов отправил письменную жалобу в Союз писателей[347]. Автору письма, проживавшему в Узбекистане, и его жене для доработки романа были предоставлены две путевки на Волгу. Адрес в них указан не был, поэтому они приехали в Москву и около девяти дней ждали путевку в Голицыно. Разместившись наконец в доме отдыха, они на один день уехали по своим делам. И тут же директор вселил в их комнату писателя Уткина. Вернувшись с женой около часа ночи, Чепрунов обнаружил, что ночевать им больше негде. Несколько дней писатель с супругой жили в бывшей сельской лавке — в темной, с клопами, комнате, отгороженной от кухни невысокой перегородкой и очень шумной.

В 1936 году 25 процентов коек в подмосковных домах отдыха пустовало. Писатели неохотно ездили туда поздней осенью и даже летом в июне, а вот в июле — сентябре, напротив, спрос превышал предложение[348].

Почти никогда не был заполнен ялтинский Дом творчества[349]. При этом в Литфонде постоянно лежали заявки желающих отдохнуть в нем. Согласно неписаному закону путевки в Ялту предоставлялись избранным. При распределении комнат действовало то же правило. Н. Вирта приводит в «Литературной газете» пример, когда пожилому критику А. Дерману выделили самую худшую комнату, несмотря на то, что ряд других пустовал. Далее в газете было помещено письмо самого критика, который изложил происшедшую с ним историю[350]. В Литфонде его заверили, что он будет жить в великолепной комнате. Но на деле оказалось, что она крошечного размера, окном на север и расположена рядом с уборной. Директор Дома творчества, который, по его словам, не имел права менять предоставленные в путевке номера, незамедлительно произвел многоэтапное переселение отдыхающих, когда приехавший другой, известный, писатель остался недоволен своим номером.

Путевки среди писателей распределялись крайне неравномерно: кому-то они не доставались вовсе, а кто-то проживал в домах отдыха и санаториях длительное время. Так, П. Антокольский и члены его семьи проводили в Коктебеле 210 дней в году, С. Левман с семьей — 120 дней в Долгой Поляне, 10 — в Голицыне, 42 — в Малеевке, Б. Пастернак и 5 членов его семьи — 222 дня в доме отдыха в Одоеве[351].

В 1937 году большая группа литераторов (20 человек) направила письмо одному из руководителей ССП В. Ставскому. Причиной этого обращения стало решение о повышении платы за пребывание в Доме творчества «Голицыно» (до 940 рублей) для тех, кто проживал в нем более двух месяцев. Авторы письма заявляли, что в Доме творчества отдыхало большое количество родственников писателей, а дачи, входившие в жилой фонд «Голицыно», отданы писательским детям, которые проживали там со своими нянями и бабушками. Так же проживали и «кормились» в Доме творчества около двадцати человек, не имевших вообще никакого отношения к писательской организации. Кроме того, в Доме творчества комнаты периодически пустовали по нескольку недель, в то время как путевки туда Литфондом не выдавались. По мнению авторов письма, повышение платы «…обрушивается исключительно на работающих здесь, ибо свыше 2-х месяцев сидит только действительно работающий, а не отдыхающий писатель»[352].

Кстати, на заседании Секретариата ССП 15 июня 1938 года говорилось о том, что писатели редко попадают в дома отдыха Литфонда, а в основном там живут люди, имеющие весьма отдаленное отношение к Союзу писателей[353].

16 марта 1938 года заместитель директора Литфонда Юрасов обратился к руководству ССП с просьбой о предоставлении дому отдыха в Ялте легковой машины «М1». Дело в том, что все передвижения отдыхающих — перевозка писателей с железнодорожного вокзала в дом отдыха и обратно, поездки на пляж и экскурсии — осуществлялись на двух полуторатонных автомашинах, а этот вид транспорта «…вызывает массу недовольств со стороны писателей»[354]. На заседании Секретариата ССП было принято решение удовлетворить эту просьбу[355].

Существуют воспоминания Е. Хин об отдыхе в Коктебеле в 1938 году. Туда приехало около десяти человек, которые расселились по разным домикам. Среди отдыхавших был М. Зощенко, выбравший себе самый отдаленный домик, который старожилы называли «корабль» — за сходство террасы с палубой корабля, за маленькие комнаты-каютки, за близость к морю. Писатель вообще предпочитал во время своих частых приездов в Коктебель жить в этом доме, всегда в одной и той же комнате № 10, и сидеть в столовой за одним и тем же столиком.

В 1939 году в Доме творчества имени Серафимовича началось строительство санаторного корпуса и дома для обслуживающего персонала, была построена баня, закончено сооружение водопровода и строительство гаража. В доме отдыха «Коктебель» развернулись работы по сооружению электростанции и произведен капитальный ремонт основных корпусов и подсобных строений[356].

В конце тридцатых годов ленинградские литераторы имели возможность отдыхать в Петергофе в отеле «Интернационал», где им было отведено несколько номеров по соглашению между трестом гостиниц и Союзом писателей. Здесь были отличные условия и для отдыха, и для творчества. С одной стороны, литераторы не были оторваны от городской инфраструктуры, не были стеснены, как в городе, различными бытовыми обстоятельствами и могли спокойно, ни на что не отвлекаясь, работать. С другой стороны, в перерывах между работой они гуляли по великолепному парку, где «летом взвивались к небу роскошные столбы больших и малых фонтанов, а осенью красота аллей способствовала отдыху глаз и склоняла к задумчивости и сосредоточению мыслей»[357].

В соответствии с положением о Литфонде от 10 мая 1940 года членам организации, нуждающимся по заключению врачебной комиссии в санаторно-курортном лечении, путевки в санатории и на курорты могли быть по решению Правления Литфонда выданы бесплатно[358]. Проходящие профилактическое лечение имели возможность получить путевки со скидкой 50 процентов (в исключительных случаях — бесплатные) — опять-таки также по решению Правления. Всем членам Литфонда путевки предоставлялись по льготным ценам, которые каждый год утверждались на заседании Правления. Получить путевку по льготным ценам члены Литфонда могли на срок не свыше двух месяцев, члены их семей — до одного месяца. На более длительные сроки путевки предоставлялись по повышенным ценам.

20 марта 1940 года Г. Эфрон сделал в дневнике запись, находясь в Доме творчества «Голицыно»: «В Доме — те же разговоры о людях литературного мира, те же бурно выраженные возмущения и радости Мариэтты Шагинян и те же сухари к вечернему чаю. Вполне возможно, что потом, plus tard[359], когда я отсюда уеду, мне будет скучно без писательского щебета и без той все-таки интересной и любопытной атмосферы»[360].

Многие литераторы с удовольствием вспоминали время, проведенное в домах отдыха. Например, М. Ангарская писала в своих воспоминаниях: «30-е годы были лучшими годами нашей молодости. Мы каждое лето уезжали на Кавказ в Теберду. Там был дом отдыха творческих работников, где жили академики, композиторы, писатели, художники»[361].

В домах отдыха писатели чаще сами заботились о своем досуге и сами организовывали развлечения: играли на бильярде, в «пятачок», «загадывание» писателей, буриме, сочиняли эпиграммы, танцевали под патефон, устраивали вечера гаданий. Иногда литераторы сами изобретали игры: «Однажды в Ялте, зимним вечером, несколько писателей затеяли игру: кто не дольше как за полчаса напишет рассказ на заданное слово. Слова нарочно придумывались „гробовые“ …Мне, например, попалось слово „удой“»[362].

Отличительной особенностью Дома творчества в Переделкине было то, что его обитатели имели возможность тесно контактировать с обитателями дачного поселка писателей, располагавшегося там же, что имело немаловажное значение для творческого общения литераторов. Как вспоминал М. Чарный: «Идешь по длинным коридорам Дома, и с обеих сторон из комнат доносится легкий перестук пишущих машинок»[363].

Ссоры из-за забора

Возникали подобные ссоры во время строительства дачного кооператива в Переделкине.

Строительство дач для писателей началось еще задолго до создания Союза писателей, но тогда это было частной инициативой литераторов. В 1930 году группа писателей во главе с Б. Пильняком выбрала под кооператив место близ деревни Переделкино, в двадцати километрах от Москвы. Желающих войти в кооперативное товарищество было много — около ста писателей и журналистов. Избрали председателем Пильняка, собрали вступительные взносы, просчитали сметы, поделили на участки лес. Но начавшееся было строительство постоянно тормозилось из-за нехватки средств[364].

Не только отдыхать и восстанавливать здоровье собирались писатели на дачах — лучше условий для полноценного творческого труда не придумаешь. Кроме того, дачи были символом престижа и принадлежности к привилегированному слою, ведь в то время массового дачного строительства не велось.

В одном из документов дачного кооператива в Переделкине, адресованном в правительство, содержится упоминание о рождении идеи дачного городка писателей. Появилась она во время встречи писателей у М. Горького с И. Сталиным и Л. Кагановичем[365]. Сталин сделал тогда следующее предложение: «Построить писателям гостиницу под Москвой — этого мало. Писателю не захочется надолго отрываться от семьи, тем более, когда он вернулся из поездки за материалом. Не гостиницу, а город надо построить для писателей где-либо под Москвой, где бы они могли жить вместе с семьями, друг другу не мешая, и интенсивно творить. Построить им там и гостиницу, чтобы наезжающие к ним гости и посетители их не стесняли, а останавливались бы в гостинице».

Видимо, в отношении необходимости создания городка писателей И. Сталин колебался. Горький отнесся к такому проекту весьма скептически, и Сталин с ним, в конце концов, согласился: «Это — дело надуманное, которое к тому же может отдалить писателей от живой среды и развить их самомнение»[366]. Тем не менее 19 июля 1933 года было принято Постановление СНК РСФСР «О строительстве „Городка писателей“».

После создания в 1934 году ССП и Литфонда кооперативное товарищество ликвидировали. Как указывалось в решении ликвидационной комиссии, состоявшей из членов товарищества П. Павленко, М. Шагинян и Е. Пермитина, было это сделано «ввиду пропуска срока перерегистрации устава товарищества»[367]. Деньги вернули пайщикам, а все имущество и начатое строительство передали по балансу Правлению Союза писателей.

15 сентября 1934 года вышло постановление Совета народных комиссаров за подписью В. Куйбышева, разрешающее писательской организации строительство на участке Переделкино тридцати дач для крупнейших советских писателей[368]. На это из резервного фонда СНК было выделено полтора миллиона рублей в виде безвозмездной ссуды и, кроме того, предусмотрены ассигнования на последующие годы. Строительство писательских дач было включено в список централизованных целевых фондов. Таким образом, переделкинские дачи, по сути, являлись государственной собственностью.

Но писатели были не удовлетворены тем количеством дач, которое им выделяло правительство. В том же году вновь созданное правление кооперативного товарищества «Городок писателей» (П. Павленко, Вс. Иванов, Демьян Бедный, Л. Леонов, В. Лидин, М. Шагинян, Е. Пермитин) возбудило ходатайство перед СНК об увеличении числа дач до восьмидесяти, на что пришел отказ, подписанный заместителем председателя правительства Я. Рудзутаком[369].

Сначала вступительный взнос в кооператив составлял две тысячи рублей, но затем возрос до шести тысяч. Внести его могли далеко не все, а Литфонд тогда еще не располагал достаточными средствами, поэтому правление кооператива обращалось за помощью к Л. Кагановичу, который делал все возможное, чтобы деньги на строительство выделялись.

В 1934 году некоторые из дач были готовы. Сохранилось описание одной из них, № 8, которая позднее стала дачей Вс. Вишневского. Дача была двухэтажной: жилое помещение на первом этаже (высота — 4,6 метра, площадь — 146,8 квадратного метра) и мансарда (высота — 2,9 метра, площадь — 61,35 квадратного метра). В основании — непрерывный бутовый фундамент с кирпичной забиркой. Стены сделаны из брусьев, рубленые, снаружи отштукатуренные и окрашенные клеевой краской. Крыша у дачи была драневая, перекрытия по деревянным балкам — тесовые подшивные и дощатые в за-бирку, полы двойные, настил по деревянным балкам — из досок Окна — большого размера, рамы покрашены белилами, с медными приборами. Отопление было печным, а печи сложены из простого красного кирпича и отштукатурены. Двери — филенчатые, окрашенные масляной краской, с медными приборами. Перегородки — тесовые, двойные, стены обшиты фанерой, окрашены масляной краской. У дачи были застекленная терраса (высота — 4,6 метра, площадь — 18,02 квадратного метра), крыльцо (площадь — 2,86 квадратного метра), открытый балкон (площадь — 7,05 квадратного метра)[370].

25 июля 1935 года 28 дач, являвшихся собственностью Союза писателей, были переданы в бессрочное пользование писателям и их семьям[371]. Руководство дачным хозяйством и его эксплуатация были возложены на Литфонд. Восьмиквартирный дом включался в жилой фонд, находящийся в ведомстве ССП. Постепенно создавалась инфраструктура городка, но решения об окончательном завершении строительства дороги постоянно не выполнялись.

Дачи в Переделкине требовали от писателей больших затрат. Б. Пастернак писал О. Фрейденберг 1 октября 1936 года: «…достраивались эти писательские дачи, которые давались отнюдь не даром, надо было решать, брать ли ее, ездить следить за ее достройкой, изворачиваться, доставать деньги. В те же месяцы, денежно и принципиально решался вопрос о новой городской квартире (в доме по Лаврушинскому переулку. — В. А.)…»[372]

Разговоры о дороговизне дач часто велись в писательских семьях и стали даже занимать умы детей. 7 июля 1936 года А. Афиногенов записал в своем дневнике: «Кома (сын Иванова) — слышит разговор родителей, что денег нет для достройки дачи… а брат сказал ему, что на соседней даче висит объявление: „Хождение по территории строительства воспрещается — штраф 25 рублей“…

Кома: „Вот хорошо, мы подговорим свою учительницу, чтобы она пошла туда, а там ее оштрафуют на 25 рублей, все-таки деньги будут для строительства“»[373].

Дачи были просторными и, прямо скажем, по тем временам — роскошными: в основном — двухэтажные с двумя комнатами наверху и четырьмя внизу. Но это обстоятельство пришлось не всем по душе. З. Пастернак вспоминала: «Мне не нравился наш участок — он был сырой и темный из-за леса, и в нем нельзя было посадить даже цветов. Мы были недовольны огромными размерами дома — шесть комнат с верандой и холлами, поэтому, когда в 1939 г. умер писатель Малышкин, нам предложили переехать в чудную маленькую дачу с превосходным участком, солнечным и открытым»[374].

О том, как велось строительство дач и каким было качество работ, писал в своем дневнике А. Афиногенов. Литератор, вероятно, планировал использовать свои дневники в творческой работе, поэтому повествование велось от третьего лица. Следует также учесть, что женой писателя была американка, приехавшая со своим первым мужем в СССР и оставшаяся здесь навсегда. Итак, дневниковая запись от 21 мая 1936 года: «Ему всегда становилось неловко, когда жена вступала в разговоры и начинала предъявлять всем свои повышенные требования к работе, к условиям жизни, ко всему, что было связано у нее с воспоминаниями о ее стране, где люди работали быстро, чисто, умело и недорого.

Подруга ее ходила вместе с ней по постройке и молчала из приличия, но диким и страшным казались ей цифры рублей, истраченных на постройку, и такую плохую постройку, которую в ее стране никто не согласился бы взять.

Жена начала объяснять строителю, почему это так в ее стране. „Не потому, что у нас много материалов, а у вас их нет. Смотрите, как много вы истратили и дерева, и кирпича, и известки, а как все плохо получилось. А у нас такие дома строятся для продажи разными компаниями, и если у меня в доме нет места для гладильной доски, а у конкурента есть — то я дома не продам, а стоит этот домик столько же, сколько и мой…“

Строитель улыбался покорно, вздыхал, разводил руками, говорил что-то про специфику и трудности, про то, что нет денег и разворовано много, а перерасход еще больший, обещал где-то что-то достать и поговорить, но в равнодушных его глазах читалось одно желание — как-нибудь развязаться с этим делом, получить свое и кончить… Он со всеми хитрил, всем обещал, намекал — иногда на неблагодарный труд, кое-кто понимал это и обещал компенсировать ему его усилия по его отдельной постройке — когда она будет закончена. Строитель клянчил авансы и все ссылался на материалы… то не оказывалось песка, то алебастра, то сухих досок А при первом же взгляде бросалась в глаза необычайной толщины штукатурка построек штукатурка закрывала даже наличники дверей и окон, и на нее был истрачен материал, которого хватило бы на вдвое большую площадь.

И конечно, строитель жаловался на своих предшественников и скромно хвалил себя, и опять предлагал, подмигивая, достать по блату какой-то трансформатор, без которого нельзя было провести электричество в дома… и требовал денег, денег, денег. Деньги шли, материалы тоже, но постройки почти не двигались. И никто не мог разобраться ни в чем»[375].

Тот же А. Афиногенов замечал, как желание иметь материальные блага деформировало поведение литераторов: «Интеллигентные умные люди писатели рассорились из-за того, кому в первую очередь ставить забор. И до того дошли, что разговаривать перестали друг с другом, а напрасно, совершенно напрасно»[376].

Согласно Постановлению СНК СССР от 13 мая 1939 года Правление Литфонда приняло решение осуществлять строительство индивидуальных дач для писателей посредством выдачи им долгосрочных (до восьми лет) беспроцентных ссуд в сумме до 20 тысяч рублей. Строительное управление Литфонда обязывалось, в порядке договорных соглашений с литераторами, построить дачи в соответствии с индивидуальными пожеланиями[377]. Уже 22 июня была утверждена выдача долгосрочных ссуд на строительство двадцати одному писателю, среди которых были Н. Асеев, Вс. Вишневский, В. Герасимова, В. Катаев, С. Маршак К. Паустовский[378].

Репрессии 1937–1938 годов отразились и на обитателях Переделкина. Были арестованы Б. Пильняк И. Бабель, Б. Ясенский, А. Веселый, А. Малышкин, В. Зазубрин, В. Правдухин. После этих арестов правлением кооператива «Писатель» принимались решения о выселении из дач членов их семей, что подтверждалось постановлениями ССП. Так было, например, с дачами Зазубрина, Беспалова и Бруно Ясенского[379]. Но были случаи и другого свойства. В 1938 году после очередного ареста органы НКВД изъяли освободившуюся, но принадлежащую Литфонду дачу № 23 и передали ее Наркомату оборонной промышленности. В течение года Правление Литфонда неоднократно обращалось в Управление делами СНК СССР с просьбой восстановить нарушенное законное право на владение дачей. Но никакого ответа на свои запросы Литфонд не получил[380].

Дачи освобождались, и находилось немало охотников поселиться в них. Об одном таком случае поведала Т. Сартакова: «Дача Бориса Пильняка, превращенная им в цветущий изысканный сад, после его ареста была заселена двумя находчивыми заместителями наркома авиационной промышленности. Связываться с ними боялись, и все помалкивали. Павел Нилин со своим другом журналистом Сергеем Диковским пошли на отчаянный по тем временам шаг — зимой, когда дача была пуста, они просто-напросто вселились в нее. Замы подали на захватчиков в суд, но так как сами были по сути такими же захватчиками и, в отличие от Павла Нилина, не имели абсолютно никаких прав на писательскую дачу, то дело они с треском проиграли. Павел Нилин на всю жизнь остался на пильняковской даче, Сергей Диковский вскоре погиб на финской войне, а его вдова долго делила второй этаж с семьей Аркадия Первенцева»[381].

Летом 1939 года был арестован И. Бабель, а его дача перешла к Вс. Вишневскому, который прожил в ней до конца своей жизни. После него владельцем дачи стал В. Катаев.

В 1940 году бывшая дача Б. Пильняка вновь стала объектом захвата. Она находилась в распоряжении вдовы С. Диковского, когда в нее вселился А Первенцев. С его стороны это был, скорее, жест отчаяния, так как он и его семья из пяти человек не имели никакой жилплощади. В обход хозяйки дачи писатель испросил разрешение на заселение у А. Фадеева. В. Диковская написала несколько гневных писем в Союз писателей и обратилась в суд, который вынес решение о выселении захватчика. Казалось бы — банальная и вполне предсказуемая ситуация. Но вот реакцию писателей вряд ли кто смог бы предсказать: группа писателей (Ф. Панферов, Н. Вирта, П. Нилин, В. Лебедев-Кумач, А. Караваева, А. Серафимович, Н. Погодин) обратилась в писательскую организацию с письмом в защиту А. Первенцева[382]. В нем говорилось о том, что писатель был больным человеком и ему с семьей негде было жить, в то же время как Диковская имела комнату в Москве. К тому же «ей — одинокой ныне женщине вряд ли необходима вся площадь второго этажа этой дачи», поэтому она могла бы «дружески сожительствовать» с А. Первенцевым и его семьей. Заключили они свое письмо пламенным призывом к руководству Союза писателей: «Мы просим, чтобы Президиум ССП с такой же энергией, какую он проявил в защите якобы попранных прав т. В. Диковской, стал бы на защиту писателя-орденоносца т. Аркадия Первенцева и его семьи…» Сплотив ряды в порыве солидарности, про закон писатели забыли.

В декабре того же года Президиум ССП вынес постановление, согласно которому писателям-депутатам Моссовета Ф. Гладкову, П. Никулину и С. Михалкову поручалось добиться в соответствующих советских органах положительного решения вопроса о предоставлении А Первенцеву жилья в Москве. О даче речь не шла[383].

Дачное имущество нуждалось в защите, но охране Городка и коменданту писатели не доверяли — нанимали для своих дач частных сторожей. Часто сторожа выполняли обязанности дворников и садовников. Так, в мае 1940 года Вс. Вишневский заключил трудовое соглашение с И. Грибковым. В нем определялся круг обязанностей «сторожа-дворника»: содержать территорию дачи в чистоте и порядке, разметать дорожки, ежедневно подметать наружные лестницы, поливать цветы и грядки с овощами, ухаживать за огородом и полоть грядки, следить за сохранностью дачи и находящегося в ней имущества и инвентаря. В случае расторжения трудовых отношений сторож должен был в течение десяти дней покинуть дачу. Со своей стороны Вишневский обязывался выплачивать сторожу заработную плату два раза в месяц. Ее размер с мая по сентябрь составлял 200 рублей, а с октября по апрель — 150 рублей. Кроме этого, писатель обязывался обеспечить сторожу определенные условия жизни на время работы: жилплощадь с отоплением, освещением и прочими коммунальными услугами[384]. Как видим, были писатели, которые могли себе позволить роскошь содержать наемных работников.

Дачный писательский городок создавал новые возможности для расширения сферы общения литераторов. Власть это смущало. 28 февраля 1938 года была составлена докладная записка заведующего отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) А. Никитина секретарям ЦК ВКП(б) «О положении в Союзе советских писателей», в которой, в частности, говорилось: «Сейчас, например, в Переделкино, в писательском доме отдыха, существует как бы второй „параллельный“ литературный центр, притягательной силой которого является К. Федин. Здесь кроется опасность политического обволакивания определенной части писателей чуждыми нам настроениями»[385].

Как вспоминала Т. Иванова, «на первых порах переделкинской жизни постоянно устраивались читки новых произведений, только что вышедших из-под пера…

Те из переделкинцев, которых не приглашали на эти (очень многолюдные) чтения, то ли чувствуя обиду, то ли из каких других, свойственных их натуре черт характера, узнав о таких чтениях, сообщили в секретариат СП СССР, что-де в Переделкине организуется некий „филиал“ Союза писателей.

Ничего подобного, разумеется, и в помине не было, однако такие читки прекратились.

Но близкие друзья никогда не переставали читать друг другу»[386].

«Общественниц» осмеивали

Поэт и муж — ведь это два змия…[387]

С. Алымов

В 1940 году Союз писателей попытался провести дискуссию о моральном облике писателя. Но после доклада, который сделал А. Фадеев, аудитория беседы на предложенную тему не поддержала: выступавшие касались каких-то частых вопросов или конкретных собственных проблем. По всему было видно, что тема им не понравилась. Так и не удалось определить те моральные качества, которыми должен обладать настоящий советский писатель. «Итоги» дискуссии подвел Л. Соболев: «Я не беру на себя смелость сказать, каким он [писатель] должен быть, ибо мы должны сказать это вместе. Этот образ должен быть сплетен как какой-то памятник из всех наших высказываний, но он почему-то не лепится, а почему — не знаю»[388].

Формирование обывательских представлений о моральных качествах советского писателя происходило прежде всего под воздействием официальных категорических императивов, которые отличались своей привлекательностью: писатель считался носителем самых лучших человеческих качеств, с него простой смертный мог «делать жизнь». Но, с другой стороны, существовавшие в писательской среде завышенные самооценки, сознание своего особого положения в обществе способствовали живучести известного стереотипа, укоренившегося в период Серебряного века и годы нэпа: гению можно все. А необходимый атрибут богемности — разгульный образ жизни, попойки, многочисленные связи с женщинами.

Все это отражалось и в семейной жизни писателей. Представления о сексуальном поведении большинства литераторов тридцатых годов формировались еще в период нэпа, когда господствовал плюрализм с двумя полярными точками зрения. Одни считали, что секс для строителя нового общества является только средством деторождения, другие были привержены известной «теории стакана воды», согласно которой для сексуальных отношений не может быть нравственных или иных препятствий. Вот что, например, вспоминала близкая подруга М. Зощенко о его взглядах на отношения мужчины и женщины: «Как на духу, он сообщал мне о своих увлечениях, признавал, что вступает в эти связи по прихоти, а не по любви, вспоминал нашу первую встречу, свою влюбленность, корил меня за холодность…

Особенно он сердился, когда я высмеивала его сексуальные теории. Он утверждал, что эротические чувства, тяга к женщине пробуждается в мальчике с первых дней кормления, что он сам это отлично помнит. В подтверждение он доверительно сообщал, что ухаживает только за полногрудыми женщинами.

— Хорошенькое дело, — возмущалась я, — а как быть девочкам, что, у них тоже должна с молоком матери пробуждаться тяга к женщине?»[389]

В первые годы после прихода советской власти процедура развода ощутимо упростилась, что значительно подорвало институт брака. Кроме того, довольно долгое время власть признавала так называемые гражданские (фактически незарегистрированные) браки. Это приводило к тому, что люди легко, как тогда говорили, «сходились». Достаточно частыми были случаи существования «параллельных» семей, когда у мужчины одновременно существовало несколько официально не оформленных семей. В тридцатых годах произошло усложнение процедуры развода, а гражданские браки потеряли юридическую силу. Тем не менее легкое отношение к браку уже достаточно прочно укоренилось.

В тридцатые годы начала формироваться еще одна черта в брачных отношениях — широкий доступ общественности к обсуждению и урегулированию проблем конкретных семей. Недовольные поведением мужей или их уходом из семей женщины обращались за помощью к руководству предприятия или организации, где трудился супруг, или в партийную организацию. Публично перетряхивалось «грязное белье», достоянием гласности становились самые интимные подробности. При этом женщины наивно надеялись, что с помощью общественности вернут в семью мир, покой, взаимопонимание и любовь. Это явление в писательской среде стало типичным.

Деятельность жен писателей по обустройству быта и созданию благоприятных условий для творчества мужей в тридцатые годы в значительной мере была направлена в официальное русло. Супруги литераторов активно включились в так называемое «движение общественниц». Зародилось оно в тяжелой промышленности и получило название благодаря журналу «Общественница». Нарком С. Орджоникидзе поднял его на всесоюзный уровень. В июне 1936 года в зале Большого Кремлевского дворца произошло совещание жен руководителей промышленности и инженерно-технических работников, которое вызвало широкий отклик в стране.

В литературной среде это движение было воспринято и развивалось с благословения, как мы теперь понимаем, большого приверженца общественно-политических акций М. Горького. Он писал Т. Ивановой: «Весьма советую Вам, принимайтесь за это дело немедленно. Организуйте сначала небольшой кружок жен, сестер, матерей и выработайте с ними план драки. Драки против бессмысленной жизни с пьянством, распутством, с мелочной вздорной завистью, жадностью, сплетней, пошлостью и т. д.

Выработайте и формы бытовой помощи мужьям»[390].

Первыми на это начинание откликнулись жены писателей Ленинграда, которых поддержала «Литературная газета»: «Инертность писателей в развертывании общественной работы широко известна… И здесь нетронутая целина, непочатый край работы и для жен писателей, и для самих писателей»[391].

Одним из первых мероприятий, в котором приняли участие жены литераторов Ленинграда, было состоявшееся 2 июня 1936 года в Доме писателей имени Маяковского обсуждение правительственного законопроекта о запрещении абортов, помощи роженицам, расширении сети родильных домов и детских учреждений. Они внесли ряд поправок в законопроект, подчеркнули задачи литературы в показе радости материнства. На следующий день И. Слонимскую, З. Никитину, И. Семенову и других жен писателей принял председатель Дзержинского районного Совета Ленинграда[392]. В двухчасовой беседе были намечены задачи и формы работы, которая должна была осуществляться в рамках культурно-бытовой секции районного Совета.

10 июня на общем собрании жен писателей Ленинграда состоялись выборы Совета жен[393]. Были намечены основные направления деятельности нового объединения: помощь детским садам и дому художественного воспитания детей, культработа среди строителей новых школ, организация районной детской библиотеки. Предлагалось организовать кружки по изучению профессий, связанных с литературным трудом: корректуры, архивного дела, библиотековедения. Помимо участия в работе Литфонда и Дома писателей, жены литераторов решили взять шефство над помещениями издательств и редакций журналов. Было создано пять секций: по связи с заводами и колхозами, по работе в культсекции райсовета, клубная, детская и социально-бытовая.

В Москве, в ДСП, также состоялось собрание жен писателей. На нем были поставлены задачи этого общественного движения: «Помочь преодолению пережитков мелкобуржуазной, анархиствующей богемы в литературной среде, замкнутости быта писателей, борьбе за высокоморальный облик „инженеров человеческих душ…“»[394] Среди тех, кто вошел в Совет жен, были З. Васмериан, Э. Финк, Е. Паустовская, Т. Иванова, Б. Сельвинская, Е. Златова, Е. Афиногенова, С. Либерман.

15 февраля 1937 года «Литературная газета» отмечала, что далеко не все жены писателей включились в активную общественную жизнь[395]. Систематически занимались в кружках 57 женщин. Работал редакторский семинар, включавший занятия по истории партии, всеобщей истории, теории и истории литературы, редактированию рукописей. Изучались стенография и машинопись, действовали оборонные кружки: по подготовке к сдаче норм ГТО, ПВХО, ворошиловских стрелков и наездников. Группа жен писателей участвовала в работе детских кружков ДСП — литературного, рисования, шахматного, ритмики, парного танца. При их участии проводились смотры художественной самодеятельности и выставки творческих работ детей.

Однако массового участия спутниц жизни московских литераторов в общественной деятельности не наблюдалось. В мае 1937 года на одно из собраний жен писателей явилось около 80 человек, на другое — не более 20. Объединение жен писателей не нашло ни рационального использования, ни поддержки со стороны руководства ССП. Автор очередной статьи по этой проблеме, опубликованной в «Литературной газете», видел причину слабого развития начинания в поведении самих писателей: «…Пассивное, глухое сопротивление, подтрунивание, осмеивание активисток, шушукание по углам вместо критики практикуются, увы, довольно широко»[396].

Группа из тринадцати жен писателей жаловалась В. Ставскому на то, что никак не может установить контакт с руководством ССП и партийной организацией, несмотря на то, что их актив насчитывал свыше 100 человек. Они считали, что их движение уже доказало свою жизнеспособность, необходимость участия активисток в летней работе детских колоний Литфонда, в организации литературных вечеров и сборе средств в фонд помощи женщинам Испании[397].

Отметим, что начинания жен писателей имели несколько особенностей по сравнению с движением общественниц в промышленности. Супруги хозяйственных руководителей и инженерно-технических работников зачастую участвовали в нем от скуки, особенно в тех случаях, когда их мужья направлялись на отдаленные стройки, где для женщин не было ни работы, ни подходящего круга общения. Поэтому чаще общественницы стремились «окультурить» места, где работали их мужья, — обставляли рабочие общежития и бараки, организовывали детские сады и ясли, устраивали курсы ликбеза и библиотеки. Советы жен писателей в основном занимались материально-бытовыми вопросами жизни литераторов и их семей.

Хотя труд активисток не оплачивался и средства на мероприятия женсоветов не выделялись, финансирование проектов жен руководителей промышленности все же велось. Оно, по выражению Ш. Фрицпатрик, осуществлялось «по принципу своего рода домашнего блата: муж-директор выделял средства из фонда предприятия»[398]. У жен писателей подобного источника финансирования не было.

Движение общественниц из промышленности было более элитарным — в нем не принимали участия простые работницы. Среди жен писателей этот признак был не столь ярко выражен. По мнению Фрицпатрик, «для жен элиты обязанности по отношению к мужу и семье и задача устройства домашнего быта считались первостепенными, особенно на раннем этапе движения». У жен писателей эта задача всегда была основной.

Специфика писательского труда и быта определила еще одну важную особенность движения жен литераторов. Речь идет о попытках женской общественности вмешиваться в разрешение семейных конфликтов.

В 1936 году в Совет жен обратилась бывшая жена В. Киршона с жалобой на тяжелое моральное и физическое состояние, до которого тот ее довел. Между бывшими супругами шла судебная тяжба о праве на воспитание детей. Совет жен выделил своего представителя для участия в суде, но по требованию Киршона он был отведен. На суде выяснилось, что из своих больших гонораров писатель алименты не платит, а выдает жене продукты. Как указывалось в письме жен писателей, направленном в Президиум ССП, в «писательской среде было известно, что он отдавал паек, который получал от Ягоды»[399]. По этому факту жены писателей обращались в партгруппу Правления ССП, но там им отказали в разборе дела. В своем письме активистки женского движения также отмечали, что недостойное поведение писателей в быту отнюдь не исключение и что за год существования их объединения жалобы на литераторов поступали неоднократно.

За год в Совет жен поступило 8 жалоб от спутниц жизни писателей на недопустимое поведение своих мужей. Но, по мнению участниц объединения, это далеко не все факты.

Не все жены решались или хотели жаловаться. Совершенно случайно, например, Совет жен столкнулся с ситуацией, которая сложилась в семье Гарри. По поручению Литфонда женщины проводили жилищно-бытовое обследование писателей, и во время визита в квартиру писателя А. Гарри они застали «омерзительную пьянку средь бела дня»[400]. Там находился П. Васильев в одном грязном белье, был он «вдребезги пьяный и ругался площадной бранью». Сам Гарри зашел за перегородку, где, по его словам, находилась больная жена. По свидетельству проводивших обследование, из-за ширмы тут же послышались шум борьбы и женский крик: «Пашка, он меня бьет!» Об этом случае также сообщили в партгруппу ССП, но с ее стороны опять никаких действий не последовало. Женам писателей в который раз заявили, что частная жизнь писателя — это его личное дело.

Случай с Гарри получил огласку в заметке на страницах «Правды», опубликованной 15 мая 1937 года. В тот же день писатель направил ответ редактору «Правды» Л. Мехлису, а копии разослал редактору «Литературной газеты» Л. Суббоцкому, в ССП — В. Ставскому и в ЦК ВКП(б) — А. Ангарову[401]. Гарри настаивал на тщательной проверке самого факта, упомянутого женами писателей. Он утверждал, что со своей женой Верой Григорьевной он не живет больше года, а прописан и живет за городом, на даче члена ЦИК СССР Гольдберга. По его словам, он снабжал свою бывшую жену деньгами, для чего, собственно, и приезжал к ней. Он, так же как и жены писателей, застал ее за завтраком с П. Васильевым и также видел водку на столе. Гарри объяснял свой уход от жены тем, что она являлась «психически ненормальным человеком», к тому же болела алкоголизмом. Слова своей бывшей жены он объяснял тем, что, когда пришли жены писателей, он за ширмой уговаривал ее не выходить и удерживал, так как она была не одета. Особенно возмущен был Гарри тем, что его шельмовали в прессе, даже не проверив факты, а из десяти жен писателей, подписавших письмо, на квартиру приходили только две. Он просил создать авторитетную комиссию для проверки обстоятельств дела.

Мало того, что жены жаловались на мужей по месту их работы, но и общественные деятели считали, что именно там должно искать правду и разрешать семейные конфликты. В 1939 году депутат Верховного Совета РСФСР З. Федорова переслала в Союз писателей письмо, полученное от В. Матвеевой[402]. В нем шла речь о личной жизни члена ССП Н. Беренгофа. Автор письма, девятнадцатилетняя девушка родом из Ленинграда, познакомилась с Беренгофом и вышла за него замуж спустя лишь несколько дней после знакомства. При этом она якобы не знала, что он был до этого несколько раз женат. Через короткое время брак распался. Причиной этого, по словам В. Матвеевой, стало то, что она увидела в муже «…несоветского гражданина, гражданина как бы не нашего времени. Он мне не давал ни копейки денег, сидела я целыми днями голодная». Она обращалась к депутату за помощью, так как у нее не было ни денег, ни еды, ни ночлега в течение трех дней.

Данный факт был проверен руководством ССП — в архиве сохранились письменные объяснения по данному поводу незадачливого мужа[403]. Он утверждал, что его жена сразу же, в день получения паспорта с московской пропиской, даже домоуправление поставила в известность, что жить с мужем она не желает и просит выделить ей половину его жилплощади. Ей было в этом отказано, и она стала возвращаться домой ежедневно в два часа ночи, пока соседи не сделали ей замечание. На следующий день после этого она выписалась из квартиры. Муж дал ей денег на дорогу. Правдивость своих слов автор заверил подписями соседей.

Еще об одной семейной истории рассказывается в письме А. Ковалевой, которая жаловалась на поведение В. Гладкова — сына писателя Ф. Гладкова[404]. По словам автора письма, В. Гладков женился на ней по настоянию своих родителей. Через три года совместной жизни у них родилась дочь, также против его желания. Поэтому спустя всего лишь шесть недель после рождения ребенка он подал заявление на развод. Теперь А. Ковалева вместе с дочерью и родителями живет в трехкомнатной квартире, предоставленной отцом мужа. Муж оказывает ей с ребенком материальную помощь всего лишь в размере 150 рублей — минимальной суммы, предусмотренной законом, и они живут за счет родителей жены.

Претензии Ковалевой состояли в том, что ее дочь не пускали на лето на дачу к деду и что размен квартиры, предложенный бывшим мужем, ее не устраивал. Она написала не одно письмо в ССП, но, по всей вероятности, дело осталось без решения.

Между тем и безо всякого движения общественниц жены оказывали своим мужьям неоценимую помощь. Первая жена М. Пришвина вспоминала: «Где бы мы ни жили, порядок бывал примерно один и тот же. Михаил Михайлович вставал с рассветом, в летнюю пору иной раз часа в три. Ему с вечера заготавливался самовар: вода налита, угли засыпаны и сухие лучинки приготовлены. Ему только поджечь и под трубу поставить. Михаил Михайлович сам себе чай заваривал (пил только свежий и крепкий), завтракал и тут же в лес шел или дома за работу садился. К 12 часам должен быть готов обед. После обеда Михаил Михайлович ложился отдыхать и вставал часа в четыре, к чаю.

Прислуги настоящей у нас не было. Жили все больше в тесноте. Да и платить дорого. Я брала себе в помощницу какую-нибудь девчонку из деревни, но самое главное сама делала. Да и что же мне делать было? Какая от меня польза? Я ведь неграмотная, только в Петербурге недолгое время ходила в воскресную школу — вот и все мое образование. Я и старалась делать, что могу. Муж мой не простой человек — писатель, значит, я должна ему служить»[405].

Но одна лишь забота жены о быте писателя не спасла их брак. Ему были необходимы еще и духовное взаимопонимание, и возможность обсуждать творческие вопросы. В 1940 году шестидесятисемилетний литератор встретил свою позднюю любовь, женщину, которая стала его женой и другом последних четырнадцати лет его жизни. В. Лебедева была младше своего избранника на двадцать семь лет. Ситуация осложнялась тем, что оба состояли в браке. В. Лебедева быстро решилась на развод с мужем, несмотря на то, что очень сильно переживала и не желала причинять ему боль.

Более серьезное положение было у М. Пришвина. Он был женат уже более двадцати лет, имел двух взрослых сыновей и осознавал свои обязательства перед семьей, отношения в которой, несмотря на видимость благополучия, были не простыми. Так уж вышло, что после неудачного романа в молодости и разочарования в возможности гармоничных отношений литератор связал свою жизнь с женщиной совершенно чуждого ему круга и совершенно иными духовными запросами. В течение долгих лет он был душевно одинок. То, что Пришвин, по выражению З. Гиппиус, стал «бесчеловечным писателем» (в его произведениях действительно практически нет людей), стало следствием, как он сам позднее осознал, отсутствия подлинных человеческих отношений в жизни. Острое ощущение одиночества пронизывает его дневниковую запись от 1 января 1940 года: «Мгновенно пронеслось во мне через все годы одно-единственное желание прихода друга, которого отчасти я получил в своем читателе. Страстная жажда такого друга сопровождалась по временам приступами такой отчаянной тоски, что я выходил на улицу совсем как пьяный, в этом состоянии меня тянуло нечаянно броситься под трамвай. В лесу во время приступа спешил с охоты домой, чтобы отстранить от себя искушение близости ружья. Нередко, как магическое слово, заговор против охватывающей меня не своей воли, я вслух произносил неведомому другу: „Приди!“, обыкновенно на время мне становилось легче и я некоторый срок мог пользоваться сознательной волей, чтобы отстранить от себя искушение»[406].

В 1940 году писатель переехал в квартиру в Лаврушинском переулке и жил в ней с помощницей по хозяйству Аксюшей уже в течение трех лет, а его жена поселилась в доме в Загорске. Хотя настоящих отношений между ними уже не осталось, сразу, после того как стало известно о желании М. Пришвина уйти из семьи, Е. Пришвина и дети писателя стали делать все возможное, чтобы не допустить этого. Они не хотели развода и новой женитьбы писателя, боясь потерять права на его имущество. Кроме того, они считали, что В. Лебедева преследует прежде всего меркантильные цели. Так началась, по выражению самого писателя, «война». В этом конфликте он винил прежде всего самого себя: «Виноват ли я? В Павловне (Е. П. Пришвина, первая жена М. Пришвина. — В. А.), какая она есть собственница, я виноват: я распустил ее, я смотрел как на ребенка, не переломил, не воспитал и не расстался, когда надо было расстаться»[407].

Е. Пришвина пыталась мешать новым отношениям чисто по-женски, например, наезжала на квартиру к мужу. «Во второй половине дня Павловна приехала „лечиться“ в Москву. Остроумный выход: под предлогом болезни явиться и все расстроить. Собрались сыновья — диккенсовская картина!»[408] На другой день жена использовала другой прием — согласилась признать изменения в жизни мужа: «Чувство такое, словно с тебя живого сдирают шкуру. Зашел к Е. П., разговорились, и оказалось, что она согласна теперь на мою жизнь с В. [Лебедевой].

— Прощай, — сказала она.

— Здравствуй! — ответил я. И мы крепко поцеловались»[409].

Затем был использован еще один излюбленный женщинами прием — симуляция болезни: «С утра начались рыданья. Прощается с Аксюшей, хочет умереть. А когда я к ней с упреком: „Хочешь мир творить, а вот это ведь не в себя, а в меня!“ Она отвечает: „Ничего, ты сильный, ты переживешь!“»[410] Обеспокоенный писатель вызвал двух психиатров, которые по понятным причинам ничего серьезного у пациентки не обнаружили. В конце концов М. Пришвин осознал, что им просто-напросто манипулируют: «Е. П. довела свой показ злобы до последнего: вот-вот и случится что-то! Она притворяется, лжет, когда говорит, что отпускает меня и скоро уедет. Она сознательно хочет и ведет к тому, чтобы разрушить мою жизнь и, может быть, довести до суда»[411].

Дополнительную остроту конфликту придавало наличие имущественных претензий: «…Выяснилось, что и Аксюша имеет претензии на комнату, и Павловна, и Петя [П. Пришвин], и нам с В. надо идти вон, — что я гол как сокол»[412]. Жена писателя также просчитывала возможные последствия развода для своего материального благополучия. Об этом рассказала литератору Аксюша.

Отчаявшийся писатель решил искать правды у бывшего руководителя писательской организации и пошел к нему домой. Он рассказал В. Ставскому о своих проблемах, о том, с каким он столкнулся мещанством, воюя со своей семьей. В. Ставский поправил литератора, сказав, что его родственники не мещане, а просто ограниченные люди. Причину такого глубокого понимания его проблем посторонним в общем-то человеком писатель понял после того, как в комнату вошли трое детей хозяина дома. Оказалось, что они от трех, сменивших одна другую, женщин. В. Ставский пообещал оказать М. Пришвину помощь, если она понадобится.

Весной писатель вместе со своей возлюбленной уехал в Тяжино, а его жена осталась в Лаврушинском. Он попросил своего знакомого зайти туда, чтобы забрать почту. Приятель столкнулся с Е. Пришвиной: «Она в крайнем возбуждении советовала „сушить сухари на дорогу в Сибирь вместе с В. Д.; она, жена орденоносца, постарается сделать „им“ это удовольствие“»[413]. К власти апеллировала не только жена писателя, но и его сын: «Лева [Л. Пришвин-Алпатов] кричал на меня в своем безумии, что „женку“ мою посадят, а с меня ордена снимут. Это было так непереносимо больно и ужасно, что во мне что-то оборвалось навсегда»[414].

М. Пришвин вновь обратился за помощью к В. Ставскому, который пообещал прекратить «происки» родственников писателя в различных учреждениях и вызвать для внушения старшего сына писателя. Он посоветовал также побыстрее оформить отношения с В. Лебедевой. В итоге дело об имущественном споре разбирал суд.

Вторая жена М. Пришвина много помогала ему и в творческих вопросах. Но повседневность того времени была такова, что большую часть времени занимали бытовые проблемы. Писатель записал в августе 1940 года в своем дневнике «Зову Лялю Балдой за то, что она, как Балда в сказке Пушкина, все делает: и рассказы мои подсочинила, и корректуру правит, и в очередях стоит, и белье стирает, — настоящий Балда»[415].

Нельзя компрометировать классика

В 1937 году в Президиум Правления ССП пришло открытое письмо из Совета жен писателей, подписанное десятью активистками (Т. Ивановой, З. Финк, Ф. Лейтес, А. Нейштадт, А. Стоновой, Г. Макаренко, Л. Лежневой, Л. Треневой, Л. Файко, Е. Билль-Белоцерковской)[416]. В нем сообщалось о поведении члена ССП, кандидата в члены партии писателя И. Шухова, который «окружил себя компанией пропойц и насильников, издевался над своей женой, глумился над ней, избивал ее, таскал по полу за волосы, заставил сделать аборт, сжил со свету одного ребенка, инсценировал „общественный суд“ над вторично забеременевшей женой, бил ее, беременную, по животу, так что новый ребенок умер через 30 минут после рождения…». Как утверждалось в письме, И. Шухов мотивировал свое поведение тем, что он «талантливый известный писатель» и его «жизнь нужна больше», чем жизнь его ребенка. 9 мая 1937 года в «Комсомольской правде» появилась статья о недостойном поведении И. Шухова, а 15 мая в «Правде» — публикация авторов из Алма-Аты, которые назвали обращение Шухова с женой и детьми «преступным и гнусным»[417]. Говорилось и о том, что поведение писателя встревожило всю общественность Казахстана, но оставило равнодушным казахское отделение ССП и его председателя Муханова. Тот, в частности, заявил корреспонденту газеты: «Мы не намерены созывать в ближайшие дни Правление Союза… Подождем окончательного решения Москвы по делу Шухова, а там что-нибудь предпримем… Я знал о всех проделках Шухова… знал о его пьянстве и развратной жизни, о его издевательствах над женой. Я знал, как Шухов отправлял в Москву свою жену и, не разводясь с нею, женился на учительнице из села Петровки Тютиной, которую вскоре выгнал, чтобы снова жениться в третий раз. Я молчал о поступках Шухова, так как не хотел подрывать его авторитет… Нельзя было компрометировать нашего классика». В статье говорилось также о том, что были случаи, когда Шухов пытался изнасиловать женщин, но они не расследовались и судебного решения по ним не выносилось. Тем не менее авторы упоминали об этих эпизодах как доказанных.

В то же самое время в «Литературной газете» была напечатана статья от имени Совета жен писателей. В ней, помимо рассказа о И. Шухове, отмечалось, что руководство ССП не реагирует на сообщения о поведении в быту писателей. Так было в случае с судебным делом В. Киршона, которое тот возбудил против своей жены Корнблюм с целью отнять у нее ребенка, то же самое произошло после сообщения об избиении жены писателем Г. (судя по обстоятельствам дела, скорее всего, имеется в виду А. Гарри. — В. А.). С гордостью жены писателей сообщали о том, что был случай, когда они помогли женщине (ее имя не упоминается). Теперь она развелась с мужем, занимается ответственной работой и одновременно учится.

22 мая 1937 года состоялось совещание Совета жен писателей с А. Лахути[418], на котором разбирались результаты проверки информации по Шухову. Станицу Пресновскую посетили старший следователь прокуратуры Шаблев, корреспондент «Московского комсомольца» и представитель ССП Бровман. Именно Бровман сообщил на совещании, что отдельные детали дела не соответствуют действительности, а в сообщении Совета жен много преувеличений.

Подтвердился тот факт, что И. Шухов был пьяницей. Выпивал он вместе с секретарем райкома Конюховым. С наступлением летнего сезона они вдвоем отправлялись в степь, взяв безвозмездно государственных кобыл, и в юртах устраивали пьянки.

Не подтвердилось сообщение о причинах гибели первого ребенка. По свидетельским показаниям, Шухов очень желал рождения ребенка, а его жена как раз наоборот, хотела сделать аборт. Когда ребенок заболел, он проводил дни и ночи у его постели и давал свою кровь. Сам ездил в Омск за профессором. По словам очевидцев, после смерти ребенка он был убит горем.

При этом Бровман описал обстановку преклонения перед И. Шуховым, которая царила в станице. Она сложилась из-за дружбы И. Шухова с областным чиновником Амосовым, благодаря чему он мог пробить для станицы любые стройматериалы, которых даже районное начальство добиться не могло.

На следующий день, 23 мая, вновь состоялось заседание у А Лахути, на котором выяснялись обстоятельства, связанные с личной жизнью И. Шухова, в присутствии его жены[419]. Она была студенткой Литературного института и должна была уже заканчивать его, но помешала болезнь. Заместитель директора Литературного института Андреев дал ей такую характеристику: «…Шухова способный человек, но оценки ей как молодому автору нельзя дать, потому что она ни одного доклада за все время учебы не подготовила».

Со слов самой Шуховой, ситуация выглядела следующим образом. Она познакомилась со своим будущим мужем в шестнадцать лет у себя дома во время встречи Нового года. Он был коллегой ее отца и двоюродного брата и работал в газете «Батрак». После этого он стал бывать у нее дома, посвящать ей стихи, а вскоре предложил выйти за него замуж. Но родители Шуховой были против из-за юного возраста невесты, и знакомство на какое-то время прервалось. Но очень скоро их встречи возобновились, а Шухов продолжал настаивать на браке, который через некоторое время и состоялся. Вскоре начались скандалы, толчком к которым послужил переезд матери и сестры И. Шухова в их небольшую комнату.

Когда выяснилось, что жена беременна, муж заявил ей, что не хочет ребенка. Он не навещал ее в родильном доме и сообщил, что уходит к другой женщине. Однако через несколько дней он вернулся. Вообще на протяжении всего их брака у мужа постоянно были связи с другими женщинами, причем он рассказывал жене все подробности этих взаимоотношений.

Шухов сблизился с плохой компанией, стал играть в карты, а вскоре заявил, что, так как пишет о деревне, хочет туда перебраться. Чтобы уберечь мужа от приятелей, Шухова согласилась на переезд в Пресновку.

Сначала жизнь в деревне наладилась, так как Шухов много работал, но потом начались трудности. Шухова уехала в Москву, так как занялась своим образованием. Муж постоянно присылал в Москву телеграммы о своей болезни, но на самом деле он был здоров, а таким образом просто хотел добиться, чтобы жена прекратила учебу. Для нее и их трехлетнего ребенка этот период жизни стал очень тяжелым из-за больших материальных трудностей — Шухов им не помогал. Товарищи по институту, желая помочь ей, обратились в ССП, но до разбирательства дело не дошло, так как она тогда заявила, что никаких претензий к Шухову у нее нет.

Затем они вновь уехали в Пресновку. Но через некоторое время Шухова уехала в Петропавловск, так как вновь должна была родить ребенка. В это время их старший сын остался на попечении семьи мужа, но за ним плохо следили, и он тяжело заболел. Оказалось, что в петропавловской больнице нет специалиста, способного помочь ребенку, но вызвать для него профессора Шухов отказался, заявив, что это слишком дорого. Когда же, наконец, жена уговорила его сделать это, оказалось, что уже слишком поздно, и ребенок умер.

Шуховой захотелось вновь иметь ребенка, и она опять забеременела. Когда муж узнал об этом, то обвинил ее в том, что она сделала это с целью получать алименты, и начал опять ее избивать. Он принуждал жену к аборту и искал врачей для проведения операции, но все найденные врачи отвечали отказом.

Шухов организовал самодеятельный суд над своей супругой, куда пригласил много народу. Он заставил ее идти на это сборище силой, хотя она была на пятом месяце беременности. На суде Шуховой даже не дали оправдаться. Там же муж публично ее избил.

Она уехала в Москву, куда вслед за ней прибыл и Шухов. Он продолжал издеваться над женой, в результате чего на восьмом месяце беременности у нее родился мертвый ребенок.

Выслушав рассказ женщины, Лахути заявил: «Во всем этом виноваты отец и мать и, конечно, виноват Шухов… Ты будешь полезным человеком советской страны и помни, что тебе никто и ничто не угрожает. Когда у тебя будут какие-нибудь сомнения, заходи ко мне, к Ставскому, к Гладкову и расскажи. Если нужно тебе поправить здоровье, когда закончится курс — тебя можно устроить в дом отдыха».

Все же И. Шухов оказался на скамье подсудимых, о чем «Литературная газета» сообщила 5 августа 1937 года[420]. На суде он описывал свои взаимоотношения с женой так «…частые семейные скандалы, переходившие в мелкие драки». Факт устроенного им самосуда он признал «ошибкой». На суде также выяснились литературные планы писателя: он мечтал о герое, «имеющем 12 жен и тем не менее вызывающем к себе всеобщую симпатию».

На суде выяснилось, что несколько раз И. Шухов избивал свою жену на глазах писателя Е. Пермитина, но тот заявил, что она сама вынуждала мужа так поступать. Пермитин же не считал нужным вмешиваться в происходящее.

Автор заметки о суде С. Ипполитов критиковал также старшего референта ССП Бровмана, который занимался разбирательством этого дела в ССП и занял беспринципную позицию. Даже на суде он заявлял, что И. Шухов «единственный талантливый писатель Казахстана».

Интересна и еще одна деталь: на суде упоминали и имя друга подсудимого — Конюхова, который, как выяснилось, незадолго до этого был разоблачен как троцкист. Да и вся изложенная выше история может быть истолкована весьма превратно, если не учесть одного обстоятельства: сам Шухов подвергался судебному преследованию «за тесные связи с правотроцкистской группой, орудовавшей в Северном Казахстане». Помощник Генерального прокурора СССР, следователь Л. Шейнин (впоследствии известный драматург) опубликовал в «Комсомольской правде» информацию о том, когда и где будут судить Шухова — «врага колхозного строя». Вернувшись в сентябре 1937 года из заключения, Шухов узнал, что за короткое время в Пресновском районе Казахстана были приговорены к расстрелу четыре человека, в том числе и его близкий знакомый секретарь райкома В. Конюхов.

Не менее важным обстоятельством, раскрывающим причины травли Шухова, является и то, что он высоко ценил поэзию С Есенина и был дружен с П. Васильевым, которого считал одним из крупнейших поэтов после Есенина и стихи которого использовал в своих произведениях даже после его ареста и расстрела.

Позднее Шухов писал в автобиографии:

«В июле 1937 года, когда против меня было возбуждено уголовное дело бывшей моей женой, я был заочно исключен из кандидатов КП(б)К по решению бюро Пресновского РК КП(б)К Как известно, мне было предъявлено ряд тягчайших обвинений. Но в результате обстоятельного расследования моего дела и суда надо мной и благодаря вмешательству прокурора СССР тов. Вышинского было установлено, что все самые тяжкие обвинения, выдвинутые против меня в письме отца моей бывшей жены, опубликованном в мае 1937 года в газете „Комсомольская правда“, оказались неосновательными. Суд присудил меня к двум годам условного наказания, но потом судимость с меня была снята в июле 1938 года Комиссией партийного контроля при ЦК КП(б) и я был восстановлен кандидатом партии…»[421]

Использование всевозможных обвинений «личного» свойства для фабрикации политических дел в ту пору не было новостью. Но в конечном счете Шухову, можно сказать, повезло. Некоторые исследователи считают, что спасло ему жизнь хорошее отношение к его творчеству Сталина. Как бы то ни было, постепенно страсти вокруг личной жизни И. Шухова улеглись. В 1939 году по постановлению Президиума ССП он был вызван для творческой работы в Москву. Было решено помочь писателю в приобретении жилплощади, но при этом предупредить литератора, что ССП не располагал возможностью предоставить ему квартиру[422].

Что у трезвого на уме…

Пили, конечно, далеко не все, но пили и великие писатели, пили и писатели помельче. Пил, например, А. Гитович, «которого за это ругала жена» и которому А. Прокофьев посвятил поэтическое послание:

Ой, Сахар Медович,
Товарищ Гитович,
Опять ты напился вина.
Ты выпил так сильно,
Ругается Сильва,
Грозится уехать она.
Ой, Сахар Медович,
Товарищ Гитович,
Опять ты напился с утра.
Ты выпил так много,
Что господа бога
Тебе побояться пора.
Ой, Сахар Медович,
Товарищ Гитович,
К тебе наша краткая речь:
Ну выпил — и хватит,
Гослит ведь не платит,
Пора и себя поберечь![423]

Известно пристрастие к спиртному А. Фадеева, причем на его ставшие легендарными запои сквозь пальцы смотрели высокопоставленные советские руководители, включая самого Сталина. В течение многих лет он руководил Союзом писателей, хотя в разные периоды, когда менялась расстановка сил во властных структурах, заболевание писателя пытались использовать как повод для его смещения с этого поста. Но заканчивалось все, как правило, очередными проработками.

С пониманием относились к алкоголизму Л. Сейфуллиной, старались всячески ей помочь. Ее политическое лицо не вызывало никаких подозрений у властей, публичных дебошей она, слава богу, не устраивала. 21 февраля 1937 года директор Литфонда Оськин сообщал руководству ССП о том, что руководитель группы психиатрии НКЗдрава РСФСР доктор Коранович рекомендовал в случаях обострения болезни направлять Сейфуллину в санаторий «Медное», в районе Щелкова, который находился в непосредственном ведении НКЗдрава[424]. К этому письму было приложено заключение заведующего клиникой ВИЭМИ профессора Е. Гинзбурга. В нем говорилось о том, что писательница находилась в этой клинике в связи с ее болезненным состоянием (начальная стадия цирроза печени, миокардиопатия сердца, артериосклероз, артризм, диатез мочекислый), связанным в значительной степени с острым и тяжелым алкоголизмом. Она была выписана из клиники в хорошем состоянии. Но если больная вновь начнет пить, предупреждал Гинзбург, здоровье вновь ухудшится. Он рекомендовал длительное пребывание (не менее трех-четырех месяцев) в особой санаторной обстановке для радикального воздействия на больную. Самыми лучшими он считал санатории в Швейцарии и советовал направить Л. Сейфуллину именно туда[425].

В 1937 году В. Кирпотин и А. Фадеев обратились с просьбой помочь писательнице к заведующему отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) А. Стецкому[426]. Они мотивировали свою просьбу тем, что ее несколько раз пытались лечить в привычных ей условиях. На короткий срок она становилась работоспособной, но затем болезнь брала свое. Авторы письма считали целесообразным отправить писательницу вместе с кем-либо из родственников на лечение за границу.

17 августа 1938 года М. Оськин информировал Секретариат ССП, что Л. Сейфуллина в связи с болезнью лишена возможности заниматься творческой работой и находится в затруднительном материальном положении. Литфонд оказывает ей необходимую медицинскую помощь, выдавая ежемесячные пособия и возвратные ссуды. Кроме того, Правление Литфонда обращалось к заведующему отделом печати ЦК ВКП(б) Никитину с просьбой переиздать произведения писательницы, но ответа не получило. Литфонд намеревался ходатайствовать о назначении Л. Сейфуллиной персональной пенсии[427]. Всего писательнице было оказано помощи (пособия по болезни, медпомощь, возвратные ссуды, выплаты за дачу, жилищный пай) на сумму 25 860 рублей 35 копеек[428].

Совершенно другим было отношение к тем литераторам, кто не только злоупотреблял алкоголем, но делал это публично и устраивал скандалы. Нередко подобному поведению приписывали еще и политические мотивы, говорили о нравах «буржуазной богемы».

1 ноября 1937 года в Клубе мастеров искусств учинил пьяный дебош член ССП С. Алымов. Дирекция была вынуждена вывести его из Клуба при помощи милиции. По этому эпизоду Секретариат ССП вынес постановление, в котором признал поведение поэта антиобщественным и вынес ему строгий выговор с последним предупреждением. На заседании выступил А. Сурков: «…У нас за последнее время среди какой-то группы поэтов или около-поэтов все чаще и чаще возникают вот эти паскудные слухи. Недавно мы имели дело с Петром О рентным, который сейчас и политически уточнился. Недавно мы имели случай, когда Казарновский вел себя совершенно непотребным образом. С тем же Алымовым это случается не в первый раз. Его постоянно можно видеть пьяным»[429].

Некоторые руководители ССП взяли на вооружение тезис М. Горького о взаимосвязи асоциального поведения и политики. На одном из заседаний Секретариата Союза Н. Тихонов, заостряя внимание на поведении некоторых поэтов, говорил о них: «Богема, которая скатывается к фашиствующей богеме. Сейчас уже на западе богема исчезла, веселая богема исчезла, она стала носить другое название. Слишком серьезное время, а в отношении такой богемы, как Корнилов, мы долго терпели… Если бы он только пил, если бы он так разлагался. Например, по рукам ходили его контрреволюционные стихотворения… Оно [стихотворение] начиналось о смерти Кирова и было связано с высылкой из Ленинграда после смерти Кирова людей для очистки города… Причем, когда мы протестовали, Москва печатала его произведения. Когда мы изгоняли его из Союза, Москва давала ему денег»[430].

16 августа 1938 года закрытое заседание шестерки ССП вновь обсудило поведение Алымова и поручило «Литературной газете» осветить очередной его проступок в печати в качестве последней меры общественного воздействия на неуемного поэта. Алымов также был предупрежден, что в случае повторения подобных поступков он, безусловно, будет исключен из писательской организации[431].

Причиной вынесения столь серьезного постановления стал такой эпизод. 19 июля 1938 года Алымов в нетрезвом виде зашел с двумя женщинами в дом № 9 по Столешникову переулку. На вопрос милиционера о том, здесь ли он проживает, поэт назвал работника милиции «свиным рылом» и оскорбил нецензурными словами. За это на писателя был наложен штраф[432].

Увы, предпринятые руководством ССП меры не возымели действия. 27 марта 1939 года в Президиум ССП пришел командир РККА, летчик-орденоносец Н. Уралов. Он сообщил, что в Клубе писателей подвергся тяжкому оскорблению со стороны литератора в присутствии своей жены и Героя Советского Союза Ляпидевского. Оскорбленный летчик просил писательскую организацию разобраться в этом деле[433].

Затем в ССП поступает новое сообщение из милиции. 23 августа около трех часов ночи к постовому милиционеру, находившемуся около Киевского вокзала, обратился за помощью водитель такси. Он заявил, что в его машине находится пассажир в нетрезвом состоянии и, не называя определенного маршрута, заставляет возить его по городу, а платить отказывается. На просьбы милиционера оплатить поездку и выйти из машины для проверки личности пассажир ответил нецензурной бранью и отказом выйти. Он был все-таки извлечен из машины, но уже силами двух милиционеров, и доставлен в отделение милиции.

В отделении выяснилось, что нецензурно выражающийся гражданин, обзывающий стражей порядка «болванами, дураками, жандармами и мерзавцами», не кто иной, как писатель Алымов. Впрочем, он выразил свое отношение не только к милиционерам — досталось и свидетельнице по другому делу, находившейся в отделении милиции, которую он назвал «проституткой»[434]. После проверки удостоверения личности литератора отпустили, но тот успокоился лишь после того, как написал жалобу на свое задержание. С его точки зрения, он был задержан «без всякого поводу». На стражей порядка не действовали заявления литератора о том, что он «орденоносец и сознательный гражданин СССР». Высказывания по адресу дежурного по отделению были спровоцированы действиями последнего, который «вел себя недопустимо, вызвав… упоминания о царских жандармах». По мнению литератора, «при советской власти такие мерзавцы не должны возглавлять органы власти»[435].

Версия С. Алымова не нашла поддержки у руководителей ССП, и он был исключен из членов Союза писателей[436]. Правда, позднее в рядах организации его все-таки восстановили.

30 июля 1937 года в редакцию «Литературной газеты» пришло письмо от группы писателей, отдыхавших в доме отдыха в Гаграх[437]. В нем они сообщали о том, что пьяный поэт В. Орешкин учинил в доме отдыха дебош, продолжавшийся несколько часов. Он грубо обругал директора дома отдыха, пытавшегося его успокоить, и нескольких писателей. Также в письме сообщались имена других литераторов, участвовавших в пьянке.

Алкоголь, как известно, развязывает язык, а пьяные разговоры в те годы могли иметь и политические последствия.

В 1939 году в ССП поступило сообщение из редакции «Курортной газеты». В нем рассказывалось об инциденте, происшедшем в Кисловодске в ресторане «Интурист». В 12 часов ночи из-за одного из столиков поднялся гражданин и медленно пошел к себе в номер. Ему вслед был послан окрик «Ты уходишь уже, жидюга?.. Тебя бы давно пора было порезать». Гражданин, которому адресовался этот окрик, был не кто иной, как заслуженный деятель искусств Пульвер. Через несколько минут на другом конце ресторана послышался звон разбитого бокала. Тот же пьяный подошел к группе актеров и крикнул, обращаясь к артисту Смирнову-Сокольскому: «Твоя жена жидовка и торгует старыми билетами на твои концерты!»[438]

Хулиганом-антисемитом, нарушившим покой отдыхающих, был не кто иной, как драматург Н. Погодин. Его поведением был крайне возмущен санитарный врач, проживавший в Киеве, С. Бородай, который даже написал по этому поводу письмо в Союз писателей: «Я русский человек (жена моя, правда, еврейка), но моя советская совесть не может успокоиться… Такого человека надо изгнать из общества, у нас, в наше время, даже колхозник так не говорит»[439].

В Президиуме ССП отреагировали на эти сообщения и приняли постановление, осуждавшее поведение Н. Погодина как антиобщественное. Но при этом подчеркивалось, что «антиобщественное поведение Погодина объясняется исключительно его невменяемым состоянием»[440]. Литератору, принимая во внимание искреннее сознание им своей вины, объявили выговор. При этом было принято решение не придавать этот эпизод общественной огласке. Такое решение неудивительно — ведь Н. Погодин считался одним из видных советских драматургов и политически выдержанным человеком.

В архиве удалось обнаружить лишь одно упоминание об употреблении писателями наркотиков. Осенью 1939 года в Союз писателей, к депутату Верховного Совета СССР В. Лебедеву-Кумачу обратился заведующий Ярославским городским отделом здравоохранения Хабаров[441]. Он интересовался, действительно ли состоит на учете в ССП молодой писатель Курьянов, который, по документам, являлся молодым начинающим автором, работавшим над книгой «Борьба с басмачеством». Дело в том, что, находясь в Ярославле, тот ходил по медицинским учреждениям и требовал, чтобы ему предоставляли наркотические средства. По словам самого Курьянова, он употреблял наркотики уже десять лет. Представители Отдела здравоохранения считали, что имеют дело с «не совсем полноценным человеком в отношении устойчивости психики». Видимо, ярославские медики боялись предпринимать какие-либо меры по отношению к человеку, у которого была в кармане бумажка из ССП, поэтому они и обратились за разъяснениями, желая узнать, соответствуют ли его документы действительности, и попросили поместить Курьянова в наркодиспансер в Москве, так как в Ярославле таких учреждений не было.

«А я — Павел Васильев!»

Пью за здравие Трехгорки.
Эй, жена, задвинь-ка шторки,
Нас увидят, может быть.
Алексей Максимыч Горький
Приказали дома пить.
П. Васильев[442]

Борьбу за безупречный моральный облик советского писателя начал М. Горький: «Мой долг старого литератора, всецело преданного великому делу пролетариата, — охранять литературу Советов от засорения фокусниками слова, хулиганами, халтурщиками и вообще паразитами»[443]. Он полагал, что не только творчество писателя, но и его личность, образ жизни могут и должны служить примером для читателей. Еще в 1930 году, создавая журнал «Литературная учеба», Горький думал о специальном отделе в нем, посвященном этике литератора. «Нам необходимо, — писал он своему заместителю А. Камегулову, — ввести этот отдел, в нем будем бить „богему“, трепать уши хулиганам и литературным налетчикам»[444].

После создания Союза советских писателей к нему перешли благородные, но не всегда благодарные функции блюстителя морального облика литераторов. Как правило, на практике это чаще выражалось в кампаниях, объектом которых становился кто-то из писателей.

Вначале «спасали» П. Васильева. Вдова поэта Е. Вялова вспоминала: «Павел Васильев легко наживал себе врагов… Непосредственность, открытость и горячность его натуры не могли ужиться с отрицательными сторонами бытовавшей тогда групповщины, с ее подсиживаниями, демагогией и т. п. Скандалы и даже „хулиганство“, о которых стали поговаривать, были пусть слепым, во многом неправильным, но все же протестом против той литературной среды, в которой он оказался… Слухи раздували, выдумывали невероятные подробности. Одним словом, все эти истории докатились до А. М. Горького, вызвав его достаточно широко известную статью»[445].

Статья Горького называлась «Литературные забавы». В ней уже обозначены будущие политические обвинения в адрес молодого поэта: «…От хулиганства до фашизма расстояние „короче воробьиного носа“»[446].

П. Васильев написал ответное письмо, в котором выражал искреннее раскаяние: «Советская общественность не раз предостерегала меня от хулиганства и дебоширства, которое я „великодушно“ прощал себе. Но только ваша статья заставила меня очухаться и взглянуть на свой быт не сквозь розовые очки самовлюбленности, а так, как полагается — вдумчиво и серьезно». Он признал, что его поведение оказывало отрицательное влияние на молодых писателей, которые брали за образец его поведение. Он заверил, что никогда не был врагом советской власти. И уже тогда поэт понял, что «позорная кличка „политический враг“ является для меня моей литературной смертью». Письмо было опубликовано 12 июля 1934 года в «Литературной газете».

Там же М. Горький опубликовал ответ на это покаянное письмо. В нем он подчеркивал, что Васильев обладает недюжинным талантом, этот талант нуждается в воспитании, после которого его обладатель войдет «в советскую литературу как большой и своеобразный поэт». Несмотря на признание таланта поэта, М. Горький был далек от его эстетики и мировоззрения: «П. Васильева я не знаю, стихи его читаю с трудом. Истоки его поэзии — неонародническое настроение — или: течение — созданное Клычковым — Клюевым — Есениным, оно становится все заметней, кое у кого уже принимает русофильскую окраску и — в конце концов — ведет к фашизму»[447].

Надо сказать, что, по утверждению друга Васильева Д. Мечика, за семь лет до описываемых событий он не был склонен к пьянству и дебошам: «Мы встречались десятки раз с Павлом, и ни разу не было рядом с нами ни капли хмельного, никогда не возникало желания выпить или хотя бы вести разговор на эту тему. По всей вероятности, в дальнейшем в его поведении сказалась неудержимость характера человека, попавшего в определенные обстоятельства и среду»[448].

Не только поведение П. Васильева не вписывалось в систему ценностей, которую пропагандировала власть, его творчество было также чуждо ей. Но в начале тридцатых годов еще никто не осмеливался публично отрицать наличие значительного и своеобразного таланта у этого молодого поэта, к тому же власти не теряли надежду «перевоспитать» его. 3 апреля 1933 года в редакции «Нового мира» состоялся вечер, посвященный творчеству П. Васильева, однако отрывки из его стенограммы были опубликованы лишь в июне 1934 года. Естественно, это не было случайностью: вокруг поэта начали шуметь страсти, и редакция посчитала своим долгом принять участие в развернутой, похожей на травлю, кампании. На вечере были высказаны различные точки зрения по поводу творчества поэта, но журнал опубликовал лишь те выступления, в которых так или иначе говорилось о его антисоветском характере. «…Можно, конечно, сказать Васильеву — отмечал К. Зелинский, — что он талантлив, что поэма его [имеется в виду „Соляной бунт“] интересна… Я думаю, что нам сегодня нужно попытаться (и для него, и для себя) разобраться по существу, что же его поэзия в целом собой представляет. Поэзия Васильева очень органична, не только по своей тематике, но и в своих образах и по материалу. Если искать, что же стоит за этой поэзией, то чувствуешь, что за ней стоит богатая казацкая деревня, богатый сибирский кулак». Далее критик сравнил П. Васильева с С. Есениным. Безусловно, такое сравнение, сделанное в наше время, польстило бы любому молодому поэту, но в те времена подобные аналогии таили опасность и могли привести к печальным последствиям. «Говорят, Васильев крестьянский поэт, что он упирается корнями в сказку, в песню, в народные представления и т. д… Есенин тоже корнями уходил в „крестьянскую толщу“, но Есенин был упадочным поэтом, Васильев не упадочен. Это — поэт большого оптимистического напора, и с этой стороны он может подходить к нам… Можно ли сказать, что это наш оптимизм — оптимизм пролетарской страны?…Я думаю, что это оптимизм образного порядка, который идет от восхищения перед „сытой деревней“ с лебедиными подушками, грудастыми бабами и коваными сундуками». В итоге критик приходит к такому мнению: «…В нашей стране для такой поэзии нет будущего»[449].

Е. Усиевич попробовала вроде бы смягчить оценки и найти аргументы в «защиту» поэта, но без политических ярлыков тоже не обошлась: «…Чуждая нам идеология прет из него непроизвольно, значит, это то, что он впитал в себя с детства и не так-то легко ему самому осознать, что получается, когда он, как ему кажется, поет естественно, как птица… Васильев должен понять не только то, что наша критика, наша общественность считает его чужаком, он должен осознать, чью идеологию выражает…»

Вполне определенно высказался И. Гронский: «Возьмите творчество Клюева, Клычкова и Павла Васильева за последние годы… Оно служило силам контрреволюции».

По-разному относились к поведению П. Васильева. Те, кто восхищался его творчеством, видели в его поступках молодецкую удаль, смелость и борьбу с конформизмом окружающих. Те, кто не принимал его поэзию по творческим, чаще — политическим, мотивам, говорили лишь о хамстве. Надо сказать, что для второй точки зрения П. Васильев давал веские основания — многие поступки его были далеки от общепринятых норм этикета.

Его современник М. Скуратов вспоминал: «Павлу Васильеву, которого „пропесочили“ в печати, да и за другие грехи молодечества, на время запретили посещать московский Клуб писателей…

По вечерам ресторанный зал столичного Клуба писателей густо заполнялся писательским народом: приходили и стар и мал, со своими домочадцами и дружками, а бывало, что и с подружками… И вдруг, глазам не верю: появляется Павел Васильев, отлично разодетый, прямо-таки расфуфыренный, да не один, а с какой-то молодой девахой…

…Сидит в молчаливом величавом уединении член правления Клуба Абрам Эфрос, известный тогда литературовед, этакий с головы до пят вышколенный, выхоленный, породистый интеллигент, с барской бородкой, знавший себе цену, полный достоинства, образец воспитанности. Улыбка не часто появлялась на его лице. Слова он цедил редко, но метко.

Павел Васильев, отлично зная, что за важное лицо Абрам Эфрос, не спрашивая позволения, садится против него со своей девахой за более или менее „свободный“ столик, ведет себя непринужденно и как власть имущий. Подзывает кивком официантку. У Абрама Эфроса начинают топорщиться усы. Он опускает вилку, перестает есть. Затем раздельно выцеживает, не теряя величавости:

— Павел Васильев, ведь вы же знаете, что вам на полгода запрещено посещать наш Клуб московских писателей! Как вы изволили ослушаться? Вспомните, что о вас писал Максим Горький. И затем, не спрашивая позволения, вы усаживаетесь за мой стол?..

— А по какому праву, сударь, вы мне делаете выговор, и по какому праву вы называете этот столик „мой“, когда он свободен? Вы что — купили его?..

— Я — член правления Клуба писателей! Да! И требую немедленно покинуть зал…

— Вы требуете?! А я — Павел Васильев!..

Вызвали директора. А директором Клуба была тогда Чеботаревская… — невысокая собой, но очень мужеподобная… Суровым голосом, спокойно, но твердо, она сказала:

— Товарищ! Павел Васильев, прошу вас, немедленно покиньте Клуб писателей…

Тогда он посмотрел на нее сверху вниз — и спросил:

— Кто такая?

Настал черед Чеботаревской терять свое невозмутимое спокойствие — и мужеподобная женщина, вне себя, вскрикнула:

— Не забывайтесь! Вы отлично знаете: я директор Клуба!

Павел Васильев также величественно взмахнул рукой в ее сторону и пробасил, раздельно, по слогам:

— Рас-счи-тать!..

После того Павел Васильев, взяв деваху под руки, покинул Клуб писателей…»[450]

Можно рассказать еще об одном эпизоде, произошедшем на веранде ресторана «Прага». Необходимо оговориться, что у Павла Васильева был давний конфликт с его однофамильцем, поэтом Сергеем Васильевым. О причине этого конфликта вспоминала Е. Вялова: «Павел почти не встречался со своим однофамильцем. Однако заочным чувством была неприязнь. В начале тридцатых совсем еще юный Сергей Васильев подрабатывал, читая свои стихи в кинотеатре „Художественный“ перед началом сеанса. Публика наивно полагала, что перед ней — автор нашумевшего „Соляного бунта“. Павла Васильева, считавшего чтение стихов по кинотеатрам чуть ли не позорным занятием для уважающего себя поэта, такие „перепутывания“ приводили в бешенство. Во время одной из случайных встреч Павел предложил Сергею „быстренько взять псевдоним, назваться хотя бы „Курганом“, по названию города, откуда приехал“. Так Павел нажил себе еще одного недоброжелателя»[451].

…И вот они встретились на той злополучной веранде. П. Васильев заказывает яичницу на десять желтков, и, дождавшись заказа, «незаметно подходит сзади к Сергею Васильеву и со словами: „Не позорь фамилию Васильевых!“ опрокидывает содержимое сковородки на голову ненавистного поэта». Дальнейшие события разворачивались так: «Скандал, Сергей скатертью обтирает лицо и голову, соображает, в чем дело, и набрасывается, как тигр, на Павла. Начинается драка. Столики летят в разные стороны, бьется посуда, посетители убегают к дверям, появляется милиция»[452]. Затем обоих участников своеобразной «литературной дискуссии» отправили в отделение.

10 января 1935 года в «Литературной газете» появилась заметка об исключении П. Васильева из Союза советских писателей «за антиобщественные поступки и как не оправдавшего доверия литературной общественности, нарушившего обещание, данное им в письме А. М. Горькому» [453] А 24 мая в «Правде» было опубликовано открытое письмо двадцати писателей, где поведение П. Васильева квалифицировалось как «аморально-богемное или политически-реакционное». В нем сообщалось об «отвратительном дебоше» в писательском доме по проезду Художественного театра, где, по словам авторов письма, П. Васильев избил поэта Дж Алтаузена, «сопровождая дебош гнусными антисемитскими и антисоветскими выкриками и угрозами расправы по адресу Асеева и других советских поэтов»[454]. По их мнению, «дебошир» «уже давно прошел расстояние, отделяющее хулиганство от фашизма». Таким образом, делу теперь была дана и политическая оценка. Интересно, что среди подписавших статью были те, кого также обвиняли в пьянстве и дебоширстве, например Б. Корнилов. (Заметка о соответствующем поведении Корнилова при открытии Ленинградского дома писателей опубликована в том же номере «Литгазеты», что и материал об исключении Васильева из ССП.)

Кстати, очевидцы конфликта Васильева с Алтаузеном описывают этот инцидент по-другому. И. Гронский вспоминал следующее: «На вечеринке, куда пригласили Васильева, один известный в то время поэт оскорбительно отозвался о знакомой Павлу Васильеву женщине, за что вполне справедливо поплатился пощечиной. Недруги Васильева, воспользовавшись этим, раздули скандал. Было заведено дело об избиении (!) Павлом ни в чем не повинного человека. И в результате этой чудовищной провокации Васильев был приговорен к исправительным работам»[455].

Заметим, что и у «избитого» поэта Дж Алтаузена характер был взрывной. Скажем, в конце двадцатых годов он позволял себе большие вольности в поведении, о чем свидетельствует письмо к нему Ф. Акульшина:

«Милый Джек!

Не сердись на меня. Я на тебя был сердит, что ты обозвал меня нехорошим словом в присутствии целой орды писателей.

Разреши мне прочитать тебе нотацию. Я ведь почти в два раза старше тебя, и вот только по старшинству я хочу тебя пожурить.

Постарайся выкинуть из своего лексикона такие слова, как: „сволочь“, „хам“ и т. п. грубости.

Неужели тебе приятно слушать такие слова в произношении других… Все это я говорю тебе, любя тебя»[456].

20 июня 1935 года имя П. Васильева вновь появилось на страницах «Литературной газеты»[457]. Его вновь обвинили в антиобщественном поведении, но теперь его делу была придана серьезная политическая подоплека: «…П. Васильев, со свойственной ему кулацкой хитростью маневрировал, ловко используя каждый скандал, связанный с его персоной, не столько для того, чтобы выступить в роли кающегося грешника, сколько для того, чтобы раздуть шумиху вокруг своего имени». В статье сообщалось о том, что он был осужден за хулиганское избиение поэта Дж. Алтаузена и приговорен к полутора годам лишения свободы.

Надо сказать, что П. Васильев вполне искренне раскаивался в своих поступках. Но смирить собственный характер сил у него не было. В 1935 году он признавался П. Северову: «Ей… богу… ну право же, честное-честнейшее слово, тот дебошир Васильев — не я. Тот страшный тип присосался ко мне, как осьминог к днищу корабля, и все время пытается замедлить мое движение или сбить с пути. Я делал глупости, а подхалимы ржут и визжат от восторга: „Браво, Пашка!“ Если бы я совершил какое-нибудь страшное преступление, ну, скажем, убил человека, — они взревели бы: „Гениально!“… Так вот, послушай меня и запомни: с ним будет покончено раз и навсегда. Это я говорю тебе, прежний „парень в ковбойке“, полный серьезных намерений и светлых сил»[458].

…Его почему-то не арестовали в зале суда, и еще несколько дней он прожил дома. За ним приехали как-то вечером и, не дав собраться, увезли. На следующий день утром Е. Вялова позвонила на Петровку, 38, и ей разрешили поговорить с мужем по телефону.

Из колонии он отправил письмо тому, кто вольно или невольно способствовал трагической развязке судьбы поэта: «В Ваших глазах я, вероятно, похож сейчас на того скверного мальчика, который кричит „не буду, дядя“, когда его секут, но немедленно возобновляет свои пакости по окончании экзекуции…

Выпил несколько раз. Из-за ерунды поскандалил с Эфросом. Этот, по существу ничтожный… случай не привлек бы ничьего внимания, если б за несколько месяцев назад Вы своим письмом не вытащили меня на „самый свет“…

Вот уже три месяца, как я в Испр. Труд. Колонии при строительстве завода Большая Электросталь. Я работаю в ночной смене… Мы по двое таскаем восьмипудовые бетонные плахи на леса. Это длится в течение девяти часов каждый день. После работы валишься спать, спишь до „баланды“ и — снова на стройку… Я не хныкаю, Алексей Максимович, но зверская здешняя работа и грязь ест меня заживо, а главное, самое главное, лишает меня возможности заниматься любимым — литературой… Может ли быть заменена тюрьма высылкой в какие угодно края, на какой угодно срок? Я имею наглость писать эти строки только потому, что знаю огромные запасы любви к Человеку в Вашем сердце»[459]. Есть доказательства того, что М. Горький прочел письмо — на нем остались его пометы карандашом. О том, пытался ли он помочь Васильеву, никаких сведений нет. Во всяком случае, вскоре П. Васильев был переведен в Таганскую тюрьму в Москве, а оттуда — в рязанскую. «Не знаю, чем было вызвано подобное расположение, — писала вдова поэта, — но начальник тюрьмы был со мной крайне любезен. Он не только смотрел сквозь пальцы на наши частые и долгие свидания с заключенным мужем, но снабжал Павла бумагой и карандашами — давал возможность писать стихи»[460].

П. Васильеву удалось получить досрочное освобождение. О том, как это произошло, рассказал И. Гронский: «На каком-то банкете, устроенном в Кремле, ко мне подошел В. М. Молотов:

— Иван Михайлович, почему в журналах не видно произведений Павла Васильева?

— Вячеслав Михайлович, он в тюрьме сидит.

— Как в тюрьме?

— Вот так, — отвечаю, — как у нас люди сидят.

На другой день после нашего разговора П. Васильев был переведен из рязанской тюрьмы, где он отбывал заключение, в Москву и через два-три дня освобожден из-под стражи»[461].

Но недолго находился поэт на свободе — судьба его была предрешена. 6 февраля 1937 года он был арестован, а 15 июня приговорен военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу.

* * *

Тридцатые годы — период серьезных изменений в повседневной жизни советских писателей. Перемены эти во многом были связаны с созданием писательских организаций, на которые изначально были возложены задачи обустройства труда и быта литераторов. Сформировался новый социальный статус писателей. Власть своевременно оценила идеологический потенциал писательского труда и предоставила литераторам привилегии, которые во многом определили специфику их повседневной жизни по сравнению с представителями других профессиональных групп.

Деятельность Союза советских писателей, Литфонда и других писательских организаций и учреждений далеко не всегда была эффективна, о чем свидетельствовали многочисленные попытки их реформирования уже в первые годы существования. Так, ССП во многом был ориентирован не столько на решение творческих и социальных проблем писателей, сколько на сохранение собственных бюрократических структур и источников финансирования. Во многом он дублировал деятельность Литфонда, что порождало параллелизм в работе этих организаций и приводило к тому, что писатели обращались в Союз писателей по вопросам, формально находившимся в ведении Литфонда. Они пытались использовать ССП и Литфонд как некую кормушку, не безосновательно полагая, что эти организации были созданы для решения их материальных и бытовых проблем.

Говоря о доходах писателей, не стоит забывать, что были трудности с определением их реальных размеров и о том, что доходы эти, конечно, сильно разнились. Кроме того, необходимо отметить, что далеко не всех советских литераторов можно причислить к людям «свободных профессий», так как более половины из них имели постоянное место работы, занимаясь другими видами деятельности.

Материальное положение литераторов к концу тридцатых — началу сороковых годов несколько улучшилось. Но многие из них не могли жить только за счет гонораров и были вынуждены заниматься различной подработкой. В одних случаях она носила литературный характер (подготовка статей и очерков для прессы, литературная обработка, редактирование), в других — была связана с преподавательской, научной и иной деятельностью.

Большое влияние на стереотипы поведения писателей, в частности, на выбор способа улучшить свое материальное положение, оказала практика дореволюционного времени и периода нэпа (например, литературные выступления). Но появились и новые возможности, которые, в частности, открывало участие в написании «Истории фабрик и заводов» и других подобных проектах. Таким образом, литераторы в этот период не изобрели каких-либо новых моделей поведения, а лишь использовали то, что предлагала им власть, и опыт предыдущего периода.

Гонорарная политика государства была не всегда справедлива по отношению к литераторам и не имела четкой концепции оплаты писательского труда. Отсюда — постоянные реформы налогообложения, которые не только не решали самых острых проблем, но и порождали новые.

Иждивенческие настроения некоторых литераторов проявились в их отношении к так называемому литературному браку. Они не только оправдывали его, но и считали, что брак этот необходимо оплачивать.

Как и у других советских граждан, жилищная проблема у литераторов в этот период была одной из наиболее острых. Попытки ее решения заключались прежде всего в практических шагах Союза писателей и Литфонда по целенаправленному созданию в Москве и Ленинграде мест компактного проживания писателей. Но построенное жилье зачастую доставалось не самым талантливым литераторам, а писательские организации порой направляли свои усилия в первую очередь на решение жилищных проблем писателей, угодных власти. В целом, жилищные условия литераторов в эти годы все же улучшались. Многие писатели смогли перебраться из коммуналок в отдельные квартиры, уменьшилось число тех, кто вовсе не имел собственного жилья. Однако до полного решения «квартирного вопроса» было еще далеко. Фактический размер предоставляемой писателям жилой площади и качество построенного жилья оставляли желать много лучшего.

Деятельность Союза писателей по улучшению жилищных условий своих членов далеко не всегда была эффективной, так как желания во многих случаях не соответствовали реальным возможностям этой организации. Количество подрядчиков было ограничено, в инстанциях, которые выдавали разрешения на строительство, царили неразбериха и волокита, постоянно возникали трудности с необходимыми стройматериалами. Пороки советской экономической системы не позволяли Союзу писателей, как заказчику, привлечь к ответу недобросовестные организации. Все подобные попытки заканчивались безрезультатно.

Часто писательские привилегии проявлялись двояким образом. С одной стороны, например, писатели имели доступ к привилегированному снабжению, с другой — это снабжение было организовано из рук вон плохо.

Большое физическое и эмоциональное напряжение, связанное с особенностями творческой деятельности, и давление внешних обстоятельств (нехватка средств, проблемные отношения с власть предержащими) крайне неблагоприятно сказывались на состоянии здоровья писателей. Отрицательное воздействие оказывали на него малоподвижный образ жизни, неправильный режим дня, злоупотребление курением и алкоголем. Не случайно многие из литераторов страдали хроническими заболеваниями и нуждались в медицинском и санаторно-курортном лечении. Надо сказать, что деятельность Союза писателей и Литфонда по оказанию медицинской помощи литераторам Москвы и Ленинграда была достаточно эффективной: им был обеспечен доступ к лечению довольно высокого уровня.

В довоенный период так и не были должным образом решены проблемы пенсионного обеспечения писателей: зачастую они получали крошечную пенсию, не имели денежного обеспечения в случаях потери трудоспособности. Но Литфонд, в первую очередь его юридический отдел, оказывал отдельным литераторам большую помощь в хлопотах по повышению персональных пенсий и пособий. Проблемой пенсионного обеспечения своих членов и их родственников активно занимался и Союз писателей, который постоянно ставил эти вопросы перед соответствующими инстанциями.

Важную роль в жизни и деятельности литераторов сыграло создание системы писательских домов творчества и отдыха. Но качество их строительства и оборудования, уровень комфорта далеко не всегда отвечали запросам писателей. Их требовательность и претензии объяснимы: на отдыхе они должны были иметь условия и для продолжения творческой работы. Становится понятным парадокс, когда, имея собственные незаполненные дома отдыха, Литфонд вынужден был приобретать путевки у других организаций. К тому же, несмотря на существование скидок и льгот, писатели считали путевки слишком дорогими. Уровень обслуживания в домах отдыха и санаториях не всегда был на высоте даже по меркам того времени. При желании любой литератор Москвы и Ленинграда мог получить путевку в дом отдыха или санаторий, но при этом право выбора лучшего из них или комфортабельного номера имел только узкий круг избранных.

Безусловным признаком принадлежности к привилегированному слою в те годы являлось наличие дачи. У части литераторов они появились. В дачном поселке Переделкино, так же как и в домах отдыха, предназначенных для них, писатели ценили не только материально-бытовые условия, но и царившую в них атмосферу, наличие особого круга общения. К тому же компактное проживание представителей одного социального слоя давало возможность почувствовать некую элитарность, принадлежность к избранной группе людей.

Организацией досуга писателей занимался ДСП. Но литераторы не слишком активно использовали возможности, которые предоставляло это учреждение. Мероприятия, проходившие там, не всегда были интересны и хорошо организованы. Охотнее посещались развлекательные мероприятия — вечера отдыха и кинопоказы, особой популярностью пользовался ресторан Дома писателей.

В организации повседневной жизни литераторов большую роль играли их жены. Они пытались улучшить условия быта и творчества писателей как в рамках ведения домашнего хозяйства и оказания помощи супругам в редактировании и перепечатке их произведений, так и с помощью движения общественниц. Значение «домашней» деятельности жен писателей очевидно, оно признавалось и самими литераторами. Но по ряду причин их общественная активность не нашла большой поддержки в писательской среде. На письма общественниц обратили внимание лишь тогда, когда их герои стали обвиняться в политических грешках. Да и сами женщины мотивировали свое стремление разобраться в личной жизни писателей политическими аргументами. «…У всех этих „личных“ дел, — писали они, — имеется и политический привкус. Киршон черпал свои „сокровища духа“ у Ягоды (в виде сухого пайка) и у Авербаха. У пьяного Гарри бушевал враг народа Павел Васильев.

Одно неразрывно связано с другим. „Личные“ дела этого порядка нуждаются в пристальном общественном и политическом внимании. Общественность должна зорко следить за „нравами“ подобного рода и оздоровлять их»[462].

Результаты известны. В. Киршон пострадал за связь с Г. Ягодой. П. Васильев (вместе с членами литературной группы «Сибиряки» Н. Ановым, Е. Забелиным, С. Марковым, П. Мартыновым и П. Черноморцевым) в 1932 году обвинялся по делу «Сибирской бригады» и, хотя через несколько месяцев был освобожден за отсутствием состава преступления, в дальнейшем ему все припомнили. И. Шухову инкриминировали связь с правотроцкистской группой.

Важнейшей составляющей нравственного облика писателей явилось их отношение к материальным и бытовым вопросам. Кто-то считал налаженный быт непременным условием для творчества, другие не обращали на него внимание. Вот что вспоминала Н. Мандельштам о взглядах мужа на эту проблему: «Он не признавал жалоб на внешние обстоятельства — неустроенный быт, квартиру, недостаток денег, — которые мешают работать. По его глубокому убеждению, ничто не может помешать художнику сделать то, что он должен, и обратно — благополучие не служит стимулом к работе…

Проклятие квартире — не проповедь бездомности, а ужас перед той платой, которую за нее требовали. Даром у нас ничего не давали — ни дач, ни квартир, ни денег…»[463]

Некоторые писатели считали унизительным хлопотать о каких-либо материальных благах. Среди таких был Н. Островский. Его близкий друг Н. Новиков писал в 1933 году: «Твое отношение к бытовым вопросам просто нетерпимо и граничит с помешательством на принципах»[464].

Очень часто материальное и бытовое благополучие литератора зависело от близости к какому-либо высшему чиновнику. Так, Н. Мандельштам признавалась: «Всеми просветами в жизни О. М. обязан Бухарину… Путешествие в Армению, квартира, пайки, договора на последующие издания, не осуществленные, но хотя бы оплаченные, что очень существенно, так как О. М. брали измором, не допуская ни к какой работе, все это дело рук Бухарина. Его последний дар — переезд из Чердыни в Воронеж»[465].

К концу рассматриваемого периода отношение основной массы литераторов к условиям жизни и материальным благам стало меняться. Аскетизм перестал быть модным. Современница вспоминала вечер в Клубе писателей в начале 1938 года: «Спускаемся в царство шуб енотовых, обезьяньих, оленьих, на рыбьем меху, бесконечные ботики и кашне, кашне и ботики.

Ольга Ивановна (жена писателя Л. Соболева. — В. А.) в длинном серебристом платье из тафты. На грудь ее падает легкий светлый камень.

— Мама мне сказала, что эту слезку можно надеть — никто не подумает в наше время, что это настоящий камень, — говорит она мне мельком.

Странно, думаю я, законспирированный бриллиант? Зачем?..

Встречи наши окрашены конституцией, выборами в Советы. Волна заседаний охватила и писательский дом, и дом композиторов… В правлении Союза писателей и писательского дома появились новые люди… в них чувствовалось… стремление к комфорту, все как-то лихорадочно обзаводились машинами, дачами. Идет раздел писательских дач, Соболев срочно кончает курсы шоферов — и все это делается с какой-то лихорадочной поспешностью. Поэт Кирсанов делается каким-то метрдотелем писательского дома, заговорили о кухне, в воздухе носились разговоры о блестящей кухне, гаражах, судорожно искали бензин… и как-то на моих глазах появляются черты хищнического, люди охвачены азартом. Начинается какая-то трамвайная давка с отдавливанием ног…»[466]

Подавляющему большинству советских писателей помешательство на принципах уже не грозило.

Таким образом, в тридцатые годы сложился некий жизненный уклад «среднестатистического советского писателя». Условия его повседневного существования были неизмеримо лучше жизни многих других категорий населения страны и даже некоторых профессиональных отрядов художественной интеллигенции, к примеру художников или композиторов.

ЧАСТЬ II В ПЕРИОД ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ

«Провались ты со своим орденам!»

Было смятение, была и паника. Панические настроения у населения Москвы особенно усилились после того, когда по городу поползли слухи об эвакуации правительства и самого Сталина. Причиной этому послужило принятие 15 октября 1941 года Государственным Комитетом Обороны постановления «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы».

Многие писатели оказались подвержены воцарившемуся смятению. По информации А. Фадеева, В. Лебедев-Кумач пригнал на вокзал два пикапа вещей, не мог их погрузить в течение двух суток и психически помешался (поэт действительно заболел. — В. А.).

Литераторы были крайне недовольны деятельностью руководства Союза советских писателей по организации эвакуации. В такой сложной обстановке далеко не все могли позаботиться о себе и своих семьях. Многие писатели были элементарно беспомощны и не понимали происходящего. Так, М. Цветаева отправилась в эвакуацию, не собрав даже продуктов в дорогу. Она надеялась, что на пароходе будет буфет. Если бы не друзья — Б. Пастернак и В. Боков, которые купили продукты прямо на пристани, поэтессе с сыном пришлось бы голодать всю дорогу[467].

Организация эвакуации сопровождалась неразберихой в начале войны. Г. Эфрон описал обстановку, царившую в конце июля: «В Литфонде и Союзе писателей никто ничего не знает и не может сделать — включая Панферова и Асеева. Каждый день мать бывает в Литфонде, каждый день там новые решения, обращающиеся тотчас же в пух и прах. Там царит несусветный хаос и кавардак… В Литфонде — fouillis[468] приказов, распоряжений, orders, contr-orders[469], все каждоминутно отменяется, проваливается… Совершенно ничего нет достоверного — только зыбкость, всюду обещания постараться, но ни от кого ничего не зависит. Каждый хочет куда-то уехать, каждый старается протаскать „своих“, некоторые плачут. Беспрестанно отменяются решения и возникают новые эвакуационные планы. Сколачиваются группы, едущие неизвестно куда и на что. Потом все отменяется, потом вновь возникают какие-то разветвления, и в конце концов ничего нельзя понять. Буквально на моих глазах провалились возможности эвакуации группы писателей и жен писателей в Ташкент и Казань, Чистополь. Пока что мы каждый день ходим в Литфонд и все разузнаем. Попомню я русскую интеллигенцию, едри ее в дышло! Более неорганизованных, пугливых, несуразных, бегающих людей нигде и никогда не видал. Литфонд — сплошной карусель несовершившихся отъездов, отменяемых планов, приказов ЦК, разговоров с Панферовым и Асеевым и Фединым»[470].

Значительная часть писателей была эвакуирована в октябре. М. Алигер вспоминала об этом: «Мы уезжали из октябрьской, почти осажденной Москвы эшелоном. Уезжали несколько театров, музыканты, художники. Целый вагон был отдан писателям, большинство из них ехало к семьям, которые в самом начале войны были эвакуированы в Татарию… Это был жесткий вагон, даже и не купированный… В нашем вагоне ехали Пастернак и Ахматова, Виктор Борисович Шкловский, Константин Федин, Лев Квитко и Давид Бергельсон с женой и еще многие, всех и не упомнить. Маршак оказался в соседнем, в мягком вагоне. Но находился он там только ночью, когда надо было ложиться спать, а днем ему в мягком было скучно — там ехали важные и скучные люди, — и весь день он проводил у нас в жестком… Он призывал на помощь самое дорогое — поэзию, — и мы наперебой читали на память любимые стихи, без конца пили чай с хлебом, — чай был без заварки и без сахара, а хлеб черный и сырой, но это было вкусно, — и с радостью слушали Маршака, который разошелся вовсю, охотно вспоминал, чудесно рассказывал…»[471]

Группа писателей обратилась с письмом к заместителю председателя СНК СССР А. Косыгину, где они описали ход прошедшей эвакуации[472]. Четырьмя партиями было отправлено в Казань около 500 человек, после чего руководители эвакуации в панике сбежали, оставив на произвол судьбы около 150 писателей и примерно 350 членов их семей. В городе остались такие писатели, как А. Новиков-Прибой, М. Шагинян, С. Мстиславский, А. Первенцев, М. Пришвин, Н. Ляшко. Среди оставшихся были раненые, лежачие больные и два слепых писателя. Авторы просили СНК предоставить им возможность выехать организованным эшелоном в Казань и Ташкент, а также предоставить дополнительный вагон для провоза багажа.

Вспоминая октябрьскую панику в Москве, Л. Гумилевский писал: «Мариэтта Шагинян звонила в редакцию „Правды“, требуя, чтобы ее взяли в правдинский поезд:

— Я сотрудница „Правды“, я орденоносец… — доказывала она.

— Провались ты со своим орденом! — услышала она в ответ, и трубка была повешена»[473].

Но все же М. Шагинян удалось эвакуироваться, и по этому поводу она сделала дневниковую запись: «Писателей спешно эвакуировали (часть), остальные остались без призору… Нас подобрал военный завод. Мы ехали 18 суток в ужасных условиях голода, холода и сна „по очереди“ (мы с Линой делили одну койку, ели черный хлеб с луком всю дорогу)»[474].

28 октября еще один писательский вагон отправился в эвакуацию, на сей раз в Ташкент. И опять организация была не на высоте: «Говорят о том, что эвакуационный документ на Союз писателей оформлялся, но его не успели захватить из-за спешки отъезда, так что у нас есть только индивидуальные справки об эвакуации, и Ташкент может нас не принять»[475].Надо сказать, что в этом поезде ехали литераторы далеко не первой величины, вот как о них отзывался ироничный Г. Эфрон: «В нашем вагоне едут какие-то курьезные карикатуры: например, сорокалетняя горе-драматургша, в штанах и полусапогах, которая носится повсюду со своей, по-видимому, единственной пьесой, давая всюду и всем ее читать и quetant les conseils[476]. Какая проституция творчества! Manque de tact, de discretion, le plus absolu[477]. Еще карикатура: закоснелый теоретик литературы, плохой писатель и rate[478], хвастливый фанатик Криницкий. Молодой, совершенно неграмотный критик Макаров: небритый спекулянт, risee de tout le wagon[479], поминутно клянчащий что-нибудь у всех. Или, например, сестры Зорьки, мещанки с золотыми зубами, думающие только о готовке. Единственные „люди“: Державин и Кочетков».

Среди литераторов Москвы распространялись разговоры о том, что А. Фадеев самовольно оставил Москву и бросил писателей на произвол судьбы. Чтобы пресечь эти слухи, он направил докладную записку И. Сталину, А. Андрееву, А. Щербакову[480]. В ней он сообщал, что днем 15 октября получил из секретариата Е. Лозовского директиву явиться с вещами в Информбюро для того, чтобы выехать из Москвы вместе с этой организацией, затем последовала такая же директива от А. Щербакова. Но он не уехал из города и дал персональное обязательство А. Микояну и Н. Швернику выехать после того, как он получит указание от Комиссии по эвакуации. По объяснению А. Фадеева, он выехал под утро 16 октября, после того как все порученные ему писатели и члены их семей были отправлены (всего 271 чел.). Перед отъездом А. Фадеев дал необходимые указания своему заместителю В. Кирпотину, который их не выполнил и уехал один, не заглянув в ССП, что подхлестнуло панические настроения.

Слухи и пересуды, свойственные писательской среде, в экстремальной ситуации только усилились. А это нередко порождало неприятные недоразумения. Так, в августе 1941 года был исключен из Союза писателей П. Нилин. Причиной исключения стало то, что литератор самовольно покинул Москву и уехал в Ташкент. А. Афиногенов и А. Первенцев сообщили руководящим работникам писательской организации о том, что П. Нилин уехал якобы потому, что «убедился в явном превосходстве немецкой авиации».

Сам писатель выдвинул другую версию событий. С первого дня войны он был на фронте военным корреспондентом «Правды», а затем был вызван редакцией в Москву. Ему было предложено написать сценарий о войне. В это время группа, которой поручили снимать сценарий, уезжала в Ташкент. Литератору предложили отправиться с ними, чтобы в пути продолжать работу над произведением. Он воспользовался этим предложением и даже увез в эвакуацию семью, но затем сразу же вернулся в Москву. Свой рассказ литератор подтвердил документами — командировочным удостоверением кинокомитета, документами из «Правды», отзывом фронтовых товарищей о его работе и поведении на войне. В своем письме в Союз писателей П. Нилин просил разобраться в деле и восстановить его в рядах организации[481].

По законам тех лет, несмотря на эвакуацию, люди должны были платить за свое покинутое жилье, иначе они рисковали его потерять. Помимо возникавших в связи с этим материальных трудностей, была еще одна проблема — нехватка информации о правилах оплаты жилья. Это заставило Правление ССП письменно обратиться непосредственно в Моссовет с просьбой выслать разъяснения по этому поводу[482].

Во время войны штат сотрудников Правления писательской организации был сокращен и реорганизован. В соответствии с приказом № 1 по Правлению от 26 октября 1941 года секретарь Президиума Союза писателей получил оклад в размере 1000 рублей, заместитель секретаря — 900, а заместитель председателя иностранной комиссии — 1200[483]. Дополнением № 1–6 к приказу от 26 ноября 1941 года уполномоченному Правления в Чистополе, куда была эвакуирована значительная часть литераторов и их семей, устанавливался оклад в 750 рублей, оргсекретарю — 750. Столько же выплачивалось уполномоченным Правления в Свердловске и Ташкенте[484]. Для сравнения укажем: зарплата начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) в 1940 году составляла примерно 2250 рублей в месяц[485]. В то же время, например, музейный сотрудник в Чистополе зарабатывал 450 рублей[486].

3 января 1942 года при московском Бюро Правления ССП была организована военная комиссия, которую возглавил А. Карцев. В функции комиссии входили учет писателей-фронтовиков, отслеживание их творческой работы, связь с издательствами и редакциями для помощи в опубликовании произведений литераторов на военные темы, а также руководство Бюро пропаганды[487].

Недовольство деятельностью руководства писательской организации высказывалось не только в период проведения эвакуации. Даже А. Толстой, которому всегда была свойственна лояльность к всякого рода властям, 14 декабря 1941 года пришел в ЦК КП(б) Узбекистана и от имени всех московских писателей, находившихся в Ташкенте в эвакуации, заявил, «что Фадеев и его помощники растерялись, потеряли всякую связь с писателями, судьбой их не интересуются и занимаются главным образом устройством своих личных дел в г. Чистополе»[488]. Дело дошло до того, что группа писателей на своем собрании постановила объявить выдачу мандатов на руководство писателями, произведенную А. Фадеевым, незаконной. Было составлено письмо в ЦК ВКП(б), где содержались прямые намеки на необходимость отстранения А. Фадеева от руководства Союзом писателей.

Вряд ли в то время центральные органы ССП имели возможность эффективно руководить работой региональных объединений. Чаще они оказывали индивидуальную помощь литераторам, по тем или иным причинам попадавшим в поле зрения руководящих работников писательской организации. Например, особую заботу проявлял А. Фадеев о народной сказительнице М. Крюковой. 2 августа 1942 года он направил телеграмму об условиях ее жизни в архангельский обком ВКП(б). В ответ на нее ответственный работник обкома сообщил, что был принят ряд мер по улучшению снабжения сказительницы. Колхоз выделял ей молоко, рыбу, заготавливал дрова на зиму, архангельское отделение Союза писателей выписывало для нее газеты «Правда», «Известия», «Литература и искусство», а также выделяло бумагу и конверты. Облздравотделу было дано указание о систематическом наблюдении за ее здоровьем. Но М. Крюкова нуждалась в литературно грамотном работнике, которого на месте найти было невозможно, поэтому секретарь архангельского обкома Калачев просил Правление ССП установить связь с находящейся в Ленинграде фольклористкой Морозовой-Бородиной, с которой сказительница работала ранее, и направить ее для продолжения их совместного творчества[489].

В 1944 году уполномоченный архангельского отделения Союза писателей Чирков и члены местного Президиума Беляев и Миронов обратились к председателю ССП Н. Тихонову, заведующему Отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) А. Александрову с жалобой на руководство писательской организации и центральную печать. Они жаловались на плохие материально-бытовые условия писателей-северян, многие из которых часто выезжали на фронт и жили в тяжелых климатических условиях. Из всех писателей архангельского объединения по приказу Наркомторга № 308д6 специальным снабжением обеспечивались только Ю. Герман и М. Крюкова, да и то благодаря персональной телеграмме А. Фадеева и деловым связям с Комитетом по делам искусств. Другие писатели Севера не снабжались промтоварами и дровами[490].

Работу Союза советских писателей критиковали и в Москве. Так, на Пленуме Правления ССП, состоявшемся 5–9 февраля 1944 года, Б. Горбатов говорил: «…Президиум союза превратился в бюро по распределению продовольственных карточек и промтоварных ордеров».[491]

Безусловно, Союз писателей увяз в текучке, решая множество «мелких» вопросов повседневной жизни писателей. Но зачастую без решения таких вопросов литераторы просто не могли заниматься своей творческой работой. В январе 1944 года писательская организация ходатайствовала об освобождении от привлечения к трудовым работам жены К. Паустовского В. Навалишиной. Мотивировалось это тем, что в тот период писатель активно трудился над оборонной повестью, пьесой для Камерного театра и над рядом рассказов для центральных газет и журналов, а также для иностранной прессы. Без помощи жены, которая была его многолетним литературным секретарем, работа могла бы застопориться. Кроме того, К. Паустовский страдал сердечной астмой и нуждался в постоянном наблюдении и уходе, чем также занималась его жена[492].

Анализируя почту, поступавшую в Союз писателей, видно, что во время войны появились специфические просьбы: помочь эвакуироваться, а затем и реэвакуироваться, установить чье-либо местонахождение. Тогда же появляются ходатайства о выдаче пропусков в крупные города. Причины указывались разные: кому-то нужно было ехать в творческую командировку для окончания работы над произведением или для постановки пьесы, кто-то хотел повидаться со своими родственниками, забрать вещи, необходимые в эвакуации, или же выселить посторонних жильцов из своей квартиры. После войны подобные просьбы также встречаются, хотя и значительно реже. Связано это было с тем, что не все еще вернулись из эвакуации.

Организация работы Правления ССП в те годы носила особые черты военного времени. В помещении Союза писателей было организовано круглосуточное дежурство. Дежурили писатели, как правило, по 12 часов: следили за затемнением помещений, получали распоряжения от военных и гражданских властей и принимали меры к их выполнению. Более 90 процентов обращавшихся к дежурным пытались выяснить телефон или адрес того или иного писателя. Исходили подобные просьбы из различных организаций, от коллег, друзей и родственников — дело в том, что во время войны у многих были изменены номера телефонов, многие жили не в своих квартирах, а у близких и знакомых. Иногда какому-либо учреждению нужно было уточнить инициалы писателя. Представители правительственных, партийных и государственных организаций часто разыскивали А. Фадеева. Тогда дежурный либо давал номер телефона квартиры, где тот тогда жил, либо отправлял к Фадееву курьера с сообщением. Во время чтения записей того периода иногда создается впечатление, что дежурные были нужны только для розыска руководителя Союза писателей. Типична запись, сделанная З. Рихтером 13 апреля 1942 года: «В 23 часа 15 м. на квартиру Антокольскому, где живет Фадеев, с письмом Болехова был послан курьер Новожилов»[493]. Кстати, один из дежурных обратил внимание на то, что имевшиеся списки телефонов и писателей, находившихся в Москве, во многом не соответствовали действительности.

Вопросы задавались иногда самые неожиданные. Например, 14 июля 1943 года «некто, назвавшийся удмуртским писателем, наводил справки о методике [неразборчивое слово] литерных обедов, но, узнав об их качестве, отказался от дальнейших расспросов»[494].

Использование Правления в качестве справочного бюро навевало на дежурных тоску. Проскучав двенадцать часов, Д. Бродский поместил в дневнике дежурств отчет в стихотворной форме:

Есть вещи непонятные в натуре,
К ним не приводит Ариадны нить.
Дежурил я. А для чего дежурил —
Сам Скосырев не в силах объяснить![495]

Во время войны писатели не изменяли своей прочно укоренившейся привычке в любых жизненных обстоятельствах обращаться в ССП. В дневнике дежурств 25 ноября 1942 года сделана запись: «Около 8 часов позвонила Торкина о том, что член союза Роза Абрамовна Розенталь разбила на улице себе руку, находится в ПНП. Пункт неотложной помощи не может предоставить транспорта, чтобы доставить пострадавшую в институт Склифосовского. Требуется в этом отношении помощь союза»[496]. Сохранилась запись Д. Бродского о другом эпизоде, случившемся 5 марта 1943 года: «В 3 30 ночи был разбужен т. Сергеевой (дежурила в 4 комнате), которая позвала меня к телефону. Оказалось, что А. Первенцев еще в 12 ч. ночи стучался в дверь, сообщая, что его, якобы, ограбили, и просил, чтобы ему помогли дежурные. Об этом сторожиха весьма путано сообщила дежурившим т. Митрофанову, Дружинину. Я об этом осведомлен не был, так как прилег отдохнуть. Первенцев обрушился на меня, отчаянно ругаясь, кричал, что мы все поступили не по-товарищески, что должны были немедленно прийти ему на помощь и т. д…

В 4 ч. ночи к Первенцеву на квартиру отправился Митрофанов и ему досталось от свирепого хозяина!»[497] Кому-то явно не понравилось поведение Д. Бродского в данной ситуации: на листе появилась язвительная приписка печатными буквами: «Очаровательная наивность», а внизу эпиграмма, написанная той же рукой:

Что ж не понятно? Скажем честно;
что Бродский — трус, — давно известно.

В помещении Правления Союза писателей в военное время проводилось медицинское переосвидетельствование литераторов. Есть об этом запись от 19 декабря 1942 года: «Был представитель от военного комиссариата, осматривал помещение для военной комиссии по переосвидетельствованию писателей. Просил приготовить коврик, умывальник, полотенце, мыло»[498].

Для писателей дни, проведенные на дежурстве в Правлении, считались потерянными. Особенно тяготила тоска, когда по какой-либо причине не работал телефон. Например, случилось подобное 25 апреля 1943 года: «Все подвластные мне телефоны не работают — испорчены. Я совершенно отрезан от внешнего мира. Дежурство теряет почти всякий смысл»[499].

Чувство оторванности от мира усиливало отсутствие в помещении Правления радиоприемника. Казалось бы, часы тишины и покоя литераторы должны были использовать для творчества или чтения, но не тут-то было. В комнате дежурных была только одна тусклая лампочка, писать и читать при свете которой было невозможно.

Помещение было грязным, повсюду стояли консервные банки, наполненные окурками, а в воздухе клубился махорочный дым. В комнате стоял письменный стол с телефоном, графин с водой и стаканом, были также стулья и старый узкий диван — вот и вся обстановка, в которой литераторы проводили свое дежурство. З. Рихтер записал 5 апреля 1942 года: «Помещение правления союза не проветривается, всюду окурки, настольной лампы нет — работать невозможно»[500].

Другой, оставшийся неизвестным, дежурный 11 июня 1942 года просил выделить пепельницы, телефонную книжку, еще один графин с водой и к нему стаканы и полоскательницу, а также радио[501]. Была и такая запись: «Надо бы принести подушку. В ночи, когда нет тревоги, можешь отдыхать, можешь читать… Второй год как дежурим и просим о подушке. Неужели это так сложно?»[502] При этом обращает внимание то, что сами дежурившие ничего не хотели сделать для улучшения своего положения. Они лишь писали, просили, жаловались, но приложить к чему-либо руки — убрать за собой окурки и грязь, принести лишний стакан для воды — было, очевидно, ниже их достоинства.

Условия дежурства породили у Д. Бродского целый «поэтический цикл». 8 ноября 1943 года он поместил в служебном дневнике такие строки:

Дежурство окончив к шести,
Домой ухожу поскорее, —
Я за ночь продрог до кости,
Клопы, — Саваоф им прости, —
Как псы искусали еврея[503].
Была и такая запись:
Разбитый, полный мизантропии,
Плетусь, подобно старой кляче —
Тому причиной — многоклопие
И холод — пуще, чем собачий…[504]

Творческое вдохновение посетило его и во время другого дежурства:

Я отбываю без потерь
И выспавшись весьма усердно —
Меня в ночи какой-то зверь
Кусал весьма немилосердно[505].

В помещении Правления останавливались приехавшие в Москву литераторы. Вот запись неизвестного автора от 30 октября 1943 года: «В 2 часа ночи приехал из Гомеля писатель фронтовик Кулешов и просился переночевать, так как не может пройти по городу без прописки. Дано разрешение»[506].

С началом войны перестроилась деятельность Литфонда, центральный аппарат которого на заседании Президиума Союза писателей от 15 октября 1941 года было решено эвакуировать в Казань[507].

Прежде всего Литфонд сосредоточил внимание на оказании помощи писателям, призванным в действующую армию, а также вступившим в ряды народного ополчения и истребительные батальоны. С разрешения своей вышестоящей организации — Комитета по делам искусств — он отступил от формальных признаков членства, предусмотренных уставом, и стал оказывать поддержку не только писателям, имевшим членство в Литфонде, но также членам групкомов писателей и студентам Литературного института.

Писателям-фронтовикам выплачивались единовременные пособия в размере двухнедельного среднего заработка. Ежемесячные выплаты — по 750 рублей — были установлены для литераторов-ополченцев и бойцов истребительных батальонов. Студенты Литературного института имели возможность получить пособие в размере установленной для них стипендии[508].

Естественно, что характер материально-бытового обслуживания писателей в военное время значительно изменился: были уменьшены суммы, предназначавшиеся ранее на санаторно-курортное лечение, на медицинскую помощь, на дома творчества и отдыха, на дотацию клубам и групкомам писателей. Литфонд занимался такими вопросами, как проведение эвакуации, организация детских домов и интернатов для детей литераторов[509].

Для всех писателей Москвы в 1943 году было оформлено увеличение лимитов на электроэнергию, проведено обследование почти двухсот квартир в целях охраны прав и имущества эвакуированных членов ССП. Охраняя жилищные права писателей, Литфонд нередко вносил за них квартплату, подавал заявления в жилищные отделы и райисполкомы.

Не прерывалась культмассовая работа: члены Союза писателей и Литфонда имели возможность посещать театры — регулярно, по вторникам и пятницам, каждый московский театр выделял в этих целях по два билета. Работала юридическая консультация Литфонда. В основном сюда обращались по вопросам продления и увеличения размера академических и персональных пенсий, по жилищным проблемам. Большинство жилищных дел было решено в пользу писателей[510].

В писательских организациях и учреждениях царила необычная атмосфера, и нередко создавали ее не только писатели, но и обслуживающий персонал. Легендарными личностями стали, например, парикмахер М. Моргулис и сотрудник Литфонда, ведавший похоронными делами, А. Ротницкий. Даже в условиях войны они не теряли остроумия и чувства юмора. Как-то в парикмахерской произошел спор литераторов о том, что должно решить исход войны:

«— Танки, — утверждал один.

— Авиация, — настаивал другой.

— Ресурсы нефти, — не соглашался с ними третий.

— Дух армии, — убежденно заявил четвертый.

Не отрываясь от работы над головой пятого писателя, Моисей Михайлович [Моргулис] заключил дискуссию:

— Я вам скажу, что главное в этой войне — выжить».

Сохранилось воспоминание о А. Ротницком: «Иногда Арий Давидович по долгу службы навещал тяжело больных писателей. Человек добрый, он всячески старался подбодрить хворавшего: „Ну что вы так приуныли, дело обязательно пойдет на поправку, мы с вами еще попрыгаем, потанцуем“. Но при этом, утверждали злые языки, Арий Давидович не забывал о своей основной обязанности и незаметно прикидывал, какого размера может понадобиться гроб.

Константин Георгиевич Паустовский рассказывал мне [Л. Лазареву]: „Поехал я в войну в Москву. Около ЦДЛ встречаю Ария Давидовича. Похудел, плохо выглядит, в авоське что-то, завернутое в газету. Паек получили, Арий Давидович? — Нет, — отвечает смущенно, — это прах двух писателей“»[511].

В соответствии с особенностями военного времени перестроил свою деятельность и Дом советских писателей. При клубе ДСП были созданы кружки ПВХО и ГСО для литераторов и членов их семей, которые в сентябре 1941 года закончили первые 200 человек. Действовали курсы медицинских сестер, на которых занимались писательницы и жены литераторов. Ежедневно во дворе клуба писатели собирались на оборонную подготовку. Часто приходили сюда В. Лебедев-Кумач, В. Катаев, К. Федин, Вс. Иванов, Л. Кассиль, П. Антокольский, Перец Маркиш, Юлиус Гай. Во время первой же учебной стрельбы многие литераторы показали неплохие результаты, а Б. Пастернак и Л. Шифферс получили оценку «отлично»[512].

На курсах медицинских сестер слушательницы изучали основы анатомии, хирургии и терапии, фармакологию, технику перевязок Большинство дисциплин читали профессора и врачи института курортологии. Все окончившие курсы поступали на учет военного командования и направлялись в части действующей армии[513].

При клубе писателей была организована пошивка белья бойцам Красной Армии. Занимались этим женщины-литераторы и жены писателей. Большинство из них не получали плату за свою работу, а добровольно передавали заработанные деньги в фонд обороны[514]. Там же, в Доме писателей, собирались посылки на фронт. В первые же дни войны писательская общественность внесла на приобретение подарков свыше 5 тысяч рублей, на фронт было отправлено более 70 больших посылок.

Во время войны библиотека писательского дома была закрыта очень недолго, примерно полтора месяца, а первого декабря 1941 года по просьбам писателей была открыта вновь. Фронт был совсем недалеко от Москвы, и часто заведующая библиотекой Н. Авксентьевская слышала такую фразу «Елена Ивановна, я съезжу на фронт. Вы будете открыты, если я вернусь часов в пять-шесть?»[515]

Приходилось непросто: «У работников библиотеки наступила повседневная трудовая жизнь. Скажем прямо, жизнь нелегкая: отопления не было, все работали в шубах, чернила замерзали, зато энтузиазма хватало с избытком».

Отношения между библиотекарями и читателями были очень теплыми, они помогали друг другу чем могли: «…Приходит один писатель-переводчик уже к концу рабочего дня и говорит: „У меня бутылка пива, достал в буфете“. — „А у меня, — отвечаю я [Е. Авксентьевская], — кусок черного хлеба“. Разделили содержимое пополам и пошли вместе домой пешком (трамваи не ходили). Он жил на Мало-Московской, а я в Алексеевском Студгородке, около сельскохозяйственной выставки. Ходу было 12 километров»[516].

Секретарь Правления Союза писателей Д. Поликарпов во время войны увеличил бюджет библиотеки в четыре раза, до 120 тысяч рублей. Это позволило обновить книжный фонд, пополнив его очень редкими экземплярами, которые хозяева продавали только ввиду сложнейших условий военного времени. Библиотека была пополнена книгами по всем отраслям знания.

Е. Авксентьевская вспоминала о состоявшемся в начале 1942 года праздновании двадцатилетия литературной деятельности Л. Сейфуллиной: «Собралось человек пятьдесят — ведь в Москве в это время писателей почти не было: одни на фронте, другие в эвакуации. Собрались в Большом зале (теперь его называют Дубовый) у камина. Нашли какие-то старые доски, затопили камин. Света не было. Юбилярша пришла в открытом платье, нарядная, с меховой накидкой на плечах. Мы все сидели в шубах. Сколько было сказано чудесных слов о работе Лидии Николаевны. И как сейчас стоит передо мной эта маленького роста женщина, излучающая обаяние, действовавшее притягательно буквально на всех…»[517]

Деятельность ДСП в эти годы можно сравнить с деятельностью другого подобного учреждения — Центрального дома работников искусств. Как писал его директор С. Сааков, ЦДРИ «стал не только местом отдыха и развлечения, но и центром общественной инициативы и энтузиазма работников искусств, желающих быть максимально полезными нашей героической Красной Армии в ее исторической борьбе»[518]. В дни битвы под Москвой там действовал агитпункт Московского управления по делам искусств и ЦК Рабис, который формировал концертные бригады. Среди творческих мероприятий необходимо отметить традиционные «Среды», в которых принимали участие и писатели А. Толстой, Л. Леонов, К. Симонов, Б. Пастернак, А. Сурков. Устраивались персональные выставки художников. ЦДРИ организовывал шефские выступления в воинских частях и госпиталях. Была организована библиотека. Работал Университет марксизма-ленинизма. В дни революционных праздников, крупных общественно-политических событий и юбилеев проводились торжественные вечера. Не прекращалась работа с детьми: проводились «елки», действовали литературно-музыкальный лекторий и детский самодеятельный симфонический оркестр. Ежемесячно в годы войны в ЦДРИ организовывалось от сорока до шестидесяти различных мероприятий.

…Война наложила свой характерный отпечаток на атмосферу писательского дома: «В годы войны Центральный дом литераторов… напоминал вокзал или пересадочный пункт. Здесь редко можно было увидеть несколько дней подряд одних и тех же людей»[519].

В годы войны в значительной мере изменило формы работы Управление по охране авторских прав. Если ранее гонорары авторам переводились исключительно через то республиканское отделение, на учете которого числился литератор, то теперь они высылались из Москвы напрямую автору или его семье. Эта мера позволила резко ускорить получение гонораров писателями.

Несмотря на отсутствие в уставе ВУОАП права сбора авторских гонораров с издательств, Управление, чтобы облегчить положение писателей, добровольно возложило на себя и эту заботу. Оно установило связь с крупнейшими издательствами, получало от них сведения, кому причитались гонорары и, не дожидаясь поступления от издательств денег, немедленно выплачивало их семьям авторов. При этом от семей писателей, призванных в армию, не требовалось соответствующих доверенностей. Убедившись на основании имевшихся документов в семейном родстве, Управление выдавало гонорар без необходимых в обычное время формальностей. Оперативности в этой работе способствовали агенты ВУОАП на местах, которые выявляли и уточняли адреса проживания семей авторов.

В целях наилучшего обслуживания писательских семей, находившихся в Чистополе, ВУОАП открыло там с 1 августа 1941 года специальный пункт по выплате гонораров. Кроме того, в Москве осуществлялся прием денег от писателей с последующим вручением этих средств эвакуированным в Чистополь семьям[520].

С винтовкой и пером

Далеко не все литераторы в первые, самые тяжелые для Москвы месяцы войны спешили переселиться в глубокий тыл.

2–4 июля 1941 года во всех учреждениях Москвы, в том числе и в творческих союзах, прошли митинги, связанные с началом войны. В первые же дни формирования дивизий народного ополчения в их ряды вступили 82 члена и кандидата в члены Московской организации Союза писателей. Из писателей-москвичей была сформирована отдельная рота. Командовал ею молодой аспирант МГУ Янсунский. Среди его подчиненных было немало пожилых писателей. Например, П. Бляхину было тогда около шестидесяти лет, и он специально побрился наголо, чтобы не было видно его седых волос[521]. Более 200 московских писателей ушли на фронт.

Большая часть столичных литераторов в сорок первом году была эвакуирована. 700 писателей и членов их семей отправились в эвакуацию еще летом, не менее 100 писателей покинули Москву самостоятельно, примерно 270 человек было эвакуировано в середине октября.

Литераторы старались не терять присутствия духа. Н. Асеев писал своей жене: «…делаю каждый день гимнастику, обтираюсь холодной водой…» [522]

Не прекращалась творческая деятельность писателей столицы во время тяжелой битвы под Москвой. Они каждый день выступали по Всесоюзному радио и в периодической печати, кроме этого, выпустили в издательстве «Советский писатель» 10 книг, свыше двадцати сдали в производство[523]. Литераторы также участвовали в создании агитплакатов «Окна ТАСС», которые были продолжателями традиций, заложенных В. Маяковским в «Окнах РОСТА». Но по сравнению с последними в «Окнах ТАСС» был более сложный текст; не только короткие подписи под плакатами, но и фельетоны, баллады. Постоянными авторами текстов являлись Д. Бедный, С. Кирсанов, С. Маршак, В. Лебедев-Кумач, С. Щипачев, А. Жаров. В работе принимали участие М. Алигер, Н. Адуев, А. Раскин, М. Слободской, П. Антокольский, М. Шульман, А. Машистов. Редакционную работу осуществляли художественный руководитель П. Соколов-Скаля и литературный — А. Кулагин.

Для поднятия боевого духа сатирические стихи печатали тогда даже на обертках продуктов. Их писали многие наши известные поэты, например С. Маршак На упаковках пищевых концентратов можно было прочитать:

— Посмотри — у русских каша,
Будем кашу есть!
— Извините, наша каша
Не про вашу честь.

Маршаку принадлежало и такое обращение к красноармейцам:

Бойцу махорка дорога.
Кури и выкури врага![524]

С самых первых дней войны чрезвычайно активно работала М. Шагинян. За один месяц она написала: «… 1) для Балтфлота — стихи и статья; 2) для радиовещания — 3 статьи; 3) для Информбюро — 2 статьи; 4) для „Красной Звезды“ — 1 статья; 5) для „Учительской газеты“ — 1 статья; 6) для „Нового мира“ — 1 статья»[525].

По сведениям Союза писателей, на 25 июня 1942 года в Москве насчитывалось 333 писателя, из них[526]:

В рядах РККА 38
На ответственной советской и партийной работе 5
Прикреплены к постоянной работе 44
Научные работники, профессора 31
Больные и престарелые 23
Переводчики с иностранных языков 15
Находятся не на постоянной работе 75

В начале июня 1943 года из Чистополя были уже официально реэвакуированы около 600 писателей и членов их семей. Их встречали на вокзале и перевозили по месту жительства вместе с багажом[527]. Так, М. Исаковский писал В. Авдееву: «На пристани оркестра, правда, не было, но зато был Твардовский с грузовой машиной, который и помог мне очень быстро перебросить свой багаж на квартиру…»[528]

После возвращения из эвакуации необходимо было собрать огромное количество бумаг, без которых невозможно было наладить свою жизнь в Москве. В том же письме М. Исаковский отмечал: «Потом началась длинная процедура с прохождением санпропусников, с пропиской, с перерегистрацией паспортов, с получением карточек, с ходатайством об установке радио, телефона и пр., и т. д. И хотя мы с Лидией Ивановной [женой] действовали, как говорится, на пару, но все же на это ушел не один день».

Вернувшихся литераторов ожидали и другие проблемы. Материальные лишения писателей усугубляли трудности в получении гонораров. Письмо во Всесоюзный радиокомитет с требованием выплатить причитающийся ему гонорар вынужден был написать даже сам Фадеев. Его выступление было записано на радиопленку для всесоюзной радиопередачи. Очерк, который он читал по радио, был затем переведен и передан за границу. Автору обещали переслать его гонорар в Чистополь, его жене А. Степановой, но этого не произошло[529].

9 января 1944 года анонимный автор отправил письмо В. Молотову, которое переслали А. Фадееву. В нем говорилось: «Многие писатели и их семьи находятся чуть ли не на грани физического голода…»[530] Значительная часть литераторов жила главным образом за счет продажи личных вещей и книг. Во время войны резко упали литературные заработки в связи с отсутствием бумаги, сокращением издательских планов, закрытием ряда журналов, отсутствием переизданий. Негативно повлияло на материальное положение писателей принятое еще до войны решение о запрете выдачи издательствами авансов по договорам. Теперь писатель был лишен средств к существованию во время написания произведения и до принятия его к печати.

В несколько лучшем положении находились писатели, создававшие небольшие по объему произведения, которые не требовали большого количества времени для написания и быстро реализовывались (стихи, статьи для радио и Совинформбюро). Писатели, проживавшие в провинции, в основном были лишены преимуществ, которые давала постоянная работа.

С началом войны стало стремительно ухудшаться продовольственное обеспечение населения. Уровень и структура питания настолько серьезно изменились в худшую сторону, что правительство было вынуждено не только перевести городское население на карточную систему, но и разрешить употребление продуктов, ранее запрещенных санитарным законодательством, и многочисленных заменителей: финозного мяса, солодового молока, мясорастительной колбасы, сахарина и некоторых других. Вследствие употребления суррогатов резко возросло число пищевых отравлений, а белковое голодание и авитаминозы отрицательно сказались на здоровье людей, обусловливали снижение сопротивляемости организма болезням[531].

На этом фоне те, пусть небольшие, привилегии, которые были предоставлены части литераторов, выглядели просто спасительными. Надо заметить, что в отличие от других категорий работников умственного труда литераторы не получали повышенных продовольственных пайков. Наркомторг выделил лишь небольшое количество лимитных пайков для крупнейших писателей, для всех остальных был установлен самый низкий вид дополнительного снабжения — карточка «НР». Писатели испытывали трудности с получением продовольствия по обычным общегражданским карточкам, отоваривая их в общем распределителе, «…а порядок в этом распределителе нельзя назвать иначе, как издевательством над гражданами… Подсчитано, что писателю, для того чтобы отоварить карточку, нужно истратить 5–7 рабочих дней в месяц полностью…».

Во втором полугодии 1942 года в Москве находилось около 350–380 писателей, которые получали 130 карточек по литере «А» и 220–250 карточек «НР». Ко второму полугодию 1943 года в столице насчитывалось уже 587 литераторов, из них карточки по литере «А» получали лишь 96 человек, а остальные довольствовались карточками «НР». Таким образом, продовольственное снабжение писателей ухудшилось[532].

Небольшое количество обеденных карточек распределялось по усмотрению Правления ССП. Поскольку не было формальных оснований для выделения «достойных», распределение этих карточек носило случайный характер. Писатель, получавший повышенное питание в один месяц, мог быть лишен его в другой, если руководство писательской организации решало, что оно более необходимо кому-то еще.

Разделение писателей на группы вызывало недовольство: «Выходит, что небольшой части писателей предоставлено право целиком отдавать свое время и силы созданию новых и нужных литературных произведений, а подавляющее большинство писателей вынуждено заниматься своей основной литературной работой… в свободное время от мелкого подсобного литературного заработка, от поисков работы в других направлениях, от продажи книг и вещей».

Трудности испытывал даже такой известный писатель, как А. Фадеев. В конце лета 1944 года он признавался П. Максимову: «Пока писал „Молодую Гвардию“… Жить приходится трудновато… Живу сейчас, в основном, только на зарплату, которую получаю за редактирование газеты „Литература и искусство“, да еще сильно поддерживает меня академический паек»[533].

Многие писатели жертвовали деньги на помощь фронту. Так, В. Лебедев-Кумач и Н. Погодин сдали по 50 тысяч рублей, П. Павленко — 34 тысячи рублей, Н. Вирта — 30 тысяч рублей, А. Толстой — 22 тысячи и гонорар за сборник статей «Блицкриг или блицкрах». Помимо денежных пожертвований писатели на свои средства покупали оружие для фронта. Осенью 1941 года А. Толстой приобрел танк, поэты С. Маршак, Н. Тихонов, С. Михалков и В. Гусев совместно с художниками Кукрыниксами купили тяжелый танк[534].

Во время войны особым, патриотическим смыслом были наполнены литературные выступления, число которых резко возросло. Писательские бригады выезжали на фронт, выступали в госпиталях перед ранеными бойцами, а на заводах и фабриках — перед рабочими. Значение этих выступлений трудно переоценить — они поднимали боевой дух воинов, утешали раненых, отвлекали от тяжелых будней тружеников тыла.

Но даже в этих условиях были случаи, когда литераторы, движимые желанием подзаработать, шли на беззастенчивую халтуру. Так, в ноябре 1944 года в Горном институте им. И. Сталина состоялось выступление писателя Д. Хайта на тему «О любви и дружбе». По мнению директора этого учебного заведения, оно носило «ярко выраженный вульгарный и пошлый характер»[535], из-за чего руководство института было вынуждено преждевременно закрыть вечер.

В чем же выражались «вульгарность и пошлость» этого выступления? Хайт начал его с характеристики творческой работы писателя. Он выдвинул положение о том, что в восприятии действительности у писателя много общего с детьми. В подтверждение этого тезиса он рассказал анекдоты. Например, мальчик будит отца словами «вставай, проклятьем заклейменный». Другая строка из Интернационала — «воспрянет род людской» — в детском сознании, по мнению писателя, трансформируется в «воз пряников в рот людской». Руководители института посчитали, что эти анекдоты имели «дурной политический привкус».

Затем Д. Хайт прочитал свой рассказ «Гость», который аудитория восприняла благоприятно. Но когда литератор перешел к ответам на поступившие записки, он опять начал неудачно шутить. Например, отвечая на вопрос о том, можно ли любить сразу двоих, он сказал: «Бывает, что любят сразу и восемнадцать». Автор явно не понял, что он выбрал в общении с аудиторией оскорбляющий ее тон. Из зала стали приходить записки: «Просьба перейти к основной теме лекции и оставить неинтересные остроты», «Неужели ваши произведения такая же халтура?», «Сколько номеров „Крокодила“ Вы прочли, прежде чем прийти к нам?», «Как Вам не стыдно, Вы писатель, анекдоты Ваши с „бородой“», «Уже поздно. Была безрадостна любовь, разлука с Вами будет без печали». А один из авторов записок написал целое нравоучение, впрочем, вполне справедливое: «Интересно, на какую аудиторию Вы рассчитывали в своем вступительном слове. Вы любите Пушкина. Вспомните, что „всякая острота, повторенная дважды, превращается в глупость“, а Ваши остроты избиты до пошлости и неприятны всякому культурному человеку. Жаль, если в Союзе писателей много таких представителей пошлости, как Вы. Погибнет наша русская литература»[536].

Помимо низкого уровня выступления в этой истории имелся еще один малоприятный для Хайта момент. Дело в том, что он выступал на литературном вечере без путевки Бюро пропаганды Союза писателей. Литератор использовал старые удостоверения и бланки организации, явился в институт самостоятельно и заключил с председателем профкома института соглашение о проведении вечера. Причем доверчивое институтское руководство согласилось уплатить писателю за вечер 650 рублей, в то время как самая высокая ставка за выступления известных писателей составляла в то время в Бюро пропаганды 260 рублей.

После рассмотрения этого эпизода на заседании Президиума ССП было принято решение исключить Д. Хайта из организации на 1 год «за дискредитацию высокого звания члена Союза Советских Писателей» с правом подать заявление о вступлении в ССП, если за этот год он своим трудом заслужит это право. Бюро литературных выступлений было поручено организовать вечер в Горном институте[537].

Вся семья на одной кровати

Положение с жильем в военный период катастрофически ухудшилось. Часть домов была разрушена, в других невозможно было жить, оттого что они не имели центрального отопления или находились в аварийном состоянии. О частичном разрушении дома по Лаврушинскому переулку 14 сентября 1941 года Б. Пастернак писал О. Фрейденберг: «В одну из ночей, как раз в мое дежурство, в наш дом попали две фугасные бомбы… Разрушено пять квартир в одном из подъездов и половина надворного флигеля»[538].

В Доме Герцена (Тверской бульвар, 25), принадлежащем ССП, два года не работало центральное отопление. Союз писателей обратился за помощью к начальнику МПОВО Советского района Москвы Шелепину с просьбой выделить бригаду по ремонту центрального отопления, крыши, перекрытия и дымоходов[539]. В доме протекала крыша, и во время дождя заливало верхний этаж, в одной квартире прогнили балки, что грозило обвалом, грубы и дымоходы были попорчены во время бомбежек.

Не миновали писательские семьи и многочисленные «уплотнения» квартир, которые порой граничили с произволом. На допускаемые чиновниками бесчинства особенно остро реагировали фронтовики. В декабре 1941 года в Правление ССП поступило письмо от С. Липкина: «Приехав из Кронштадта, я увидел свою семью, проживающей на одной кровати.

Воспользовавшись тем, что я с первых дней Отечественной войны нахожусь на фронте, мою жену и детей лишили жилплощади.

Я требую:

1. Предоставить моей семье жилплощадь.

2. Наказать виновных сотворенной подлости»[540].

Подобные явления имели место не только в начале войны. Например, Н. Афиногенов-Степной с семьей (женой и дочерью) с 1932 года проживал в доме № 8/10 по Коровьевскому переулку, где имел комнату площадью 20 квадратных метров. В начале войны его семья была эвакуирована, а сам писатель остался в столице и аккуратно оплачивал жилье. В сентябре 1943 года он тяжело заболел и был подвергнут принудительному лечению в 1-й Московской загородной психиатрической больнице. В то время как литератор находился на лечении, принадлежащая ему комната по ордеру Мосжилотдела была заселена другими жильцами. В результате Афиногенов-Степной вместе с вернувшейся из эвакуации семьей оказался без крыши над головой[541].

В похожей ситуации оказался и А. Гатов: «Мой быт после возвращения в Москву в 1944 году был очень трудным. Ловкие жулики въехали во время войны в мою квартиру, и мне предстояло остаться на улице. Квартирные суды были в то время рядовым явлением, мне они стоили здоровья. И это в квартире Уткина в Лаврушинском переулке я писал на его большом „Континентале“ разные письма в суды руками, дрожащими от усталости и волнения»[542].

Были случаи, когда писательские квартиры «уплотнялись» другими писателями. Б. Лавренев был вызван на работу в Москву наркомом ВМФ и поселился в гостинице «Москва». Однако в декабре 1942 года последовало распоряжение Моссовета о выселении из гостиницы всех постоянно в ней проживающих. К тому времени к писателю уже приехала семья, и он обратился за помощью к А Щербакову. По распоряжению сверху поселили его в пустующую квартиру Годинера в Лаврушинском переулке, семья которого находилась в эвакуации. Жизнь в квартире пошла кувырком в 1943 году, после возвращения из эвакуации хозяйки квартиры с шестилетней дочерью. Тут же начались скандалы: в первый же день был сорван телефон. Б. Лавренев писал: «Ругань и крик перешли все пределы. Выяснилось, что хозяйка квартиры имеет давнюю репутацию неслыханной хулиганки и психопатки»[543].

Писатель вновь просит А. Щербакова оказать содействие в выдаче квартиры. Заведующий жилотделом пообещал «приискать комбинацию». Через два месяца выяснилось, что «„комбинация“ пока не вытанцовывается». Затем Б. Лавренев написал И. Сталину, и через час после того, как письмо было опущено в кремлевский ящик, писателю позвонили. Но квартирная эпопея на этом не закончилась, так как документацию, связанную с делом литератора, теряли, потом находили, а вот квартиру найти так и не смогли.

Между тем жизнь писателя и его семьи с каждым днем становилась все хуже: «Хулиганка продолжает ежедневные издевательства и скандалы. Прокуратура отказывается привлекать ее к ответственности, так как она психически ненормальна, психиатры отказываются помещать ее в больницу, так как, несмотря на установленную психическую болезнь, „она не угрожает жизни проживающих вместе с ней“. То, что я сам близок к „установленному психическому заболеванию“, никого не волнует». Лавренев практически был лишен возможности работать, из-за чего пошатнулось его материальное положение. Все это заставило писателя обратиться за помощью к К. Ворошилову. Последний, в свою очередь, направил письмо председателю исполкома Моссовета В. Пронину: «Если есть возможность помочь писателю Лавреневу, помогите. Если нет этой возможности, стало быть „на нет и суда нет“»[544]. Возможность нашлась, и 5 декабря 1944 года Лавренев благодарил Ворошилова за помощь[545].

Некоторые из московских квартир отдавались под нужды военных. Естественно, что за сохранность их имущества никто не отвечал, спасти его могли либо сами хозяева, если они были в городе, либо их друзья, если они узнавали о случившемся. В подобной ситуации очутился и Б. Пастернак 16 июля он написал А. Щербакову: «Моя квартира в Лаврушинском разгромлена до основания именно как бедная, на которой было написано, что она не знатная и за нее не заступятся»[546].

В 1943–1944 годах, когда проходила массовая реэвакуация писателей, оказалось, что многим из них негде жить. Селили их в гостинице «Москва». М. Ангарская вспоминает: «Вечерами мы собирались у кого-нибудь в номере, и рассказам, шуткам, всевозможным историям не было конца…»[547]

Есть еще одно воспоминание о гостинице «Москва», относящееся к 1943 году: «В гостинице можно было поесть… Чаще всего одно — суп с капустой или картошкой, заправленный весьма сомнительным жиром. Иногда бывали разогретые мясные консервы. Кусок хлеба. Но и ради этой убогой пищи в гостиницу проникали посторонние люди»[548].

Помимо гостиниц прибежищем литераторов, лишившихся в Москве жилья или прибывших с фронта, становились дома друзей и коллег. Так, в квартире П. Антокольского останавливались, приезжая с фронта, С. Долматовский, К. Симонов, М. Матусовский, В. Гольцев, М. Бажан, С. Голованивский и Л. Первомайский. Здесь также жили писатели, чьи квартиры были разрушены в результате бомбардировок, в частности А. Фадеев. М. Алигер вспоминала: «И всем хватало места и тепла и внимания, и всегда на кухне кипел большой чайник и варилась картошка, и если не было ничего другого, а ничего не было чаще всего, то жарился ломтями хлеб… натиралась на терке редька… нарезался кружками лук… и все были напоены и накормлены. И дружно и весело на всех делились офицерские консервы, и всем хватало места, где прилечь, и подушек, и одеял»[549].

Резко изменилась жизнь в подмосковном Переделкине. Когда началась война, «тут же издали приказ о затемнении, в Переделкине создали дружину, которая проверяла светомаскировку. Лампочки выкрасили в синий цвет, на окна повесили ковры и занавески… Был издан приказ рыть на каждом участке траншею. Мы [семья Пастернака] с Федиными решили рыть общую на нашем участке… О тревоге извещали со станции, там били в рельсу. Она была плохо слышна, и мы с Борей устроили дежурство»[550].

А. Афиногенов погиб в Москве в самом начале войны во время бомбежки. Его дача была разделена между И. Штоком, Б. Брайниной и М. Прилежаевой.

С начала октября 1941 года в Городке писателей размещались воинские части[551]. Дачное имущество писателей иногда утрачивалось. 5 ноября 1943 года Б. Пастернак писал О. Фрейденберг: «Наши вещи вынесли в дом Всеволода Иванова, в том числе большой сундук со множеством папиных масляных этюдов, и вскоре ивановская дача сгорела до основания»[552].

После эвакуации в Переделкино приезжал К. Чуковский: «Книги почти все оказались целы. Исчез лишь комплект некрасовского журнала „Современник“…

— Ничего, — не дослушав его, сказал Корней Иванович, — у Блока в восемнадцатом году все Шахматово сгорело. А он не жалел, только махнул рукой и сказал: „Так и надо, поэт ничего не должен иметь“»[553].

Много времени проводил здесь Б. Пастернак. Вот что об этом, по словам Ю. Нагибина, говорил Г. Нейгауз: «Мы ездили к нему в Переделкино… Наслаждается одиночеством, хотя делает вид, что ужасно замотан. В Москве дежурит на крыше, на даче весь день копает гряды, вечером переводит Шекспира… Да, еще он ездит стрелять на полигон и страшно гордится своей меткостью. Он говорит, что всегда считал себя движущейся мишенью, оказывается — заправский стрелок»[554].

Летом 1943 года дача арестованного Б. Ясенского и находящаяся рядом дача В. Ибнер были заняты под пионерский лагерь для детей писателей-фронтовиков. Там разместилось около 60 человек. Директором лагеря была писательница Г. Колесникова, а сторожем — жена поэта А Тарковского[555].

С сентября 1943 года в переделкинском Доме творчества ежемесячно предоставляли места для писателей из Ленинграда[556].

«Нижняя» столовая и «литерные» обеды

Для того чтобы отоварить продуктовую карточку, приходилось выстаивать огромные очереди. К тому же большинство писателей остались без семей и не имели возможности готовить дома. Поэтому ресторан Клуба писателей, который был прикреплен к базе № 7 Мосглавресторана, посещало гораздо больше людей, чем в довоенное время. Ресторан был закрытым, а питание писателей осуществлялось в строго централизованном порядке. 4 декабря 1941 года вышло «Распоряжение отдела торговли Мосгорисполкома об улучшении работы предприятий общественного питания г. Москвы», согласно которому все столовые и буфеты, кроме коммерческой сети, должны быть закрытыми и производить отпуск питания только прикрепленным контингентам[557].

В конце 1941 года писательский ресторан был снят со снабжения, что было равносильно его закрытию. Поэтому А. Фадеев и В. Финк обратились к Шорину с просьбой вновь прикрепить ресторан к продбазе № 7. Они просили также отдать распоряжение о выделении ресторану нормированных продуктов для снабжения по карточкам членов ССП[558].

3 января 1942 года было принято постановление Совета Московского клуба писателей, в соответствии с которым пользоваться рестораном имели право члены, кандидаты в члены Союза писателей и их семьи при условии предоставления справки из домоуправления о наличии иждивенцев. Но на каждого литератора с семьей полагалось не больше двух обедов. Всего этой категории питающихся выделялось 375 обедов в день. В ресторане также обедали работники смежных областей искусств — 25 человек, писатели-фронтовики — 75 человек, 150 членов групкома. Каждый, имеющий право питаться здесь, получал два блюда по выбору, причем мясные закуски заменяли вторые блюда[559].

С 20 января 1942 года ресторан вновь снимался со снабжения хлебом и продуктами. Это ставило в катастрофическое положение всех литераторов, их семьи, писателей, вызванных ПУР и прибывших на пленум ССП. Поэтому члены Союза писателей и председатель Московского Бюро писателей Федосеев обратились к А Микояну с просьбой отменить это распоряжение и прикрепить ресторан к базе № 208 (она обслуживала Дом ученых)[560].

15 апреля 1942 года на заседании Президиума ССП было принято постановление, согласно которому пользоваться столовой Клуба писателей, кроме членов и кандидатов Союза писателей, могли лишь прямые иждивенцы (по одному на писателя) и все дети до 15 лет. На правах членов писательской организации столовой смогли пользоваться, по персональному списку, вдовы и родственники умерших писателей и отдельные престарелые литераторы, не являвшиеся членами ССП. Для питания больных писателей стали отпускать обеды повышенного типа. Были установлены дни для одновременной выдачи обедов на три дня писателям, живущим за городом. Было разрешено женам или матерям писателей, находящихся на фронте, пользоваться обеденными талонами своих мужей. Нелимитированные продукты, которые получала столовая в небольших количествах, стали распределять среди актива писателей, по списку, утвержденному Президиумом. Была разрешена выдача продуктов по командировкам ССП и писателям, выезжавшим на фронт, но за срок не более 5 дней[561].

Многие писатели жаловались на качество обедов и грубость обслуживающего персонала в так называемой «нижней» столовой, где питались рядовые литераторы. Питание там было однообразным, иногда в течение нескольких дней кормили одним омлетом из яичного концентрата. По объяснениям руководителей столовой, это происходило потому, что к столовой прикреплялись писатели, командированные в Москву[562]. На их питание выделялось мало средств, и обеды их, соответственно, были ниже по качеству. Но кормить командированных иначе, чем остальных, было бы неправильным, и им выдавали такие обеды, как и другим. Якобы из-за этого к концу месяца в столовой и образовывался дефицит продуктов.

Не всех писателей кормили одинаково. Одни получали обычные обеды, а другие — «литерные». Вс. Иванов в письме к сыну и пасынку 13 ноября 1942 года писал: «Обедаем в Клубе писателей… Наверху, в комнате с камином, стоят два стола. За этими столами выдают так называемые „литерные“ обеды… Я — литерный, но мамка — отнюдь. Я сегодня получил мясную котлету, две картофельных и суп, который украшала кость какого-то животного. У мамки не было ни картофельных котлет, ни кости и тем более мясной котлетки. У нее просто был суп с капустой и немного печенки, тоже с капустой»[563].

Необходимо отметить, что подобное положение наблюдалось не только в писательской столовой. В ней, пожалуй, дела обстояли еще более или менее прилично по сравнению, скажем, с рабочей столовой завода № 27. Там у рабочих забирали все продовольственные карточки, а взамен выдавали по тридцать талонов на питание, треть из которых была мясными и рыбными, а остальные — крупяными. Беда состояла в том, что столовая все время готовила одни и те же блюда — суп из пшеничной крупы и пшеничную кашу. Естественно, что через двадцать дней талоны на крупу кончались, а на рыбные и мясные талоны столовая отказывалась выдавать даже крупяные блюда. Рабочие оставались без обедов и голодали. Зато в зале для руководящих работников таких проблем не существовало: «Сидят в своем отгороженном „ресторане для комиссаров“ и жрут, что хотят, а о рабочих не думают, их оставляют на целый день без обеда»[564].

Во время войны изменился состав посетителей ресторана Дома писателей, «в столовой появилось много женщин, членов писательских семей, да еще незнакомых старушек, которые оказывались кто правнучкой Ивана Андреевича Крылова (баснописца), кто внучкой Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. Вероятно, никогда столько потомков великих литературных предков не собиралось вместе, как в эти голодные дни войны в столовой союза писателей»[565].

С 1 мая 1942 года для работников науки, искусства и литературы были организованы закрытые столы с буфетами. Фонды для них устанавливались централизованно через Наркомторг СССР. Для высшей категории работников науки предназначались такие продукты, как кофе и шоколад. В городах, где проживало свыше 500 научных работников, рекомендовалось открыть для них отдельные магазины[566].

2 июня того же года Народный комиссариат торговли СССР издал приказ № 170, по которому академикам и членам-корреспондентам Академии наук СССР, академий наук союзных республик, Академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина и Академии архитектуры СССР, лауреатам Сталинской премии, заслуженным деятелям науки, техники и искусства, лауреатам международных конкурсов, народным артистам СССР, союзных и автономных республик помимо полагающихся по карточкам товаров выдавали по 300 граммов шоколада и по 500 граммов кофе или какао. Согласно этому же приказу всех членов Союза писателей, так же как и членов союзов художников, композиторов, архитекторов, приравняли в продовольственном снабжении к рабочим промышленных предприятий. По такой же категории стали снабжаться работники искусства, являвшиеся персональными или академическими пенсионерами. К тому же перечисленные выше категории населения получали обеды в столовых закрытого типа без зачета талонов хлебных и продовольственных карточек Отпуск нормированных продуктов для столовых, где обслуживались работники науки, искусства и литературы, производился в размерах, равных нормам, установленным для рабочих и ИТР предприятий особого списка и для рабочих промышленных предприятий. Кроме того, к закрытым магазинам прикреплялись как работающие, так и неработающие члены семей работников науки, искусства и литературы (жена, муж, дети, родители). Но они получали продовольственные товары по нормам, указанным на их карточках. За ними сохранялось это право и в случае, если работник науки, искусства или литературы призывался на службу в Красную Армию, Военно-Морской Флот и войска НКВД[567].

В 1943 году после настоятельных просьб писателей произошли, наконец, некоторые изменения в столовой Клуба писателей — были введены воскресные обеды. Но руководство ССП признало работу столовой неудовлетворительной[568]. К такому выводу пришли представители Правления, ревизионной комиссии Союза и комиссии общественного контроля, которые обследовали столовую. Ассортимент блюд и их качество по-прежнему не удовлетворяли литераторов. Не прекращались опоздания в приготовлении обеда. Участники обследования признали, что «…столовая Клуба ССП работает хуже такого же типа столовых в Доме ученых, ЦДРИ и ресторанов типа „Сорт“, „Астория“»[569]. Они сообщали также о том, что в ней по несколько дней кормили только кашами, потом только овощами. На ожидание скудного питания писатели тратили от одного до трех часов в день, а в отдельных случаях — и до четырех. Это происходило из-за задержек в приготовлении пищи, из-за недостатка посуды, да и вообще, организация столовой была не на высоте. Кроме того, во время обедов писатели были вынуждены выслушивать грубости обслуживающего персонала.

Весной 1943 года в Москву вызвали М. Зощенко. О тогдашних условиях столичной жизни 8 июня 1943 года он писал Л. Чаловой: «1. Еда. Первый месяц я тут ни черта не получал. Нужна была прописка (постоянная). Без этого карточек не давали. Дали только хлебную (командировочную) и обед в Союзе. Обед приличный, весьма обильный. Так что при моем аппетите мне хватало его на целый день. Баночки масла, что я вез из Алма-Аты, мне хватило на месяц… Еще шлялся по гостям…

В гостях тоже кормили. Сейчас дали два пайка, кроме обеда. Получил всякую муру — фасоль, масло, печенье, консервы…

2. Комната. Через месяц стали из гостиницы выселять. Выселяют всех, кто живет больше 1–1½ месяца. А так как я приехал не по доброй воле, я вызван (и я упирался), то кто-то кому-то сообщил, и мне разрешили находиться в гостинице сколько вздумается… Но здесь удобно. Свет и даже горячая вода. И одеяло. И белье. При моем нищенском хозяйстве — это необходимо».

Позднее он писал: «Дела мои идут хорошо — дали отличный паек (лимит на 500 р.). Так что сыт по горло. Но брать продукты некому — зеваю выдачу и всякого рода земные блага». И наконец, письмо от 10 сентября как свидетельство того, что М. Зощенко окончательно «обуржуазился»: «Пришлось купить костюм — здесь „шикарная жизнь“, и мне в моем тряпье неудобно было ходить и тем более выступать перед чистенькой публикой. Поэтому задолжался»[570].

Интересно, что письма Зощенко довольно точно отразили характер происшедших в то время изменений в снабжении некоторых категорий населения. 30 июня 1943 года Совнарком издал распоряжение № 12 635-р, которым обязывал Наркомторг установить с 1 июля новый порядок снабжения продовольствием деятелей науки, литературы и искусства[571]. 55 выдающихся писателей по списку, утвержденному ССП, должны были получать без карточек литерные обеды и продовольственные товары на 500 рублей ежемесячно. Им были предоставлены точно такие же права, как и действительным членам Академии наук СССР, Всесоюзной сельскохозяйственной академии им. В. И. Ленина, Академии архитектуры СССР и восьмидесяти пяти выдающимся мастерам искусств. Еще 100 членов ССП получили литерные обеды и продовольственные товары на 300 рублей ежемесячно. Такие привилегии имели действительные члены академий наук союзных республик и члены-корреспонденты Академии наук СССР, Всесоюзной сельскохозяйственной академии им. В. И. Ленина, Академии архитектуры СССР и 280 мастеров искусств.

В конце войны многие писатели демобилизовались, но их снабжали хуже, чем остававшихся в тылу. Такое положение сложилось во всех регионах страны: в Москве, Ленинграде, на Украине, в Белоруссии и других республиках. Все попытки Союза писателей добиться улучшения снабжения демобилизованных литераторов через Наркомторг не увенчались успехом. Это вынудило группу писателей обратиться лично к заместителю председателя Совнаркома СССР Н. Вознесенскому с просьбой выделить с декабря 1945 года для демобилизованных писателей 25 продовольственных лимитов по 500 рублей в месяц, 100 — по 300 рублей, а также 200 промтоварных лимитов по 1000 рублей[572].

16 марта 1944 года СНК СССР принял постановление № 283 «Об организации магазинов и ресторанов в г. Москве для обслуживания работников науки, техники, искусства и литературы, а также высшего офицерского состава Красной Армии»[573]. Теперь писатели были приравнены к другим категориям лиц, занятых интеллектуальным трудом. По этому постановлению 15 апреля 1944 года в Москве открылось 8 гастрономов, в которых торговали всеми продовольственными товарами, винами, напитками и табачными изделиями, 2 рыбных магазина, 2 мясных, 2 молочных, 2 овощных, 1 кондитерский, 1 чайный, 1 табачный и 1 винный. 15 мая открылся Центральный универмаг, торговавший одеждой и обувью по индивидуальным заказам, трикотажем, бельем, галантерейными и парфюмерными товарами и головными уборами. Во всех этих магазинах торговля велась без карточек для всего населения, но по специальным ценам. Для обозначенных в постановлении категорий граждан устанавливалась скидка в размере 25 процентов (для высшего офицерского состава скидка составляла 35 процентов). Торговля со скидкой проводилась по лимитным книжкам, согласно специальному перечню товаров с ограничительными нормами по количеству и по общей их стоимости (до 4 тысяч рублей в месяц — для продовольственных товаров и до 10 тысяч рублей в квартал — для промышленных).

Также были открыты 50 ресторанов, в том числе 20 ночных 1-го разряда с музыкой и эстрадными выступлениями артистов, открытых до пяти часов утра. Среди них значился и ресторан при Доме писателей. В ресторанах 1-го и 2-го разрядов для упомянутых категорий лиц действовала скидка в размере 30 процентов.

26 апреля 1944 года секретарь Правления ССП Д. Поликарпов обратился к А. Микояну с просьбой о выделении обуви, белья, верхней одежды и пальто для членов писательской организации (2500 мужчин и 400 женщин) и для 860 жен писателей-фронтовиков. Автор письма отмечал, что свыше 700 семей писателей пострадали от немецкой оккупации — имелись в виду прежде всего литераторы Украины, Белоруссии, Прибалтийских республик и ряда областей РСФСР. Из цифр, приведенных в письме, можно понять, что большинство писателей и членов их семей нуждались в товарах первой необходимости[574].

30 декабря 1944 года Правление ССП направило заместителю председателя СНК СССР А. Микояну справку о материальном положении писателей Москвы[575]. Многие из 850 членов Союза писателей, проживавших в Москве, испытывали острую нужду в одежде, обуви и белье. При этом за 1944 год для членов писательской организации было получено 100 промтоварных лимитных книжек по 1000 рублей и 300 — по 750 рублей. Значительная часть писателей ни разу не получала промтоварных лимитов. Правление ССП просило увеличить количество лимитных книжек, выделяемых на первый квартал.

Исследователь отечественной истории военного периода В. Исупов, изучая медицинское обслуживание населения тыловых районов России, пришел к выводу, что оно фактически отсутствовало[576]. В полной мере это прочувствовали писатели, проживающие на периферии и находящиеся в эвакуации. Исключение составили, пожалуй, лишь литераторы, остававшиеся в Москве. Несмотря на то что с июля 1941 года все оздоровительные учреждения Литфонда были законсервированы[577], в условиях полуголодного существования и тяжелого быта военного времени многим московским писателям помогла поддержать здоровье отлаженная еще в довоенные годы система медицинской помощи. До начала массовой реэвакуации писатели пользовались поликлиниками Наркомздрава СССР и Кировской. Помощь на дому оказывалась через Кировскую поликлинику и врачом-терапевтом Литфонда. После реэвакуации в 1943 году большинства литераторов и их семей Литфонд заключил договор с поликлиникой им. Семашко. Медицинское обслуживание писателей осуществляли врачи всех специальностей. Профессора и консультанты стали проводить регулярные, в определенные дни и часы, приемы на дому, что дало литераторам возможность избегать длинных очередей в поликлиниках. Были организованы детская консультация и зубоврачебный прием для детей. Литфонд оказывал помощь нуждающимся в приобретении дефицитных медикаментов[578]. Страдающим желудочными заболеваниями выдавались справки о замене черного хлеба на белый.

Широкий спектр медицинских услуг оказывался писателям и членам их семей в 1944 году. Врачи разных специальностей посещали писателей на дому, в необходимых случаях проводилась их госпитализация. Литераторы обеспечивались очками, получали зубоврачебную помощь, а для писателей-фронтовиков изготавливались и зубные протезы. Ведущие специалисты были привлечены к терапевтическим, кожным, эндокринологическим, гинекологическим и психоневрологическим консультациям. В домашних условиях проводилось лечение пиявками, делались венопункции, вливания глюкозы, инъекции и массаж, ставились банки, осуществлялось патронирование. Состоялись медосмотры в пионерлагерях, туберкулезные обследования, выезды консультантов в Дом творчества в Переделкино. Писателей отправляли на лечение в санатории, на курорты, в туберкулезные больницы[579].

Умирали втроем

О, если бы в последний раз!
Готовы мы терпеть все муки,
Чтоб лишь из книг узнали внуки
Все то, что терпим мы сейчас.
А. Курошева

К началу войны писательская организация Ленинграда вместе с членами групкомов насчитывала приблизительно 400 человек Около 150 из них ушли в армию и на флот в первые дни войны. Примерно 40 человек из тех, кто по возрасту или по состоянию здоровья не подлежал призыву, записались в народное ополчение. Как и в Москве, из литераторов было сформировано воинское подразделение — писательский взвод. Его командиром стал участник Гражданской войны старший батальонный комиссар С. Семенов. Так как писательская организация размещалась в Дзержинском районе, взвод вошел в состав Дзержинского полка 1-й дивизии народного ополчения, созданной в основном из рабочих Кировского завода.

Когда о писательском взводе узнало командование, из его состава скомплектовали редакцию дивизионной газеты «За советскую Родину». Затем некоторые из писателей были отозваны в ЛенТАСС и на преподавательскую работу. Остальные литераторы были направлены в газеты Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов.

При политуправлениях Ленинградского фронта и Балтийского флота были сформированы оперативные группы писателей, которые возглавили соответственно Н. Тихонов и Вс. Вишневский. Члены этих групп постоянно бывали в редакциях армейских, дивизионных, флотских и корабельных газет, выступали перед бойцами и матросами.

На митингах, состоявшихся во всех организациях в начале войны, некоторые ораторы из числа писателей в своих речах допустили явные «перегибы». Например, на митинге в ЛССХ Серов говорил о том, что людей, не идущих в добровольцы, нужно рассматривать как фашистов. В результате в военкоматы отправились люди, совершенно не годные для службы в армии, среди которых были Л. Успенский, Воинов, М. Зощенко, Л. Борисов. Как правило, их оттуда возвращали домой[580].

Первая боевая потеря ленинградских литераторов — писатель Л. Канторович.

Вскоре началась эвакуация, но многие ленинградцы отказывались уезжать. Во-первых, эвакуация считалась аморальным поступком, проявлением трусости. Во-вторых, люди беспокоились о сохранности жилья и имущества, были не уверены в том, что им удастся затем вернуться в город.

К началу августа 1941 года в Ленинграде осталось 158 писателей. Правление Ленинградского отделения Союза писателей, иногда в очень узком составе, собиралось два раза в неделю. Оно утверждало списки эвакуируемых семей, писателей, получавших карточки первой категории, столующихся в Доме писателя.

Заменяя ушедших на фронт руководителей писательской организации, в Союзе с утра до ночи работала В. Кетлинская. По ее воспоминаниям, самым трудным делом в этот период была эвакуация: «Кроме женщин и детей предполагалось эвакуировать нетрудоспособных и престарелых писателей. Ссылавшихся на всякие хвори было немного, зато больных, уверяющих, что они здоровы, — более чем достаточно. Как сказать такому писателю, что он будет обузой в городе, к которому все ближе подкатывается фронт?.. Списки на эвакуацию составлялись, фамилии то вычеркивались, то снова вносились в список»[581].

Материальное положение многих писателей резко ухудшилось. Практически прекратилась публикация ранее принятых и одобренных рукописей. Исключение составляли «мобилизационные» произведения и, как отметил в своем военном дневнике Э. Голлербах, те, которые издавались «по блату». Многие писатели держали деньги в Сбербанке, а по вышедшему в июле 1941 года распоряжению со счетов выдавалось не более 300 рублей в месяц. Некоторые из писателей в связи с этим находились в полном замешательстве, поддавались панике. По свидетельству очевидца, «Лавренев нашел возможным устроить „сцену“ главбуху Гослитиздата за то, что тот перевел ему очередной гонорар на сберкнижку. „…Из сберкассы нельзя взять больше двухсот рублей! А известно вам, сколько у меня денег на текущем счету? 65 тысяч!“»[582]. Но затем вышло распоряжение, по которому писателям можно было снимать по тысяче рублей в месяц.

Литераторы посещали столовую Дома писателей, где можно было получить обед и купить кое-что в дополнение к карточкам. Туда стали пускать только членов ССП и горкома писателей. К середине сентября они могли получить обед только по карточкам. Без них выдавали только жидкий суп, кисель и чай. Гораздо более выгодным было положение служащих Дома писателей, которые получали обеды и хлеб без карточек.

В октябре в столовой была обнаружена растрата. Оказалось, что в минувшем месяце всем столующимся полагалось по 100 граммов хлеба и мясо каждый день без карточек Реакция писателей, по свидетельству очевидца, была довольно пассивной: «Об этом теперь много говорят, этим горячо возмущаются, но дальше разговоров и выбора какой-то „столовой комиссии“ дело не пошло»[583].

Из-за голода у некоторых литераторов начались изменения в психике. Например, в октябре 1941 года известный текстолог, редактор классиков К. Халабиев опасался, что его работа будет признана вредительской[584]. Артистка Грибунина, очень привязанная к своему коту и делившаяся с ним своей скудной едой, стала следить за одним из актеров, которого она подозревала в желании съесть ее любимца. Но даже в таких условиях писатели находили в себе силы острить. По этому поводу была написана такая эпиграмма:

Кошку Грибуниной еще не съели.
Что ж. Подождем до конца недели.
Если ж она принесет котят,
И их съедят[585].

Из-за нехватки продовольствия ленинградцы страдали истощением. Это явление повсеместно наблюдалось уже осенью 1941 года. С 1 декабря 1941 года по 4 января 1942 года по причине алиментарного истощения 2-й степени (отечная форма), авитаминоза и реактивного невроза находился в эвакогоспитале Вс. Вишневский[586]. В госпиталь писатель поступил в тяжелом состоянии, после довольно продолжительного лечения был выписан. Но окончательно вылечиться ему не удалось, так как надо было возобновлять работу. Врач прописал пациенту усиленное, богатое белком и витаминами питание (мясо, консервы, рыба, капуста, морковь), запретил ему хождения пешком.

Ленинградские писатели встречались с фронтовиками, выступали на радио, писали для прессы. Одной из самых больших трудностей для их работы было отсутствие более или менее приемлемых помещений для творческой работы. У себя дома литераторы трудиться не могли из-за холода и отсутствия электричества, поэтому работали, как правило, в Доме писателей. Но затем там отключили электричество. Президиум ССП обратился с письмом в Ленинградский обком ВКП(б) с просьбой включить Дом писателей в список учреждений и предприятий города, пользующихся электроэнергией, причем речь шла об освещении лишь двух-трех комнат, необходимых для работы[587]. Там же, в Доме писателей, было организовано своеобразное общежитие, где литераторы проживали и могли коротать свободное время. Например, для женщин выделили Готическую гостиную.

Несмотря на все трудности, писатели Ленинграда продолжали работать. К Новому году они выпустили устный альманах, такой же альманах был выпущен к ленинским дням. Была также подготовлена книга для издания в Москве.

Некоторые литераторы пытались самостоятельно эвакуироваться из города, что было чрезвычайно опасно. Иногда их брали с собой шоферы, курсировавшие по Дороге жизни. Но люди среди водителей грузовиков встречались разные. К. Чуковский рассказывал о подробностях гибели литературного критика Ц. Вольпе. Его убил шофер машины, в которой тот ехал. Произошло это, очевидно, зимой 1942 года: «…вероятно, убийцу соблазнила знаменитая бобровая шапка Вольпе и, возможно также, большой тяжелый чемодан, в котором были только рукописи… Но рукописи — исчезли!»[588]

В феврале 1942 года в Доме писателя был организован стационар для литераторов, страдавших дистрофией. По мнению работников Литфонда, «организация стационара была крайне необходимой для сохранения жизни и здоровья писателей». Но директор Ленинградского отделения Литфонда признавал, что он был создан с запозданием, этим следовало бы заняться раньше. В первую очередь туда были помещены люди, у которых врачи определили дистрофию II и III степени. В стационаре был установлен двухнедельный срок лечения, но состояние некоторых больных было таково, что их пребывание, по заключению врачей, продлевалось. За время работы стационара с 10 февраля по 5 апреля 1942 года в нем побывало 59 человек (33 мужчины и 26 женщин).

За пребывание в стационаре писатели должны были платить, но материальное положение многих из них было таково, что они не могли этого сделать[589]. За время работы стационара в нем умер только один человек, но вряд ли его эффективность в тех условиях могла быть большой. Некоторым писателям была продлена жизнь лишь на недолгий срок. Например, вскоре после пребывания в стационаре умерла переводчица А. Газен.

Часть писателей помещалась в районный стационар, стационар при гостинице «Астория».

В конце зимы 1942 года ответственный секретарь Президиума ССП А. Фадеев обратился к наркому пищевой промышленности Зотову с просьбой выделить для писателей-ленинградцев продукты, в том числе возможное количество круп, масла, сладкого и консервов для именных посылок Н. Тихонову, А. Прокофьеву, В. Саянову, В. Инбер, Н. Федорову и для общей посылки. Организацию перевозки Союз писателей брал на себя[590].

Сохранился перечень продуктов и товаров, отправленных в Ленинград[591]:

Наименование продуктов и товаров в посылках 9 марта 1942 г. 29 марта 1942 г. Всего
Сухари 400 кг 400 кг 800 кг
Консервы мясные 200 банок 200 банок
Молоко сгущенное 200 банок 200 банок
Масло сливочное 120 кг 120 кг
Консервы различные 305 банок 305 банок
Концентраты 144 кг 200 кг 344 кг
Печенье 150 кг 150 кг 300 кг
Шоколад 120 кг 51 кг 171 кт
Мыло 300 кг хозяйственное — 60 кг, туалетное — 160 кусков 360 кг,160 кусков
Соль 200 кг 200 кг
Медикаменты. Гематоген, стрептоцид Количество не указано Количество не указано

Так как в это время в Ленинграде находилось примерно 110 гражданских и 100 военных писателей, нетрудно подсчитать, что из этой помощи Союза писателей на каждого литератора пришлось в среднем около четырех килограммов сухарей, одна банка мясных консервов, одна банка сгущенного молока, полкило масла. Безусловно, тогда это выглядело невиданным богатством, но, к сожалению, делились посылки отнюдь не всегда поровну. Но все же и рядовые литераторы получили поддержку. Вот что по этому поводу вспоминала Н. Завалишина, которая была очевидцем событий: «Писателям начали сбрасывать с самолетов посылки с продуктами, им стало чуть-чуть полегче»[592]. Н. Груздев на заседании Президиума ССП отметил, что «положение писателей в Ленинграде было в течение целого ряда месяцев очень и очень тяжелым. Но с февраля положение стало улучшаться»[593].

В тот же период секретарь Президиума ССП П. Скосырев обратился в Наркомздрав с просьбой о выделении для 100 ленинградских писателей медикаментов, так как от этого напрямую зависела их жизнь[594].

У некоторых писателей отношение к посылкам было довольно сложное. Л. Гинзбург писала: «Академический паек, безвырезной обед, посылка с Большой земли уподоблялись повышению в должности, или ордену, или хвалебному отзыву в газете… По списку… одни писатели, входившие в писательский актив, получали кило восемьсот граммов масла, другие — кило (не входившие в актив из посылок вообще ничего не получали). Для получавших кило — масло было отравлено. Многих обрадовало бы больше, скажем, пятьсот граммов, но чтобы это и было свидетельством литературных и общественных заслуг»[595].

Но и при всем своем желании Союз писателей не мог помочь ленинградским писателям должным образом. А. Жданов прислал в Москву телеграмму с требованием прекратить посылку индивидуальных подарков организациями в Ленинград, так как это вызывает «нехорошие политические последствия». Поэтому О. Берггольц, приехавшая в Москву, сумела достать для своих коллег из радиокомитета только семь ящиков апельсинов и лимонов, сто банок сгущенного молока, десять килограммов кофе и лекарства. Больше ей ничего не дали, и она пошла на прием к Д. Поликарпову.

Впечатления от этой встречи остались в ее дневнике: «Холеный чиновник, явно тяготясь моим присутствием, говорил вонючие прописные истины, что „ленинградцы сами возражают против этих посылок“ (это Жданов — „ленинградцы“!), что „государство знает, кому’ помогать“ и т. п. муру»[596].

16 февраля 1942 года бюро Ленинградского горкома партии приняло решение о выращивании овощей и картофеля в сельских районах, прилегающих к Ленинграду и в черте города[597]. Независимо от профессий, пола, возраста горожане работали на полях и огородах. В огороды были превращены улицы, бульвары, парки, дворы. Уже после прорыва блокады, вернувшись из эвакуации, М. Зощенко писал Л. Чаловой: «Устроил небольшой огород (на Марсовом поле). Вскопал две грядки, посадил редиску и картофель»[598].

Осенью 1942 года, когда снабжение города продуктами улучшилось, появилась возможность увеличить рацион питания некоторых категорий населения. К группе рабочих и ИТР были приравнены многие работники науки и искусства. Но это было сделано слишком поздно: за зиму 1941/42 года Ленинград потерял 30–40 процентов интеллигенции[599].

Очевидцы описали обеды, которыми в блокаду кормили ленинградских литераторов: «Принес он нечто, напоминающее мыльную воду. Это был дрожжевой суп… Там плавало несколько крупинок. Правда, крышка котелка доверху была наполнена овсяной кашей»[600]. В 1943 году обед состоял из супа-бурды и второго, которое А. Кулишер назвала «писательские косточки». Это определение вошло потом в блокадный фольклор.

Многие литераторы были не в состоянии пережить блокаду. Но даже в этих обстоятельствах они не теряли человеческого достоинства. Например, жена литературоведа Б. Энгельгарда подобрала упавшего возле Дома писателя А. Франковского (в то время таких людей уже, как правило, не поднимали — не было сил) и привела к себе домой. Так и умерли они все втроем.

Несмотря на блокаду, большинство людей продолжали оставаться людьми. Ленинградка С. Альтерман рвалась в город — за вещами для интерната писательских детей и чтобы увидеться со своим мужем, от которого долгое время не было известий. И вот наконец она получила от него известие. «В этом письме мой муж сообщил мне, что напрасно я беспокоюсь о нем: если он не пишет, то на это есть причина. А причина проста — он полюбил другую, короче говоря, я уже женился, и она носит мою фамилию»[601]. Несмотря на горе, причиненное близким человеком, Альтерман все же поехала в блокадный город, так как разрешение на ее имя уже было дано, а дети очень нуждались в вещах.

Около пятидесяти писателей погибли от голода и по дороге в эвакуацию. Надо отметить, что не всегда официальная дата смерти писателей совпадала с фактической. Дело в том, что во время блокады часто утаивали трупы, чтобы получить возможность отоваривать продовольственные карточки. «Официальная дата смерти Василия Васильевича [Гиппиуса] — 1 марта 1942 г. На самом деле он умер 7 февраля. Жена открыла окно кабинета, где он лежал, заперла дверь, заделала все щели и до первого марта по его карточкам копила хлеб. Это дало ей возможность похоронить мужа на Охтинском кладбище»[602].

Вместе с населением ленинградские писатели не только преодолевали голод, но испытывали и все другие тяготы войны. Л. Гинзбург вспоминала: «Через несколько дней [после начала войны] в Союзе писателей объявили, что все поедут в неизвестном направлении рыть противотанковые рвы или строить заграждения…

Механизм работал формально, он поступал с человеком согласно тому, к какой категории в каждый данный момент был отнесен… данный общественный слой. В Ленинграде писатели, художники и другие — это сначала была категория добровольно зачисленных в ополчение. Необученных, почти невооруженных их мгновенно бросили под свежие немецкие силы. Погибли все. Довольно скоро писатели, художники, ученые стали категорией золотого фонда, который следовало эвакуировать и беречь… От писателей и прочих скоро потребовалось то же, что и всегда, только в большей мере»[603].

Светлый праздник 9 мая 1945 года ленинградские писатели отметили в зале Дома писателей им. Маяковского, где состоялся праздничный вечер. Писатели пришли туда, вырезав продовольственные карточки и внеся по несколько рублей. И, несмотря на все бытовые трудности, это был самый лучший для них праздник.

«Мы зверски голодали»

…Спасибо тебе,
Городок на Каме —
глубокий,
надежный советский тыл, —
что с нашей прозою
и стихами
ты нас не обидел
и приютил.
H. Асеев[604]

Эвакуация стала для многих писателей большим испытанием. М. Шагинян записала в дневнике 7–10 ноября 1941 года: «Из гостиницы нас выселяют, денег нет, не прописывают в милиции — значит, и карточек нет»[605]. А вот запись, сделанная в середине войны, 26–27 июня 1943 года: «Сейчас наше бытовое положение очень улучшилось. Мы зверски голодали примерно с января»[606].

Переселенцам оказывали весьма незначительную финансовую помощь. Так, в Западной Сибири ее размер не превышал 300 рублей, что равнялось рыночной стоимости двух ведер картошки[607].

В начале 1942 года эвакуированные писатели распределялись по регионам следующим образом[608]:

Регионы Всего писателей Московских писателей Ленинградских писателей Писателей из республик СССР
Ташкент 103 89 2 12
Татарская АССР: 74 74
Чистополь 45 45
Казань 23 23
Елабуга 6 6 - -
Алма-Ата 33 21 4 8
Молотов 22 6 16
Свердловск 23
Уфа 31 9 22

Иногда эвакуированных подводила дававшая сбои финансовая система страны. 5 сентября 1941 года сокрушался Н. Виноградов-Мамонт: «…утром пришло известие: мне перевели из Москвы 100 руб[лей]. Денег на почте я не получил, ибо в кассе — пусто»[609].

Чтобы выжить в непривычной обстановке, группа писателей, находившихся в Свердловске, в двадцатых числах октября 1941 года объединилась в Литературный центр на Урале. Его руководителями были А. Караваева, Ф. Гладков, П. Бажов, Л. Кассиль. Они считали создание центра легитимным, так как он был организован во время пребывания в Свердловске А. Фадеева. К тому же создание такого объединения «подсказывалось самой жизнью». Его руководители обратились к А. Фадееву с просьбой помочь юридически оформить организацию, выделить средства на канцелярские и прочие расходы, а также на зарплату ее постоянным работникам[610].

А. Фадеев посчитал, что создание Литературного центра — ошибка. Ссылался он на указание правительства, воспрещающее создание филиалов всесоюзных организаций. Во время пребывания в Свердловске он одобрил лишь совместную работу писателей на Урале[611]. Литературный центр был ликвидирован. Руководители ССП считали, что в Свердловске вполне хватает уполномоченного Правления Союза писателей, которому выплачивался оклад в размере 750 рублей и выделялось 500 рублей в месяц на организационные расходы. Активу писателей предлагалось работать на общественных началах[612].

Часто здоровье писателей не позволяло жить в природных условиях тех мест, куда их эвакуировали. Некоторые предпринимали попытки куда-нибудь переехать, но осуществить это желание было не так-то просто. 27 октября 1941 года М. Исаковский, В. Билль-Белоцерковский и С. Суркова обратились за помощью к С. Маршаку. В своем письме они, ссылаясь на возраст и наличие малолетних детей, просили помочь уехать из Чистополя и сделать это по возможности срочно — на Каме заканчивалась навигация и над ними нависла угроза остаться в изоляции еще на 5–6 месяцев. Писатели боялись, что не смогут пережить суровую зиму, так как морозы в этой местности достигали пятидесяти градусов, а зима сопровождалась ветрами, буранами и заносами[613].

В Чистополе находилась большая группа эвакуированных писателей — 76 человек и несколько сот членов их семей. Большой вклад в налаживание здесь сносных жилищно-бытовых условий внесли групком и общественный Совет эвакуированных, который возглавлял К. Тренев. По инициативе членов групкома для писателей была организована столовая, выделялись земельные участки, производилась заготовка дров. Организованный детский интернат снабжался продовольствием, одеждой, обувью. Деятельность К. Тренева во время эвакуации положительно оценивали многие писатели. П. Павленко, например, вспоминал: «В суровую зиму 1941/42 года он, уже пожилой человек с расшатанным здоровьем, ходил на вывозку дров с реки, участвовал в субботниках, ездил в Казань и Москву за продовольствием для писательских детей, а затем увлекся и местными делами — хлопотал о чем-то для Чистопольского краеведческого музея, для городской библиотеки, захаживал на завод, эвакуированный из Москвы, и уже мечтал о заводском лектории, о разъездах — по району — писательских бригад…»[614]

Писатели устраивались по-разному, в зависимости от своего материального положения. «Некоторые из них снимали целые дома, а он [Б. Пастернак] ютился в небольшой и неудобной комнатушке (улица Володарского, 75). Контраст его быта с бытом, например, Леонова] или Ф[едина] был поразительный. Л. держал даже специального сторожа, который охранял по ночам с охотничьим ружьем его чемоданы. Один литератор бочками скупал мед на местном рынке, где цены вскоре стали бешеными. Другой, чтобы не зависеть от привоза на рынок мяса, купил сразу целого быка… Я помню новеллиста Г[ехта], продававшего на рынке белье жены… На том же рынке поэт А[сеев], женатый на сестре жены Г., привезший большие сбережения и живший припеваючи, бродил с сумкой, скупая за бесценок разные вещи. Поэт и переводчик, в прошлом парижанин, музыкант и танцор, книга стихов которого вышла с иллюстрациями Пикассо, Валентин Парнах… следил в столовке за пару мисок пустых щей, чтобы входящие плотно прикрывали дверь. Помещение не отапливалось»[615].

А вот воспоминание о том, в каких условиях жила в эвакуации в Ташкенте А. Ахматова: «В ней [комнате] едва помещалась железная кровать, покрытая грубым солдатским одеялом, единственный стул, на котором она сидела… Посередине маленькая нетопленая печка-„буржуйка“, на которой стоял помятый железный чайник и одинокая кружка на выступе окошка „кассы“. Кажется, был еще ящик или что-то вроде того, на чем она могла есть»[616].

Надо сказать, что привычки некоторых писателей приводили местных жителей в недоумение. «Многим показалось странным, например, что К Тренев привез с собой в эвакуацию большущего дога и маленькую вертлявую собачонку»[617].

Дрова — особая часть чистопольского быта. Без них хозяева не пускали на квартиру жильцов. Не случайно сохранился в памяти А. Гладкова такой эпизод: «Однажды райисполком выделил писателям несколько десятков кубометров сырых промерзших дров, сложенных далеко на берегу Камы. Подъезда к ним почему-то не было, и сначала их нужно было перетаскать к дороге. Состоятельное меньшинство наняло грузчиков и возчиков, но большинство отправились таскать дрова сами»[618].

В эвакуации литераторы объединялись не только вокруг местных отделений Союза писателей — были и неформальные объединения. О таком объединении в Чистополе вспоминала З. Пастернак: «В городе нашелся дом, где раз в неделю собирались писатели. Это был дом Авдеева, местного врача… В дни сборищ писатели там подкармливались пирогами и овощами, которыми гостеприимно угощали хозяева… Там читали стихи, спорили, говорили о литературе, об искусстве»[619].

Эвакуированным в Чистополь писателям было все же полегче, чем их коллегам в других городах. Здесь литераторов было много и местные власти не могли с ними не считаться. К тому же им поступала помощь из Москвы.

В то же время в Новосибирске, где было 15 местных писателей и 7 эвакуированных, приезжие литераторы испытывали почти непреодолимые трудности. В ноябре 1942 года ситуация стала настолько критической, что эвакуированная писательница А. Брунштейн была вынуждена обратиться за помощью к ответственному работнику Новосибирского горкома ВКП(б). Дело в том, что в течение четырех месяцев литераторы были лишены возможности покупать коммерческие продукты, два месяца они не могли покупать хлеб по коммерческой цене, накануне написания письма их перестали снабжать молоком и овощами. Об ордерах на промтовары и речи не шло. Последней каплей, переполнившей чашу писательского терпения, стало то, что членов их семей лишили права питаться вместе с ними в столовой. Брунштейн с горечью писала: «В то время как в Молотове, Свердловске, Барнауле и др. эвакуированные писатели прикреплены к лучшим столовым и распределителям, обкомовским и крайкомовским, и широко снабжаются всем необходимым, писатели, эвакуированные в Новосибирск, терпят острую нужду и влачат в полном смысле слова полуголодное существование»[620].

Несколько писателей во время войны оказались в Елабуге, где было суждено провести свои последние дни М. Цветаевой. Известно, что она была недовольна местом эвакуации, так как здесь не было никакой возможности найти работу по специальности. Около десяти эвакуированных сюда литераторов также жаловались на отсутствие базы для профессиональной деятельности: местная двухполосная газета выходила лишь два раза в неделю и почти не помещала литературных материалов. Писатели, однако, не растерялись и организовали «Литературный театр», в котором они были заняты и в качестве авторов репертуара, и в качестве руководящего и административного персонала.

Некоторые из них сами выходили на сцену. Театр выпустил шесть спектаклей, давших полный сбор[621].

В начале 1942 года началась реэвакуация. Писатели стремились в столицу, надеясь получить работу по специальности и вернуться к привычным условиям жизни. В. Бонч-Бруевич буквально бомбардировал руководство ССП требованиями вернуть его в Москву. Он писал П. Скосыреву: «Вы сами знаете, что более чем девять десятых эвакуированных сюда по нашему союзу уже выехали из Казани в Москву со своими женами, тещами, детьми, племянниками и другими родственниками; уехал весь аппарат до хлебоукладчика включительно — и все по лимиту Президиума Союза советских писателей, а вот мне, ввиду болезни уезжающему одному из последних, литератору со стажем в 49 лет, вдруг не хватило лимита!»[622]

Люди рвались в столицу без всяких вызовов со стороны Союза писателей, вопреки всем указаниям директивных инстанций. Как выразился в письме А. Фадеев, «писатели так и прут»[623]. В этом же письме он пытался урезонить свою личную знакомую и убедить ее не возвращаться в Москву, ссылаясь на трудности с обустройством: «Должен, однако, предупредить, что очень многие из них [самовольно приехавших литераторов] так и не прописались до сих пор и либо возвращаются обратно, либо испытывают серьезные мытарства в Москве… Я не имею решительно никакой возможности их прописать и даже не имею возможности их кормить: по новому указанию Наркомторга, мы не имеем права кормить их в нашей столовой».

Все мечтали вернуться в Москву как можно быстрее — все устали от жизни впроголодь и неустроенности. Находясь в эвакуации, писатели не могли прокормить свои семьи, так как не имели работы или работали на общественных началах. В. Бахметьев в письме А. Фадееву рассказывал о своих безуспешных попытках отговорить писательских жен повременить с возвращением: «…Когда я убеждаю жену того или иного писателя — осиротеете, мол, эти последние резонно замечают мне, что предпочитают остаться без мужей, но быть сытыми, чем с мужьями, но вести полуголодное существование, с распродажей „оптом и в розницу“ захваченных с собой и на себе носильных вещей»[624]. Сам В. Бахметьев тоже был не прочь оказаться в Москве. В 1942 году он получил сообщение от А. Фадеева: Союз писателей может помочь реэвакуироваться ему без всяких проблем, но вот добиться разрешения для его жены будет затруднительно, так как «особенное сопротивление вызывает возвращение в Москву членов семей писателей, а ссылка на то, что данный член семьи сам является нужным и квалифицированным работником, встречает естественное возражение, что по условиям военного времени можно найти человека и в Москве, который выполнил бы его функции»[625].

Война и эвакуация не погасили заседательский пыл в Союзе писателей. Собрания проходили везде, где находилось сколь-нибудь значимое число литераторов. Но рядовые члены ССП, как правило, не проявляли особого желания почтить своим присутствием всевозможные мероприятия, и тогда руководители писательских организаций прибегали ко всякого рода ухищрениям. В Ташкенте, например, это выглядело следующим образом. «Сегодня — заседание Президиума Союза советских писателей Узбекистана. Заседание происходит в здании Союза, в крытой галерее с выходящими во двор широкими стеклянными просветами. Зимой в этой галерее находится столовая. Теперь, по причине жары, столы, стулья и буфет вынесены на волю, во двор, или, как принято говорить, в „сад“ (в честь жиденького подобия фонтана). Обед начинается в два часа…

К двум часам заполняются столы. Но нет пока что признаков подавания. Со двора видны прения и выступления, происходящие в галерее, из открытых окон которой слышны отрывки речи, восклицания и валит табачный дым. Установка руководства Союза — максимальное присутствие писателей на заседании — все должны участвовать в общественно-творческой жизни Союза, знать задачи, стоящие перед писательским активом, выступать и говорить свое мнение о предыдущих высказываниях, en un mot[626], приносить свой вклад в дело выработки путей дальнейшего развития творческой мысли писателей разработки бытовых вопросов и т. п.

…Но вот уже два часа, и значительная часть писателей, вместо того чтобы присутствовать на заседании, слушать речи и высказывать свое мнение по разным животрепещущим вопросам, начинает заполнять двор и сетовать на отсутствие обеда. Подавальщицы и кассирша спокойно сидят и едят суп, равнодушно поглядывая на сидящих за столиками творцов, семейства и служащих. Наконец появляется помощник отсекра Союза — быстрый, длинноносый, басистый и очкастый человек — и кричит подавальщицам: „Не подавайте писателям! Пусть идут на заседание Президиума! Только служащим!“ Писатели возмущаются, начинают говорить, что никакого отношения к заседанию они не имеют, что их на это заседание не приглашали, что это безобразие, что им надо на срочное свидание, а тут сиди и дожидайся конца заседания Президиума. Толстая еврейка-подавальщица, жена какого-то украинского или еврейского писателя, картавя, кричит: „Очень интересное заседание! Товарищи писатели! Идите на заседание, подавать не будем!“ Но у каждого из сидящих есть свой блат; начинаются шепотные мольбы официанток: „Подайте мне, я спешу, я не писатель“. Во дворе гудит гул голосов, и этот гул мешает заседающим; подавальщицы кричат: „тише!“, что не мешает им поднять гвалт на кухне, споря из-за очереди на получение обедов… Кассирша наконец доедает суп, начинает выписывать чеки, начинается обед»[627].

Многие не смогли перенести услови