Нелюдь [Дмитрий Петров] (fb2) читать онлайн

- Нелюдь (а.с. Нелюдь -1) 1.83 Мб, 551с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Дмитрий Николаевич Петров

Настройки текста:



Дмитрий Петров Нелюдь

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла…»

Псалом 22, ст. 4

Как хорошо раннее утро в Петербурге!

В пять часов начинается первое движение людей к станциям метро — это едет на заводы первая смена. Люди идут по одному, а вблизи станций собираются в стайки, в тоненькие ручейки. Потом, возле входных дверей людей становится все больше, поток их все гуще. Он проскальзывает в тяжелые стеклянные двери, мимо заспанного милиционера, устремляется к эскалатору.

Потом людей начинает становится все больше, но это уже после, часов около семи. Это появляются первые служащие. Их сразу можно отличить от рабочих, тех, что едут в пять-шесть часов утра на заводы. У этих лица гораздо свежее, одеты они чуть затейливее.

Это еще мелкие служащие — бухгалтеры, кассиры, инспектора… Им нужно успеть в свои конторы к половине девятого, а ехать придется издалека, из спальных районов.

Их начальство поедет позже — часам к десяти. Это уже совсем другая публика — галстуки на мужчинах, бритые подбородки, отглаженные воротнички старых сорочек. Женщины в этой партии тоже иные — глаза решительные, на лицах — смешанное выражение испуга и агрессивности… Тип женщины-начальника средней руки…

И только к полудню в метро появляется настоящая «публика» — праздные, красиво одетые люди с сумочками, с книжками в ярких переплетах. Они чувствуют себя вальяжно, им некуда спешить. Их очень много, это мужчины и женщины разных возрастов, а роднит их то, что все они никуда особенно не торопятся.

Запахи в вагоне метро тоже разные. В пять или в шесть утра пахнет потом и немытыми телами. От мужчин отдает перегаром со вчерашнего…

Потом запах исчезает вовсе — служащие ничем не пахнут. И только после полудня вас может вдруг обдать ароматом французских духов или туалетной воды, если рядом с вами мужчина.

Алексею в это утро пришлось ехать как раз на метро. Он опоздал к развозке и теперь ехал на метро сам, уже точно зная, что опоздал на работу и будет нагоняй.

Ему предстояла утомительная и скучная работа, может быть, поэтому он и проспал. Просто организм сопротивлялся подсознательно тому, чтобы вставать и целый день заниматься ерундой. Алексей точно знал, что с самого утра, стоит ему показаться в своем парке, как его посадят за руль и заставят поливать улицы…

А поливать улицы — это очень скучно. Жарко, однообразно, подкалымить тоже невозможно.

Конечно, кто-то должен это делать. Жара стояла который уже день, да не какая-то, а совершенно невозможная.

«Сумасшедший город, — говорили все вокруг. — Бывали и прежде жаркие дни, но чтобы жара держалась, не спадая, уже месяц — такого не бывало никогда».

И действительно, это было даже как-то странно. Все-таки северный город, хоть и лето, но не может же весь июнь температура быть как в Ташкенте… Где же такой знаменитый петербургский дождичек? Где он? Отчего такая жара?

Все пожимали плечами и сходились во мнении, что во всем виноваты нынешние ученые.

«Напакостили всюду, все засорили, загрязнили, теперь природа совсем с ума сошла», — говорили старые бабки, и нечего было им возразить. Не иначе, как все это ученые сделали…

«Улицы водой поливать — это же только перевод денег, — изо дня в день думал Алексей, медленно проезжая по улице и разбрызгивая воду из бака на раскаленный асфальтовый тротуар. — Испарится немедленно, и все… Солнце вон как шпарит…»

Противно делать бессмысленную работу, да еще если за нее мало платят. А кто же много заплатит за полив улиц? Государство еще никому много не заплатило. Не бывало еще такого…

Когда работаешь на грузовой машине, можно что-то заработать. Потому что всегда можно кому-то что-то подвезти частным образом. Глядишь, и калым будет. А на поливочной машине что подвезешь?

Едва Алексей вышел из метро и направился пешком к своему гаражу, как его окликнули. Радом с тротуаром стояла поливочная машина, и из нее выглядывал Степан — его напарник.

— Похмелье, что ли? — улыбаясь, спросил он, распахивая дверцу кабины. — Чего это ты, Леха, припозднился? Я уже с пустым баком обратно еду.

— Нормально, — проворчал Алексей, забираясь в кабину и захлопывая за собой дверцу. — Все нормально.

— Взбучку получишь, — сказал Степан, трогаясь в сторону гаража.

— Получу, — согласился Алексей равнодушно и добавил: — Ничего, не уволят. Кто им еще будет за сто тысяч работать? Сами что ли пойдут баранку крутить по жаре?

Улица перед ними была пустынной. Степан вел машину не спеша, торопиться не имело никакого смысла. Раньше приедешь, раньше тебя опять «зальют» и отправят обратно…

— Сейчас еще хорошо, — злобно и обреченно сказал Алексей. — Утром хоть машин и народу нету… А днем — просто пропади все пропадом. Свистопляска такая…

— Это верно, — согласился Степан и добавил: — Давай девушку подвезем. — Он указал заскорузлым пальцем на девушку, которая стояла на проезжей части, подняв руку.

— Слушай, да довези хоть меня до гаража, — взмолился Алексей. — Я ведь действительно опаздываю. Сам знаешь, а еще девушку какую-то хочешь везти…

Они оба посмотрели на девушку. Что-то привлекло их внимание. Впереди и сзади на улице не было никакого транспорта. Улица и днем-то бывала пустынной, а в этот ранний утренний час и вовсе пустовала. Прохожих тоже не было.

Девушка была одета в короткое красивое платье из пестрой шелковой материи. Одну руку она держала поднятой, а другую прижимала к лицу. Что-то неестественное было во всей ее позе. И то, что стояла она на краю проезжей части, а не на пустом тротуаре, и вся ее фигура…

— Что это с ней? — как бы размышляя сказал Степан и притормозил.

— Пьяная, наверное, — предположил Алексей лениво. Ему не хотелось останавливаться и терять драгоценное время. Он и так сильно опоздал, а теперь вот Степан вдруг заинтересовался этой девчонкой. Да мало ли что с ними случается? Напилась ночью, а теперь выползла на улицу из какого-нибудь притона. Хочет в свою общагу добраться. А глаза на свет Божий не смотрят. Вот она и прикрыла лицо рукой. Можно себе представить, что там за пьяная опухшая образина…

— Может, и пьяная, — согласился с предположением Степан, но все же высунулся из окна и крикнул:

— Эй, девушка, что с вами? Ехать надо?

Девушка не ответила, а только, не отнимая руку от лица, неуверенно шагнула вперед, к машине, на голос.

«Она же ничего так не видит, — подумал Алексей с раздражением. — Это же надо так напиваться в таком юном возрасте…»

На вид, судя по фигуре, девушка была совсем молодая — не больше двадцати лет. Талия у нее была тоненькая, стройная, светлые волосы рассыпались по плечам.

— Тебе куда? — опять крикнул Степан уже более нетерпеливо.

— Отвезите меня домой, — вдруг сказала девушка, и оба мужчины вздрогнули. Голос был девический, тонкий, но какой-то настолько отрешенный, что можно было бы назвать его замогильным. Просто такое сравнение не приходило в голову, потому что было яркое солнечное утро, и о могилах никто не вспоминал.

Шоферы переглянулись озадаченно. Оба почувствовали что-то неладное. Слишком уж странным был этот голос, шедший из-под руки, прикрывавшей лицо.

— А куда? — переспросил Степан. — Где твой дом-то? Далеко ехать?

— Я не знаю, — послышалось в ответ. — Отвезите меня домой, пожалуйста. — Девушка помолчала секунду или две, а потом вдруг повторила, как автомат, машинально: — Пожалуйста, отвезите меня домой. Прошу вас. Отвезите меня домой…

— Эк завелась, — крякнул Степан досадливо и взглянул на Алексея вопросительно, желая узнать, что думает напарник. Алексей на самом деле ощутил интерес к происходящему. Теперь он уже не так думал о выволочке в гараже за опоздание, как хотел понять, что же такое случилось с девушкой.

— Да где дом-то твой? — опять выкрикнул Степан. — Ты руку-то убери, что ты себе лицо закрываешь? Ты пьяная, что ли?

Голос у него был не злой, а просто нетерпеливый. Он хотел и девушке помочь и денег, может быть, заработать, и при этом в гараж не опоздать по возможности…

Девушка сделала еще шаг на его голос и споткнулась о выбоину на асфальте. Она вскрикнула и чуть не упала, взмахнув беспомощно руками.

В эту секунду оба водителя чуть не вскрикнули. Лицо девушки открылось, и оба они увидели, что на месте глаз девушки находятся два больших красных пятна…

Пятна были кроваво-красного цвета, в лунках запеклась кровь сгустками. А самое главное, не было видно самих глаз, совсем. Ни белков, ни зрачков. Как бы ни заплыли глаза у человека, все равно хоть маленькая щелочка да останется.

— Что это? — вскрикнул Алексей, подскакивая на своем сиденьи.

— Ну и дела, — протянул Степан, решительно открывая дверцу и вылезая из кабины. Алексей последовал его примеру, и вскоре они оба с двух сторон стояли возле девушки, которая уже успела оправиться от растерянности, когда чуть не упала, и опять закрыла лицо руками. На этот раз она стояла, закрыв ладонями глаза, и дрожала.

Алексей явственно ощутил, какой крупной дрожью дрожит ее хрупкое тело, когда нерешительно прикоснулся к локтю.

— Да что с вами, девушка? — спросил он.

Уже было понятно, что она не пьяная. Было ясно, что с ней произошло что-то неладное.

— Адрес-то скажете? Мы вас довезем, — предложил Степан еще раз. Он решил, что по такому случаю можно и опоздать на работу. Он еще не понимал, что произошло, но было понятно, что они столкнулись с чем-то страшным, с какой-то бедой…

— Фурштадтская улица, дом двадцать девять, — вдруг произнесла девушка, продолжая дрожать всем телом.

— Это ваш адрес? — допытывались мужики, и тогда она повторила номер дома и добавила еще квартиру. А после этого вновь завела свою мольбу о том, чтобы ее скорее отвезли домой.

— Ладно, — сказал решительно Степан, обращаясь к напарнику: — От нее все равно ничего не добьешься. Поехали, пусть тут стоит. — Не успел Алексей ничего ответить, как девушка вздрогнула, затряслась еще сильнее и неожиданно сказала безучастно:

— Я ничего не вижу… Я ничего не вижу. — Она отняла руки от лица, и шоферы отшатнулись как по команде. Глаз у девушки действительно не было. Только ярко-красные лунки на тех местах, где должны быть глаза…

Девушка так и стояла, опустив по швам руки и замерев, подставив свое лицо солнечным лучам.

Через несколько секунд первым пришел в себя Алексей и выдавил что-то про милицию и «Скорую помощь»…

— Нет, — вдруг ответила девушка. Голос ее задрожал. Он утратил свою безжизненность, и теперь в нем явно чувствовалась мольба, как и прежде, когда она просила отвезти ее.

— Домой, — повторила она, умоляя. — Домой… Фурштадтская, двадцать девять, квартира сто два.

— Ладно, — помотал головой Степан. — Надо отвезти. Давай, Леха, бери ее за другую руку, посадим в кабину.

— Втроем нельзя в кабине, — отозвался Алексей, — гаишники…

— Насрать, — коротко ответил Степан, и напарник кивнул. Действительно, насрать…

Они посадили девушку в кабину и тронулись. Теперь она сидела между ними, не шевелясь и ничего больше не говоря, опустив руки и не закрывая лицо. Водители молчали и боялись заглядывать в лицо своей пассажирке…

* * *

По утрам я отключаю телефон. Вернее, отключаю я его поздно ночью, специально для того, чтобы с утра мне не мешали звонками. По утрам я сплю. Крепко, и почти без сновидений.

Потому что работаю я по ночам.

Вы спросите меня, кто я такой… Почему работаю по ночам? Шахтер, доменщик, милиционер? Или, не дай Бог, рэкетир?

Нет, не то и не другое. И не третье тоже. Я врач. Тогда вы подумаете о том, что я работаю в больнице и у меня частые ночные дежурства. И вновь ошибетесь. Я частный врач, и мне не надо ходить ни в какую больницу на службу, тем более на ночную.

Отчего же я — частный врач — работаю по ночам? Отчего мне не спится? Ведь я сам хозяин своего времени…

Но это не так. Хозяева моего времени — мои клиенты. А они предпочитают ночное время для лечения. Почему? Потому что я — криминальный доктор, а не обычный.

Раньше я, точно, работал в больнице. Раньше все где-то работали, отсиживали положенное время за копеечную зарплату. Но это было уже давно. Так давно, что кажется неправдой.

Из больницы я уволился уже несколько лет назад и перешел на частную практику. Никогда государство не заплатит за труд положенную сумму. Всегда будет обманывать и недоплачивать. И львиную долю будет забирать себе, а тебе швырять жалкие крохи… Так было всегда, и, боюсь, будет впредь. Тоже всегда. Как писал в свое время Мандельштам:

И государства жесткая порфира
Как власяница грубая, бедна…

Бедна порфира нашего государства. Ох как бедна… Насколько жестка, настолько и бедна…

Ты будешь «пахать» на государство, а потом оно жестко швырнет тебе гроши, а все остальное, что ты заработал, бережливо положит в свою казну. И будет на эти заработанные тобой деньги вести какую-нибудь очередную бесконечную войну с каким-нибудь маленьким, но гордым народом. За твои кровные, между прочим… И тебя еще будет потом упрекать в непатриотичности.

Нет уж, спасибо. Я все это раскусил уже довольно давно и не согласен участвовать в этих игрищах. Из больницы я ушел, и постепенно у меня сложилась довольно многочисленная частная клиентура. И я зажил так, как следовало зажить давно всякому разумному человеку…

Профессия, тем более, у меня отменная. Я — дерматолог. Многие люди, сталкивавшиеся с этим, понимают, какое это золотое дно, если правильно поставить дело. Если не сидеть в казенной больничке, излечивая застарелый сифилис и гонорею у алкоголиков и бомжей, а лечить тех, кто действительно хочет поправиться.

Потому что алкашу это вообще не интересно. Сколько я их перевидел в больнице за первые годы, когда работал там по распределению после института! Зачем алкашу из коммуналки лечиться? Он и так помрет в свое время. Гораздо раньше, чем загнется от сифилиса… Просто помрет от водки и дешевых вин.

Они и лечиться толком не хотели. Зато теперь, стоило мне выйти на нужный уровень, я оказался крайне важным человеком. У меня появилась клиентура, которая очень озабочена своим здоровьем и готова платить за него настоящие деньги.

Их и лечить имеет смысл. Они выполняют предписания, они способны купить хорошие лекарства.

Одна беда — они любят приходить к доктору со своими проблемами ночью. Даже не знаю почему, но это факт. Есть такая категория людей — они не переносят света дня. Вся их жизнь проходит под покровом темноты. Под покровом ночи они делают свои делишки, и ночью же приходят к врачу.

Так что я сплю до двенадцати часов дня, или даже до часу. Встаю, занимаюсь своими делами, а больных начинаю принимать только после девятнадцати.

Основной наплыв бывает между десятью часами вечера и часом ночи.

Приезжают валютные проститутки, всякие юнцы, подцепившие заразу и умоляющие спасти их… Кого только у меня не бывает.

Так что спать я ложусь только под утро, ощущая приятную тяжесть своего кошелька.

Ибо платить по заслугам они умеют, и за мое мастерство им ничего не жалко. Вот, например, проститутка… Она чувствует, что очередной клиент ее заразил. Что ей остается делать? Заражать других и дальше? Это очень опасно. Во-первых, можно попасться за это в милицию. Есть такая статья — умышленное заражение венерическими болезнями… Пока ты просто проститутка, и никто не жалуется на то, что ты его заразила, тебе никто ничего не сделает. И никакой милиции можно не опасаться. А вот после заражения… Это уже совсем другой коленкор. Тогда тебя возьмут и торжественно, под барабанный бой посадят в тюрьму. И гордо отрапортуют наверх о том, что славно борются с «негативными проявлениями». Знаем мы их…

А может быть еще гораздо хуже. Ты заразишь какого-нибудь «крутого» человека. А он возьмет да и «пришьет» тебя… Так что нет — лучше быстро вылечиться. Но где? В диспансере тебя поставят на учет. Хотя и это не так уж страшно, если подумать. Но беда в том, что лечить там тебя будут неделю или две. А это уже серьезный простой для валютной проститутки. Она не может позволить себе двухнедельный незапланированный отпуск.

Тут-то она и бежит ко мне. Прибегает и говорит:

— Феликс, дорогой! Вот тебе сто или двести «баксов», только вылечи меня за один или два сеанса. Чтобы я к послезавтрашнему дню была в порядке…

Вот это хороший и благородный разговор. А поскольку делать я все это отлично умею, моя репутация растет не по дням, а по часам.

Думаете, я публикую где-нибудь свою рекламу? Ничего подобного. Так делают только глупые начинающие. Про меня просто известно всем и каждому, что это я умею делать хорошо и быстро. Это — самая лучшая реклама.

Или приезжает «крутой» мужчина. Машина у него вся импортная, блестящая, сам он — страхолюдный, бритый, с головы до ног облитый французским одеколоном. И кричит:

— Через неделю жена из заграницы возвращается, а я три дня назад что-то подхватил нехорошее. Нельзя ли мне это немедленно вылечить?

Вот тут ты его осматриваешь и ласково так говоришь:

— Да, и вправду, подцепили вы нечто… Триппер называется. Надо лечить. — И тогда он начинает плакать и говорит, что ему надо срочно. А срочно — это будет долларов триста. Смотря по толщине его физиономии…

Это вам не в диспансере алкоголиков бесплатно лечить. Хотя, конечно, и тут требуется кое-что вроде мастерства и профессионализма. Надо владеть методикой, знать препараты. Потому что ответственность большая. Не дай Бог я его полечу, а потом болезнь у него не пройдет. Тут у меня могут быть крупные неприятности.

Я занимаюсь этим делом уже почти четыре года. Через мои руки прошло много этой швали. Кого-то уже и нет — убили при разборках. Это у них обычное дело. Кто-то уехал на Запад, а кто-то — на Восток. На очень дальний восток, в сторону Магадана…

Сейчас все задаются вопросом — отчего это новые русские живут с таким шиком, так роскошествуют и не знают удержу? Я отлично знаю ответ на этот вопрос. Это все от того, что у них мало времени. Им надо жить сейчас, немедленно взять от жизни все. Побольше и подороже. Только хапнул — и сразу надо бежать что-то покупать, проматывать, сорить деньгами. Потому что очень скоро убьют или посадят. «Новый русский» живет хорошо, но недолго.

Есть у меня и постоянная клиентура. Они-то меня и рекомендуют своим знакомым. Знают, что я — могила.

К своим тридцати пяти годам я приобрел весьма респектабельную внешность и кое-какой капитал. Смешно говорить, конечно. Что мои капиталы в сравнении с капиталами моих клиентов…

Зато меня никто не убьет. Я всем нужен. Какой бы страшный бандит не обратился ко мне, я его не боюсь. Я — доктор, который его лечит.

Моя мама сначала очень боялась того, что я свяжусь с ужасными людьми и погибну. Она говорила:

— Феликс, не надо тебе этих шальных денег. Сиди лучше спокойно в своем диспансере. Там хоть денег поменьше, зато ты не на виду. А то неровен час, что-нибудь случится.

— Что со мной может случиться, мама? — спрашивал я, хотя прекрасно понимал, что отчасти мама права. Но надо же было как-то ее успокаивать. Пожилые люди с трудом понимают истинную сущность того, что сейчас происходит. Им все кажется, что можно переждать, пересидеть, а потом все нормализуется, все станет как прежде. Или почти как прежде.

— Мало ли что может случиться, если ты окружен такими подозрительными людьми, — говорила мама, пожимая плечами. — От них чего угодно можно ожидать. Вот я недавно смотрела по телевизору…

Но тут я прервал маму. Мне не хотелось слушать о том, что она смотрела по телевизору. Мне слишком хорошо известно, как много страшного происходит в жизни. Такого все равно по телевизору не показывают.

Беда с этими стариками. Как им объяснишь, что того, что происходит сейчас, не пересидишь, не переждешь. Как говорится, поезд уже ушел. И рельсы разобрали. Старики еще не до конца поняли, что мы уже не просто погружаемся в трясину глобального криминала. Мы уже погрузились и сидим в нем по самые уши. И никакого пути обратно у нас нет.

«Процесс пошел», — как сказал лидер перестройки в свое время. Теперь он уже зашел слишком далеко.

В конце концов мама успокоилась относительно меня и моего будущего. Вернее, смирилась с неизбежностью. Пусть уж сын будет криминальным доктором и залечивает триппер у проституток и высокопоставленных бандитов. Пусть, если они за это хорошо платят. Все же я работаю по специальности.

Единственное, что неудобно во всем этом — это ночная работа. Допоздна горит свет в моем кабинете, где я принимаю поздних посетителей. Я осматриваю их, делаю назначения, выписываю лекарства…

А на следующий день сплю до полудня. И телефон, естественно, отключаю.

Так что в тот день я был немало раздосадован, когда в десять часов утра был разбужен настойчивыми звонками в дверь. Кто-то отчаялся дозвониться до меня по телефону и явился собственной персоной.

С этим тоже ничего не поделаешь. Мои постоянные клиенты слишком хорошо мне платят, чтобы я мог отказывать им в помощи, даже если для этого приходится просыпаться пораньше. Зря я, что ли, клятву Гиппократа давал!

Но то, что ожидало меня, не могло присниться мне даже в самом кошмарном сне.

Уж я не могу сказать про себя, что слишком впечатлителен. Да и, кроме того, невольно приходится много слышать о разном. Если уж ты лечишь такую публику, поневоле оказываешься в курсе многих вещей, так что ужасами меня не удивишь. Что только не происходит каждый день в нашем благословенном Петербурге…

И все же, все же.

— Скорее, Феликс, — вот были первые слова, которые выкрикнул мне стоявший на лестничной площадке Геннадий Андреевич. — Скорее, почему вы не отвечаете по телефону? — голос его был резким и раздраженным, но я не захотел отвечать ему в том же духе. Не оттого, что боялся его, а просто по лицу было сразу видно, что человек действительно вне себя и плохо отдает себе отчет в своих словах и поступках.

— Одевайтесь и поедем к нам, — кричал он возбужденно, дергая меня за голую руку. — Она хочет, чтобы приехали именно вы.

— Кто она? — не сразу понял я, хотя мне следовало сообразить это и самому. Из-за кого бы еще Геннадий Андреевич стал так волноваться?

— Юля! Юля! — выкрикнул страдальчески Геннадий Андреевич, и после не выдержал и закричал:

— Да не стойте вы столбом, одевайтесь скорее.

Я лихорадочно, не попадая ногами в штанины, натянул брюки, потом рубашку, но стоило мне потянуться за пиджаком, как гость нервно остановил меня.

— Там страшная жара на улице, — крикнул он. — И вообще я на машине… Не простудитесь. Давайте скорее.

Уже в машине, в сером «ситроене» последней марки, я все же спросил, что произошло.

Было уже понятно, что случилось нечто ужасное, в противном случае Геннадий Андреевич с его рыбьими глазами и не подумал бы нервничать. Но его слова о том, что Юля хочет меня видеть, говорили о том, что с его дочерью все нормально — она жива… Так что же случилось?

— Вот сейчас приедем, и вы сами все поймете. И заодно нам с женой объясните все, — ответил резко сидевший за рулем Геннадий Андреевич. Он вел машину сосредоточенно, не отрывая глаза от дороги. Вероятно, чувствовал, в каком находится состоянии, и не хотел рисковать.

— И Юле объясните, — продолжил он. — Потому что она сама ничего не понимает. Что произошло… — он неожиданно всхлипнул. Вот уж чего я от него никогда не ожидал. От этого негодяя… Но вместе с тем мне стало по-настоящему страшно за Юлю. Если уж эта гадина плачет, то дело нехорошо…

Что могло быть? Что могло случиться? Автомобильная катастрофа? Изнасилование? Что еще?

— Она твердит только, чтобы приехали вы, — произнес Геннадий Андреевич, смерив меня искоса ненавидящим взглядом. — Мы звонили вам все утро, но вы так и не соизволили поднять трубку.

— Но я же не знал, — машинально начал я оправдываться, но Геннадий Андреевич не стал меня слушать. Он был на самом деле вне себя. Губы его дрожали и были почти синего цвета — это оттого, что он их все время кусал.

Я понял, что он прекрасно знает, что произошло, просто не хочет об этом говорить. Может быть, он хочет, чтобы я посмотрел и сам сказал это…

* * *

Юля сидела в своей комнате на диване.

Когда я вошел к ней, она даже не подняла голову. Наверное, подумала, что это опять мать.

Но это была не мать, а я. Мать Юли, Людмила, действительно стояла за дверью, обмерев от всего того, что произошло.

— Она ослепла, — сказала она мне шепотом, как только я вошел в квартиру.

— Как ослепла? — не сразу даже понял я.

— Сейчас сам увидит, — сказал Геннадий Андреевич жене, входя в квартиру за мной следом. — Нечего вперед забегать…

И я увидел все это сам. Юля доверчиво подняла голову, когда я обнял ее за плечи, и я увидел все…

Юля не ослепла. Это совсем не то слово. У нее были вырезаны глаза. Оба глаза.

Еще два дня назад я видел их, они сверкали на лице Юли, они смотрели на меня, а теперь на их месте было два кроваво-красных углубления, лунки… Вместо Юлиных голубых глаз…

За что? Почему? И самое главное — кто?

Она была ослеплена. Я видел эти лунки, от которых сжималось сердце и слова застревали в горле. Видел запекшуюся кровь, тонкие прожилки на нежной коже. Это было невыносимо.

Ужаснее всего было то, что я на самом деле совсем недавно видел эти глаза на Юлином прелестном лице. А теперь вместо них на меня смотрели пустые беспомощные мертвые глазницы…

Я вышел из комнаты, сквозь зубы пробормотав что-то о том, что мне нужно поговорить с ее родителями и что все будет хорошо. Что могло быть теперь хорошо?

Просто я не мог пока что взять себя в руки и собраться с собственными чувствами. Ничего не мог сказать Юле. А она ждала от меня именно этого.

Выйдя из комнаты, я столкнулся взглядом с Геннадием Андреевичем и Людмилой, которые посмотрели на меня. Не знаю, на что они могли надеяться, но в их глазах я прочел надежду. Которая, конечно, тут же исчезла…

— Это уже не поправить? — спросила упавшим голосом Людмила.

— Зачем это было нужно? — как бы эхом отозвался Геннадий.

Несколько секунд я молчал, ничего не отвечая. Потом вспомнил о том, что нужно что-то сказать. Открыл рот, потом закрыл его. Глотнул воздуху. Это не помогло.

Дело в том, что я точно чувствовал, вернее, даже знал, если попробую сказать сейчас что-то, из этого все равно ничего не выйдет. Просто я завою, как волк. Или разрыдаюсь. А этого мне если и хотелось, во всяком случае, не здесь и не сейчас. Не потому, что я стеснялся этих двух людей. А из-за Юли, которая сидела одна в соседней комнате и прислушивалась. Из-за нее.

Потому что я любил Юлю.

* * *

Скелет любил романтику.

Тяга к головокружительным приключениям и борьбе за справедливость были ярко выраженными чертами его характера.

Еще в институте он больше всех стремился в строительные отряды летом, всегда был там заводилой и самым мужественным человеком. В студенческом общежитии он всегда висел на волоске из-за постоянных драк. Его могли отчислить почти каждый день.

И не потому он дрался, что просто кулаки чесались, а опять же из-за тяги к справедливости. Он не мог пропустить мимо себя хулигана, хама. Особенно не любил он грубости. Так что почти каждая дискотека в общежитии заканчивалась тем, что Скелет вел кого-то во двор и «разбирался» с парнем, грубившим девушкам и оскорблявшим общественный порядок.

А поскольку Скелет не понимал чувства меры, зачастую такие «разборки» заканчивались плачевно. Хулиган бывал жестоко избит железными кулаками разъяренного Скелета.

Он был бы любимцем всех девушек института, если бы не исключительная худоба. Кости буквально выпирали из всех частей его тела. Поэтому его и прозвали Скелетом.

Эта кличка сохранилась за ним и потом, уже после института, когда он пошел служить в милицию.

Отчего Скелет стал лейтенантом милиции? Кое-кто этому удивлялся тогда, но только не те, кто близко знал Скелета. Те, кто знал его с самого первого курса, понимали, что быть обычным инженером-инженер-электриком Скелет просто не сможет. Он умрет от скуки, от невозможности каждодневно бороться за справедливость. Будучи инженером, это сделать трудно. А вот милиция представлялась Скелету именно тем местом, где каждый день можно быть активным борцом.

За что борцом? Этого вопроса он себе не задавал. У него были четкие внутренние представления о том, как должны себя вести люди и как должны складываться их взаимоотношения. Наверное, эти представления были примитивными и отдавали кодексом чести мальчишек из провинциального двора. Наверное. Но Скелет хотел жить именно так. И других заставить жить по этим законам.

Есть правда и есть неправда. Есть справедливость и есть несправедливость. Для него все было достаточно просто в мире.

И не то, чтобы Скелет был таким уж примитивным человеком. Нет, он даже иногда читал книжки и пару раз бывал в театре, пока учился в институте. Так что он был даже в меру образованным мужчиной. Просто ему было просто и привычно не усложнять жизнь моральными категориями. Он считал, что все в мире можно уложить в простую схему — честно и нечестно…

В милиции он прослужил четыре года. Единственное, что он вынес оттуда, было представление о том, что там ему не место.

Скелет не понимал, что для того, чтобы восторжествовала правда и справедливость, нужно написать три рапорта, два протокола и пять служебных записок. И что хулигана нужно не бить палкой по голове, а вести его в отделение. И что мерзавца нужно не пристрелить на месте, а долго судить, чтобы в конце концов оправдать…

После очередного случая начальство вызвало Скелета и сказало ему:

— Знаете, товарищ лейтенант, вам надо было бы шерифом в Америке быть, да и то не сейчас, а в прошлом веке. Вот там бы вы были на месте. Пистолет под рукой, звезда на груди, а закона нет. А в милиции вам делать нечего.

Вот так ему и сказали.

Скелет не слишком сопротивлялся, потому что понимал — начальство право. Ему и самому претила вся эта бюрократия. Нет, это было не для него, не дни Скелета. Он считал, что очевидное преступление требует немедленного реагирования и немедленного наказания. И нечего тут писанину разводить.

И если хулиган разбил витрину в магазине, его нужно не в отделение милиции тащить и не писать на него пять протоколов с последующей передачей в суд, а просто взять дубинку и тут же на месте, возле разбитой витрины, избить его до полусмерти, чтобы впредь неповадно было. А потом уже можно отпустить домой. Пусть ползет, если еще сможет…

Правда, Скелет успел получить прописку и однокомнатную квартиру за годы своей службы в милиции. Так что можно сказать, что все было не так уж страшно. Он внял словам начальства и уволился. Или можно сказать, что они расстались с милицией по взаимному согласию.

«Слава Богу, — вздохнуло начальство, когда это случилось. — Пока он никого не успел убить, мы от него отделались. Пусть в другом месте дров наломает».

«Слава Богу, — подумал Скелет, надев гражданскую одежду. — Теперь я свободный человек и могу делать все, что захочу».

Делать он умел не слишком много, но для него этого было достаточно. Уже пять лет Скелет служил в частном охранном агентстве и считался частным детективом. Это на Западе частный детектив что-то из себя представляет. Это там с ним случаются разные приключения. Здесь же работа Скелета была рутинной, почти такой же, как в милиции. Просто тут он не был офицером, должностным лицом, и не нужно было ни каждый свой шаг писать три объяснительных.

Он сопровождал ценные грузы, обеспечивал безопасность поездок и переговоров всяких высокопоставленных бизнесменов. Это тоже не было его стихией. Зато могло служить отличным прикрытием для всякого рода других дел, которыми теперь занялся Скелет.

Все-таки он был неглупым человеком и за истекшие пять лет приобрел определенный авторитет в Петербурге. Теперь к нему часто обращались разные люди и просили сделать то или иное.

Один человек попросил проследить за его женой и выяснить, изменяет ли она ему, а если изменяет — то с кем. Скелет все выяснил и даже представил фотоматериал на эту тему. Бизнесмен ломал себе руки и рвал последние волосы на почти лысой голове, глядя на принесенные Скелетом снимки. Но денег заплатил много.

Другой просил узнать, каковы взаимоотношения одного коммерческого банка с «крышей». Что это за «крыша», и не собирается ли банк с ней расставаться. Тут уж помогли старые и многочисленные связи Скелета. Так что это задание он тоже выполнил.

Это уже как-то напоминало ему романтику. Он действовал в одиночку, шел на определенный риск. Что-то узнавал, выведывал. Это была романтика. То, чего всегда так недоставало ему в милиции, да и вообще в жизни.

«Доволен ли я тем, как живу? — спрашивал себя Скелет. — Да, — отвечал внутренний голос. — У меня есть деньги, квартира, я холост. Могу жениться, только пока не хочу. У меня интересная работа. Я рискую и в одиночку иду навстречу опасности».

Скелет иногда любил высокопарные выражения. Они казались ему отвечающими его приподнятой натуре.

Он как раз сидел в ванной и размышлял о разных разностях, когда раздался телефонный звонок.

Скелет не любил телефон. Каждый раз, когда звонил телефон и он снимал трубку, то слышал о чем-то неприятном. Никто не звонил ему, чтобы предложить пойти в кино. Никто не звал в гости на день рождения. У Скелета не было друзей. Те, что были, давно пропали куда-то. То ли они не хотели с ним общаться, то ли он сам как-то их отпугнул… Старые институтские товарищи отшатнулись от него, узнав, что он ушел из органов и связался с криминальным миром. С милицейскими друзьями Скелет сам не хотел общаться. А со своими нынешними знакомыми он не находил ничего общего.

Они были преступниками, бандитами, рэкетирами. А он считал себя рыцарем без страха и упрека, отважным бойцом-одиночкой в море человеческой мерзости и несправедливости.

Что между ними могло быть общего? Они общались по делу, и довольно плотно, их миры соприкасались — преступный мир и внутренний мир Скелета.

Скелета все знали и уважали, он во многом разбирался, и ничем себя не запятнал перед криминальным сообществом. Но и только. Сам он считал себя гораздо выше этих людей. Они хотели денег, а он хотел справедливости.

Деньги он тоже хотел, но совсем не в той степени, что они. Деньги были нужны просто для жизни.

Скелет хотел быть настоящим мужчиной.

Зазвонил телефон, и ему пришлось встать из теплой ванны, в которой он лежал уже полтора часа, иногда добавляя горячей воды, чтобы совсем не замерзнуть. Он поднялся, вода стекала с него и он, глянув в зеркало, в очередной раз подумал о том, до чего привязчивы клички и как люди к ним привыкают. Он давно уже оброс жиром, и никакие кости не были видны. Вполне упитанный и даже разленившийся мужчина… Тем не менее кличка Скелет так и ходила за ним по пятам.

Звонил Феликс. Скелет прекрасно помнил его. Никогда он не болел венерическими заболеваниями, но однажды ему потребовалось редкое лекарство и по совету своих нынешних коллег Скелет обратился за помощью к доктору Феликсу. Про этого Феликса все так и говорили — «наш доктор»…

Скелет и прежде был о нем наслышан, потому что в среде, где он теперь вращался, каждый второй заболевал регулярно чем-нибудь нехорошим. Кстати, и поэтому Скелет не считал этих людей ровней себе.

И эти люди часто упоминали имя Феликса, говоря между прочим друг другу: «Вечером я не могу быть, мне нужно к доктору». Или: «Доктор велел три дня не пить алкоголь, чтобы таблетки подействовали». Все знали, что имеется в виду доктор Феликс.

Тогда этот доктор помог Скелету и достал для него редкое импортное лекарство. Но с тех пор они не виделись. Так, осталось какое-то воспоминание о том, что доктор Феликс — приличный спокойный человек. Вот и все.

— Мне посоветовали обратиться к вам, — раздался в трубке голос доктора, едва только они поздоровались.

— А что случилось? — осторожно поинтересовался Скелет. С чего бы это доктору посоветовали к нему обратиться? Обычно это к доктору обращаются, а не наоборот…

— Ничего особенного, — ответил доктор. — Просто есть одно дело и очень бы хотелось, чтобы вы за него взялись. Сказали, что лучше вас никто не справится.

— А кто сказал? — задал опять вопрос Скелет. Это немаловажно, кто сказал, а в таких делах, которыми он теперь занимался — едва ли не решающий вопрос. Что это за дело и что имелось в виду, когда было сказано, что Скелет справится лучше других?

— Кто вам меня рекомендовал? — хотел выяснить Скелет. Но на сей раз его настойчивость не была вознаграждена. Доктор оказался довольно твердым человеком.

— Какая разница? — ответил он. — Дело хорошее, и мы с вами все равно лично знакомы. Так зачем вам знать, кто рекомендовал? Я и сам бы мог к вам обратиться. Разве не так?

— Хорошо, — сдался Скелет. — Вы мне однажды помогли, и я ваш должник. Где мы встретимся?

Был уже вечер, и он не хотел выходить из дома. Не потому что боялся, а просто устал за день. Он в этот день с самого утра работал — обеспечивал безопасность переговоров двух каких-то финансовых тузов, которые решили встретиться и поговорить в Петербурге.

Пока тузы сидели в прохладном офисе с кондиционерами и решали судьбу этой несчастной страны, Скелет вместе с еще одним человеком стоял недалеко, в душном и жарком коридоре.

Тузы беседовали неторопливо, попивали напитки со льдом и, вероятно, думали, какую цену назначить за доллар на ближайших торгах биржи и как бы еще покруче ограбить своих соотечественников. Скелет же их добросовестно охранял. Это входило в его представления о рыцарском кодексе чести. В конце концов они заплатили за охрану, и теперь его долг — охранять их все оплаченное ими время. Когда время закончится, Скелет попрощается и уйдет. И если после этого кто-то захочет всадить по пуле в их наглые толстые рожи, Скелет не будет возражать. Время закончилось, его служба истекла и пусть мордастые сами беспокоятся о себе…

Но заплачено было за целый день, так что Скелет сильно устал торчать на жаре и присматриваться к окружающим. Теперь он уже полтора часа сидел в ванной и «отмокал» — отходил после тяжелого дня.

— Вы могли бы приехать ко мне, — сказал он Феликсу. — Вы ведь на машине?

— Я не один, — ответил тот. — Было бы здорово, если бы вы приехали ко мне домой. Вы же у меня бывали.

Они препирались несколько секунд, после чего Скелет нетерпеливо сказал:

— Хорошо. Я сейчас приеду, если у вас такое срочное дело.

Он не любил спорить по пустякам. Если этому доктору так уж хочется, чтобы он приехал — пусть. Он приедет. Вряд ли это специально подстроенная ловушка. У Скелета были враги, как и у всех, и они могли сделать ему ловушку и заманить его, но Скелет не думал, что доктор Феликс может быть к этому причастен. Криминальные доктора не занимаются такими делами — это слишком опасно. У них другой бизнес.

Криминальный доктор живет до тех пор, пока молчит и ни во что не встревает. Лечит и все. Лечит всех и ничего ни про кого не знает. Ни в чем не участвует. В противном случае жить ему останется не больше нескольких дней.

Так что это не ловушка. А если так — то отчего бы не сделать приятное доктору?

Скелет не собирался болеть сифилисом или чем-то в этом роде, но с кем не бывает… Пусть уж лучше доктор будет доволен.

Машину Скелет имел самую обыкновенную — пятерку «Жигули». Пусть всякие молокососы разъезжают в «мерседесах». Да еще всякие богачи, которые не боятся «засветиться». Но только не он. Зачем ему привлекать к себе лишнее внимание?

Теперь каждый гаишник только и делает, что высматривает в потоке машин на улице иномарку, чтобы остановить ее и, придравшись к чему-нибудь, оштрафовать владельца. Они, похоже, просто с этого живут. Такое создается впечатление.

Скелет этого не хотел. К его старенькой машинке никто не привязывался, на него вообще никто не обращал внимания. Это было как раз то, что нужно.

Скелет всегда держал машину под рукой, рядом с домом. Это было необходимо, ведь что-то срочное могло случиться каждую минуту и тогда следует действовать быстро.

Адрес Феликса он помнил отлично — у него вообще была феноменальная память на имена и адреса. Держал в голове даже то, что, казалось, никогда не должно было пригодиться.

В дороге Скелет, автоматически ведя машину по улицам, прикидывал, чем мог быть вызван такой звонок Феликса. Что ему может быть нужно? Прикрытие от какой-нибудь заезжей банды?

Свои его бы никогда не тронули. Теоретически могут «наехать» какие-нибудь залетные «беспредельщики» и не поглядеть на то, что он доктор. Но на этот случай Феликс легко мог найти защиту и без Скелета. Его бы выручил любой постоянный клиент-пациент. Наверняка есть такие, которые цепляют какую-нибудь гадость каждую неделю. Они охотно защитят Феликса от приезжих бандитов.

Доктор был дома не один. Кроме него был еще невысокий плотненький человечек с острыми злыми глазами — чрезвычайно неприятный тип. Скелет даже удивился, что такой приятный человек, как доктор, дружит с такой явной мразью. А что мразь — это было сразу видно.

Феликс усадил Скелета на диван и предложил ему выпить. У них со вторым человеком уже были в руках бокалы из толстого стекла, в которых плескалась какая-то темная жидкость.

— А что у вас есть? — спросил Скелет.

— А что вы предпочитаете? — отозвался Феликс радушно. — Есть водка, коньяк, ликер. Все, что пожелаете. 

Он указал на бар, стоявший в углу комнаты.

Состояние у обоих пригласивших Скелета было какое-то взвинченное.

— Я пока пить не буду, — осторожно сказал Скелет. — Давайте сначала поговорим. Что у вас случилось?

Мужчины переглянулись, как бы решая, кто будет говорить. Потом мразь пожала плечами, и Феликс начал.

— Мне начать с самого дела, или с того, чего мы хотим от вас? — спросил он. Скелет задумался. Ему, лично, кое-что не понравилось здесь. Кто этот незнакомый мужчина? Зачем он тут? А самое главное — чего от него хотят? К чему все эти разговоры о водке и коньяке? Коньяк он и на свои выпьет, и не для этого же его позвали сейчас…

— Давайте с дела, — ответил он сухо. Потом мотнул головой в сторону незнакомой мрази и сказал неприязненно:

— А это кто такой? Я не люблю с незнакомыми…

— Меня зовут Геннадий Андреевич, — вставил незнакомец, кашлянув нерешительно.

— Мне это ничего не говорит, — ответил Скелет и вопросительно взглянул на доктора.

Он пока что не понимал, что связывает этих двух людей между собой. Человек, назвавшийся Геннадием, был гораздо старше Феликса. Ему на вид было здорово за пятьдесят — невысокий, крепкий, с брюшком. Много седых волос. Вид вполне благообразный. Этакий чиновник средней руки из мэрии… Что он тут делает и почему вообще сидит тут?

— Можете называть меня Гена, — добавил незнакомец, видимо решив, что это необходимо для оживления обстановки.

— Это необязательно, — коротко бросил Скелет. Его было не купить на эти вещи. Гена, Вася, Паша… Какая разница?

— Вы сами сейчас все поймете, — сказал торопливо Феликс и отпил жидкость из своего стакана. — Вы действительно не хотите коньяку?

— Нет, не хочу пока, — ответил Скелет и поторопил хозяина: — Давайте ближе к делу.

Тот встрепенулся и сказал быстро:

— Мы хотим, чтобы вы нашли некоего человека. Или неких людей, если говорить точнее.

— Каких людей? — хмуро поинтересовался Скелет.

— Мы не знаем, каких, — ответил Феликс. — Просто произошло ужасное несчастье, и мы хотим найти виновников. Вот Геннадий Андреевич хочет. — Он мотнул головой в сторону тихо сидевшего с краю незнакомца.

Наступила недолгая пауза. Скелет больше не считал нужным задавать дополнительные вопросы и торопить развитие событий. Пусть теперь сами все рассказывают.

— У меня есть невеста, — начал вновь Феликс, явно делая над собой усилие и заставляя себя выдавливать слова. Они ему давались нелегко, Скелет это почувствовал.

— Моя невеста Юля шла по улице поздно вечером. На нее напали и похитили.

— Так нужно ее найти? — спросил Скелет, все еще ничего не понимая.

— Нет, она нашлась, — ответил Феликс и отпил еще один большой глоток. — Ее похитили, посадили в машину и завязали глаза. Потом куда-то отвезли. И там ее ослепили. — Феликс сказал это, и стакан в его руке задрожал, а голос как будто сорвался.

«Бедняга, волнуется», — подумал Скелет с сочувствием.

— Что значит — ослепили? — спросил он осторожно: — Зачем ослепили? За что?

— Ни за что, — ответил Феликс и потом упавшим голосом еле слышно добавил: — У нее вырезали глаза.

Как будто что-то пронеслось в воздухе, как будто что-то упало и разбилось рядом.

— Вырезали глаза? — переспросил пораженный Скелет. Он всякое видел и слышал на своем веку, а за последние годы — в особенности. Но чтобы такое…

Феликс кивнул и опустил голову. Он подтвердил свои слова, но избегал повторять их.

Скелет молчал. Он должен был собраться с мыслями. Слишком необычную вещь он только что услышал.

— Они выдвигали какие-то требования? — наконец спросил он. — Вообще, зачем они это сделали?

— Об этом потом, — вдруг сказал сидевший молча прежде Геннадий Андреевич. — Сначала скажите, вы могли бы их найти? Мне нужно их непременно найти. Я хорошо заплачу, если вы найдете…

— А зачем вам это надо? — спросил Скелет и тут же прикусил язык. Внезапно он понял, кто этот мерзкий тип и что он делает тут сейчас в доме у Феликса.

— Вы ее отец, да? — спросил он сразу же. Мужчина кивнул и лицо его покрылось красными пятнами.

— Я хорошо заплачу, — повторил он, как будто старался убедить в чем-то Скелета, или как будто тот уже как-то выразил свое отношение.

— Постойте, — ответил Скелет, лихорадочно пытаясь вобрать в себя сказанное и осмыслить то, что ему поведали.

— За что это с ней сделали? Вероятно, это вас хотели за что-то наказать? Или от вас чего-то хотят? Хотя я никогда не слышал о таком способе наказания или шантажа…

Скелет говорил чистую правду. Такого он никогда не слышал. Могут избить, убить самого человека, если он что-то должен или не отдает. Или в наказание за что-то. Могут даже сделать то же самое с его родственниками. Но чтобы такое зверство…

— Вы что-нибудь должны? — спрашивал он у Геннадия. — Или вы кого-то предали? Заложили? Что вообще может быть от вас нужно?

Потому что даже если кто-то захотел сделать такое наказание, то наверняка не остался анонимным и каким-то образом дал понять потерпевшей стороне, и что ее настигла такая кара… В противном случае это никакая не месть. Ведь вся сладость мести как раз и заключается в том, чтобы жертва понимала, за что с ней это сделали…

— Я никому ничего не должен, — медленно и раздельно ответил Геннадий Андреевич. — А если кому-то и должен, то это обычные рабочие вопросы, и они решаются в рабочем порядке… Мои кредиторы совершенно не склонны к таким вещам. Да у них и оснований нет. Даже если я задолжал, я отдам с процентами, как положено. Нет, это не то.

— А если это просто месть? Кому-то вы наступили на любимую мозоль? — допытывался Скелет.

— Мы уже думали об этом, — сказал мужчина, нервно поеживаясь под красивым серым пиджаком в искорку.

— Ну и что? Вы вспомнили, кто мог бы вам отомстить таким образом?

Опять наступила пауза, в течение которой Геннадий беспомощно развел короткими руками и сказал:

— Нет. Никто не мог. Если бы я знал, кто это может быть, я не стал бы к вам обращаться. Но я ничего не могу придумать. Я обеспеченный человек, член правления нескольких акционерных обществ, и конечно же, у меня есть недоброжелатели. Есть и враги. Но совсем не такие, и не на том уровне, чтобы сделать такое…

Он был растерян, и Скелет почувствовал это. Он перевел взгляд на Феликса и пожал плечами.

— Знаете, — сказал он сдержанно, — если говорить по науке, то прежде всего должен быть мотив. В основе любого действия лежит мотив…

Скелет выучил это за годы службы в милиции. Именно с мотива и начинается раскрытие любого преступления. Кому это было выгодно? Ведь не искать же преступника среди всех пяти миллионов жителей Петербурга.

В основе любого раскрытия преступления лежит то, что ищут среди тех, кому это было выгодно. Таким образом, круг подозреваемых сразу же очень сужается.

Если такое сделали с невестой доктора и дочерью этого Геннадия, то нужно подумать, кому и зачем это было нужно. Не шантаж… Хорошо, не шантаж. Потому что в случае шантажа, преступники похитили бы девушку и, не трогая ее, предъявили бы свои требования.

Но они этого не сделали.

Месть? Это вероятнее всего. Но и в этом случае должны быть ниточки. Чья месть? Кто-то угрожал раньше? Нет. Кто-то позвонил потом и взял на себя ответственность? Нет. Кто-то торжествующе хохотал в телефонную трубку, прямо в ухо рыдающим родителям? Нет, не было и этого.

— Нет мотива, — сказал Скелет. — Где искать? Среди кого?

— На самом деле у меня есть кое-какое предположение, — сказал Феликс, откидываясь на спинку кресла и вытянув вперед ноги в пестрых полосатых носках.

Он помолчал, и в наступившей тишине произнес:

— Я тут навел справки… Дело в том, что прошло уже три дня с того утра, когда все это случилось…

— Мы все это время места себе не находим, — всхлипнул вдруг Геннадий из своего угла: — Жена все глаза выплакала…

— Я вас прекрасно понимаю, — вежливо сказал Скелет и подумал, что на этот раз он говорит действительно чистую правду. Как бы не был ему неприятен этот тип, он все же может его понять. Когда с твоей дочерью-невестой делают такое, можно переживать…

— Кстати, — вдруг произнес Скелет. — Вы не могли бы рассказать мне все подробно? Потому что я все еще почти ничего не понял.

— А вы найдете их? — поднял голову Геннадий Андреевич. Теперь глаза его горели огнем ненависти. Они были красные и воспаленные и в них светилось нечто, заставляющее содрогаться.

«Вот до чего можно довести обычного хапугу бизнесмена, — подумал Скелет, но тут же аккуратно поправился: — Не бизнесмена, а отца. Отца своей дочери». Это было совсем другое дело, и Скелету стало стыдно перед собой за свое неприязненное отношение к этому человеку. Просто он ничего не мог поначалу с собой поделать. Уж больно мерзкая рожа…

— Откуда я знаю, найду или нет, — ответил он спокойно. — Но уж во всяком случае подробности мне нужно узнать, прежде чем говорить вам о своем согласии.

— Ну хорошо, — сдался Геннадий. Ему было неприятно говорить об этом, и Скелет ему сочувствовал, но ничего не поделаешь.

— Три дня назад Юля пошла вечером к подруге, — начал Геннадий. — И после этого она не вернулась домой. А утром ее нашли на улице. Просто двое шоферов с поливалочной машины… Они увидели ее, и она попросила их довезти ее до дома.

— Сколько ей лет? — спросил Скелет.

— Кому? — не понял его Геннадий.

— Ну не поливалочной же машине, — досадливо сказал тот. — Вашей дочери, конечно. Юле.

— Девятнадцать, — ответил отец и содрогнулся всем телом. По нему прошла как бы судорога.

— Она может говорить? — задал следующий вопрос Скелет. Было уже понятно, что оба мужчины не способны к связному рассказу и нуждаются в наводящих вопросах.

— Может, — кивнул Геннадий, и продолжил:

— Она шла по улице Восстания, недалеко от Московского вокзала. Было около двенадцати часов. И подъехала машина. Ее посадили в эту машину насильно. Она ничего не могла сделать, народу вокруг никого не было…

— Марка машины? — быстро спросил Скелет, но отец безнадежно покачал головой:

— Она ничего не запомнила. Да и не разбирается она в марках машин… Ее посадили туда и завязали глаза. Потом заставили пригнуться и куда-то отвезли.

— Стоп, — вмешался Феликс, который все это время сидел молча в кресле, как будто находясь в прострации: — Стоп. Вы упустили одну важную деталь… Ее спросили сразу же, хорошее ли у нее зрение.

— Да, совершенно верно, — ответил Геннадий, морщась.

— Это очень важно, — повторил Феликс, принимая свою прежнюю позу отстраненности: — Потом я вам объясню.

— Они привезли ее куда-то, она не знает, куда, и после этого сделали укол.

— Какой укол? — спросил Скелет, уточняя, хотя уже в целом представлял себе картину преступления. Вот только мотив оставался совершенно неясен.

— Укол, вероятно, снотворный, — ответил Феликс. — Во всяком случае, когда Юля очнулась после наркоза, она уже была слепая.

— А после этого ее вывели из дома, где все происходило, посадили в машину, отвезли и оставили на тротуаре, — закончил Геннадий Андреевич, и его голос вновь задрожал: — Оставили ее на улице слепую. С вырезанными глазами…

— Да ладно вам, слезами горю не поможешь, — сказал Скелет, пытаясь успокоить этого человека. Все-таки горе у него…

— Оставили нам Юлю с вырезанными глазами, — повторил Геннадий и закрыл лицо руками.

— Знаете что, — сказал Скелет, обращаясь к Феликсу. — Теперь, наверное, самое время и мне выпить… Что вы там предлагали?

Доктор встал со своего кресла и налил гостю почти полный стакан водки. Скелет отказался от коньяка. Водка подходила к данному случаю как нельзя лучше.

Скелет отхлебнул водку, которая, к счастью, оказалась холодной, и подумал о том, что это — гиблое дело. Дело, которое не раскрыть. И никого он не найдет.

— Вы обратились в милицию? — спросил он на всякий случай.

— Конечно, — ответил Феликс. — Что же вы думаете? Конечно, сделали заявление. Оперуполномоченный приходил, бумаги писал.

— Ну и что милиция говорит? — поинтересовался Скелет равнодушно. Поинтересовался просто так, на всякий случай. Он лучше всех присутствовавших знал, что милиция может сказать в таких случаях…

— Милиция? — переспросил Феликс, доливая себе коньяку в опустевший стакан. — Милиция ведет следствие… Они возбудили уголовное дело и ведут следствие.

— Понятно, — вздохнул Скелет. — Вы не обижайтесь на глупый вопрос. Я просто так — на всякий случай.

— Ничего, пустяки, — ответил Феликс.

— Вот я и попросил найти вас, — сказал, вступая вновь в разговор Геннадий Андреевич: — Чтобы вы их нашли.

Водка приятным теплом растекалась по телу Скелета. Он ощущал, как расслабляется его организм. Он не слишком любил пить, и собирался вообще сегодня отказаться от выпивки, но история, которую он услышал, была уж слишком… Слишком тяжела и удручающа.

И смотреть на лица двух мужчин, рассказывающих ее, было тяжело. Отец и жених…

«Ничего себе, — подумал Скелет, — положеньице, в которое они попали. Мне — постороннему человеку, и то страшно слушать про такое. А каково им, могу себе представить. Да еще и рассказывать об этом… Только не смогу я им помочь. Где их искать?»

Он так и сказал вслух.

— Это какие-то маньяки, — произнес он слово, которое давно уже крутилось у него на языке. — Если все так, как вы говорите, и это действительно не месть и не вымогательство, то тогда это не может быть никто иной, кроме маньяков. Методом исключения, — добавил он для весомости своего утверждения.

Когда Феликс лез в бар за бутылкой водки для него, Скелет успел заметить, что там уже стоят две пустые бутылки из-под коньяка. Наверное, это доктор один выпил за прошедшие с того дни.

Интересно, сколько бы выпил сам Скелет, если бы с его невестой случилось такое?

— Дело в том, что я догадался, кто это такие, — произнес Феликс и замолчал. Он испытующе посмотрел на Скелета и продолжил: — Вы понимаете, что все эти три дня я только и делал, что думал о том, что произошло.

— Понимаю, — кивнул Скелет. — Расскажите, о чем вы догадались.

Феликс вздохнул и сказал:

— Это никакие не маньяки. Это обычный бизнес.

Наступила тишина, и Скелет на секунду подумал, что это алкоголь помутил рассудок бедного доктора.

— Самый обычный бизнес, — повторил Феликс. — Я все уже узнал. Нашел специалистов, и мне все объяснили… Дело в том, что для медицины нужны живые человеческие органы. Их пересаживают пациентам взамен больных и удаленных. Понимаете?

— Нет, — покачал головой Скелет. — Это сложно, доктор… Давайте расскажите понятно. Какой медицине, каким пациентам.

Феликс закурил сигарету и постарался взять себя в руки. Он внутренне собрался и пояснил свою догадку.

— Есть целые клиники, которые специализируются на пересадке живых органов взамен утраченных… Вот, например, у вас отказала почка. То ли она поражена заболеванием, то ли вы попали в автокатастрофу и она у вас раздавлена… Мало ли что. Так вот, вам могут пересадить новую почку. Это очень хорошо и здорово. А может быть и так, что вам выбили глаз… И тогда вам пересадят здоровый глаз, и вы снова сможете видеть этот мир. Правда, здорово?

Скелет уже начал понимать и оглянулся на Геннадия Андреевича. Но тот не реагировал на слова Феликса. То ли он уже слышал о его догадке, то ли его этот вопрос сейчас не интересовал…

— Здорово, — ответил Скелет. — Наверное, это очень дорого?

— Это безумно дорого, — ответил Феликс спокойно. — Это так дорого, что далеко не каждый может себе это позволить. А знаете, почему?

— Догадываюсь, — мрачно сказал Скелет. — Это ежу понятно… Потому что пересаживать нужно только живые человеческие органы. Глаза, например.

— Вот именно, — произнес со значением в голосе Феликс. — Этим клиникам позарез нужны человеческие органы для пересадок. И они, естественно, готовы платить за них приличные деньги. — Доктор оживился и продолжал: — Проблема заключается именно в том, чтобы эти органы добыть из тел людей. Их можно купить, и раньше именно так и поступали. Органы покупали у людей в слаборазвитых странах — в Латинской Америке или в Индии. Или еще где-нибудь в этом роде. Но почему нельзя предположить, что эти же органы можно не купить, а просто отнять?

— Вы подумали об этом сразу после того, как узнали о том, что у вашей Юли первым делом спросили, хорошее ли у нее зрение? — спросил Скелет, вспомнив слова Феликса, вставленные в рассказ о похищении.

— Ну да, мне это сразу пришло в голову, — ответил тот. — И я кинулся консультироваться у специалистов. И узнал, что мое предположение вполне реалистично.

— Ну что ж, — сказал Скелет почти облегченно. Он на самом деле переживал этот рассказ и теперь как бы даже обрадовался тому, что все может обернуться не так плохо, как раньше казалось.

— Теперь вам остается найти эту клинику, а потом и преступников через нее. И дело в шляпе, — сказал он, прекрасно понимая, что дело в шляпе не будет. Но это все же хоть какая-то ниточка…

— В России таких клиник нету, — ответил надтреснутым голосом Геннадий Андреевич. Видимо, Феликс уже успел все ему рассказать.

— Да, такие клиники есть только за рубежом, — сказал Феликс. — Вот, например, по глазам специализируется один институт в Италии. Похоже, они открыли золотую жилу. Зачем покупать глаза у людей в Латинской Америке, если их можно просто получить нелегальным путем из России. Глаза те же самые, а расходы гораздо меньше.

— А сколько стоит человеческий глаз на мировом рынке? — поинтересовался Скелет. — Наверное, есть такие расценки. Вы не узнавали?

— Это невозможно узнать, — сказал доктор. — Во всяком случае я узнал, что вся операция по вживлению глаза человеку стоит пятьсот тысяч.

— Чего? — переспросил Скелет.

— Чего — чего?

— Чего пятьсот тысяч? — пояснил Скелет. Цифра не укладывалась у него в голове.

— Долларов, конечно, — отрезал доктор. — А вы думали — итальянских лир? Или рублей? Нет, это дорогое удовольствие. Не всякому по карману. Ну и конечно, если глаза покупать, то все равно ни один даже самый бедный человек где-нибудь в Боливии не продаст свой глаз меньше чем за десять-пятнадцать тысяч долларов. Сумасшедших же нету.

— А у нас, в России, бандитам можно заплатить одну тысячу. Или даже меньше, — подвел итог этому размышлению Скелет. Он точно знал, что это именно так. За тысячу долларов многие пойдут на убийство. Да что там, и за меньшее пойдут…

Тысяча за глаз, тысячу кидаем на расходы по транспортировке — всего две тысячи, и глаз уже в клинике. Готов к операции. Красиво.

— Так вы считаете, что существует целая организация людей, которые нападают и отнимают человеческие органы? — спросил Скелет. Все же в голове не укладывалось, что такое реально возможно. — Отнимают у людей органы и везут их за границу?

Феликс затянулся сигаретой и выпустил дым длинными струйками из обеих ноздрей.

— А почему нет? — сказал он, делая вид, что философствует, хотя ему это плохо удавалось и лицо его все время нервно подергивалось от напряжения. — Это приносит определенный доход… Здесь действует банда, которая нападает на людей. У них вырезают глаза или другие органы, а потом все это везется через границу.

— Сволочи, — выдохнул Геннадий Андреевич. Он долго крепился и молчал, а сейчас не выдержал. Он трясся, а руки у него ходили ходуном. Вероятно подействовал алкоголь, и человек расслабился, расслабил свою нервную систему. — Найдите их, — сказал он, глядя умоляющими пипами на Скелета. — Вы не пожалеете, я смогу хорошо заплатить.

— Да ладно вам, — ответил Скелет. — Почему вы думаете, что я смогу их найти? Если это организация, то они хорошо законспирированы. И, наверно, у них на лбу не написано, чем они занимаются.

— Мне сказали, что вы очень хорошо знаете преступный мир нашего города, — спокойно сказал Феликс. Он вполне владел собой и говорил рассудочно.

— Вы многих знаете, и знаете, за какие ниточки дергать, — продолжал он. — Вот мы с Геннадием Андреевичем и решили обратиться к вам.

— Ну хорошо, — сказал в ответ Скелет, покачивая ногой и допивая водку, которая еще оставалась на дне его бокала. Жалко, что не предложили ничего закусить. Это коньяк хорошо пить без закуски. А водка — не то. Это только иностранцы пьют не закусывая… Говорят, чтобы не нарушать букет… Чудаки.

— Хорошо. Если я сумею их найти… Ну, не найти даже, а хотя бы просто напасть на след… Что я должен буду сделать? — Скелет сказал это как бы размышляя. Он ждал ответа на свой вопрос, и от этого ответа зависело, возьмется ли он за дело, или откажется. Он это точно знал.

— Если вы их найдете, — сказал Геннадий Андреевич. — Если вы их найдете, вы убьете их и принесете мне их глаза. Чтобы я мог на них посмотреть. — Чувствовалось, что он заранее обдумал, что скажет. Вероятно, все три дня он провел в мыслях об этом.

Геннадий Андреевич смотрел на Скелета в упор, и тот понял: зрелище убитых бандитов или хотя бы созерцание их глаз — это было то, что помогало несчастному отцу пережить эти дни… Он предвкушал, и это предвкушение помогло ему жить.

— Принести вам их глаза? — переспросил Скелет совершенно серьезно, как бы договариваясь.

— Принести, — подтвердил Геннадий Андреевич.

— На блюдечке с золотой каемочкой? — допытывался Скелет.

— На блюдечке, — повторил Геннадий. — И вы будете не внакладе. Я вас отблагодарю как следует.

— А как следует? — поинтересовался Скелет. Ему стало интересно. Не само дело — дело ему стало интересно с самого начала, а именно реакция этого толстого нелепого человечка…

— А сколько вы хотите? — спросил Геннадий. Все же он был деловым человеком и теперь хотел конкретно договориться об услуге, которую желал получить.

— Вы сказали, что вы — обеспеченный человек, — не спеша ответил Скелет. Он замолчал и выразительно посмотрел на Геннадия, а потом перевел взгляд на Феликса, как бы спрашивая его подтверждения. Оба его собеседника кивнули головами.

— Назовите вашу цену, — произнес Феликс. — Не стесняйтесь, мы оба будем вам очень благодарны.

— А вы, — спросил Скелет задумчиво, обращаясь к доктору. — Вы тоже хотите получить их глаза?

Наступила новая пауза.

— Хочу, — ответил наконец Феликс после короткого размышления. — Только с одним немаловажным условием.

— С каким? — насторожился Скелет.

— Это действительно должны быть глаза тех типов, а не просто глаза случайных людей, которые подвернутся вам под руку, — медленно проговорил доктор. — Вы понимаете, это настолько чудовищное преступление, что я никому не могу желать ничего подобного. И в ином случае мне и в голову не пришло бы захотеть, чтобы вы сделали такое. Но тут… — Феликс умолк и сжал ладони так, что они налились кровью и выступили напрягшиеся вены…

— Ладно, вы не оправдывайтесь, — милостиво сказал Скелет. Он протянул свой бокал доктору и попросил налить ему еще водки. Он сам от себя не ожидал такого поступка, потому что вообще мало пил.

— Так вы беретесь? — нетерпеливо спросил Феликс, как только Скелет сделал первый глоток.

— И скажите сразу цену, — добавил Геннадий Андреевич.

— Да что вы все о деньгах, — отмахнулся досадливо Скелет.

— Деньги все делают, — сказал Геннадий уверенно. — Скажите, сколько вам надо на расследование и сколько вы сами хотите. Я все дам. Был бы результат. Деньги все делают, — закончил он повторением уже сказанного.

— Отнюдь нет, — покачал головой Скелет. — Может быть, где-нибудь это и так, но в России так не было никогда и никогда не будет. Уж не знаю, к счастью или к несчастью, но это факт. Деньги решают не все.

— Что же они не решают? — спросил Геннадий. Он потер руки, и Скелет тут же подумал о том, что у этого толстого человечка, наверное, очень мягкие и влажные от пота руки…

— Они очень многого тут не решают, — сказал веско Скелет. — Например, они не решают моего согласия или отказа… Вот вам пример из разряда простых. Можно и посложнее. Сказать?

— Ну скажите, — протянул Геннадий. — Очень интересно послушать вас перед тем, как вы все же возьмете деньги и согласитесь.

Феликс метнул на Геннадия Андреевича быстрый взгляд. Он кое-что все-таки знал о Скелете и мог испугаться, что эти слова его обидят и он действительно откажется. Просто чтобы подтвердить свою правоту насчет денег и их относительной ценности.

Но Скелет решил не кипятиться и простить несчастному человеку его опрометчивые слова. Поэтому он только сказал:

— А пример посложнее — это как раз то, что произошло с вами… Вот вы сами говорите, что вы обеспеченный человек… Вы каким бизнесом занимаетесь, позвольте узнать?

— Бензином, — ответил быстро Геннадий. — Бензин и горючее всякое. Оптовые продажи.

— Замечательно, — похвалил Скелет иронически. Потом лицо его сделалось серьезным: — Ну и что — сильно помогли вам ваши деньги? Сильно они спасли вашу дочь? Вы со всеми своими деньгами, про которые охотно верю, что они большие, не смогли уберечь собственную дочь. Ни одного ее глаза не смогли уберечь. Вот так-то, уважаемый.

Скелет все-таки подосадовал на себя за то, что не смог до конца удержаться, и неприязнь к Геннадию выплеснулась наружу, да еще в такой острой жестокой форме… Но что ж поделаешь, сорвалось. Слово, как говорится, не воробей…

— Да, — как-то сразу осел и поблек Геннадий. Его лицо вновь исказилось горем.

— Вы правы, — спокойно сказал Феликс, стиснув зубы. — Никакие деньги не помогли. И никакая наша любовь не помогла. Мы не смогли уберечь Юлю. Но кто же знал? Так вы беретесь за это дело?

Скелет уже знал, что он возьмется. С первых слов рассказа о происшедшем он знал, что это — его дело. Каждый человек совершает в жизни много неправильных и дурных поступков. Их надо как-то искупать. Хорошо тому, кто умеет молиться и каяться перед Богом. Покаяние очищает от грехов, это всем известно.

Ну, а как быть тем, кто не умеет каяться, как положено? Кого не научили молиться и просить Бога о прощении? Как быть тем?

Скелет не слишком задумывался на эту тему, но чувствовал, что для таких людей, как он, остается только один выход — совершить что-то хорошее. Ну, пусть не хорошее. Может быть, он вообще не способен к хорошему. Но во всяком случае — справедливое.

Ему предоставлялась возможность совершить акт справедливости, и он подозревал, что если он сумеет выполнить просьбу этих двух людей и отомстит за бедную девушку — это будет для него искуплением многих его «художеств».

Он как бы имел возможность смыть с себя значительную часть грехов и мерзостей, которыми успел основательно заляпаться за свою жизнь.

— Да, это как раз именно то, что нужно, — сказал он вслух, размышляя сам с собой. А для собеседников он добавил: — Теперь мое слово. Вы сказали все, что вы хотите от меня… Теперь я скажу. Скорее всего, я никого не найду, это вам должно быть понятно. Такое трудно найти. Но обещаю постараться, и прямо с завтрашнего дня возьмусь за дело. Буду искать.

— Вы найдете, — с убежденностью сказал Феликс. Он хотел как бы подбодрить Скелета, вселить в него уверенность. Или ему просто очень хотелось надеяться.

— Вот только насчет глаз, — медленно сказал Скелет. — Насчет глаз не обещаю. Вернее обещаю, что не стану этого делать. Глаза выдавливать людям не стану. Даже в отместку.

— Почему? — почти хором спросили оба заказчика.

— Не моя специальность душегубствовать, — коротко ответил Скелет. Он сказал это так решительно, что стало ясно — он не станет этого делать на самом деле. Он и вправду не кокетничал. Просто выдавливать глаза мертвым людям — это не входило в его рыцарский кодекс. Для него это было «западло», как говорят уголовники.

— Найти негодяев — одно, — сказал он. — А мучительствовать — это совсем другое. Хотите, я их убью, а вас потом позову. Вот сами и выдавливайте им глаза, если есть желание.

— Сколько вы за это хотите? — еще раз спросил Геннадий Андреевич. Теперь, когда Скелет окончательно согласился, уже хотелось обсудить детали и получить ясность.

Скелет молчал и ничего не отвечал на этот вопрос.

— Десять миллионов хватит для начала? — решился Геннадий.

— Для начала, — подтвердил Скелет равнодушно. — Десять вперед дадите. У меня могут быть всякие расходы. А еще десять — когда я сделаю дело. Договорились?

— Дорого берете, — произнес купеческим голосом Геннадий Андреевич. Но поймав взгляд Феликса, спохватился и умолк.

— Вы же состоятельный человек, — заметил Скелет без улыбки. — Что для вас какие-то двадцать миллионов… Вы что же думали — я за спасибо пойду работать?

— Да нет же, — ответил Геннадий торопливо. — Вы меня не так поняли. Конечно же, договорились.

Скелет попрощался и вышел на лестничную площадку. Он так и не заставил себя пожать руку этому толстенькому человечку. Феликс провожал его на лестнице, и Скелет сказал ему:

— Дело сложное… Это вам не грузы охранять от налетчиков… Буду думать, с какой стороны подступиться, а потом еще вам позвоню или заеду. У меня могут появиться вопросы. Дело уж слишком необычное, в голове не укладывается.

— Вы думаете, у меня укладывается? — спросил в ответ Феликс, и сквозь его сдержанный тон Скелет уловил нотки отчаяния. Захотелось сказать что-то утешительное, но он воздержался. К чему? И что тут можно сказать?

Садясь в машину, он еще раз взглянул на стоящего в дверях парадной Феликса. Доктор был высокого роста, довольно грузный, широкоплечий. Но как жалка сейчас была его фигура, заслонившая сейчас своей массой весь дверной проем. Как будто отчаяние и безысходность запечатлелись в каждой черте доктора.

«Жалко мужика, — подумал Скелет. — Когда я прежде с ним виделся, он производил такое уверенное впечатление… Что горе делает с людьми…»

Дома Скелет некоторое время ходил по квартире и перекладывал вещи с места на место.

Пачку сигарет убрал с холодильника и переложил на комод, а тарелку с печеньем, стоявшую на столе, почему-то перенес на буфет. Потом зачем-то проверил антенну на телевизоре, хотя она работала исправно, и он вообще не собирался смотреть телевизор…

Только потом он понял, что совершенно не в себе. История, которую ему только что рассказали, совершенно выбила его из колеи.

Скелет подошел к окну и посмотрел вниз. Ночь была очень светлой, все было видно. Окна квартиры выходили на канал Грибоедова, пустынный, безлюдный даже в самое оживленное время дня. Чуть слева Гороховая улица с горбатым мостиком через канал. По Гороховой, обгоняя друг друга, суетясь, мчались машины.

«Ночная жизнь города», — подумал Скелет и вспомнил, что примерно так называются всякие интригующие статейки в газетах. Когда у газеты начинает серьезно падать тираж, она публикует статейки с такими примерно заголовками. В них рассказываются всякие ужасы и «жареные» факты, как бы отражающие тайную жизнь города. Рассказывается о налетчиках, о рэкетирах, о проститутках и их сутенерах… Журналист пишет, читатель почитывает и ужасается. Все как положено.

«Что они знают об этом? — подумал внезапно Скелет. — Что все эти мальчики и девочки, а так же старики и старушки знают о ночной жизни Петербурга? Ничего не знают. Так, лепят что-то, более или менее правдоподобное…»

Он вспомнил о девушке Юле, которую никогда не знал и не видел. Подумал о том, что где-то в этом городе сейчас сидит молодая девушка, ставшая за одну ночь совершенно слепой по чьей-то воле. Сидит и с ужасом прислушивается к каждому звуку, ничего не видя вокруг себя, кроме темноты.

Наверное, она не привыкла еще к своему состоянию. Ее все пугает. Жизнь для нее закончилась. В голове крутится только одна мысль — за что?

Хуже всего, что у нее больше не осталось близких людей. Все они рядом — и папа, и мама, и этот самый Феликс… Но они бывшие близкие люди. По-тому что ничего сейчас про нее понять не могут. Все равно, хоть и сочувствуют и убиваются, а сами не могут понять ее состояние. Не могут быть вместе с ней в ее пугающей темноте…

«Хоть бы руки на себя не наложила, — вдруг подумал Скелет. — В таком положении это вполне возможно».

* * *

Юля не могла наложить на себя руки, даже если бы очень этого захотела. Если бы эта мысль пришла ей в голову.

Все близкие понимали, как ей тяжело, и ее не оставляли одну. Мама или папа всегда теперь были рядом. Каждый день приезжал Феликс.

Сначала в доме была суматоха. Были крики, плач — сначала громкий, потом тихий, сдавленный. Но постоянный. Истерика висела в воздухе. Истерика была в душе самой Юли.

Как только она оказалась дома и родители поняли, что произошло, была вызвана «Скорая», которая поставила «диагноз»…

«Удалены глаза», — сказала тогда врачиха со «Скорой» слишком громко, так что Юля услышала. И то, о чем она догадывалась и страшилась даже назвать своим именем, стало страшной реальностью. Свершившимся фактом.

Потом был следователь из милиции, который задавал много разных вопросов. Он спрашивал, кого Юля подозревает… Как это глупо. Никого она не могла подозревать. Кто же из ее знакомых вообще способен на такое? Да и зачем, почему?

Всю жизнь все вокруг любили Юлю. Мама, папа, Феликс, друзья и подруги. Все, кроме одной сокурсницы в институте, которая говорила, что Юля — «задавака». Но нелепо же было бы думать, что это сделала она…

Выйдя в соседнюю комнату, следователь, прощаясь, сказал родителям Юли, что ума не приложит, кто это мог бы быть.

— Это неслыханно, — сказал он.

— А что вы все-таки собираетесь предпринимать? — спросил его папа.

— Будем проверять больницы, — сказал следователь. — Может быть, это какой-нибудь врач-маньяк… Знаете, бывают такие. Работает человек, работает, а потом на почве профессии начинает «ехать крыша». Может быть, кто-то ставит эксперименты.

Следователь помолчал и добавил:

— Безумные эксперименты… Но раньше такого не было, я не слышал во всяком случае. И в ориентировках такого не бывало… Будем искать.

И следователь ушел. Пошел искать окулиста-маньяка-экспериментатора.

А Юля осталась в своем черном кошмаре. Она сидела в своей комнате, часами не меняя позы. Ей казалось, что она заключена в какую-то коробку, куда не проникает ни лучика света.

Самым страшным было подносить руку к лицу. Тогда рука натыкалась на пустые глазницы. Сначала они побаливали после всего происшедшего. Что-то кололо, потом боль прошла. Остались пустые лунки. Юля отдергивала руку.

— Скажи, чего ты хочешь? — говорила мама дрожащим голосом. — Поесть, попить… Я же всегда с тобой. И всегда буду с тобой.

Юля знала, что, наверное, так и будет. Всю ее жизнь теперь. Она стала слепой калекой. Слепая девушка. За одну ночь. На всю жизнь.

Ей не хотелось говорить. Вообще не хотелось ни с кем общаться. Что толку сидеть тут и слушать сочувственные слова? И ощущать свое полное одиночество в наступившей темноте… И слышать ужас, затаенный ужас в голосах близких людей, когда они видели ее лицо теперь…

* * *

Скелет появился у меня на следующий вечер. Не успел я отпустить очередного пациента, как Скелет протиснулся в дверь. Я даже не успел как следует засунуть полученные доллары в карман.

Вообще я предпочитаю брать долларами. В рублях по получаются такие пачки, что приходится таскать их мешками. А если рассчитываются в долларах — это тонкая пачечка…

— У меня два вопроса, — проскрипел Скелет, садясь в красное дерматиновое кресло напротив моего стола. — Я все это время размышлял и у меня появилось два вопроса.

— Там еще есть пациенты за дверью? — поинтересовался я на всякий случай.

— Нет, — ответил Скелет. — Хотя я к вам ненадолго, так что сильно не задержу, не беспокойтесь. У вас можно курить?

— Если только одну, — сказал я извиняющимся юном, и выразительно обвел руками кабинет, показывая, что у меня нет кондиционера.

— Так вот мои вопросы, — начал Скелет, вынимая сигарету из пачки и прикуривая от зажигалки «Ронсон». — Вопрос первый. Почему вашу девушку вообще отпустили живой?

— Вы имеете в виду, почему ее не убили? — спросил я. Мне и самому приходила в голову эта мысль. Но ответа на нее я не знал. Так и сказал Скелету.

— Воля ваша, это странно, — заметил он, поднимая глаза к потолку и выпуская дым колечками изо рта. — Логично было бы взять глаза, а потом убить. Кстати, это был бы и ответ на вопрос, почему это первый такой случай и прежде мы никогда не слышали об этом бизнесе. Они забирают органы, которые им нужны, а потом убивают человека. И это проходит просто как убийство. Или исчезновение. Что вы об этом думаете?

— Я не знаю, почему ее отпустили, — повторил я. — В общем, я согласен с вами, что отпустить ее было нелогично. Все равно она уже была в их руках… Хотя, отпуская, они тоже ничем не рисковали. Юля все равно ничего не может рассказать о том, что случилось. Сказала, что ее куда-то везли. Но куда — не помнит. А уж потом, когда ее слепую выводили из дома и оставили на улице — она вообще ничего не понимала. Даже сразу не сообразила, что осталась без глаз.

Я замолчал, а Скелет погасил сигарету и задумался.

— Так, — сказал он. — И второй вопрос. Вы сказали, что предполагаете, будто глаза предназначались для отправки за границу. Вы уверены в этом? Уверены в том, что нет смысла искать врача здесь?

— Врача здесь ищет милиция, — ответил я. — Милиция как раз ищет врача-маньяка, который мог заказать человеческие глаза для экспериментов. Но я думаю, что это пустые хлопоты. В России нет соответствующей технологии и медицинского оборудования для подобных операций.

— Так уверены? — переспросил Скелет. — Потому что это очень важно — отсечь сразу те пути, по которым бессмысленно вести поиск. Вы меня понимаете?

Я понимал его. Но я был уверен в том, что след ведет именно за границу, где есть серьезные потребители этого страшного товара. Хотя, это еще с какой стороны посмотреть на такой товар. Для того, кому пересадят Юлины глаза, и он станет видеть, это будет самым счастливым днем его жизни… А про то, что эти глаза вырезали насильно у молодой красивой девушки, он и знать не будет. Просто тот богатый человек в итальянской клинике не задумается об этом. Может быть, он даже спросит врача после операции, откуда такие красивые глаза.

— Ах, синьор, — ответит блестящий европейский доктор. — На свете столько бедных людей. Вы же знаете, многие решаются продать часть своего тела ради денег.

И они оба вздохнут о несчастных бедняках, которые вынуждены зарабатывать на жизнь таким образом. И забудут об этой грустной теме, и только оба будут радоваться успешно проведенной операции.

Да и сам доктор в итальянской клинике скорее всего ничего не будет знать о происхождении прекрасных голубых глаз. Что я, не знаю своих коллег? Он просто доволен, что ему доставили отличный «материал», что он стоил недорого, что операция прошла хорошо…

Скорее всего, люди на чистеньком Западе для собственного спокойствия предпочитают думать, что глаза куплены где-нибудь в далекой слаборазвитой стране. Бедняки продали свои органы, получили за них деньги и все в порядке.

Что было бы, если бы я встал перед этим блестящим европейским доктором и сказал ему: «Дорогой коллега! Глаза, которые вы так мастерски пересадили своему пациенту, вырезаны у моей молодой невесты. Посмотрите на меня — я не бедняк из Индии и не бомж из Боливии. Я точно такой же как и вы — доктор и белый человек. И моя невеста — культурная девушка из хорошей семьи. Мы собирались пожениться и поехать в свадебное путешествие в Париж. Вы, наверное, тоже ездили в свадебное путешествие в Париж? Как бы вы отнеслись, если бы такое произошло с вами?»

Его бы, наверное, хватил инфаркт… Потому что он просвещенный и гуманный человек, и никому не желает зла. Он противник зла, решительный противник. Он предпочитает о нем ничего не знать.

— Уверен, что «товар» предназначен для заграницы, — сказал я Скелету.

— А почему именно глаза? — задал следующий свой вопрос Скелет. — Ведь, наверное, можно пересаживать и другие органы.

— Конечно, можно, — ответил я. — Просто глаза наиболее удобны при транспортировке. Они же маленькие, достаточно небольшого контейнера, который спокойно помещается в дамской сумочке, например.

— Но могут похищаться и другие органы? — настаивал Скелет. Я пожал плечами. Какое мне дело до этих других органов у других людей? Хватило мне и своей собственной проблемы…

— В каких условиях это нужно делать, доктор?

Я не понял Скелета и поднял на него взгляд. Он был сосредоточен и даже как бы задумчив.

— Что делать?

— Ну, это самое… Вырезать и все такое прочее, — пояснил он свою мысль. — Для этого ведь нужны специальные условия? Значит, все же следует поискать в больницах?

Я понял его. Скелет оказался парень не промах. Не зря мне его рекомендовали для сложного дела. Он смотрел прямо в корень проблемы. Говорят, он раньше работал в милиции. Зачем его оттуда отпустили?

— И ведь обыкновенный человек не может сам изъять глаза, — продолжал Скелет спокойно. — Я тут все обдумал и понял, что я бы, например, не смог это сделать… Не надо быть врачом, чтобы понять такое. Глаза же нужно не просто выцарапывать, а делать это осторожно, чтобы не повредить и чтобы они были пригодны потом для пересадки.

— Ну, тут вы правы, — ответил я. Мне была неприятна сама мысль, что без врача тут не обошлось, но приходилось смиряться с этим фактом. — Конечно, изъять глаза таким образом — это целая операция. Может быть, не слишком сложная, но все же сделать ее может только врач-окулист. Я бы не взялся за это. А вот провести такую операцию можно не обязательно в больнице. Вполне можно и в домашних условиях.

Как хотите, но мне было трудно представить себе своего коллегу-доктора, который оказался способен на такое. Всякие бывают врачи, и я сам далеко не идеал врача и не образец гуманизма и бескорыстия… Но все же. Знавал я недобросовестных докторов, всякое видел, но представить себе, что человек в белом халате ослепил за деньги мою Юлю…

Факты, тем не менее, были именно таковы, и с ними нельзя было не считаться. Это сделал врач — сомнений не было. Увидеть бы этого монстра.

— Значит, что мы имеем? — сказал Скелет все так же задумчиво и медленно. — Мы имеем бандитов, которые едут по улице и хватают девушку. Потом они привозят ее в некое место к некоему доктору-окулисту. Который делает ей укол и под наркозом вынимает ее глаза. А потом эти глаза едут в маленьком контейнере и солнечную Италию. Я все правильно изложил?

— Все правильно. Получается именно так, — кивнул я. — В квартире безопаснее, никто не увидит. А в больнице слишком много посторонних глаз. Медсестры, больные… Даже ночью. Так что, скорее всего, это частная квартира.

— А какие еще органы могут быть? — спросил Скелет. Он был сосредоточен, и я понял, что у него есть какая-то идея, которую он начал разрабатывать.

— Для медицины важны почти все органы, — ответил я. За последние несколько дней я беседовал с несколькими специалистами по этим проблемам и теперь стал знатоком вопросов транспланталогии.

— Это могут быть почки — в первую очередь, — пояснил я. — Они удобны при транспортировке. Небольшие. Кожа… Человеческая кожа для пересадки, вы понимаете?

Скелет ответил, что понимает, и глаза его сверкнули.

— Печень — маловероятно, — сказал я. — По разным причинам, вам неинтересно… А что, у вас появилась перспективная идея?

Скелет вдохнул. Он сидел передо мной в кресле весь напряженный, собранный. Он был довольно высокого роста, почти как я, только гораздо уже в плечах. Хотя вид довольно упитанный и холеный. Почему его называют Скелетом?

— Есть идея, — согласился он. — Перспективная, как вы сказали… Она же и единственная.

— Расскажите, — не выдержал я.

— Какой вы мстительный, — ответил Скелет. — Вот уж не думал, что доктор может быть таким мстительным… Что вы так волнуетесь? Ведь даже если мы найдем всех негодяев и всех накажем, от этого ведь, по существу, ничего не изменится. Глаза обратно не вырастут, вы же сами это понимаете.

Это я понимал. Прекрасно понимал. Может быть, мне была нужна какая-то другая форма активности для того, чтобы тяжесть горя отодвинулась в сторону. Пусть я буду занят проблемой поиска мерзавцев и их наказанием… Тогда я меньше буду думать о том, что произошло и о том, что я потерял.

Какой эгоизм, тут же поймал я себя на последней мысли. Я потерял… Какие пустяки. Вот что потеряла Юля…

Но что я еще мог сделать в этой ситуации, как только не «зациклиться» на мести?

Скелет смотрел на меня и, вероятно, понял, что вогнал меня в «ступор». Его последние слова слишком жестко очерчивали реальность и мои жалкие возможности теперь, когда самое ужасное уже случилось. Что я мог теперь? Мстить? Наказывать?

— Ладно, я вам скажу, — произнес Скелет. — Искать за границей я не стану. Я этого не умею, да и где и как я стану искать кого-то в Италии? Или в другой стране… Я же не Интерпол… Сделаем проще, поищем здесь. Тем более, что нас ведь и интересуют конкретные исполнители. Вы ведь заказали именно их.

Да, мы с Геннадием Андреевичем заказали именно конкретных исполнителей, и тут Скелет был прав.

Что толку искать за границей? Мы будем искать клинику и в конце концов найдем какого-нибудь старенького профессора в очках с седой бородкой, который делает такие операции и заказывает себе «материал» в России…

Ну и что мы станем с ним делать? Он нашу Юлю никогда не видел и не знал. Он скажет, что покупает глаза у третьих лиц и ни в чем не виновен. Он не знал. Он не интересовался. Он очень сожалеет. Право, ему так неприятно… Что там еще может проблеять седенький профессор в Риме?

Не он хватал на улице нашу Юлю. Не он ослепил ее. Не он вытолкнул ее слепую на пустынную улицу жарким утром…

— А те, кто нас интересует, — продолжил Скелет, — они живут тут. И ходят рядом с нами по улицам, и ездят в своей машине. Они зарабатывают себе на жизнь таким образом. Вот мы их и поищем.

— Но как? Вы что-нибудь узнали?

— Нет, — пожал плечами сыщик. — Но надеюсь узнать. Дело в том, что, скорее всего, у них заказы на разные человеческие органы. Не только на глаза. Во всяком случае, я так думаю. И еще я думаю, что это дикая случайность, что ваша Юля осталась жива, скорее всего, они убивают «доноров».

И вновь я поразился проницательности этого человека. То, что он сказал, абсолютно совпадало с тем, что объяснил мне один важный товарищ, к которому я обратился незадолго до того за консультацией. Я прибежал к нему на второй день после происшествия с Юлей — страшный, всклокоченный, с горящими глазами, из которых я все никак не мог выдавить слез… Мне казалось, что если я буду плакать, мне станет легче.

И высокопоставленный товарищ в институте транспланталогии сказал мне буквально то, что только что произнес Скелет. А именно:

— Вы понимаете, теоретически то, что вы говорите, возможно, — сказал доктор медицинских наук в отутюженном халате снежной белизны и в немецких золотых очках за полмиллиона. — Теоретически можно предположить, что в нашей стране и в Петербурге в частности появились эмиссары западных клиник, которые вступили в контакт с мафией и покупают отнятые у населения человеческие органы. Хотя мы и не имеем такой информации.

«Мы не имеем такой информации», — гордо сказал тот человек, поблескивая своими очками.

По стенам его кабинета висели разные красивые фотографии. У меня была возможность рассмотреть их. Они были развешаны так, чтобы посетитель имел возможность познакомиться с ними подробно. На одной из них мой собеседник был снят с группой коллег на фоне Альп, на другой — на фоне лазурного южного океана. Еще тут был диплом какой-то международной организации, занимающейся транспланталогией, и многое другое, говорившее о том, какой хозяин кабинета важный и заслуженный человек.

Он сказал мне, что теоретически все возможно, но он не имеет информации. Как долго он будет говорить это? Нужно, чтобы с его собственной дочерью произошло то, что случилось с Юлей? Или он, может быть, стряхнет с себя слепоту раньше?

Я так и сказал ему в сердцах.

Светило глядело на меня сквозь полумиллионные очки и снисходительно улыбалось.

— Я понимаю, у вас несчастье, — сказал он потом примирительно, как бы давая понять, что не собирается сердиться на мои возбужденные слова.

И тут я понял заодно и про него.

— А я, наверное, ошибся, — сказал я, сбавляя тон. — Что я вам говорю про вашу дочь… Вас это же не должно пугать совсем. Она ведь у вас учится где-нибудь в Америке, и ей ничего такого не грозит.

— В Канаде, — поправил меня профессор, улыбаясь еще мягче и даже чуть стыдливо.

— И конечно, она не собирается возвращаться? — уточнил я.

— Зачем же? — недоумевающе развел он руками. — Она уже вышла там замуж… А тут… Вы же сам вон какие страсти рассказываете? Ведь рассказываете?

И я понял, что взывать к нему бесполезно. Ничего его не пугает и не интересует по-настоящему. Дочка в Канаде, сам он уже старый… Поработает тут, получит еще три международных диплома за успехи в теоретической медицине, и на покой. А дочка уж к тому времени местечко в Канаде нагреет для папы. Очень мило.

Но в конце концов светило расчувствовалось и согласилось пофантазировать со мной на предложенную тему — о возможности насильственного изъятия у людей их органов и перевозки их в клиники за границей.

И, кстати, сказал весьма важную вещь.

— Жертв этого, скорее всего, нет, — сказал он спокойно. — Некому жаловаться, понимаете ли… Как говорят американцы — преступление без жертв… Потому что после того, как у человека изъят орган, его удобнее всего убить, а не вылечить.

— Действительно, зачем вылечивать после такого, — согласился я тогда, содрогнувшись.

— Никому не нужны свидетели, — пояснил свою мысль профессор. — Ведь если изъять, например, почку, человеку нужно неделю лежать в постели. Это — тяжелая полостная операция, вы же сами доктор и знаете… Он может за это время кого-то увидеть, запомнить. Потом расскажет. Кто-то нежелательный может увидеть его и заинтересоваться… Нет, батенька, их просто убивают.

Вот и теперь Скелет сам до этого дошел, не имея, как говорится, медицинского образования.

"Может быть, он и плохой человек, этот Скелет, — подумал я, — но умница. Это уж точно".

— Ну и что это нам дает? — спросил я его, когда он сказал о трупах, которые должны оставаться после «донорского изъятия».

— Посмотрим, — коротко ответил он и встал. — Спасибо за консультацию, — сказал он вежливо. — Попробуем что-нибудь сделать. Я с вами свяжусь через пару дней.

Уход его был своевременным, потому что тотчас же пришел мой очередной пациент. Он не болел венерическими заболеваниями, зато у него был сильнейший простатит.

А простатит — это такая штука, которая не разбирает — простой ты человек или один из главарей преступного мира. Как скрутит, так взвоешь… Вот этот человек и ездит ко мне три раза в неделю на двух машинах с пятью охранниками, которые оставались на улице.

В первый раз трое из них пытались войти вместе со своим хозяином, но я этому воспрепятствовал.

— Не надо пугать мне посетителей, — твердо сказал и пациенту, взывая к его здравому смыслу. С таким надо сразу поставить себя и его по местам, иначе сядут на голову. Им ведь кажется, что все для них.

Но пациент все твердил, что его безопасность очень важна и без трех своих горилл он не будет чувствовать себя спокойно. Убедить его удалось последним средством.

Я мягко улыбнулся ему и негромко сказал:

— Вы знаете, какое самое эффективное средство для лечения простатита, уважаемый?

— Конечно нет, — ответил он раздраженно. — Это ваше дело знать средства. Я за этим к вам и приехал.

— Так вот, — продолжил я. — Вы же не сомневаетесь, что я сделаю все, чтобы вылечить вас самым проверенным и надежным способом?

Я смотрел на пациента, смотрел на его раздутое от коньяка и ликеров лицо, на толстую золотую цепь на бычьей шее, на перстни и улыбался самым невинным образом, как бы не замечая его нерешительности.

— А самым эффективным средством от простатита является массаж предстательной железы, — добавил я внушительно.

— М-м-м, — сказал пациент.

— Вы уверены, что хотите, чтобы ваши охранники смотрели, как их шеф стоит раком на кушетке и плачет, в то время, как доктор засунул палец ему в задницу?

Пациент осекся и замолчал.

— Вы этого хотите? — продолжал я. — Если хотите, чтобы ваши ребята на это посмотрели, увидели вас в таком положении — тогда пожалуйста. Пусть остаются, я не возражаю. Дело ваше.

— Так, — сказал наконец пациент и повернулся к стоящим позади его гориллам: — Ждите меня на улице. Я буду через полчаса.

Гориллы вышли, а я счел нужным похвалить несговорчивого больного:

— Очень мудрое решение…

Это всегда очень смешно — смотреть, как воротила преступного мира, наводящий ужас на половину города, стоит на четвереньках и плачет от боли во время массажа предстательной…

Хотя это еще что! У меня был один пациент, который был самым настоящим наемным убийцей. Страшный, молчаливый тип. Стоило посмотреть на него, и хотелось сразу же бежать, чтобы больше никогда не сталкиваться с этой рожей… Так вот, больше всего на свете он боялся уколов. Да-да, самых обыкновенных уколов.

Это было для него настоящим испытанием. Думаю, он никогда не волновался во время своих зверских убийств так, как волновался и переживал перед обычным уколом…

Одним словом, у меня продолжался трудовой день, а точнее — трудовая ночь. Я осматривал пациентов, лечил их, давал советы и даже иногда выслушивал откровения. Люди ведь наивны. Им нужно хоть кому-то рассказать, насколько они крутые, хоть перед кем-то похвастаться своим душегубством… А кому такое расскажешь?

Дружкам — нельзя. Они такие же сами, и чего доброго, предадут. Жена — такая же сволочь и ей, конечно, нельзя доверять. Порядочные женщины с такими не живут. Подходил бы священник, но мои пациенты не догадываются о существовании церкви и им не приходит в голову такая возможность — побеседовать со священником. Да он ведь, кроме всего прочего, захочет, чтобы они покаялись. А они каяться не хотят. Они хотят наоборот, похвастаться. Самоутвердиться. Покрасоваться.

Так что у многих из них — одна такая возможность. Рассказать о своих героическо-мерзопакостных деяниях криминальному доктору. Доктор — это у них вроде исповедника, хоть они и не знают такого слова.

И полная уверенность в том, что доктор такой никому ничего не расскажет потом. Потому что он же не обычный доктор, а криминальный. То есть кому, как не ему известно, что могут с ним сделать, если он хоть слово вякнет на сторону…

Я-то это хорошо знал. И мои пациенты знают, что я знаю. Вот такая у нас игра. Они платят большие деньги, а я молчу. Делаю свое дело, лечу их, выслушиваю их исповеди и молчу. Я — могила. На том и стою.

В тот вечер я именно так и поступал, хотя все мои мысли были заняты прошедшим разговором со Скелетом.

Никогда не понимал романтики и специфики сыска. Никогда мое воображение не могло охватить разносторонность фактов, обилия версий. Мне приходилось читать детективы, и я с интересом следил за развитием событий и за мыслью сыщика, но никогда не мог постичь этой механики. Механики мыслей сыщика.

И вот в моей жизни появился Скелет. Бывший милиционер, знаток и в какой-то мере участник преступного мира.

Его догадки и жесткая логичность его умозаключений поражали меня.

— Они забирают не только глаза, но и другие органы, — сказал он.

— Они убивают свои жертвы, — сказал он.

— То, что Юля осталась жива — это дикая случайность, — сказал он.

Вот что сказал Скелет. Он дошел до всего этого сам, и впоследствии я убедился, что он был совершенно прав.

Но и тогда, в тот вечер я это чувствовал. Чувствовал, что не ошибся, доверившись ему.

Вот только одно он сказал зря. Его слова ранили мою душу.

— Даже если я всех поймаю и накажу, вашей девушке это не поможет, — сказал он. И это было так. Он хотел указать мне на бесплодность мести. Разве Юле станет легче от того, что кто-то будет убит?

* * *

К утру я ложился спать. Примерно около четырех часов становилось понятно, что ночь заканчивается, что посетителей больше не будет. Прием пациентов откладывался до следующего вечера и ночи, а я ложился спать.

Моя мама, глядя на меня, вставшего после двух часов дня, всегда смеялась и вспоминала слова Пушкина про Евгения Онегина:

И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя…

Хороши забавы и хороша роскошь…

В нашей семье медицина — это наследственная профессия. Не только мои родители, но и дедушка, и прадедушка были врачами. Дальше в глубь веков никто не заглядывал, но было совершенно очевидно, что мои предки были врачами, начиная с шестнадцатого века. С шестнадцатого — потому что именно тогда открылся Дерптский университет с его знаменитым медицинским факультетом.

А именно там учились и становились докторами все мои предки. Так было в семнадцатом, восемнадцатом, девятнадцатом веках… Мои родители был первыми, кто вынужденно нарушил эту славную традицию. Они закончили Ленинградский мединститут. Граница тогда отсекла Дерпт от России. Как, впрочем, и сейчас…

Недавно в консульстве Эстонии мне гордо отказали в визе на въезд. Вышла какая-то девка и что-то прошепелявила в качестве объяснения отказа.

Я хотел ей сказать, что восемь поколений моих предков были докторами в Ревеле и Нарве и четыреста лет лечили убогий и безграмотный эстонский народ. Их полуразрушенные могилы рассеяны по всей земле Калева, а теперь я — их потомок, оказался персоной нон грата… Свободная и независимая Эстония отказала мне во въезде.

Наверное, так бывает со всякими маленькими народами. Они сходят с ума. Я смотрел тогда на девку, которая прочитала мне гордо отказ в визе, и хотел ей сказать: «Милая, когда триста лет назад твой прапрадед лизал стремя коня моего прапрадеда и, путаясь в мудреных немецких словах, лопотал: „Господин доктор, спасите моих детей от болезни!“ — он, наверное, не предполагал, что ты будешь так горда и величественна, отказывая мне сейчас во въезде… Не худо бы бывшим бедным батракам поумерить гордыню. Все-таки есть реалии на Земле, и есть история народов, которую нельзя игнорировать…»

Но все это было в прошлом. Все прошло, как говорил царь Соломон. Все проходит…

А теперь я криминальный доктор. Что бы сказали мои предки, посмотрев на меня? Им, наверное, не приходило в голову, что есть и такая возможность зарабатывать деньги…

Так вот, в то утро я не лег спать. Наоборот, я дождался девяти часов утра и поехал к Юле. Мне вовсе не хотелось лишний раз видеть ее родителей, но мысль о моей невесте не оставляла меня. Да что там говорить, ведь все, о чем я думал все это время — было о ней. О Юле.

Как она там? Что она думает? Как она себя чувствует?

Как она живет в той кромешной темноте, которая настала вокруг нее? Одна, в темноте…

Юля сидела на своей кровати, безучастно опустив руки. Такое впечатление, что она не меняла позы с того момента, когда я попрощался с ней накануне. Теперь она всегда сидела на кровати, опустив руки, и молчала.

Я не мог видеть выражения ее лица. Это было слишком невыносимо. Оно было совершенно пустое и как бы мертвое.

— Это ты, — сказала Юля, когда я вошел в комнату и обнял ее за плечи. Голос ее был слабый и безжизненный. — Я ждала тебя, — произнесла она все тем же тоном. — Отчего ты не приходил раньше?

— Я занимался твоим делом, — ответил я и добавил: — Нашим делом. — Но эта заминка, эта неловкость не укрылась от Юлиного внимания.

— Да нет, именно моим делом, — сказала она. — Я теперь совсем одна, и у меня не может быть никаких общих дел со зрячими, нормальными людьми.

— Что ты такое говоришь? — возмутился я, но Юля сделала нетерпеливый жест рукой и перебила меня:

— Я знаю, что говорю. Теперь я отторгнута из нормального мира, отторгнута от других людей. Теперь у меня свой собственный мир. Мир темноты. Что вы все можете понимать в моем состоянии? Ничего, вы же не находитесь в моем положении.

— Но все образуется, — возразил я. — Мне как раз удалось узнать, что сейчас делают такие операции и восстанавливают утраченное зрение. — И я рассказал Юле о том, что есть такая клиника в Италии.

Я старался говорить бодрым уверенным тоном. На самом деле мы уже обсудили этот вопрос с Геннадием Андреевичем. Я поведал отцу о том, что мне удалось узнать.

— Пятьсот тысяч? — переспросил он меня. — Эта операция стоит пятьсот тысяч?

— Ну да, — подтвердил я. — Стоимость самой операции.

— А еще дорога до Италии, проживание там, содержание в стационаре, лекарства в послеоперационный период… — Лицо Геннадия стало жестко-саркастическим.

— Это почти миллион долларов все вместе, — сказал он. — С тем же успехом вы могли бы вообще мне всего этого не говорить. Что толку? Теперь нам будет даже еще тяжелее жить. Знать, что такая операция существует и точно знать, что у нас никогда не наберется столько денег…

Геннадий в чем-то был прав. Он — богатый человек, но ведь богатый по русским понятиям. Он мог купить квартиру, домик, три машины… Ну, пусть пять машин… Все равно это не имеет никакого отношения к столь ошеломляющим суммам.

Обо мне и говорить нечего. Нет, я способен прокормить себя и семью, могу поехать в свадебное Путешествие в Париж, например, но… Полмиллиона долларов — такая сумма, которую я не смогу заработать за всю свою жизнь. И если даже мы с Геннадием сложим вместе все деньги, которые сможем достать, это не составит и пятой части требуемой суммы.

Ну, пятую-то может и составит, если честно говорить. Но все равно, этого будет недостаточно.

После того разговора с Геннадием я решил не говорить ничего Юле. Пусть зря не тревожится ее сердце.

А теперь, увидев ее поникшую, безжизненную, я «сломался» и сказал. Зачем? К чему давать пустые надежды?

Но Юля оказалась способной рассуждать трезво и логически. Она сразу не приняла моей спасительной соломинки.

— Ты думаешь, я не представляю, сколько это может стоить? — сказала она спокойно. — Я представляю. — Юля вздохнула. — Это совершенно нереально. Так, будто этого и нет на свете.

— Да нет же, — попытался настаивать я. Я обнимал Юлино хрупкое тело, пытаясь ощутить жизнь в нем, или напротив, пытаясь вдохнуть в него жизненную энергию. Но все было напрасным. Юля оставалась, как ватная.

— Деньги можно набрать, заработать, — сказал я. — Мы с твоим папой наберем нужную сумму, и я повезу тебя в Италию. И мы вернемся оттуда уже с глазами, ты будешь видеть, как прежде, и даже лучше.

— Ничего этого не будет, — спокойно ответила Юля. — Не надо говорить глупости, Феликс. Я ведь уже не ребенок. — Она сказала это и сжала губы. По выражению ее слепого лица я вдруг понял, что она права. Она теперь старше и мудрее нас всех вместе взятых… После того, что она пережила и переживает сейчас.

Теперь Юле открылось что-то такое, что недоступно всем нам, зрячим. Она переживала настоящую утрату. Это отнимает надежду и отдает жизненную силу. Зато дает мудрость и внутреннее видение вещей.

Вот сейчас Юля как бы заглядывала внутрь меня и видела, что я бессовестно лгу.

Но я не мог остановиться.

— Нет, — сказал я, как будто не замечая Юлиных слов. — Из Италии мы не станем сразу возвращаться сюда. Мы сразу поедем в свадебное путешествие в Париж. Помнишь, как мы и собирались прежде… А поженимся в Италии. Наверное, это возможно, как ты считаешь?

Я пытался настроить Юлю на веселый лад и заранее понимал обреченность своих поползновений.

Она теперь все понимала лучше меня.

— Знаешь, Феликс, — сказала вдруг Юля, полностью проигнорировав мое оптимистическое блеяние:

— Принеси мне таблетки, пожалуйста.

Она вдруг подняла свои руки и положила их мне на плечи. Странно, как она сделала это на ощупь.

Ее руки лежали у меня на плечах, а Юля подняла ко мне свое лицо с пустыми глазницами и повторила:

— Принеси мне таблетки. — Она говорила это тихо и настойчиво.

— Какие таблетки? — сделал я вид, что не понял, что она имеет в виду.

Но с Юлей такие номера не проходили. Она всегда знала точно, чего она хочет, и твердо стремилась к достижению своей цели.

— Мне нужны таблетки, — повторила она. — А то у меня уже кончаются. Принеси, пожалуйста.

Я молчал. Мне очень не хотелось делать этого. Юля в последний год баловалась наркотиками, я это знал. Иногда это были инъекции, иногда — таблетки. Она делала это ради баловства, но потом постепенно втянулась.

Огромными усилиями мне удалось уговорить ее отказаться от внутривенных инъекций. Она в конце концов согласилась со мной, что это слишком опасно, и даже отдала мне свой шприц. Хотя в наше время купить шприц — не проблема.

В обмен на шприц она вырвала у меня обещание, что я буду иногда снабжать ее таблетками, которые она полюбила. Выбирая из двух зол меньшее, я согласился.

К счастью, Юля никогда этим не злоупотребляла. Просто иногда она чувствовала потребность «побалдеть» и тогда как бы уходила в себя на день или на два.

Она оставалась дома в такие периоды и просто лежала на диване с широко открытыми глазами. Перед ней проносились сказочные видения, о некоторых из них она мне потом рассказывала. Для нее это было увлекательно, интереснее, чем в кино. Она так говорила.

— Я не думаю, что тебе сейчас нужны таблетки, — сказал я нерешительно. — Я не думаю, что в твоем нынешнем состоянии они тебе помогут. И что вообще это будет благоприятно.

На самом деле я очень боялся этих таблеток. Когда с Юлей все было в порядке, эти таблетки просто уносили ее в мир грез, откуда она возвращалась обессиленная, но счастливо-успокоенная и умиротворенная. Так, словно приехала из дальнего путешествия.

Теперь же я не знал, как таблетки могут на нее подействовать. Перманентный стресс, в котором Юля находилась, мог дать какие угодно результаты в совокупности с наркотиком.

А вдруг она захочет наложить на себя руки?

Или вообще сойдет с ума? Примет таблетки, у нее помутится рассудок, да так и не придет в себя…

В таком состоянии что угодно возможно.

— Может быть, лучше не надо? — еще раз попробовал я возражать, но Юля мне этого не позволила.

— Что ты в этом понимаешь? — довольно резко сказала она. — Я лучше тебя знаю, что мне теперь нужно.

— Ты уже пробовала? — осторожно спросил я.

— Да, — шевельнула губами Юля. — Вчера ночью. Но я хочу еще. Принеси мне завтра. Пожалуйста.

Я молчал, не зная, что ответить. Принести — это проще всего. Проще простого. Но я боялся этого. И Юля это почувствовала.

— Ты боишься? — сказала она тихо. — Чего ты боишься?

Она сдвинула руки на моих плечах и как будто обняла сильнее.

— Не бойся, Феликс, — произнесла она голосом старой мудрой старухи. — Теперь уже нечего бояться. Все уже свершилось.

Я молчал, и в эту секунду Юля как будто догадалась, о чем я думаю.

— А, — сказала она. — Ты боишься, что я сойду с ума. — Она тихо хихикнула. Это было ужасно, чудовищно.

Юля хихикнула еще раз. Ее губы раздвинулись в дьявольской усмешке, от которой я похолодел. Пустые глазницы и усмешка на тонких бескровных губах…

— А почему бы мне и не сойти с ума? — сказала она. — Ты не находишь, что это был бы замечательный выход из положения? Я сойду с ума, и для меня все закончится. Я не буду ничего соображать, и, значит, забуду обо всем. Почему ты этого не хочешь, Феликс? Ну, ради меня?

Юля перестала улыбаться своей чудовищной улыбкой и сказала еще:

— Ты ведь любил меня, Феликс? — Она сжала мою шею руками. — Любил? Скажи мне.

— Я и сейчас люблю тебя ничуть не меньше, — ответил я и сам почувствовал, как дрогнул мой голос.

— Неправда, — быстро и зло сказала Юля. — Нельзя, невозможно любить слепую. Это противоестественно, так что ты сейчас обманываешь себя и меня. Но меня теперь тебе не обмануть. Молчи, не говори ничего. Ты меня любил. Теперь ты меня жалеешь. Это совсем другое дело.

— Вольно же тебе говорить глупости и фантазировать, — промямлил я. — Это все просто реакция на это несчастье. Все пройдет постепенно, ты успокоишься и поймешь, что наши с тобой отношения нисколько не изменились.

— Какая гнусная ложь, — хмыкнула внезапно Юля. — Не спорь со мной, Феликс. Принеси мне таблетки. Я тебя очень прошу. Это единственное, о чем я прошу тебя теперь. — Она вдруг наклонилась ко мне поближе, и на лице ее появилось хитрое заговорщицкое выражение.

— Дело в том, что я научилась видеть, — сказала она тихо. — Да — да, не смейся, я не сошла с ума… Пока не сошла, — поправилась она. — Я могу видеть… Когда я сплю, мне снятся сны. И в снах я все вижу. И тебя, и папу с мамой и вообще все вокруг. А ночью я приняла те таблетки и оказалась и лесу. Я всю ночь гуляла по солнечному лесу. Я даже узнала его — это тот лес, который возле твоей дачи, на Карельском. Такие высокие сосны, и между стволами пробиваются солнечные лучи… Я бродила по лесу и смотрела на сосны. И все видела — деревья, мох на земле, сучки всякие… И я была не слепая… Принеси мне еще таблетки, пожалуйста. — Юля сказала это громко, как бы нетерпеливо. — После таблеток я проснулась сегодня утром и опять стала слепой. Принеси мне еще.

Я все понял. Наркотический сон — это был единственный способ для Юли вновь становиться зрячей.

Она могла теперь видеть только во сне. Но обычный сон не был гарантией того, что она будет что-то видеть. А вот наркотическое опьянение наверняка приводило к этому.

«Может быть, в чем-то она и права, — подумал я. — Если нынешнее ее состояние безвыходно, для нее лучше провести оставшуюся жизнь в наркотическом дурмане. Она будет периодически как бы становится зрячей, членом общества здоровых людей».

— Ну вот видишь, ты начинаешь понимать меня и соглашаться со мной, — вдруг произнесла Юля. Она почувствовала каким-то образом мое состояние и будто прочитала мои мысли. — Я это чувствую, — подтверждая мою догадку, сказала Юля. — Теперь я стала гораздо чувствительнее, чем прежде. Стоит мне прикоснуться к человеку, и я сразу ощущаю его состояние. С мамой и с папой то же самое.

— Что — то же самое? — не понял я.

— Я и их состояние чувствую, — ответила Юля спокойно. — Обниму, или просто дотронусь до них, и мне даже кажется, что я могу прочитать их мысли. Только мне не хочется этого делать, — это она добавила, чуть помолчав.

— Все ваши мысли так однообразны, — сказала она. — Вы все жалеете меня и еще… Еще — такая безнадежность в ваших мыслях, что мне даже немного надоело. От ваших мыслей я еще больше впадаю в отчаяние.

Она убрала руки с моей шеи.

— Ну вот, и у тебя точно то же самое, — грустно произнесла она. — Ты сидишь, и думаешь о моей жалкой участи. Как будто я и сама этого не знаю. Так ты принесешь таблетки?

Наверно, это было единственное, чем я мог помочь. Единственное, что мог сделать для Юли.

— Принесу, — ответил я. — Завтра же.

* * *

Первую половину дня Скелет провел в размышлениях. Утром он сибаритствовал — час пролежал в ванной, потом приготовил себе завтрак. Он очень любил поджаренный хлеб с вареньем, просто как ребенок.

Он даже купил себе специальную машинку для поджаривания хлеба. Сначала он помнил, что приспособление называется тостер. Но потом забыл это заморское название и про себя называл его просто «фиговина»…

Он засунул в фиговину нарезанные ломти белого хлеба, а сам уже приготовил открытую банку с вишневым вареньем. Варенье ему присылала бабушка с Украины. У нее был вишневый сад, и каждое лето хотелось порадовать внучка, который жил один в далеком Петербурге.

Скелет имел возможность покупать любое варенье — денег у него хватало. Но он любил только бабушкино вишневое и очень берег его. Даже когда к нему иногда приходила девушка и оставалась ночевать, то утром за завтраком Скелет жалел для нее бабушкиного варенья и не вынимал его из холодильника.

Он угощал девушку чем-нибудь другим.

«Не для этого моя бабушка варила это варенье, — думал он, — чтобы всякие посторонние его ели».

У Скелета не было близких людей, и ни одна девушка из тех, что приходили к нему ночевать, не увлекала его. Он вообще предпочитал не думать на эту тему и не привязываться ни к кому.

Скелету казалось, что жизнь, которую он ведет, несовместима с постоянными привязанностями, с любовью и семьей. В чем-то он был, конечно, прав, и с каждым годом все больше в этом убеждался.

Он был волк-одиночка. Отважный рыцарь. Или шериф-рейнджер, как в старых американских фильмах.

После завтрака Скелет долго и тщательно брился перед зеркалом в ванной. Он уже знал, что намерен делать. В голове его все время крутилась эта проблема про негодяев, которые похищают людей и потрошат их.

«Сволочи, — думал он. — Есть же пределы человеческой низости. Есть грабители, убийцы, налетчики, рэкетиры… Это все приличные уважаемые профессии. Но чтобы делать такое…»

Он опять вспомнил о девушке, которая сидит теперь слепая у себя дома. А ее глаза следуют малой скоростью в солнечную благословенную Италию.

Он подумал о тех людях, что сделали это за какую-то паршивую тысячу долларов. И носит же земля этих монстров.

— Поймаю — яйца отрежу, — с удовольствием решил Скелет. — Глаза выдавливать не стану, это я правильно решил. А вот яйца отрежу. Это стоит того.

Зацепки у него еще не было, но он представлял себе направление поисков. Сказалась служба в уголовном розыске. Скелет отлично помнил шутку: «Нету тела — нету дела».

Главное — куда девают тела… Если это банда, которая промышляет тем, что изымает органы у людей, то они делают это регулярно. А кроме Юли пока что ни с кем это не произошло. Скелет это знал точно, он накануне звонил знакомым в милицию, тем, которые помнили его по совместной службе. Те подтвердили, что не поступало к ним таких сигналов.

А если сигналов не поступало… А почему, кстати, не поступало сигналов? Да потому что тела убитых не находились. Все эти люди просто числятся пропавшими, исчезнувшими. Вот по этой категории и проходят жертвы банды. Если нет тел — то никто и не догадывается, что люди не просто убиты, а выпотрошены, как импортные курицы…

Но куда девают тела? Тел должно быть довольно много.

Как бывший сотрудник уголовного розыска Скелет хорошо знал, что так не бывает. От тела не так-то легко избавиться, как многие думают. Убить человека — это еще только половина дела. Труп — это вещественное доказательство совершенного преступления. Именно при наличии трупа заводится уголовное дело. Нет трупа — и дела нет. Есть просто сигнал о пропаже человека. И все.

«Вот с трупов мы и начнем», — подумал Скелет.

Куда-то же должны деваться трупы. Это не такое простое дело. Особенно, если труп не один.

Если в результате какой-то деятельности трупов бывает много и это регулярно возникающая проблема, то она должна быть как-то решена. Значит, есть способ избавляться от них. И это должен быть надежный поточный способ.

Загадкой, правда, оставалось, почему эту девушку Юлю оставили в живых. Что там у них произошло, у этих монстров? Какой-то сбой…

Вот если бы Юля просто исчезла, как, вероятно, исчезают многие, то опять бы никто не узнал об этом удачном бизнесе. Все было бы шито-крыто. Органы едут за границу в руки порядочных умных докторов, трупы пропадают, и никто ничем не интересуется. Очень мило. Но вот тут, с девушкой, у монстров явно вышла промашка.

Хотя, можно посмотреть на вещи с другой стороны.

Просто уж так получилось, что случайно в руки монстров попала девушка из богатой семьи. Ну, не слишком богатой, но все же такой, где папа спокойно может выложить двадцать миллионов за частного сыщика. А понадобится — выложит больше.

А была бы это девушка из обычной семьи? Ну, пришел бы дядя-милиционер, поговорил бы и ушел. Где он станет искать? Кого? Как?

Да у него, бедняги, десять дел на шее висят. Он с ними-то не знает, как разобраться, а тут такое…

Нет, Скелет слишком хорошо помнил свою прежнюю службу, чтобы иметь иллюзии на этот счет.

Просто случайность, что жертвой оказалась именно Юля, что ее папа захотел и смог позволить себе роскошь отомстить и нанять для этого дорогостоящего Скелета. Теперь Скелет отработает свои деньги и «сядет на хвост» монстрам…

В том, что хоть что-то удастся выполнить, Скелет не сомневался. Пусть он не докопается до конца, но что-то найдет. Он знал по опыту, что если долго и упорно искать, применяя разные средства, то можно найти что и кого угодно. Возможность такая у Скелета была. Он — не милиционер. У него гораздо больше времени на это дело, гораздо больше денег для этого, И абсолютно развязаны руки. Ему нужно только найти и убить. И никаких протоколов писать не надо, актов о задержании. Отчитываться в своих поступках и расходах перед начальством… Ничего такого от него не требовалось.

— Вот и отлично, — подумал Скелет и мстительно усмехнулся, мысленно обращаясь к монстрам: — Держитесь, парни. Быть вам мертвыми, голыми и без яиц».

Он добрился и потом долго выбирал себе сорочку и галстук. Он был щеголем и внешний вид был для него немаловажным.

«Если уж погибать, то в свежей сорочке. И чтобы галстук был в тон», — так он считал.

Скелет выбрал в конце концов светло-салатную сорочку и темно-зеленый шелковый галстук к ней.

Подумал, и засунул в нагрудный карман пиджака такой же темно-зеленый платочек — уголком, краешком…

Он вышел из дома, мельком взглянул на стоящую у подъезда свою машину.

— Не боитесь оставлять так автомобиль? — однажды спросил Скелета бесшабашный сосед.

— А что может произойти? — без улыбки отреагировал Скелет, остановившись.

— Могут угнать, — ответил сосед растерянно.

— Кто? — коротко спросил Скелет. — Кто может угнать?

— Да кто угодно, — смешавшись, сказал сосед, уже жалея, что начал это разговор с этим странным жутким мужичком.

— Я бы ему это очень не советовал делать, — спокойно произнес Скелет, зловеще улыбаясь и заглядывая в глаза соседу. С той памятной минуты сосед даже остерегался смотреть в сторону скелетовой машины…

Сегодня Скелет не собирался ехать на машине. Он подозревал, что придется выпить, а ездить днем «под газом» он не хотел.

Поездка его была довольно долгой. Сначала Скелет ехал на метро, потом еще несколько остановок на автобусе. Заехав далеко в глубь спального района, он подошел к отдельно стоящему зданию кафе-стекляшки.

Внутри было полупустынно. На первом этаже было поуютнее, стояли столики, покрытые сравнительно свежими клетчатыми скатертями, и играла музыка. Народу было немного. Несколько бизнесменов, которые горячо обсуждали что-то в углу зала, и несколько одиночек, молча напивающихся по разным столикам.

— Обедать будете? — спросил официант, нагло глядя на Скелета, и одновременно предупредительно помахивая салфеткой.

— Мне нужен Владимир Антонович, — вежливо ответил Скелет, обводя глазами зал кафе.

— Он вам по личному делу нужен? — поинтересовался официант и придал своей хамской морде более почтительное выражение.

— Он здесь? — не замечая дурацкого вопроса, спросил Скелет. Он взглянул прямо в лицо официанту, и тот наконец понял, что имеет дело с серьезным человеком, а не «фраером». И что лучше не дурить и не лезть с вопросами.

— Он сейчас у себя, — произнес официант. — Только занят, вроде…

— А ты пойди к нему и скажи, что я пришел, — сказал Скелет, присаживаясь за ближайший столик. — Я пока тут подожду.

— А как ему сказать? — уже гораздо более робко поинтересовался официант, делая шаг в сторону служебной двери.

— Скажи, что пришел я, — повторил Скелет. — Он поймет. А не поймет — пусть выглянет и сам посмотрит.

Официант убежал, а Скелет принялся рассматривать посетителей. Он закурил и поискал глазами пепельницу. Конечно, ее не было на столике. Но официант уже шел к нему.

— Владимир Антонович сейчас придет, — сообщил он. — У него там небольшое совещание.

— Ладно, я пока подожду, — сказал Скелет. — Ты пепельницу принеси пока что.

— У нас не курят, — произнес официант и осекся.

— Правда? — спросил Скелет, выпуская струю дыма в сторону официанта. — Это похвально, — заметил он. Потом взглянул мельком на самого парня и тихо произнес: — Ты все-таки пепельницу-то принеси. Не заставляй дважды повторять.

Тут открылась задняя служебная дверь, и в зале появился невысокий плотный человек. Он был очень смешной — круглое брюшко выпирало из-под пиджака, кривые короткие ножки как будто катили его по полу.

Ко всему прочему, он был удивительно одет. Красные брюки, желтая рубашка и ярко-голубой галс-тук: — все это контрастировало между собой и еще дичее смотрелось вместе с ярко-зеленым травянистым пиджаком…

На вид человечку было лет сорок пять, но Скелет помнил, что ему не больше сорока. Просто толстый живот, кривые ножки и все манеры человечка старили его.

Он подошел к столику, за которым сидел Скелет, и быстро, отодвинув стул, сел напротив.

— Слушаю вас, — произнес он, улыбаясь.

— Ты иди пока, — кивнул официанту Скелет. — Пепельницу не забудь. — Официант вопросительно взглянул на хозяина, но тот его как будто не замечал. Парень ушел в растерянности, и тогда Скелет сказал: — Привет, Клоун.

— Ты еще не забыл, как меня зовут? — засмеялся Клоун. — Сколько лет, сколько зим. Как ты поживаешь, Скелет?

Они посмотрели друг на друга, как будто изучая заново.

— Я и другое твое имя помню, — медленно произнес Скелет. — Ты сам-то его не забыл?

Клоун молчал, и глаза его сделались тревожными.

— Так не забыл? — настаивал Скелет.

— Не забыл, — так же медленно ответил Клоун, убирая с лица улыбку.

— Тебе что-то надо? — спросил он наконец.

— Давай лучше пообедаем, — предложил Скелет миролюбиво. — Я не хочу устраивать вечер воспоминаний. Мы немножко поговорим о настоящем, и если наш разговор будет содержательным, мы не будем говорить о прошлом. Договорились?

Клоун помолчал, опустив голову и как бы разглаживая руками складки на своих красных брючках.

— Тебе курочку? — наконец спросил он. — Или эскалопчик с гарниром? Курочку не рекомендую — слегка жилистые. Сам ел сегодня.

Клоун встал из-за стола.

— Жаркий день сегодня, — заметил Скелет. — Пока ехал сюда, весь вспотел в этом метро, да еще в автобусе. Далеко ты все-таки забрался.

— Ничего, — хихикнул Клоун. — Мы люди скромные. Нехорошо быть на виду.

— Это понятно, — кивнул Скелет. — Ты вели лимонаду принести холодненького.

— А из горячительного? — спросил Клоун предупредительно. Он не мог спокойно стоять на месте и все время приплясывал, дергая короткими ножками и ручками, как тряпичная кукла в детском кукольном театре.

— Чего хочешь, мне все равно, — отозвался Скелет равнодушно. — У нас будет долгий разговор, — добавил он как бы нехотя. Клоун опять нервно захихикал:

— У меня нет столько информации, чтобы долго разговаривать, — сказал он тревожно.

— Мне много и не надо от тебя, — сказал Скелет. — Просто я тебя знаю. Ты же всегда сначала кривляешься, перед тем, как что-нибудь интересное рассказать. Ломаешься, как девочка. А ты ведь уже не девочка, а, Клоун?

— Нет, я мальчик, — засмеялся тот и побежал на кухню.

С Клоуном Скелет был знаком давно. Еще когда работал в уголовном розыске. Дело в том, что почти у каждого оперативника есть так называемая секретная агентура. Эти люди, их имена никогда не разглашаются. Потому что они не просто осведомители. Они — часть преступного мира, в этом и состоит их ценность. Они — воры и убийцы, пользующиеся доверием в своем кругу.

Просто однажды такой преступник попадается, или «залетает». Можно его посадить. А можно и не сажать пока. Можно закрыть глаза на его деяние и предложить в качестве «благодарности» стать секретным агентом.

На это не все соглашаются. Зависит от характера каждого. Есть такие бесстрашные волки, что ни за что не пойдут на сотрудничество с органами. Лучше пусть ему все пятнадцать лет навесят, а он секретным агентом не станет. Потому что это называется «ссучиться». И если станет известно о том, что ты «ссучился», стал осведомителем — тебя точно убьют.

Так что многие не соглашаются просто из страха. Тут всего пятнадцать лет лагерей, а тут — верная смерть от руки своих же товарищей, если они узнают.

А кто-то, конечно, ломается и подписывает бумагу.

Это — крючок на всю оставшуюся жизнь. Потому что в бандитской среде не бывает срока давности.

Такой секретный агент может состариться, вообще отойти от дел, и мирно поселиться на дачке. Но если станет известно, что когда-то он сотрудничал с органами и «закладывал» своих товарищей — его найдут на той маленькой дачке, и плохо ему будет.

Скелет тогда, еще в самом начале своей карьеры задержал Клоуна с товарной партией наркотиков.

Наркотики не были специальностью Клоуна. Он занимался совсем другими вещами. С этой злополучной партией наркотиков он связался совершенно случайно и вдруг именно с ними и попался.

Садиться в тюрьму из-за такой глупости ему было очень обидно. Просто до слез. На более страшных вещах Клоун не попадался, а тут из-за такой чепухи можно было поехать на семь лет в дальние края…

Семь — это минимум, потому что Клоун был рецидивистом и это был бы уже третий суд в его жизни. А таких не любят прокуроры. Отломили бы Клоуну семь лет строгого режима, это как пить дать.

И тут Скелет предложил Клоуну сделку. Пусть тот станет секретным агентом, и тогда Скелет сделает так, что никакой партии наркотиков не было и вообще они с Клоуном не знакомы.

Два дня думал Клоун в камере о таком предложении. И в конце концов согласился. Он знал, что дома сидит его жена, которую он любил, и ждет Первенца. Глупо же было, не посмотрев на сынишку, поехать валить лес для нужд Родины.

И Клоун стал секретным агентом. Он тайно встречался со Скелетом и выдавал тому информацию. Все то, что Скелета интересовало.

Скелет не все пускал в дело, но Клоун ему сильно помогал в работе.

Только Клоун был уже не Клоуном в этих взаимоотношениях. Клоун — это была его всем известная кличка. А в общении со Скелетом он был «агент Гоша». Именно так он и фигурировал в документах уголовного розыска.

Сколько хороших парней «заложил» этот агент Гоша! Какие люди были! Убийцы, налетчики, взломщики… Столько хорошего народу благодаря своей доверчивости перед Клоуном поехали в далекий край!

Если бы их собрать воедино и каждый из них отрезал бы себе от Клоуна по кусочку, по самому маленькому кусочку — на всех бы не хватило…

Самое страшное для Клоуна было то, что он знал — примерно так и будет, стоит кому-то в преступном мире узнать о его хобби — дружбе с милицией.

Не жить ему на свете. А жить очень хотелось, потому что после первого мальчика у Клоуна родилась еще девочка. И теперь ради этих двоих детей Клоун хотел еще немножко пожить.

— Надо сына к делу пристроить, а потом доченьку замуж выдать, — говорил он безмятежно. — А тогда уж и помирать можно спокойно.

Сынок был еще маленьким, но Клоуну удалось пристроить его в престижную английскую школу, и мальчишка делал теперь большие успехи в иностранном языке. Папа очень гордился этим и даже планировал, что сын подрастет и станет настоящим ученым.

А дочку он лично водил на кружок рисования в Дом пионеров, и там ее тоже очень хвалили. Говорили, что у нее исключительно точное чувство композиции. Как же было не хотеть пожить еще на белом свете? Не посмотреть, как детишки вырастут и станут талантливыми людьми, на радость родителям?

Поэтому, понимая, что опасность велика и неминуема, Клоун очень тяготился своим положением секретного агента.

Как веревочке не виться, а кончик всегда найдется — говорили все вокруг. И Клоун знал, что рано или поздно его сотрудничество станет известно и ему придет конец.

Когда Скелет уходил из милиции, Клоун, узнав от него об этом, расплакался и взмолился. Он умолял «отпустить» его и не передавать по наследству другому оперативнику.

— Я же все выполнил, — говорил он. — Пока мы с тобой сотрудничали, я свое дело для тебя делал. Но теперь, Скелет, оставь меня, не заставляй дальше сотрудничать с другими. — Он рыдал и ссылался на семью.

Скелету к тому времени настолько опротивела служба, что он подумал и плюнул. И согласился отпустить Клоуна на все четыре стороны.

«Пусть мой преемник сам себе агентуру секретную ищет и добывает», — подумал Скелет эгоистично.

С тех пор они с Клоуном почти не встречались. Так, несколько раз. Скелет по природной своей любознательности иногда наводил справки о том, как поживает и что делает Клоун, и знал, что у него все в порядке.

Теперь жить стало легче, и Клоун в качестве прикрытия своего основного дела открыл кафе вот в этой стекляшке на окраине города.

Надо же быть солидным человеком, не век в преступниках ходить. Да и деньги-то надо как-то «отмывать». Вот Клоун и превратился в хозяина задрипанного кафе, даже вспомнил давно им самим забытое имя-отчество — Владимир Антонович. Отродясь никто его так не звал. Просто знали все, что он Клоун. Эта кличка прилепилась к нему еще в молодости, когда он в первый раз «мотал на зоне».

Он имел любовь к ярким шмоткам. Даже в лагере обязательно повязывал себе на шею красный шарфик. Сначала его принимали за педераста, но это было не так. Просто он любил ярко и пестро одеваться. Ему было так легче жить.

— В одежде должна быть контрастность, — говорил он иногда вычитанную где-то фразу.

Теперь, когда Клоун состарился, у него еще и нос стал красным от выпивки, так что контрастности еще прибавилось. И на свободе не то, что в зоне — любой выбор одежды. Вот Клоун и стремился всегда одеваться в соответствии со своим вкусом — поярче.

— Как твой бизнес? — спросил ради интереса Скелет, когда Клоун вернулся за столик и вновь сел напротив.

— Откуда я знаю? — улыбнулся тот и смешно развел руками. — Спроси что-нибудь полегче. У меня бухгалтер есть, вот она точно знает. А меня это не интересует. Ты же знаешь, Скелет, я не торгаш по натуре.

— Да, — хмыкнул Скелет. — Я знаю. Ты — не торгаш. Ты — романтическая личность…

Официант принес эскалоп с гарниром и несколько тарелок с закусками. Тут была красная рыба, финский сервелат, горячие грибы в сметане.

— За счет заведения, — усмехнулся Клоун, указывая глазами на стол. — По случаю дорогого гостя.

Он принял из рук официанта бутылку водки «Абсолют-курант» и потрогал запотевшую поверхность пальцем:

— Холодненькая, как ты и просил.

— Я лимонаду холодненького просил, — буркнул Скелет, с неодобрением глядя на необъятную величину бутылки. Он очень не хотел напиваться. Не потому что был противником выпивки. Просто Клоун — это был не тот человек, с которым можно было бы расслабляться. Очень уж он был страшен, несмотря на весь свой шутовской вид и действительно клоунское поведение.

— Как семья? — спросил Скелет, вспомнив о чадолюбии Клоуна. Тот всегда говорил о своей семье и даже показывал фотографии детей.

— На дачу отвез, — ответил Клоун, разливая водку по рюмкам. — Видишь, какая погода стоит. Грех в такое лето детей в городе держать. Надо и им отдохнуть.

— Зачем детям отдыхать? — усмехнулся Скелет. — Они же не работают все равно. Отдыхать — это взрослым надо.

— Ну, — вздохнул Клоун, — мы-то с тобой отдыхать на том свете только будем. Столько дел, просто невпроворот. А дети у меня занятные. — Клоун рассказал о сыне — отличнике в английской школе и об успехах доченьки в кружке по рисованию.

— У меня ее рисунки даже в кабинете висят, — сказал он. — Хочешь, пойдем, покажу.

— Нет, — отказался Скелет. — Все равно я в этом ничего не понимаю, давай лучше о твоих делах поговорим. Ты говоришь, что их у тебя невпроворот. Так?

— Ты же знаешь, Скелет, — ответил собеседник, стыдливо опуская глаза. — Что тебя конкретно интересует?

— Расскажи про дела свои, — попросил Скелет. — Ты ведь не изменил профиль? Все тем же занимаешься?

Клоун хихикнул и поднял рюмку:

— Давай выпьем, Скелет. За нашу тяжелую работу.

Они выпили. Скелет накинулся на горячие грибы в сметане, а Клоун лениво бросил в рот кусочек горбуши. Водка действительно была ледяная. Собственно говоря, «Абсолют-курант» и закусывать необязательно, она же все равно пахнет черной смородиной.

Так что закусывали скорее для порядка. Скелет любил грибы, хоть и пишут в газетах, что от грибов бывают болезни поджелудочной железы. Его это не останавливало. Он справедливо полагал, что так или иначе, и его, конечно, убьют раньше, чем успеет развиться панкреатит от неумеренного употребления грибов.

— Мы же теперь с тобой коллеги, — заметил Клоун, пожевав рыбу.

— То есть? — поднял голову от тарелки Скелет. Он не понял.

— Что ты имеешь в виду?

Клоун ухмыльнулся, и налил по второй.

— Ну, ты же теперь охранником работаешь, я слышал, — сказал он.

— Да, — подтвердил Скелет. — Ну и что?

— Вот я и говорю, — засмеялся Клоун. — Мы с тобой обслуживаем одних и тех же клиентов… Ты их охраняешь. А я имею с ними дело после того, как тебе не удастся их уберечь. — Он захохотал и на глазах его даже выступили слезы. Он смеялся от души над своей шуткой, и все никак не мог успокоиться.

«У него еще осталось чувство юмора, — мрачно подумал Скелет. — При такой жизни, да имея такой бизнес… Остаться веселым человеком — это талант».

Он знал, каким бизнесом занимался Клоун. Что у него за работа, которой, как тот сказал, «невпроворот»…

Клоун занимался этим уже давно, и Скелету это было известно. Просто теперь Клоун еще вдобавок открыл кафе и сделался внешне солидным человеком. Но Скелета это не могло ввести в заблуждение.

Клоун работал не один. У него было еще два подручных, с которыми они и составляли как бы бригаду. Это была бригада, наподобие «Скорой помощи». Конечно, на их машине это не было написано…

В большом городе находится работа для каждого. Одни без других не могут существовать.

Клоун избрал свое занятие сам. Вероятно, по зову сердца, по велению долга… И достиг в своем деле вершин мастерства. Жалко, что он не имеет возможности рассказать никому о своей редкой профессии. Не придет к нему шустрый журналист и не сделает в газете интервью с Клоуном под заголовком «Люди редких профессий». А жаль, потому что Клоун мог бы много забавного рассказать.

Во всяком случае, в Питере было известно всем, кого это интересовало, что кто-кто, а Клоун свое дело знает, и если тебе нужны такие услуги, то никто не сделает быстрее и надежнее его.

Клоун уничтожал трупы. Уничтожение трупов убитых людей было его основным занятием.

Ведь не каждого убитого можно оставлять на улице или в доме. Есть масса случаев, когда интересы дела диктуют необходимость сохранения строжайшей тайны.

Убили человека, и он исчез. Убийства не было, ничего не было. И трупа тоже нет. Совсем, как будто не бывало такого человека. Нет головы, рук, ног, туловища. И никто, нигде его больше не найдет. Потому что занимался уничтожением трупа сам Клоун…

Не все хотят этим заниматься. И не все могут, не все умеют этим заниматься. Есть такие герои, которым только дай пострелять. Убьют человечка, а как от тела избавиться — не знают. Не умеют. Или просто лень. Или трупов много…

Вот для этих случаев и существует Клоун с его командой.

Им звонят по телефону. И говорят буквально следующее:

— У нас есть три единицы. В садике Челюскинцев, возле главной аллеи. — Вот и все. Это чертовски короткий разговор. По краткости и одновременно по содержанию такой разговор мог бы занять рекорд в книге Гиннесса…

Три единицы — значит три трупа.

Дальше указывается место, где они оставлены. Их нужно забрать немедленно, в течение пятнадцати-двадцати минут, пока никто из посторонних не заметил. У одного из трупов куда-то в одежду на видном месте засунуты деньги — плата для Клоуна.

Цена тоже известна всем, кому это положено. Раньше она колебалась, но потом окончательно стабилизировалась — триста долларов за «единицу». Если труп детский — тогда вдвое меньше. Потому что в этом случае для Клоуна легче его работа.

Кто ему звонил — этого Клоун не знал. Его это совершенно не интересовало. Вообще это был его принцип. Даже если бы ему представлялся случай узнать, кто же его клиенты, он бы от этого отказался.

«Меньше знаешь — крепче спишь», — это он всегда повторял. Да и вправду, зачем им всем было знать друг друга?

Были постоянные клиенты, которые звонили регулярно. У них часто бывали «единицы», которые надлежало уничтожить бесследно. Клоун даже старался не запоминать голоса звонивших.

Он не знал также, каким образом его контактный телефон попадает в руки к новым людям. Это его не интересовало.

Кафе они открыли тоже втроем — всей бригадой. Клоун, как «пахан», стал хозяином. Одно дело не мешало другому, ведь основная работа у Клоуна была по ночам.

Скелет прекрасно знал о деятельности Клоуна. Просто она никогда прежде не входила в сферу его интересов.

— Тебя тут рэкет не донимает? — как бы между прочим спросил он. — Говорят, что в новых районах, вроде этого, рэкет совсем обнаглел. Пользуются беззащитностью хозяев заведений.

Клоун погрустнел.

— Да, — вяло промолвил он. — Правду говорят, совсем рэкет обнаглел… Мы когда только купили это кафе, год назад это было, так сразу же и пришли… Трое, страшные такие. Из соседнего рабочего общежития. Ты не поверишь, такие морды некультурные. Лимитчики поганые, житья нет, понавезли всякое быдло в Петербург.

— Ну и что? — оскалился весело Скелет. — Денег потребовали, да?

— Ох, и не говори, — покачал сокрушенно головой Клоун. Он сидел, смешно сложив пухлые короткие ручки на своем толстом животе, и качал головой, как китайский болванчик.

— Я же говорю, совсем обнаглела лимита паршивая. Трое, да все такие страшные — в кожаных куртках и все время на пол плюют. И матом ругаются — совсем некультурно. Давай, говорят, денег, а то для начала тебе все стекла перебьем. А потом и до тебя самого доберемся. И все матом, матом, — Клоун даже передернулся от отвращения.

— Ну, а ты? — уже откровенно смеялся Скелет, предвкушая окончание рассказа.

— А я что? — развел руками Клоун. — Что я могу поделать? Я им сказал — бедный человек, говорю… Дайте встать на ноги, а то у меня семья, говорю… Пожалейте… Не пожалели, гады, — он опять сокрушенно покачал головой.

— И что же? — нетерпеливо спросил Скелет.

— Жадность фраера сгубила, — ответил Клоун, и лицо его мгновенно изменилось. Только что это был смешной добрый дедушка, а теперь вдруг улыбка сползла с его румяного лица, а глаза — выцветшие, блеклые — глянули так, что у самого Скелета мороз прошел по коже.

— Пропали те парнишки, — ответил отрывисто Клоун. — Совсем пропали, все трое. Вместе с кожаными куртками… Вся милиция ищет по всей стране.

— Найдут, как думаешь? — поинтересовался для смеху Скелет.

— Боюсь, не найдут. Зря ищут, — ответил с сожалением в голосе Клоун. Он помолчал, потом добавил: — Где же найти? В то время как раз тут недалеко бетонный котлован делали… Когда его теперь разрушать будут? Может, через тысячу лет только… Тогда, может, и найдут тех парней, как знать…

Он захохотал, а Скелет присоединился к нему. Смеялись они громко, так что с соседних столиков стали посматривать посетители. А официант, стоявший с тревожным лицом возле стойки, окончательно успокоился за хозяина, увидев, как весело проводит тот время со своим грозным посетителем.

Скелет смеялся от всей души. Парней тех было совсем не жаль. Сами нарвались, дураки. Действительно, правильно сказал Клоун — лимита поганая.

Понаехали из вонючих деревень, решили рэкетирами заделаться. Легкой жизни захотелось, чтоб все как в кино — деньги, девки, почет и уважение… Вот и пусть теперь полежат, замурованные в бетонном котловане.

Красивую жизнь надо заслужить. Надо уметь так жить. А не умеешь — скоро окажешься в бетоне…

Они выпили по второй. Потом по третьей. Скелет следил за собой. Опьянеть было нельзя. От Клоуна можно чего угодно ожидать. Ему нечего и некого бояться. Скелет — единственный, кого он боится.

Потому что только Скелет знает, что он был осведомителем… Больше никто. Стоит Скелету сказать кому-нибудь хоть словечко — и все. Погиб Клоун. Утоплен в дерьме, как обычно поступают со «ссучившимися».

А если не станет вдруг на свете Скелета — тогда Клоуну будет лафа. И не будет он больше «на крючке» у Скелета. На вечном крючке. Избавиться от такого крючка — очень заманчиво. Наверное, Клоун дорого готов дать, чтобы навсегда избавиться от Скелета.

Так что пить с Клоуном можно, но нужно соблюдать осторожность.

Народу в зале прибавилось. Публика все была неинтересная — какая-то мелочь. Лоточники после тяжкого трудового дня, их визгливые девицы, раскрашенные дешевой косметикой, как индейцы на диком Западе. Несколько мрачных компаний — наверное, мелкие рэкетиры… Скука.

Скелет выпил три рюмки и расслабился. Он знал, что теперь ему можно еще три, и на этом надо будет остановиться. Потому что Клоун только и ждет, чтобы он опьянел. Опьянеешь, и почти тут же окажешься замурованным в бетон. Знаем мы вас!

Клоун молчал или говорил о разных пустяках. Он не начинал серьезного разговора, потому что знал — когда надо будет, Скелет сам наведет на него.

Эта привычка у них сложилась обоюдно, еще в те времена, когда они встречались в темной подворотне, в служебной машине Скелета, на которой он приезжал, и куда, озираясь, впрыгивал Клоун.

Скелет между тем осматривался, оглядывал посетителей, убогий интерьер кафе. Многие были уже пьяны, народ «гулял».

Скелету вспомнилась девушка, которую он никогда не видел. Помнил только, что ее звали Юля. Как-то она сейчас там, у себя — одна, в кромешной темноте? Она не может вот так, как все эти девицы, натянуть короткую юбчонку и пойти радоваться жизни вместе со своими дружками-дебилами…

— Я хочу поговорить о твоей работе, Клоун, — наконец сказал Скелет, давая понять тем самым, что лирическая часть их беседы закончилась.

— Давай поговорим, — неожиданно легко согласился собеседник. — Только зачем тебе это? Ты ведь больше не практикуешь.

— Ну, я в милиции не практикую, — ответил Скелет. — Но могут ведь быть и другие дела.

— А что ты хочешь узнать? — сказал Клоун деланно-равнодушным голосом и как бы даже потянулся с ленцой. — Я ведь и сам не знаю слишком много.

— Мне на этот раз от тебя слишком много и не надо, — успокоил его Скелет. Но Клоун не поверил и только хмыкнул:

— Ну да, а то я тебя не знаю. Когда это тебе было нужно немного? Ты все жилы вытягивал. Это у тебя манера такая.

— Слушай, скажи мне, — начал Скелет. — Не было ли у тебя за последнее время каких-нибудь странных заказов?

— Каких таких странных? — удивился Клоун. — Знаешь ли, у меня все заказы странные, это тебе известно. Что ты хочешь узнать?

— Сам толком не знаю, — почти откровенно признался Скелет. — Не попадались ли тебе тела без глаз, например?

Клоун замолчал и задумался. Пошевелил губами, потом смешно наморщил лоб.

— Нет, — сказал он. — Что-то ты загадками говоришь… Не понимаю я тебя. Без каких таких глаз? Всякое, конечно, бывает… Бывает, выбит глаз… Выстрелом или как иначе… ты скажи прямо, а то мы так и будем вокруг да около ходить.

Скелет выпил четвертую рюмку и, оглядевшись, понизил голос:

— Ну, понимаешь, может быть попадались такие, что у них обоих глаз нету. И не выбиты, а так аккуратненько…

Клоун подумал опять.

— Нет, — твердо ответил он. — Мы, конечно, специально не рассматривали, но не припомню. — Он был очень удивлен вопросом, но вида не подал. Зачем ему лишний раз интересоваться и лезть не в свое дело. Скелет спросил — он ответил. И все.

Помолчали. Самым неприятным для Скелета было то, что он действительно точно не знал, что спрашивать. Чем интересоваться. Вот спросил про глаза… И ничего. Пусто.

— А не бывало, чтобы другие органы были удалены? — задал он уже совершенно безнадежный вопрос. Бессмысленный вопрос. И Клоун понял бессмысленность. Он даже нашел в этом юмор и хохотнул тихо:

— Так мы же им вскрытие не делаем… Откуда я знаю, есть там у него внутри органы или нет? Может, и нет у него аппендицита, мы справок не требуем. И истории болезни к ним не прилагаются.

«Действительно, глупо с моей стороны», — подумал Скелет тоскливо. Собственно, о чем еще спрашивать? Два вопроса. На них получено два отрицательных ответа. Может быть, Клоун и вправду тут ни при чем. Может быть, те монстры вообще не пользуются его услугами, а делают все сами от начала до конца. Включая уничтожение тел. Вообще-то говоря, это было бы весьма разумно с их стороны — делать все самим. Как говорится — замкнутый процесс производства.

Так что же спрашивать?

А Клоун тем временем посмеивался.

— Ну и вопросы ты задаешь, Скелет, — бубнил он весело. — Прямо цирк, да и только… Органы его заинтересовали… ты что, доктором заделался?

— Так вы с них даже одежду не снимаете? — спросил Скелет. — Прямо так в одежде и делаете все?

— А зачем ее снимать-то? Только возиться, — ответил спокойно Клоун и зыркнул на собеседника своими тусклыми глазами. — Они же не живые уже… Что ж, о гигиене что ли заботиться? А одежда нам не нужна — мы не такие бедные, чтобы на тряпки зариться.

Он протянул руку к бутылке, чтобы налить еще, и вдруг что-то вспомнил. Его невыразительное лицо-маска замерла на мгновение, а потом в глазах словно что-то вспыхнуло.

— Постой, — произнес он, и даже рука его чуть дрогнула — водка пролилась на скатерть.

Клоун задумался, а Скелет весь напрягся. Вдруг… Вдруг тот что-нибудь вспомнит о том, что важно в данный момент. Может быть.

— Было, — наконец твердо произнес Клоун. И повторил убежденно: — Было. Не дурак ты, Скелет… Не мое это дело, зачем тебе надо, но ты в точку попал. — Он даже не сдержал невольного восхищения и посмотрел на собеседника с уважением.

— Фирма веников не вяжет, — быстро проговорил Скелет и подался вперед всем телом: — Говори, — почти приказал он по старой привычке.

— Было такое два раза, — сказал нехотя и очень тихо Клоун. — Я сначала и не понял, про что ты спрашиваешь. А теперь понял, что это, наверное, оно самое и есть.

— Ну, не тяни, — прикрикнул на него Скелет. Он почувствовал, как все тело его покрылось потом. В зале было очень жарко, но он точно знал, что это не от жары. Наверное, точно так же чувствует себя собака-овчарка, когда вдруг берет потерянный след…

В зале громко заиграла музыка. До этого она была тихая, а теперь наступил вечер, и планировались танцы. Музыка была плохая по представлениям Скелета — современная, ритмичная. Такая, что бьет по голове и только выводит из душевного равновесия.

Наверное, эта пластинка, которую завел бармен за стойкой, была каким-то хитом сезона, потому что присутствующие лавочники и их подруги завизжали от восторга, едва заслышали первые аккорды этой дебильной музыки.

Послышалось примитивно-ритмичное звучание гитары, и потом надтреснутый пэтэушный голос певца, какого-нибудь лидера очередной музыкальной группы. Было в нем что-то гнусно-завлекательное, желание понравиться, столь же наглое, сколь и наивное.

«Наглость — второе счастье», — подумал внезапно Скелет. Он расслышал слова первой песенки. Они были пропеты, вернее, проговорены речитативом. Пэтэушник старательно проговаривал игриво:

Надеюсь, пятый наш альбом
Сегодня вам не будет влом…

«Какая чушь», — подумал злобно Скелет. Захотелось велеть бармену сделать музыку или то, что тут называлось этим высоким словом, потише. Но он не стал этого делать. Во-первых, не хотелось привлекать к себе внимания, а во-вторых, было слишком интересно «раскрутить» до конца Клоуна…

— Я и не тяну, — ответил на окрик Клоун и продолжал, сделав голос еще тише, так, что Скелету пришлось наклониться к собеседнику через стол, чтобы разбирать его слова: — Было два заказа, — сказал он. — Один в прошлом месяце, а один — недели две назад… Позвонили и сказали, что «единицы» в количестве двух штук лежат в скверике, что на углу Баррикадной и Семеновской. Мы приехали, забрали и все сделали, как положено… Во второй раз — то же самое, и в том же самом месте.

— Тоже две «единицы»? — уточнил Скелет для точности.

— Да. Тоже две, — повторил Клоун.

— Ну и что? Ты не тяни. Что в них было необычного? — торопил Скелет. Не терпелось добраться до сути. Скелет еще не знал, что скажет Клоун, но у него уже появилось предчувствие, что все идет нормально и разгадка близка. Он редко ошибался в таких случаях. Это называется сыскной интуицией…

— Необычное было то, что в обоих случаях «единицы» были голые, — ответил Клоун. — Завернуты в черный полиэтилен и все… Совсем голые… А потом мы увидели, что они все располосованы, Огромные такие разрезы.

— Где разрезы? — вскинулся Скелет.

«Это оно. То самое», — пронеслась в голове счастливая мысль.

Клоун замялся.

— В середине, — сказал он. — В середине разрезано.

— А точнее, — настаивал Скелет.

— На себе нельзя показывать, — всполошился Клоун. Как все матерые преступники, он был суеверен.

— Ну, на мне покажи, — разрешил великодушно Скелет. Он не верил в такие вещи.

— Все равно нельзя, — сказал испуганно Клоун. — Плохая примета.

— Ничего, — ответил Скелет. — Не бойся. Показывай.

— Ну пожалуйста, мне-то что, — согласился Клоун, и кривая ухмылка перекосила его раскрасневшееся лицо. — Не мне же погибать… — Он склонился над столиком и, протянув руку, ткнул Скелета в правую и в левую сторону живота, ближе к низу.

— Вот тут, — сказал он. — Вертикальные разрезы.

— Глубокие? — поинтересовался Скелет задумчивым голосом.

— Глубокие, — ответил Клоун. — Иначе мы бы и не заметили. Сам понимаешь, тут быстрота нужна, особенно не порассматриваешь.

Но Скелет понимал. Теперь он напряженно пытался вспомнить, что за органы расположены в тех местах, на которые указал Клоун…

— Расплатились с тобой нормально? — на всякий случай спросил он.

— Как обычно. Все цену знают, — успокоил его Клоун. — Да иначе мы бы и связываться не стали. Оставили бы лежать, как есть, вот и все.

— И оба раза были завернуты в черный полиэтилен?

— Оба раза, — подтвердил Клоун. Строго говоря, это был самый настоящий триумф. Конечно, сказалось тут и везение, но все же Скелет ощущал себя молодцом и умницей. Знал, к кому обратиться. Сразу вычислил.

Это была настоящая победа.

«Победа разума над силами зла», — вспомнил Скелет фразу из какой-то то ли книжки, то ли статьи…

— Молодой человек, — вдруг послышался над ним незнакомый голос. — Можно вас пригласить?

Скелет резко поднял голову кверху и увидел стоящую перед ним девицу, которая протягивала ему руку, приглашая на танец.

Девица была совершенно обычная — такая, как и все в подобных местах. Толстая морда «будкой» раскрашена в яркие цвета, на полных крепких бедрах в обтяжку сидит джинсовая юбка, сверху груди почти вываливаются из поношенной такой же джинсовой рубашки.

Целый день она торговала с лотка морковкой и бананами, а вечером ее дружки повели их с подружкой в кафе…

Она смотрела требовательно, и мутные темные глаза ее, проглядывавшие сквозь густо намазанные ресницы, смотрели властно и нагло.

«Помесь коровы с сукой, — подумал Скелет. — Эти твари еще смеют называть себя женщинами, прекрасным полом…»

Клоун с интересом смотрел на Скелета, следил за его реакцией. Спорить и отказываться не хотелось, это было бы слишком вызывающе. Поэтому Скелет уныло решил: «Наплевать… Один танец, и она сама поймет, что напрасно ко мне подвалила. Отвяжется».

Он взглянул на Клоуна, усмехнулся и пошел вслед за девкой в круг.

Танец к тому времени был медленный, и корова тут же облапила Скелета за плечи своими заскорузлыми от овощей руками, прижалась к нему всем телом.

«Боже, она даже не приняла душ после работы», — содрогнулся Скелет, явственно уловив запах пота, смешанный с «ароматом» самых дешевых духов. Тех, что сделаны «самопально» в Польше и продаются русским сукам в качестве французских…

— Вы отдыхаете? — завела девка светский разговор.

— Нет, я тут по делу, — сухо и коротко ответил Скелет. — Деловой разговор.

— А мы с подругой так скучаем сегодня, — сказала донка, пытаясь придать своему сиплому голосу несвойственный ему томный оттенок. Скелет промолчал.

— Мы живем тут как раз напротив, — продолжала донка свои заигрывания.

— В общежитии, что ли? — для вежливости уточнил Скелет.

— Ну да, пока, — объяснила девка и тут же добавила: — Но вход у нас свободный… Можно было бы продолжить вечер…

Скелет прикинул что-то в уме и вспомнил, что недавно как раз исполнилось десять лет с тех пор, как он стал окончательно глух к таким предложениям.

И не потому, что чего-то боялся. Нет, конечно. Чего ему было опасаться? Он даже венерических заболеваний не боялся. Подумаешь, триппер или даже сифилис. Вылечат. А не вылечат — тоже не велика беда. Он все равно одинокий человек…

Просто ему было противно… Он чувствовал, что если пойдет, потом неделю будет ощущать себя вывалянным в дерьме…

Он ничего не ответил своей партнерше, надеясь, что все обойдется и она сама поймет, что обратилась не по адресу.

Скелет столько уже всякого перевидал и переслышал в жизни, что мог даже точно сказать, что будет, если он согласится на заманчивое предложение. Девка попросит для начала заплатить за них с подругой по счету. Потом попросит взять с собой бутылку коньяку и бутылку шампанского. И даже прибавит при этом жеманно:

— Чтобы расслабиться…

А потом будет заплеванная комната в общаге, музыка вроде той, что играет тут, и портреты черномазого Майкла Джексона по стенам. И потом секс с полупьяной наглой торговкой, то есть даже и не секс вовсе, а свинство…

— Так что вы скажете? — нетерпеливо обратилась девка к Скелету, продолжая прижиматься к нему. Он не успел ничего ответить, и тут танец кончился. Скелет с облегчением стряхнул с себя партнершу и сказал спокойно:

— Я занят сегодня. Так что не смогу. — Потом добавил, подумав немного: — Спасибо за приглашение.

Конечно, для нее он был бы завидным кавалером. Одет хорошо и дорого, не то, что здешние пацаны. Костюм на Скелете явно «тянул» долларов на триста, да и весь вид его выдавал в нем человека солидного, уважаемого, а не жалкого лоточника.

Поэтому в глазах девки вспыхнул огонек ненависти и оскорбленной невинности. А такие бабы очень легко сбрасывают с себя тончайший покров приличий.

— Ты импотент, да? — злобно спросила она, немедленно переходя на привычное «ты»: — Зачем тогда танцевать пошел? — Она по инерции еще шла рядом со Скелетом к его столику.

Он остановился возле своего столика, повернулся к ней и спокойно сказал, глядя прямо ей в «будку»:

— Отлезь, гадюка. — После чего сел на стул и повернулся к ожидавшему его Клоуну. Он знал, что такие слова иногда могут правильно подействовать на этих тварей. Может быть, девка по ошибке приняла его за интеллигента?

«Отлезь, гадюка», — эти слова должны были ее отрезвить и показать, что не все так просто в жизни…

— Развлекаешься? — спросил, приятно улыбаясь, Клоун.

— Да ну, — отмахнулся Скелет, закуривая очередную сигарету.

— Противная прошмандовка, — бросил Клоун вслед удалявшейся наконец-то девке. — Если хочешь, я тебе сейчас хорошую курицу устрою. Чистенькую, послушную.

— Ты же сам предупреждал вначале, чтобы я курицу не брал, — усмехнулся Скелет. — Говорил, что они слишком жилистые сегодня.

Клоун захохотал и от удовольствия даже хлопнул себя по коленям, обтянутым красными штанами.

— Да я же не про то говорю, — радостно пояснил он. — Чудак-человек… Я же курицами еще и баб называю. Мы же про это дело так и говорим — «потоптать курицу». Бабу, значит, поиметь. Не понял, что ли?

Скелет смеялся вместе с ним, а потом покачал головой:

— Не надо мне, Клоун, никаких куриц. Ни жилистых, ни других. Это меня пока не интересует.

— А интересуют тебя другие вещи, да? — спросил Клоун понимающим тоном. — «Единицы» мои тебя интересуют?

Скелет уже успел вкратце обдумать план действий и то, что он теперь хочет от Клоуна.

— Знаешь что, — сказал он. — У меня к тебе последняя просьба. Много было у меня к тебе просьб, ты сам знаешь. — Клоун при этих словах сокрушенно покачал головой, как бы прося не напоминать о неприятном.

— А теперь последняя, — сказал Скелет и для верности добавил: — Честное слово, последняя.

— Ну? — напрягся теперь в свою очередь Клоун.

— В течение двух недель тебе опять позвонят те самые люди, — объяснил Скелет. — Те, которые имеют голых… Разрезанных… Ну, ты понял. И ты немедленно после этого позвонишь мне.

— Зачем это? — быстро спросил собеседник.

— Я хочу на них посмотреть, — твердо ответил Скелет. — Да ты не дергайся. Только посмотреть и все. И кончено. И сразу уеду и не буду тебе мешать. Понятно? Больше мне от тебя ничего не надо.

— Ты что, очумел, Скелет? — удивился даже Клоун. Он был по-настоящему испуган и возмущен. — Где это видано такое? Ты что? — он задохнулся от гнева. — Я ж этим живу, ты знаешь прекрасно… А живу только потому, что я — могила. Полная могила. Мне за то и доверяют, что знают мою честную репутацию. Иначе мне кранты будут.

От ярости он даже поперхнулся и закашлялся. Скелет смотрел на него и спокойно ожидал, когда тот все скажет.

— Нет уж, — сказал наконец Клоун решительно. — Чего-чего, а этого не будет. Никогда, понял? Это мне — смерть… Верная смерть. И никто за меня не заступится, если узнает, что я разгласил. Сообщил тебе, например… Все скажут — так ему и надо, гниде. За дело поплатился.

— Но это последняя просьба моя к тебе, — ответил Скелет.

— Зато какая, — протянул Клоун. — Эта просьба стоит всех остальных. Нет, разговор окончен. — Клоун был настроен решительно: — Нет и нет. Ты просил меня кое-что припомнить. Я вспомнил по старому с тобой знакомству. А сообщать тебе и тем более брать на свое дело не стану. Мне жизнь дорога.

— Подумай как следует, Клоун, — предостерегающе сказал Скелет и сверкнул своими серыми глазами.

— А мне и думать нечего, — отозвался Клоун и сделал движение, как будто собирался вставать из-за стола. Но остался на месте, продолжая буравить Скелета ставшими очень колючими глазами-буравчиками.

— Однажды ты уже советовал мне подумать, — сказал он. — Я тогда подумал и согласился на то, что ты мне предлагал. Дурак был. Но теперь все — больше дураков нет, и ты меня не уговоришь. Другие времена.

— А что, разве ты тогда прогадал? — с удивлением спросил Скелет. — Тебе ведь тогда лет пять светило, как минимум. Партия была большая, а тогда как раз кампания против наркотиков была.

— Нет уж, дурак был, попался к тебе на крючок, — убежденно ответил Клоун. Было видно, что он уже Неоднократно думал на эту тему, и у него сложилось определенное мнение. Он проклял трижды тот день, Когда согласился на предложение Скелета сотрудничать с органами.

— Знаешь, Скелет, как в народе говорят, — промолвил Клоун задумчиво. — Говорят — лучше стоять, чем идти, лучше сидеть, чем стоять, лучше лежать, чем сидеть… Так вот, в нашем с тобой деле все как раз наоборот получается. Лучше сидеть, чем лежать… Так бы я отсидел свои пять лет и вышел бы потом нормальным вором, а я к тебе попался. И теперь все время рискую, как и прежде, что кто-нибудь узнает… И тогда я буду точно — лежать. Нет уж, лучше сидеть, чем лежать.

Скелет подивился остроумному замечанию Клоуна и засмеялся. Отчасти, конечно, Клоун был совершенно прав. И в этом он сейчас убедится.

Нужно было показать Клоуну, что ничего не кончилось и времена, хоть и изменились, ничего не изменили в положении самого Клоуна. Он все еще полностью зависим от Скелета. От его расположения.

— Так ты окончательно отказываешься сделать так, как я тебя прошу? — переспросил Скелет. — Ты окончательно отказываешься мне помочь в последний раз?

— Окончательно. Чего тебе еще? — окрысился Клоун. — Я и так по краешку хожу, а у меня семья. Не успею детей на ноги поставить. И все из-за таких, как ты.

— Ну ладно, тогда закончим разговор, — твердо промолвил Скелет, и в тоне его Клоун сразу почувствовал офицера милиции. Того самого капитана, который тогда с ним работал. Только тогда Клоун не смел называть его Скелетом…

— Закончим этот разговор и расстанемся навсегда, — зловеще произнес Скелет, отодвигая стул.

— А почему навсегда? — спросил тревожно Клоун, почуяв недоброе в словах собеседника.

— Да так получится, я думаю, — спокойно ответил Скелет, вставая и нависая всем телом над сидящим Клоуном.

— Полагаю, что так и случится, — повторил он, и добавил, чуть слышно: — Не увижу я больше никогда агента Гошу…

— Нет, — выкрикнул толстый Клоун, и лицо его перекосилось. Он схватил Скелета за рукав щегольского костюма и притянул к себе. Как бы нехотя, Скелет сел на свой стул обратно.

— Ты не сделаешь этого, ты что, — забормотал Клоун. — Это же верная смерть. Ты не сделаешь этого.

Скелет засмеялся утробным смехом. Это было какое-то клокотание у него в груди.

— Почему это не сделаю? — спросил он удивленно. — Ты что, думаешь, ты мне дорог как память? Или ты мне брат родной? Почему это не сделаю? Еще как сделаю, с большим удовольствием.

Скелет посмотрел издевательски на притихшего Клоуна, на его подавленное лицо, на еле сдерживаемую ярость.

— Что мне тебя жалеть? — сказал он вдобавок. — По мне так ты вовсе никакой жалости не заслуживаешь… А насчет того, что это будет тебе верная смерть, тут ты совершенно правильно сказал. Как в воду глядишь. На позапрошлой неделе, например, братья Захаровы с зоны вернулись… Очень теперь интересуются, кто их заложил десять лет назад… А, как ты, Клоун? Ты не в курсе, кто их заложил тогда со всеми потрохами?

Скелет весело посмотрел на Клоуна и засмеялся:

— Как ты полагаешь, они простят тому человеку, который их продал?

— Тебе этого нельзя, — сказал слабым и злым голосом Клоун после минутного молчания: — Это называется разглашение секретной агентуры… Ты мне сам говорил. Ты присягу давал…

Для внушительности Скелет выдержал паузу. Он понимал, что требует от Клоуна невероятного, невозможного. Но понимал также, что игра его удалась и сейчас Клоун сломается и согласится. Теперь просто требовался последний заключительный удар.

Если уж Клоун вспомнил про милицейскую присягу и стал заклинать ею, то, значит, он на грани и больше ему нечего сказать…

— Присягу я давал давно, — сказал Скелет спокойно и медленно, четко проговаривая каждое слово: — С тех пор сколько воды утекло, сам подумай… И уволился я тоже очень давно. Так что свободен я от присяги, совсем свободен, вчистую. И не надейся, Клоун, на такие глупости. Уж что меня не остановит, так это присяга.

Клоун помолчал вновь. Он боролся с желанием убить Скелета тут же, немедленно, прямо за этим столиком.

Сделать это было невозможно. Не мог он этого сделать прежде, не мог и сейчас. Посмотрев с ненавистью на своего давнего мучителя, Клоун сказал в конце концов:

— Но это правда в последний раз?

Скелет задумался. Он спросил себя самого, правда это или он все еще обманывает Клоуна. Потом вспомнил о том, что Клоун действительно страшно рискует, если все-таки выполнит его требование. Его тогда точно убьют. А уж о том, что к нему никто больше не обратится, можно даже и не говорить.

— Ладно, — сказал он, наконец, помолчав достаточно и решив, что уже хватит мучить собеседника. — В последний раз. Обещаю тебе, что после этого ты меня больше никогда не увидишь и я ничего больше от тебя не потребую.

— И забудешь обо всем? — переспросил на всякий случай Клоун для верности.

— О чем? — осклабился Скелет. Ему нравилось играть с Клоуном, как кошка с мышкой. — О Гоше? — уточнил он. — Хорошо. И о Гоше забуду. Никто в Питере не узнает, кто был тот иуда, что всех заложил.

Он наслаждался ситуацией. Он был «на коне». Настоящий рыцарь без страха и упрека. Ланселот в поисках чаши святого Грааля…

— Только хочу предупредить тебя, Клоун, — сказал он напоследок. — С сегодняшнего дня я сижу дома днем и ночью. Жду твоего звонка. Если в течение двух недель не позвонишь — значит, ты просто не хочешь мне помочь… И не хочешь сообщить и показать то, что меня интересует. Понятно?

Клоун кивнул. Флюиды ненависти летели огненными снопами из его глаз прямо в улыбающееся лицо Скелета.

— И второе, — спокойно продолжал сыщик. — Тебе могут прийти в голову разные такие глупости… Наверное, они даже уже пришли. Ты — шустрый парень и умеешь прикидывать. Так вот, чтобы ты знал… Я напишу все об агенте Гоше и его геройских подвигах на бумаге, заклею ее в конверт и отдам одному человеку, которого ты не знаешь и никогда не узнаешь. И если со мной что-нибудь случится, этот человек отошлет это письмо братьям Захаровым. Или другим, мало ли в Питере людей, которым это будет интересно… Ты меня понял?

— Конечно, — Клоун заставил себя через силу улыбнуться. — Как не понять. Ты всегда умел выкручивать руки. Честно говоря, падла ты, Скелет. Эх, знать бы тебя, какой ты человек, не связался бы с тобой тогда… Получил бы свои пять лет, зато твою рожу не видел бы потом так часто. Ты уж прости меня за откровенность. Давай выпьем по последней, на посошок.

Клоун налил по последней рюмке, и они выпили, предварительно чокнувшись.

— Так я жду звонка от тебя, — напоследок сказал Скелет. И добавил на всякий случай еще раз: — Запомни, днем и ночью жду.

Прощаться они не стали. Просто Скелет встал и пошел к выходу, а Клоун так и остался сидеть на своем месте за столиком в задумчивости.

В дверях Скелета вдруг остановили.

Сначала он даже не понял ничего, просто показалось, что кто-то не успел посторониться. Но когда человек, загородивший ему дорогу не пошевелился и продолжал мешать проходу, Скелет понял в чем дело.

— Ты что девушку обижаешь? — послышался откуда-то сбоку мальчишеский голос. Скелет окинул взглядом окружающих и оценил обстановку. Парней было трое. Все трое — пьяные, хотя и не слишком. Молодые, нет и двадцати.

Фигуры у всех троих были крупные, откормленные, руки — толстые, загорелые на солнце.

Типажи были известные Скелету и легко просчитываемые. Подносчики овощей к лоткам. Таскают ящики с бананами. Таких как раз нанимают в качестве «тягловой силы» приезжие с товаром азербайджанцы и прочие. Они приезжают и нанимают этих парней как рабочую скотину. Платят им, конечно, что-то…

После этой скотской работы они еще немножечко занимаются мелким рэкетом. Отнимают деньги у торговца из соседнего киоска.

Таких сейчас развелось огромное количество. Они молодые и загорелые, Как быки, им хочется красиво жить, их волнует, что кругом так много богатых людей, дорогих вещей… Но они ничего не умеют и ничего не знают. У них нет ни профессии, ни вообще способности трудиться, учиться… Они очень глупые и едва умеют читать.

Но признаться себе в этом они не могут. Поэтому они, кроме всего прочего, очень злые и агрессивные. На весь мир, на всех людей. Потому что подсознательно они чувствуют, что хуже других. Гораздо глупее и хуже. И что скорее всего, так и останутся они отребьем общества, потому что не может же всем дебилам повезти в жизни…

Но все же так хочется красиво пожить! И вот после работы эти тупые животные идут в дешевое кафе, где и веселятся по-своему.

Скелет понял все это про стоящих в дверях парней. Им просто надо было подраться. Теперь они уже выпили, и им нужно было избить какого-нибудь приличного человека.

Скелет поправил себя — не подраться они хотели. Драк они боятся. Нет, им нужно не драться, а именно избивать какого-нибудь одинокого человека в галстуке. Того, который явно лучше их.

Найти такого, пристойного, уважаемого, образованного, поймать его, издеваться над ним. А потом бить его ногами по голове. Увидеть, как течет первая кровь, как этот человек корчится под их ногами…

Потом убить его, забить до смерти. Чтобы он затих и застыл на тротуаре. Чтобы сдох… Чтобы сиротами остались хорошенькие ухоженные воспитанные дети.

Чтобы вдовой — любящая порядочная жена. Вот что им нужно, вот чего они хотят.

У них ничего такого не было никогда, нет и никогда не будет. Они это прекрасно знают втайне каждый про себя.

Вот пусть ни у кого и не будет! Пусть у этого приличного тоже ничего не будет. Пусть он умрет.

Так они и чувствуют. Договариваться с такими бессмысленно, это Скелет знал. Еще по службе в милиции он помнил такие случаи. Этим существам даже деньги не нужны. Нужна кровь человека, который лучше их. Такого, каким им не стать никогда…

Они будут избивать его за все. В каждый свой зверский удар они будут с кряканьем вкладывать всю свою темную звериную ненависть и горе.

Будут бить за детство в коммунальной квартире, где на пятнадцать семей одна уборная. За отцов-алкоголиков и тунеядцев, за матерей-проституток, за скандалы с матом на коммунальных кухнях, за грязь, за семь поколений вырожденцев в семье…

За свою тупость и неспособность ни к чему, за отсутствие идеалов, понятий, за свое ничтожество…

За все это убьют поганого интеллигента в шляпе!

«А, они меня за культурного приняли», — подумал Скелет и внутренне усмехнулся.

— Ты, гад, девушку обижаешь, — повторил нетрезвый голос паренька в синей рубашке, который стоял ближе всех троих к Скелету.

— Какую такую девушку? — переспросил Скелет и тут же увидел неподалеку ту самую корову с наглыми глазами. Она стояла и курила. И смотрела на предстоящую «разборку».

— Вот эту, что ли? — спросил Скелет.

— Ну да, — ответил второй парень и надвинулся на него.

— А ну, пустите меня, — сказал грозно Скелет. — Некогда мне с сопляками неумными базарить. Расступайтесь!

Это он так, для порядка сказал. Понимал, что не выпустят просто так.

— А, говно, — смачно сказал третий парень, и в руке у него блеснул нож.

Скелет краем глаза увидел, как с интересом наблюдает сцену Клоун, который все сидел за столиком, где Скелет только что его оставил.

Это не Клоун организовал парней. Скелет пони-мал, что не Клоун. Он бы просто не успел, да и не смог бы так быстро. И не рискнул бы, наверное, действовать так примитивно.

Все получилось случайно, и Клоун тут ни при чем. Но в том, что он не вмешается и не придет Скелету на помощь, можно было не сомневаться. Главной мечтой Клоуна сейчас было, чтобы Скелета вдруг случайно взяли и убили тут, на месте.

Наверное, Клоун сидел и молил Бога, говоря:

— Господи, ну если уж так удачно получилось, и появились тут эти пьяные идиоты, и если уж они вдруг пристали именно к Скелету… Ну сделай же так, чтобы вот этот парень убил бы Скелета ножом. Раз, и убил бы…

Вот что просил у Бога в ту минуту Клоун. Это было понятно. Для него это было бы просто-напросто спасением. Избавлением от всех проблем. Скелет был бы мертв и унес бы с собой тайну. И ничего бы больше не хотел от него, не заставлял рисковать…

Нет, Клоун на помощь не придет, не стоит надеяться.

Дело было не в том, что Скелет боялся этих парней. Просто бывают на свете случайности и неблагоприятные стечения обстоятельств. Пырнет ножом, и все. Мало ли, что Скелет умеет отбивать такие удары, бывает и на старуху проруха, как говорят…

А Скелету очень не хотелось сейчас ни умирать, ни попадать в больницу. Сейчас, когда он взялся за такое важное и интересное дело. И так мастерски принялся раскручивать его, и даже добился первого результата.

Было бы совершено неразумно попадать в неприятную историю.

Оставалась и еще одна вероятность — тоже противная. В драке Скелет мог сильно повредить кого-то из этих идиотов. И тогда могли возникнуть неприятности с милицией. А ничего этого Скелет не хотел.

Нужно было как-то выпутываться из этой ситуации.

— Вам чего, парни? — сказал он, отступая на шаг и примериваясь.

— Пойдем выйдем, — прошепелявил один из парней.

— Я и собирался выйти. Сами же не даете, — ответил Скелет, стараясь говорить спокойно, ничем не выдавая своих намерений.

— С нами выйдешь, — процедил другой парень, тот, у которого был в руке длинный нож.

«Интересные теперь ножи продаются, — подумал Скелет, увидев оружие в руке нападающего, — теперь такие ножи просто можно купить в магазине. Они входят в набор ножей. Таким длинным ножом удобно, наверное, резать мясо. И никто не задумывается о том, что им столь же удобно резать человеческое тело».

— Давай, двигай с нами, — сказал третий парень, наседая сзади на Скелета. Теперь он был у них в руках, так они полагали.

Наверное, не в первый раз проделывали они такие штуки с людьми.

«И все из-за гнусной девки, — с сожалением подумал Скелет. — Надо было не ходить с ней танцевать… Отказаться сразу и все. А так — поскромничал, и все. А теперь из-за этого такой риск».

Но потом понял, что не в этом дело. Если бы сразу отказался идти танцевать, парни бы просто придумали иной предлог. Нет, он их раздражал. Они принимали его за приличного мужчину, и он им мозолил глаза…

— Ладно, пойдемте, — сказал равнодушно Скелет и опустил руки, как бы давая понять, что он покорился судьбе и не собирается сопротивляться.

В затылок ему дышал противным перегаром третий парень. Вот с него Скелет и собирался начать. Он прошел в дверь вслед за первыми двумя и стал спускаться по лестнице. Третий пыхтел сзади.

Парни имели уже некоторый опыт в таких делах и понимали, что нельзя устраивать драку прямо в кафе. Слишком много свидетелей. Они вели его на улицу. Чтобы спокойно убить там.

Ударом локтя в живот идущему сзади, Скелет заставил его скорчиться и сесть на ступеньку. Одновременно, стоило раздаться первому вскрику, Скелет ногой в ботинке ударил идущего впереди парня прямо в затылок. Тот даже не успел издать звука и так и повалился вперед лицом на каменные плиты пола первого этажа…

Третий парень обернулся и в следующее мгновение с громкими грязными криками бросился на Скелета, выставив вперед нож.

Нож был длинный и представлял собой грозное оружие. Если бы он угодил в живот Скелету, ему не помогла бы никакая медицинская помощь.

Но вот беда — движения у парня были слегка замедленные. Он сам этого не осознавал, ему казалось, что он движется как молния, но все же сказалось действие выпитого алкоголя.

«Меньше пить нужно», — подумал Скелет, и уклонившись от ножа, схватил парня обеими руками за голову, которая оказалась совсем близко от него, на уровне груди. Нож он не успел выбить из рук нападающего, но зато не теряя ни мгновения, резко рванул голову парня в сторону и изо всей силы опустил того лицом на железные перила лестницы.

Перила были узкие, и лицо пришлось со всего размаху ртом на тонкую металлическую полосу.

«Зубы придется все вставлять», — мелькнуло у Скелета, когда он услышал характерный хруст. Сколько раз уже ему приходилось проделывать нечто подобное. Он теперь мог заранее, в момент нанесения удара ставить предварительный диагноз, с которым человек будет доставлен в больницу.

— Это высший пилотаж, — говорили Скелету коллеги уважительно. — Мало того, что избил, да еще и сказал, что доктора определят потом.

Так оно и было. Парень в руках Скелета обмяк, стал как бы ватным и осел на лестницу. Рот его представлял собой кровавую кашу. Парень орал благим матом, и вместе с воплями изо рта вылетала кровь и какие-то ошметки…

Парень орал с открытым ртом и боялся его закрыть.

«Может быть, еще и челюсть сломана, — подумал Скелет. — Или во всяком случае — трещина».

Тут он резко обернулся к парню, которого оставил сидеть на ступеньке, корчась от боли в животе. Тот мог уже «оклематься» и трижды успеть напасть на него.

Такие моменты и губят людей. Это и называется роковой случайностью. Можно спокойно расправиться с двумя громилами, но забыть про третьего дохляка, который вдруг возьмет да и всадит тебе сзади финку. Для этого ведь большой силы не требуется…

Как нож входит в мягкое человеческое тело, Скелет знал не понаслышке… Но третий нападавший и не думал вставать и бросаться в бой. Он по-прежнему сидел на лестнице и старался стать незаметным, меньше насекомого.

«Вот если бы им удалось меня свалить с ног и избивать, этот был бы самым жестоким зверем», — подумал про себя Скелет.

— Ну что, — быстро сказал он парню. — А тебе я сломаю копчик. Хочешь?

Тот молчал и, задыхаясь от страха, смотрел на Скелета.

— Это очень быстро, — проговорил Скелет с наслаждением в голосе. — Тебе это как раз подойдет, падаль… Всю свою жизнь будешь на карачках ползать, потому что на инвалидную коляску у твоей матери не хватит денег…

— Я, — сказал парень. — Я, — повторил он жалобно. На него напала икота и он повторял только «Я»…

— Ты — падаль, — сказал Скелет, следя глазами за двумя другими парнями, но они были почти неподвижны. Так, только шевелились чуть-чуть. Но нужно было спешить, потому что у них могли рядом оказаться дружки.

И вообще, Скелет не обязан бесплатно воспитывать недорослей с питерских окраин…

— Повтори, — приказал он парню.

— Я — падаль, — покорно сказал тот.

— Ты — вонючая падаль, — поправил его Скелет.

— Я — вонючая падаль, — с готовностью пропел мальчишка, трясясь от страха.

Скелет поправил пиджак и побежал из кафе на улицу. Теперь следовало спешить и быстро ловить машину до дома. Приключение окончилось, и слава Богу.

Последнее, что Скелет увидел в кафе, было огорченное лицо Клоуна, смотревшего на происходящее с верхней ступеньки лестницы. Он был явно разочарован…

Теперь я не выключал телефон по утрам. Пусть звонят.

Я продолжал принимать всех своих пациентов по домам, часов до двух, а потом ложился в постель.

И уже с десяти утра меня начинали донимать звонками. Раньше я этого не допускал, но теперь не мог себе позволить такой роскоши — не отвечать по телефону.

Дело в том, что я ждал звонков от двух людей — от Юли и от Скелета.

Юля мне не звонила. Она вообще никому не звонила, это я точно знал. Мне сказала об этом Людмила, ее мать, но и без нее я знал об этом. Юля как бы умерла. Она находилась как бы между жизнью и смертью. Она была в темноте, в черноте. В долине смертной тени…

Я знал, что нужно к ней поехать, но чувствовал, что это совершенно бессмысленно. Она отдалилась от всех нас. От мира людей. Она переживала свое состояние одна, в полном одиночестве.

И мы все были ей больше не нужны. Ей были нужны только ее сны, где она могла видеть. А для этого ей были необходимы таблетки. Я их достал.

В полдень позвонил Скелет. Надо сказать, что я не слишком-то ожидал его звонка, времени прошло еще немного и мне казалось, что он вряд ли успел что-то сделать.

Голос его был спокойный, и, как мне показалось, торжествующий. Чувствовалось, что он доволен собой. Это всегда чувствовалось, даже если человек старается это скрыть и разговаривать скромно и сдержано.

— Я на минутку, доктор, — сказал Скелет деловым тоном. — Скажите мне, что у человека находится по бокам живота?

Это был вопрос… По бокам живота? Доктору трудно ответить на вопрос, заданный таким образом.

— Ну, вот посредине живота у человека пупок, — объяснил Скелет, когда я попросил его выражаться яснее. — А справа и слева от пупка на той же высоте сантиметрах в семи по обе стороны что находится? Какой орган? — Голос у Скелета был сосредоточенный, он хотел получить информацию.

Я подумал. Что бы это могло быть?

— Почки, — сказал я наконец неуверенным голосом. — Если поглубже посмотреть, то почки. А что?

— Странно, — проговорил недоверчиво Скелет. — Почки же сзади находятся. Я точно знаю, когда бьешь по спине пониже — это называется «бить по почкам».

— Это у вас чисто профессиональный взгляд ни вещи, — ответил я. — Смотря с какой стороны посмотреть на проблему. Бить, наверное, удобно сзади. А вообще-то почки там, где вы сказали.

— То есть если меня разрезать справа и слева от пупка, то можно найти почки, — уточнил Скелет со всей дотошностью сыщика.

— И не только вас, — ответил я. — Даже если разрезать президента и тибетского далай-ламу, то и у каждого из них найдутся в том месте почки.

Но Скелет не захотел шутить и понимать мои шутки. Он был очень серьезен.

— А вам уже что-нибудь удалось узнать? — спросил я, осознав, что он неспроста задает все эти вопросы про внутренние органы. Меня осенило, что ведь почки — идеальный вариант для пересадки.

— Удалось, — ответил Скелет сдержанно, и тут все-таки впервые в его голосе явственно зазвучала гордость. Наверное, таким тоном генеральный конструктор космических кораблей сообщает премьер-министру о готовности новой модели для полета на Марс…

— Ну! — вскрикнул я от неожиданности. — Скорее, расскажите…

— Конечно, нет, — спокойно ответил сыщик. Голос его снова стал твердым.

— Это что — тайна? — удивился я. — Уж во мне-то вы можете быть уверены…

— Я в вас уверен, — монотонно произнес Скелет. — Просто рано еще говорить. Когда будет нужно, я вам своевременно сообщу. А пока что не о чем говорить. У меня к вам, кстати, просьба. Вы не могли бы заехать ко мне домой на минутку? А то мне нельзя выходить из дома.

Конечно, я согласился. Хотя просьба Скелета показалась мне несколько странной. Как же он собирается заниматься нашим делом не выходя из дома?

Вряд ли искомые негодяи приедут к нему на дом…

Тем не менее я записал его адрес и телефон и пообещал, что скоро приеду. Вот, подумал я, тогда все и выясню.

Именно так я и поступил. Собрался, взял таблетки для Юли и поехал. Сначала к Скелету, а потом уж к Юле. Даже трудно сказать, что хуже и тяжелее. Как говорится, сочетание неприятного с бесполезным.

Неприятное — это общение со Скелетом. Как бы много не было у меня таких знакомых, все они тем не менее оставались просто моими пациентами, и нас не связывало ничего, кроме их заболеваний. Да и вообще — даже если он найдет мерзавцев — что от этого изменится? Ну, он их доблестно убьет… Как будто Юле от этого станет легче.

А бесполезное — это поездка к Юле. За наши последние встречи я отчаялся «достучаться» до нее. Она удалялась от меня. И таблетки, которые я вез ей — разве это помощь для нее, если уж говорить на чистоту. Ну, я просто помогал ей уйти от жизни, убежать в мир ирреального. Вот и все. Но потом-то она все равно просыпается и страшная реальность входит в свои права.

Скелет встретил меня в махровом халате, накину-том на голое тело. Грудь его обильно поросла волосами, как у орангутанга.

— Что вы так смотрите? — спросил он, увидев мой взгляд, невольно задержавшийся на его груди.

— Это все оттого, что папа мой был грузином, — пояснил он. — Я по-грузински ни одного слова не знаю, а волосы на груди растут как у настоящего грузина.

Он усадил меня на диван в комнате и протянул конверт.

— Это запечатано, — сказал он. — Вы не будете открывать, в этом я уверен. Но на всякий случай сообщаю вам, что там нет совсем ничего, интересного для вас. Можно сказать, что вообще ничего интересного. Если я погибну и вы узнаете об этом, просто опустите конверт в ящик. Вас это не должно затруднить. Договорились?

Я был смущен. Ничего страшного в его просьбе я не увидел, но мне стало как-то не по себе.

— А почему вы просите об этом именно меня? — спросил я. — У вас что, нет других знакомых в Питере, кроме меня?

Скелет ухмыльнулся.

— Отчего же, — задумчиво сказал он. — Знакомых у меня много. Но только вам я доверяю в этом смысле. Не вообще доверяю, заметьте. Не вообще. Вообще я не знаю про вас достаточно, чтобы вам доверять. Но в данном вопросе — доверяю только вам.

— Отчего? — не понял я.

— Оттого, что вы — лицо незаинтересованное. Вы посторонний человек. Это про вас хорошо известно.

— Кому известно? — заинтересовался я.

— Всем, кому это важно знать, — отрезал Скелет, и стрельнул в меня глазами. — Да вы и сами с этим утверждением не спорите?

— Нет, не спорю. Я действительно надежный и проверенный человек, — подтвердил я даже с оттенком гордости. Заслуживать доверие и уважение трудно везде. И преступный мир — не исключение…

— Вот и возьмите письмо. Конверт надписан. Адрес там есть, так что больше ни о чем не беспокойтесь.

— А вы что — собрались на тот свет? — спросил я, кладя конверт себе во внутренний карман.

— Не знаю, — пожал плечами Скелет. — Во всяком случае, мне следует быть готовым к неожиданностям. Это просто необходимое приготовление на всякий случай. Так сказать, должок… Если все обойдется, то вы отдадите мне конверт обратно.

— Очень хорошо, — сказал я. — А это как-то связано с нашим делом?

— Впрямую, — ответил Скелет и опять ухмыльнулся. — Вы не тревожьтесь. Кажется, все будет в порядке и я сумею найти тех, кто вам нужен. Только нужно немножко подождать, и они проявят себя.

— Опять изуродуют кого-то? — с содроганием спросил я. Скелет оскалился:

— Уж не без этого. Теперь я кое-что узнал про них, так что хорошего от этой компании ожидать не приходится.

Я осмотрелся. Квартира у Скелета была самая обычная. Мне всегда казалось, что люди такой профессии, как у него, живут как-то особенно. Но оказалось, что все весьма прозаично. В комнате стояла старая довольно потрепанная мебель, а на стене висела плохая картина. Это был подлинник, но весьма заурядных художественных достоинств. На картине было изображено море, а в нем, среди ненатуральных серых бурунов, виднелся кораблик. Морской пейзаж на тему «Белеет парус одинокий». Середина прошлого века. Скорее всего, работа студента Академии художеств.

Все же наличие картины показалось мне странным и и решился сделать Скелету комплимент, похвально отозвавшись о картине.

Не знаю, насколько он почувствовал фальшь в моем голосе, но даже не взглянул на картину и равнодушно ответил:

— Это от мамы осталось. Не продавать же, пускай висит.

Такие картины висят почти во всех старых петербургских квартирах, и по их наличию всегда можно судить о том, коренная петербургская семья или нет. Эти картины перевозят с собой в новое жилье, в Новостройки, где на светлых бетонных стенах они смотрятся совсем странно. Но тем не менее… Это отличительный знак.

На все мои дальнейшие вопросы о ходе расследования Скелет отвечал уклончиво и в общем-то ничего не сказал. Это уже была старая милицейская закалка.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я напоследок.

— Отлично, — сказал он. — А что?

— Просто я несколько встревожился, когда вы сказали, что собираетесь сидеть без выхода дома, — ответил я. — Обычно это свойственно больным людям. — Я не стал больше ничего говорить о том, что меня тревожит ход расследования. Что же это за поиски такие, которые ведутся человеком, который сидит дома в махровом халате, надетом на голое тело? Но Скелет прекрасно понял меня и произнес многозначительно:

— Мне позвонят и скажут, куда и когда нужно прибыть. Вот этого я и жду. А пока что у меня есть время для размышлений.

— Вы работаете по методу дедукции? — поинтересовался я шутливо. Вот ведь какой Шерлок Холмс попался…

— Ну да, — кивнул Скелет. — Все главные событии проходят в голове. Что бегать без толку, если еще ничего хорошего не придумал? Так, только видимость деятельности.

На этом мы и попрощались. Я поехал к Юле, а Скелет обещал держать меня в курсе дела.

Юля на этот раз лежала на кровати и была накрыта одеялом.

— Она так и не встает, — сказала мне тревожно Людмила, впуская в комнату дочери. У Людмилы при этом было такое лицо и такие умоляющие глаза, как будто она надеялась, что я смогу вылечить Юлю. Если бы это было возможно…

— Привез? — сразу спросила меня Юля, стоило мне появиться в комнате. Она протянула руку в мою сторону. Я взял ее в свою и тихонько пожал.

— Не надо больше этого, — Юля поморщилась.

— Что не надо? — даже не понял я сразу.

— Ничего этого больше не надо, — ответила Юля спокойным и ровным голосом. — Ты не должен больше считать себя моим женихом. И у тебя нет передо мной никаких обязательств. Так что не надо больше объятий, поцелуев. Это все ни к чему и только делает все еще тяжелее.

— Что ты говоришь, — возмутился я, но Юля меня остановила.

— Я протянула руку, чтобы взять таблетки, которые ты привез, — сказала она. — И больше ни за чем… Я много думала о том, что произошло, и о том, что теперь будет впереди… Мне нужно научиться жить по-новому, по-другому. Вот с этими таблетками, например.

— Но это не может длиться долго, — ответил я, обескураженный и еще не вполне ее понимая: — Таблетки перестанут действовать и помогать тебе по мере того, как ты будешь к ним привыкать.

Улыбка тронула бескровные Юлины губы. Это была странная улыбка. Юля улыбалась так, словно она была старым, умудренным жизнью человеком, столько знания жизни и даже провидения было на ее устах в тот момент, что я даже испугался.

Таблетки — ерунда, — сказала она. — Когда перестанут действовать эти, ты принесешь другие. Мы ведь останемся друзьями все равно, правда?

Юля еще некоторое время помолчала, а когда я попытался что-то сказать, ответила:

— Ну посуди сам, Феликс… Что за глупости… Ты вовсе, не обязан продолжать любить девушку, которая стала слепой. Есть же элементарный здравый смысл. Твое благородство не дает тебе этого сказать, признаться себе самому в том, что все изменилось. Но это ведь именно так. Не дай Бог, мы бы поженились сейчас. Ты станешь тяготиться мной, моей беспомощностью, моими проблемами… будет только хуже.

— Но я же по-прежнему люблю тебя, — сказал я растерянно. На самом деле я был подавлен уверенным тоном Юли, тем, как спокойно и со знанием дела ими излагала новую версию своей жизни и наших отношений.

— Вот и прекрасно, — ответила Юля. — Просто мм теперь станем друзьями. Можно, наверно, любить слепую женщину, но нелепо же становится ее мужем и жить с нею всю жизнь. Ты в конце концов проклянешь меня и себя, и все на свете.

Юля вздохнула и добавила:

— А я совсем не хотела бы, чтобы ты меня проклинал.

— Твое настроение еще изменится, — сказал я ей. Мы еще неоднократно поговорим обо всем, и ты сама поймешь, что мое отношение к тебе не изменилось. Только, может быть, мне очень больно за тебя, поэтому тебе кажется, что я стал неувереннее.

Юля взяла меня за руку. Она лежала на кровати, запрокинув лицо вверх и на нем было совершенно сомнамбулическое выражение.

— Я хочу, чтобы мы перестали об этом говорить, Феликс, — сказала она. — Нашей свадьбы не будет никогда. Тебе не нужна слепая уродливая жена, да и мне в нынешнем положении вряд ли нужен муж в качестве мужчины. Что-то я не могу себе представить наших супружеских отношений…

Она облизнула пересохшие губы и добавила:

— Ты найдешь себе другую женщину и женишься на ней. А до этого мы с тобой будем просто старыми друзьями, у которых ничего не получилось. Бывает же так. Люди планируют, но судьбе оказывается неугодно то, чего они хотят.

— На ком я женюсь? — озадаченно спросил я. — Что ты такое говоришь? Ты — моя невеста, и нету у меня на примете других женщин.

— Нет, так будут, — ответила Юля равнодушно. — Ты красивый мужчина, молодой и здоровый. Найдется… А пока что можешь завести любовницу. Меня это больше не волнует. Так тебе будет легче примириться со всем тем, что произошло.

Юля еще раз тяжело вздохнула и сжала губы.

— А я уже, кажется, совсем примирилась. Вот сейчас приму таблетки и примирюсь окончательно.

— Только будь осторожной, — сказал я. — Ты ведь знаешь примерную дозировку.

— А что будет, если я превышу ее? — поинтересовалась Юля язвительно, с горьким смешком.

— Будет — безумие, — ответил я и тотчас же прикусил себе язык.

— Безумие, — проговорила Юля. Она как бы повертела это слово на губах. — Безумие — это было бы прекрасно. Это была бы панацея, — сказала она мечтательно: — Что может быть лучше безумия в моем положении…

Не дай мне Бог сойти с ума,
Нет, лучше посох и сума…

Так писал Пушкин, а с Юлей случилось такое, что она теперь мечтала сойти с ума…

Да и то сказать — во времена Пушкина у девушек не вырезали глаза на продажу. Кстати, может быть, в этом именно и таится ответ на вопрос, почему в наше время не появляются гении вроде Пушкина. Когда такое возможно — Пушкины не живут…

— Ты теперь не приходи ко мне слишком часто, — попросила Юля. — Не надо дразнить себя и меня. Приходи пореже. Мы останемся друзьями, но нам надо постепенно отвыкать друг от друга. Что толку сейчас тебе сидеть тут. Пусть у тебя будет своя жизнь.

Я молчал и не находил, что сказать в ответ. Столько внутренней силы и мужества было в словах этой сломленной молоденькой девушки!

— Только хочу попросить тебя об одном, — Юля усмехнулась вновь и сжала мою руку, найдя ее на одеяле: — Не делай этого с мамой… С кем хочешь, но с мамой не надо…

* * *

С мамы, собственно, все и началось.

Четыре года назад я только-только начинал свою нынешнюю практику как частный доктор.

У меня оказалось несколько друзей и коллег, которые помогли мне, и я был полон радужных надежд. Кстати, многие надежды мои того времени, как ни странно, оправдались.

Тогда еще я не был таким заматеревшим, как сейчас, и меня еще смущали мои новые пациенты. Пугал их слэнг, их странные манеры, привычка лечиться по ночам…

— Когда все доброе ложится, и все недоброе встает, — цитировала моя мама что-то каждый раз, когда я вечером начинал прием больных.

Очередной такой прием еще только начинался, а я сидел, с тоской ожидая очередных своих пациенток — валютных проституток — мрачных деловых баб, которые за деньги готовы переспать даже с сенбернаром… Одна, кстати, именно такое и рассказывала…

При этом они оставались совершенно равнодушными, презирали и ненавидели мужчин и испытывали отвращение ко всему вокруг. Кроме денег, кроме шуршащих плотных долларовых бумажек.

И вот тогда появилась Людмила. Она вошла в кабинет и сразу сказала, что она по рекомендации такого-то. Так принято. Нужно обязательно сказать от кого ты пришел, в противном случае я не стану лечить. Вернее, буду, но от нескольких элементарных кожных заболеваний.

А про венерическую болезнь скажу, что не имею такого права и что очень извиняюсь и рекомендую обратиться в кожвендиспансер по месту жительства…

Но Людмила сразу сказала, от кого она. Я знал этого типа, и не мог сказать о нем почти ничего, кроме того, что он очень богат и что деньги свои заработал явно не на государственной бессрочной службе.

Я взглянул на посетительницу. На вид ей было лет тридцать. Потом выяснилось, что тридцать пять…

Это была красивая женщина, немного вульгарная, но не похожая на проститутку. Все-таки есть у них что-то особенное в облике, несмотря на все индивидуальные различия.

Посетительница же моя не имела этих отличий. Ни циничного взгляда, ни тяжелого выражения лица, ни прущего через все края хамства…

— Ложитесь, — кивнул я на гинекологическое кресло, — сейчас я дам вам подкладную. — Я встал и потянулся к шкафу, но женщина остановила меня словами:

— Не надо, доктор. У меня есть своя с собой. — Это уже окончательно убедило меня, что передо мной не проститутка. Дорогие валютные «шмары» вообще не думают о таких тонкостях. Они не понимают, зачем подкладная, не то, что носить ее с собой к доктору. Хотя, конечно, при специфике их работы можно понять их равнодушное отношение к гигиене…

Пациентка легко забралась в кресло, и я осмотрел ее.

— Гонорея, — сказал я в конце концов, откладывая в сторону зеркало и садясь обратно за стол:

— Одевайтесь.

Женщина оделась и села на стул напротив меня за столом.

— Сейчас я выпишу вам лекарство, — сказал я. — Вы будете принимать это утром, днем и вечером. Через три дня я вас жду.

— Нет, — произнесла пациентка с отчаянием в голосе. — Это невозможно. — Я вскинул на нее глаза и удивленно спросил:

— Что невозможно? Если не можете через три дня, приходите через два или через четыре.

— Нет, — ответила дама и прижала руки к груди. — Я потому к вам и пришла, что мне сказали, будто вы можете срочно.

Я понял ее. Она заболела, и теперь боялась, что узнает муж. Наверное, муж уезжал в командировку и вот-вот должен был вернуться. И ей было непременно нужно вылечиться прямо сейчас, чтобы к его приезду уже быть здоровой. Нельзя же заражать своего собственного мужа…

Я взглянул на нее повнимательнее. Это была красивая шатенка, довольно высокого роста, с отлично сохранившейся фигурой. Наверное, на чей-нибудь вкус она была крупновата и походила на кобылу, но мне такие нравятся. Может быть, потому что они мне под стать — я и сам не маленьких размеров.

И еще одно отличие было у нее, которое я сразу заметил. У нее больше зеленые глаза. Они немного удлиненные, как у кошки, и совершенно изумрудного цвета.

— Можно за два раза, — сказал я. — Только вы сами понимаете… — Я сделал вид, что замялся. Это такая манера у докторов. Некоторые врачи сейчас забыли традиции отцов и говорят пациентам все прямо в лицо открытым текстом. Что и сколько стоит…

Но я знаю, что так нельзя. У меня есть корни и представления о приличиях профессии. Их несколько, и они неукоснительно соблюдаются всеми культурными врачами еще с чеховских времен.

Никогда не называть точной суммы. Хороший пациент сам все прекрасно знает. Ему известны все расценки. А тот, кто не знает и дает меньше положенного — тот плохой пациент и его вообще не надо принимать. Пусть идет в следующий раз в поликлинику по месту жительства.

Вообще не следует употреблять слово «деньги».

Это низкое слово, оно не к лицу представителю самой гуманной профессии. Достаточно просто выразительного взгляда. Хороший пациент его сразу поймет. А что делать с плохими, я уже сказал раньше…

И третье. Деньгами не размахивать. Когда тебе их дали, они должны немедленно исчезнуть в кармане или в твоем столе. Еще лучше, если они просто растают в твоей руке. Есть такие специалисты, что добились этого долгими тренировками.

— Я готова заплатить сколько нужно, — с готовностью отозвалась дама. — Но я вас очень прошу — чтобы это прошло поскорее.

Она заплатила мне и я сделал первый укол. Второй нужно было сделать на следующий день и я гарантировал, что во всяком случае, болезнь перестанет быть заразной.

Она пришла и на следующий день, и после этого мы расстались.

Некоторое время я думал о ней, она произвела на меня впечатление. Кроме всего прочего, я не очень понимал, кто она такая. С одной стороны — не проститутка. А с другой… С другой — она совсем не смущалась. Обычно порядочные женщины, когда с ними случается такое, теряются. Они краснеют, бледнеют, нервно мнут носовой платок.

В данном случае ничего этого не было. Странно.

Но Петербург маленький город. И произошло невероятное. А если посмотреть на вещи трезво — вполне возможное. Мы встретились с моей странной пациенткой через две недели после первого знакомства.

Один мой знакомый пригласил меня в ресторан.

Дело в том, что он мой очень старый приятель, и когда он обратился ко мне за помощью, я не смог взять у него деньги. Вылечить — вылечил, но когда он протянул мне деньги, я не сумел их взять. Все-таки почти школьный товарищ…

Тогда он пригласил меня в ресторан, и я согласился. Хотя и пришлось отменять ради этого прием.

Я вел довольно замкнутый образ жизни, который диктовался в основном моим странным распорядком дня. И просто чувствовал, что мне необходимо расслабиться.

Товарищ привел меня в ресторан — огромный зал с множеством столиков, почти все они были заняты. Посредине находилась танцевальная площадка, на которой толпились люди, и все они в ритм прыгали на одном месте. Уморительная картина, скажу я вам…

Мы сидели и болтали о разных разностях. В основном о проблемах современного бизнеса — он был бизнесменом.

Козьма Прутков однажды написал:

«Три вещи, единожды начав, трудно кончить. Слушать друга, возвратившегося из дальнего путешествия, вкушать вкусную пищу, и чесать там, где чешется»…

Мы как раз «вкушали вкусную пищу», друг мой вернулся только что из Лондона, а это вполне можно считать дальним путешествием. И мы «чесали, где чешется» — потому что разговаривали о бизнесе, а у кого не чешется сейчас в этом месте?

И тут я увидел свою недавнюю пациентку. Она сидела за столиком невдалеке и смотрела прямо на меня.

— Что ты так замолчал? — с интересом спросил меня товарищ, а потом поймал мой взгляд.

— Да, ничего, — прокомментировал он, но я тут же перебил его. Я извинился и сказал, что это моя знакомая и мне хотелось бы с ней немного поболтать. Товарищ оказался не занудой и меня понял.

— Ладно, покобелируй, — сказал он. — А у меня пока что есть своя собеседница, — он весело указал на бутылку французского вина с высоким и узким горлышком.

— Потом обсудим, у кого из нас собеседница была стройнее, — засмеялся он.

Почему я захотел подойти? Не знаю, может быть, это судьба. Или мы с самого начала заинтересовали друг друга? Наверное, так.

Между людьми существует невидимое притяжение, просто зачастую судьба разводит их в разные стороны и не предоставляет возможности закрепить знакомство. Сейчас же судьбе явно было угодно свести нас вместе.

Взгляд женщины, устремленный на меня, был достаточно красноречив. Она, очевидно, не скрывалась от меня и хотела, чтобы я подошел к ней.

— Пойдемте танцевать, — пригласил я ее и она охотно согласилась. Рядом с ней сидела подруга примерно такого же возраста, только гораздо хуже сохранившаяся.

— Вы часто здесь бываете? — спросил я, едва только мы вышли в крут танцующих.

— Иногда, — уклончиво сказала она и, приблизившись, обняла меня за шею своими руками, от которых исходил сильный и приятный аромат духов.

— Как вас зовут? — спросил я. Ведь мне так и не было известно ее имя.

— Людмила, — ответила она и внезапно добавила:

— Но только не Люда… Терпеть не могу. Какая-то кличка, вроде собачьей. Люда…

Руки ее были мягкие и сильные. На Людмиле было зеленое шелковое платье без рукавов. Когда она подняла руки, я скосил глаза и увидел гладко выбритые подмышки.

— Цвет платья вам очень к лицу, — сказал я комплимент в духе прошлого века. Людмила засмеялась, открывая белые и ровные зубы, и раздвинув полные, изящно очерченные помадой губы, сказала:

— Вы заметили, что у меня красивые глаза? Я думала, что вы смотрели мне совсем в другое место.

— Но ваши глаза произвели на меня большее впечатление, — попытался я отбиться.

— Там, куда вы смотрели, тоже неплохо, — заметила она спокойно, продолжая улыбаться и тут пришел черед мне смущаться и краснеть.

Разговор был рискованный, и все равно Людмила не производила впечатления проститутки. Я мог бы за это ручаться, а я к тому времени уже понимал в этом толк.

— Вам тогда все удалось? — спросил я, чтобы перевести разговор в другое русло, а заодно и перейти в наступление: — Муж ни о чем не догадался?

— Муж? — картинно вскинула она брови: — А при чем тут муж?

Она опять «переиграла» меня. Вновь я смутился. Вероятно, в этот момент Людмила поняла, что переборщила с напористостью, и что может просто испугать меня своими играми.

— Спасибо вам, — сказала она. — Я вам очень благодарна за помощь. Все прошло.

Танец на этом закончился, и я усадил Людмилу на ее место за столиком. Она с интересом посмотрела на меня, подняв голову, но больше ничего не сказала.

Еще некоторое время мы болтали с товарищем, но меня уже интересовала только эта женщина. Все мои мысли были о ней, я был взбудоражен. Кроме того, я постоянно ловил на себе ее взгляд.

Это было совсем как у Блока:

И из глуби зеркал ты мне взоры бросала
И, бросая, кричала: — Лови!

Вероятно, Блок описывал что-то именно в таком роде, как было у нас в тот вечер с Людмилой.

Даже когда я отворачивался к товарищу, то невольно чувствовал на своем затылке ее взгляд.

Через некоторое время возле нашего столика появился не наш официант, не тот, который нас обслуживал.

— Вам презент, — произнес он, улыбаясь, и поставил перед нами бутылку шампанского.

— Совсем как в кино про старинных купцов, — растерянно заметил мой товарищ, озираясь по сторонам.

— И к нему записка, — официант протянул мне сложенный вчетверо листок розовой бумаги.

«Доктор, — было написано там летящим стремительным почерком. — Если вы выйдете отсюда через десять минут и сядете в красные „Жигули“ с номером…, то вы сможете проводить меня домой». И стояла подпись: «Людмила».

Я первым делом посмотрел на своего товарища, который читал вместе со мной, через мое плечо.

Он улыбнулся.

— Старик, надо ехать, — сказал он решительно. — Иди, я тебя пойму… Как не проводить такую женщину? Шампанское прислала, домой позвала. Почему бы и нет доктор?

Людмилы уже не было за столиком. Я увидел только ее спину, когда она вместе со своей спутницей спускалась по лестнице в гардероб.

— Иди, иди, — сказал мой товарищ. — Что я — не человек, что ли? Я все понимаю. Мгновенная страсть и все такое. Бывает. Я бы сказал тебе — будь осторожен, но ты же сам венеролог и лучше знаешь… — Он захохотал и еще раз благословил меня на подвиги.

— Бутылку оставь, — сказал он на прощание строго. — Бутылка моя. Это мне в утешение. А тебя ждет нечто получше. — Он мечтательно причмокнул губами.

— Ну, и ты можешь немедленно найти тут кого-нибудь, — сказал я. — Да хоть официанту скажи — он тебе мигом троих приведет.

— Не-ет, — протянул приятель. — Это совсем не то… Это — блядство. А тут, у тебя — роковая страсть. Ты меня за дебила не принимай. Я разницу понимаю.

Я вышел и сел в красные «Жигули», где за рулем сидела подруга. Людмила не познакомила нас. Она просто потом объяснила, что всегда берет с собой эту свою подругу, потому что та — диабетичка и не пьет, а значит, может потом вести машину. Да и вообще — вдвоем лучше. Одинокая женщина в таких местах привлекает слишком много внимания.

Когда мы подъехали к дому Людмилы, она вышла, и я вслед за ней. Подруга — сумрачная особа кивнула на прощание, с ревом развернулась и уехала.

Во время поездки мы не сказали друг другу ни слова. Теперь, перед парадной Людмила остановилась и сказала, интригующе скользя по мне глазами:

— Вы хотите войти?

Она спросила это так, что не оставалось сомнений, в том, что это означает. Этот вопрос и мое согласие…

Квартира оказалась очень большой. Хотя это и был самый центр города, все же я не ожидал такой величины комнат, такого их количества.

Пять комнат, самая маленькая из которых была метров двадцать…

Но не только размерами поражала эта квартира. Она была роскошно обставлена и отделана. Белые полированные двери с бронзовыми ручками, начищенные латунные защелки на высоких окнах, новый паркет в комнатах и ковролин от «Искрасофт» в прихожей и в холле…

Тут было что посмотреть.

В то же время чувствовалось, что все это не старое, не фамильное, а совсем недавно приобретенное. Ни одной старой вещи. Ни одного предмета антиквариата. В центре Петербурга стоит войти в любую квартиру, даже в самую задрипанную, и повсюду ты будешь наталкиваться на предметы старины.

В одном месте — старая гравюра, в другом — старенький подсвечник, в третьем месте — удивительные часы-ходики, изделие умельцев художественной ценности, но люди с этим живут.

Это есть здесь у всех. Конечно, я говорю о центре города и об определенном слое людей.

Понятно, что я не имею в виду «лимиту» с заводов, получившую квартиры в новостройках. И не их детей. Там этого ничего нет. Там полное «манкуртство»… Деревню, из которой они приехали — презирают. Город, в котором живут сейчас — не знают и не понимают. Так и живут, неприкаянные, пока не помрут.

Но здесь-то, в квартире у Людмилы, явно жили не лимитчики. Об этом говорило очень многое. Вот только со стариной у них что-то не в ладах.

Ни одной картины на стенах. Ни одной статуэтки.

Я огляделся в комнате, куда она меня привела. Ни одной книги. Даже книжных полок нет.

Потом я убедился в том, что книг нет и в других комнатах тоже. Только в детской, на секретере дочери — стопка книг, но то были школьные учебники. Не вполне книги…

Ублюдочная культура.

Людмила вышла ко мне в длинном пеньюаре. Она уже успела скинуть с себя платье, и теперь она была почти вся обнажена. Голыми были ее плечи — белые, полные, как у кустодиевской купчихи, руки — мягкие, округлых форм…

Она легла на диван прямо передо мной и улыбнулась.

— Мне кажется, что вы плохо рассмотрели в тот раз кое-что, — сказала она. — А то все глаза, глаза… Есть у меня и получше что-то. Смотри. — Она подняла пеньюар и развела оголившиеся колени…

* * *

Утром я уехал домой и завалился спать. Устал я так, как никогда не уставал во время своих ночных приемов.

Спал я до середины дня. Только в начале третьего меня разбудила мама. Она всегда будила меня, иначе я мог бы так проспать до самого вечера.

И утро в полночь обратя
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.

Этими словами она часто будила меня, сравнивая с Евгением Онегиным. Вот только, как правило, я спал так после работы. Но в данном случае сравнивать меня с Онегиным было вполне правомерно.

Людмила буквально истерзала меня ночью. Она набрасывалась на меня, как ненасытная кошка, и даже издавала при этом какие-то характерные кошачьи звуки — то урчание удовольствия, то вопли страсти…

Через день она позвонила мне и пригласила к себе вновь. Она держалась совершенно непринужденно и не стеснялась.

Я был просто заворожен ее темпераментом. Для меня было что-то удивительное во всем этом приключении. И в том, как оно началось — тоже.

Прежде всего, никогда у меня не было романов с моими пациентками. Для меня это было дико. Все-таки я ведь не стоматолог и не косметолог… У меня довольно специфическая направленность.

И потом, ее инициатива. Мне прежде приходилось слышать о том, что иногда дамы берут инициативу и смело предлагают приглянувшимся им мужчинам себя. Но столкнулся с этим я впервые.

Все-таки не каждая женщина, далеко не каждая решиться на такое, что сделала с такой легкостью Людмила — послать мужчине бутылку в ресторане и недвусмысленную записку.

А уж о том, как она вела себя потом, я и не говорю. Такая откровенность ее, граничащая с цинизмом, были мне совершенно непривычны. Может быть, поэтому я был так очарован ею. Очарован — не совсем правильное слово. Я был покорен. Я был заинтригован.

Так победитель, страшный варвар, предводитель скифских племен входил в европейские города. Точно так же покорила меня Людмила.

В ней была какая-то загадка. Если бы ее не было, и она оказалась просто проституткой, я с отвращением отвернулся бы. Но все было гораздо сложнее, я это чувствовал.

— Где твоя семья? — спросил я ее на второй раз. Мне ведь приходилось видеть в квартире и детскую, и две кровати, мирно стоявшие рядом в супружеской спальне.

— Сейчас лето, — ответила Людмила спокойно. — Дочка вернется только в конце августа, к началу учебного года. А муж — он как обычно.

— Что — как обычно? — не понял я.

— Муж — объелся груш, — ответила Людмила спокойным голосом и только после этого рассмеялась:

— Ты ведь слышал такую поговорку? Они всегда объедаются грушами, эти проклятые мужья.

Она рассказала мне подробности своей жизни и дала объяснения тому, что происходит, только потом, когда всласть наслушалась моих расспросов и предположений.

Чего только я не предполагал, какие только не строил гипотезы…

Людмила смеялась, загадочно смотрела на меня. Только потом, когда воображение мое иссякло, она согласилась поведать мне правду, или то, что она называла правдой.

— В одном ты оказался прав, — сказала она. — Я на самом деле была проституткой. Только было это очень давно, и я уже и сама не вспоминаю об этом. Отсюда, наверное, моя откровенность и мои немного вольные манеры.

Конечно, об этом сейчас никто не знает, а те, кто знал, стараются не вспоминать.

Я и тебе не сказала бы, все же это не так уж приятно взрослой замужней женщине — рассказывать о том, что она была проституткой. Но ты ведь сам мне сказал, что для тебя проститутки — привычный контингент и ты не должен так уж вздрагивать при этом слове. А кроме того, у меня, как говорится, давно, истек срок давности…

Мне тогда было двадцать лет. Как ты сам понимаешь, уже вполне можно говорить о событиях, отстоящих от нынешнего времени на пятнадцать лет.

Я жила в общежитии при заводе «Красное веретено» и одна воспитывала дочку. От кого я ее родила — совершено неважно. Глупая была, девчонка, вот и родила от одного жалкого негодяя с красивыми усами…

Негодяй с тех пор пропал из моей жизни навсегда, а я осталась с ребенком на руках. Воспитывала ребенка — это, конечно, сильно сказано. Слишком сильно…

Жила я тогда очень плохо. Днем я работала на фабрике, а девочка моя была в яслях. Потом я забирала девочку, отводила ее в общежитие и сдавала на руки подругам. А сама отправлялась на заработки.

Куда? В гостиницу, конечно.

Недалеко от нашего общежития как раз была одна такая гостиница. «Выборгская». Очень удобно. Там гостиница, а на первом этаже — ресторан.

Нас было там несколько девушек, которые терлись там постоянно. Помню, что почти все были из общежитий, с фабрик, и только две студентки…

Сутенеров тогда еще не было. Наша страна в те времена еще не доросла до этого признака цивилизации. То есть у меня было двое парней, которые защищали меня от пьяных хулиганов, и которым я отдавала часть своей выручки. Знаешь, проститутку ведь всегда могут побить. Избивали и меня несколько раз, и после этого я сама подошла к двум парням — завсегдатаям того ресторана, и предложила им.

Они брали у меня деньги каждое утро, после того, как я выходила из очередного номера гостиницы и, кроме того, спали со мной раз в неделю. Бесплатно, конечно. Но меня весь этот вариант устраивал. Денег они брали с меня немного, а потрахаться с ними мне бывало даже приятно, они были красивые парни…

Рассказывать тебе об этом долго не буду, потому что ты, наверняка, и сам себе все это представляешь.

— А сколько ты получала за ночь? — спросил я Людмилу.

— У тебя профессиональный интерес? — улыбнулась она.

— Просто я хочу сравнить, — ответил я. — Мне ведь известны сегодняшние гонорары проституток, и было бы интересно узнать, насколько поднялись или упали в цене такие услуги.

— Я брала тогда за ночь двадцать пять рублей, — сказала Людмила. — По тем временам это были очень и очень приличные деньги. Потому что ужин в ресторане на двоих стоил примерно столько. Иногда давали даже больше, а иногда и поменьше. Но я никогда не торговалась. Я вообще не люблю торговаться…

— Сейчас это стоит от пятидесяти до ста долларов, — сказал я задумчиво. — Как ни крути, а сильно подорожало женское тело в России.

— Сейчас это поставлено на профессиональную ногу, — прокомментировала мои слова Людмила. — Сейчас много берет себе сутенер, много берет себе полиция нравов…

— А полиция нравов тоже берет? — удивился я.

— Ну, я точно не знаю, — засмеялась Людмила. — Но если проституция существует, значит и полиция нравов берет… Если бы не брала, проституток не было бы так много. Это же очевидно.

Она задумалась, а я вставил:

— Вообще-то это странно, что цены сейчас так высоки. Сто долларов за ночь, это обычная цена в Питере, и совершенно дикая, невероятная где-нибудь в Париже или Нью-Йорке.

— Да? — улыбнулась Людмила. — Я и не знала…

Я точно знал, что в Париже или Нью-Йорке цена ночи с женщиной никогда не превышает тридцати-сорока долларов. Это уже предел. Больше берут только единицы, и в очень дорогих ночных клубах… А так — двадцать-тридцать долларов. Поистине, Россия становится самой дорогой страной в мире…

У нас сейчас самые дорогие панельные девки, и самые дешевые человеческие органы… И цена продуктовой корзины немного превышает цену человеческой жизни.

— Все это было так давно, — сказала Людмила, погруженная в свои воспоминания. — Восьмидесятый год… Именно в тот год я и встретила своего нынешнего мужа. Он был тогда очень хорош собой.

— Он был твоим клиентом? — догадался внезапно я. А что, русский человек так устроен. Он вполне может жениться на первой встреченной им проститутке. Об этой нашей особенности писали еще классики литературы.

— Ты будешь смеяться, но это действительно так, — подтвердила мои слова Людмила. — Только он не был моим клиентом… Но познакомились мы на самом деле в том ресторане. Был обычный вечер, и мы с подружкой сидели за столиком с бутылкой сухого вина. Мы высматривали клиентов.

— Иностранцев? — уточнил я.

— Не обязательно, — ответила Людмила. — Вовсе не обязательно. Иностранцев в той гостинице было не много, да и вообще я никогда не была любительницей финских лесорубов…

А за столиком неподалеку сидела довольно странная компания. Мы обратили на нее внимание, потому что там сидели пятеро мужиков, и ни одной женщины. Мужики были наши, советские, но очень приличные. Ну, ты представляешь себе, что это означало в восьмидесятом году…

Все пятеро были мордастые, здоровенные, все в костюмах-тройках. Они тогда как раз были в самой моде.

Мы с подругой, как говорится, «положили на них глаз». Они же были в чисто мужской компании. Она присмотрела себе одного, я — другого. В общем-то это было не важно. Не один, так другой. Из пятерых кто-то все равно клюнул бы.

Мы начали строить им глазки и всячески заигрывать, издалека. Тогда еще не принято было подходить самим.

Закончилось все тем, что двое из них подошли к нам и пригласили танцевать. Мужчина, с которым я пошла танцевать, был постарше меня, ему было тогда лет тридцать. Он мне сначала не очень понравился, потому что он — низкого роста, даже чуть пониже меня.

И уже начал лысеть в то время. Он танцевал со мной, и вел неторопливый разговор. Он, надо сказать, сразу понял, кто я такая, так что разговаривал просто для проформы.

— Мы тут еще некоторое время посидим, — сказал он. — А потом, если хочешь, можем поехать ко мне. Не возражаешь?

— Нет, — сказала я ему, потому что в тот день ресторан был полупустой, а лучше синица в руках, чем журавль в небе. Хоть он мне и не понравился, а все же я согласилась. Мало ли что — покапризничаешь, откажешься, а потом вообще никто не «клюнет».

— Сколько ты берешь? — спросил он меня напрямую.

— Сколько захотите подарить бедной женщине, — ответила я кокетливо, но сразу же отметила про себя этот вопрос как неприятную деталь. Дело в том, что в то время в Питере было не принято спрашивать у женщины так прямо. Тут, наверное, сказывалась советская стыдливость в этих вопросах. Или извечное русское желание создавать себе иллюзии. Делать вид, что ты соблазнил женщину, а не что тебя просто подцепила проститутка…

Во всяком случае, до того дня у меня никогда не спрашивали о цене с таким брезгливым спокойствием. Меня даже это покоробило. Стало как-то оскорбительно.

«Вот ведь советская проклятая идеология, — подумал я в этом месте рассказа Людмилы. — Даже в проститутках сумела воспитать чувство человеческого достоинства… Подумайте, она оскорбилась таким вопросом… Да для любой девки в нормальной стране это совершенно закономерный вопрос, она с радостью тут же на него ответит. Значит, подумает, клиент хороший попался, понимающий проблему. А у нас всех приучили корчить из себя тургеневских барышень. Даже шлюха требует к себе „человеческого“ подхода. Фу-ты, ну ты, о цене ее даже не спроси, а то обидится…»

Но Людмила тут же, как будто услышала мой внутренний монолог, сказала:

— Я не обиделась бы на это, если бы не вся его манера держаться. Он как бы не видел во мне женщину… Разговаривал так, как будто я бревно бесчувственное.

— А как вас зовут? — спросила я его тогда, надеясь хоть таким образом как-то установить с ним человеческие отношения.

— Зови меня Гена, — ответил он и усмехнулся. — Разрешаю.

Я тоже представилась, но он как бы пропустил это мимо ушей.

— Значит так, — сказал он. — Через двадцать пять минут я выйду отсюда. А ты выходи следом за мной. Только чтоб никто не догадался, ладно? А то мне не хочется, чтобы мои товарищи видели, как мы с тобой познакомились.

— Мы же уже танцуем, — обескураженно возразила я, но Гена сказал:

— Это совсем не то… Танцевать в ресторане можно, а вот то… Другое… Это уже нехорошо, это относится к моральному облику… так договорились?

Я пожала плечами, давая понять тем самым, что не слишком-то и рвусь к нему в объятия, но тогда он испытующе посмотрел на меня и добавил:

— Я тебе хорошо заплачу… Останешься довольна, обещаю.

Моя подружка разволновалась, когда я рассказала ей, вернувшись к столику, о нашем разговоре. Глаза ее сделались круглыми и она прошептала:

— Может, это маньяк какой-нибудь? — Но мне показалось, что ничего страшного не будет. Будет только противно. Уж больно мужичонка был какой-то странный и неинтересный. А впрочем, чего не сделаешь ради хороших денег?

— Ты и сейчас так считаешь? — спросил я Людмилу в этом месте.

— Как? — не поняла она сразу.

— Ну, ты и сейчас считаешь, что чего не сделаешь ради денег, как ты только что сказала? — уточнил я. Мне стал интересен ее облик.

— Не знаю, — ответила она спокойно. — Сейчас у меня есть деньги, так что этот вопрос перестал меня волновать. Сейчас я ничего не делаю ради денег.

— Понятно, — констатировал я, так ничего от нее и не добившись.

— Все так и произошло, как он сказал, — продолжила Людмила. — Через полчаса Гена попрощался со своими товарищами и пошел к выходу. Пошла и я. Еще помню, что на ходу кивнула нашим парням, сидевшим у входа. Показала им, что все в порядке.

Мы сели в такси и поехали домой к Гене. Он жил в однокомнатной квартире на окраине. Ржевка-Пороховые. Это тогда, в восьмидесятом, было очень дальней окраиной.

Квартирка оказалась довольно неухоженная, и я сразу поняла, что он живет один. Холостой мужчина оказался.

Он приготовил кофе и поставил передо мной чашечку. Потом развалился в кресле и начал задумчиво:

— Ну, ладно, зачем попусту время терять? Раздевайся.

Я хотела ответить ему, что хотела бы сначала выпить кофе и получить деньги вперед, но не решилась. Он был довольно солидным мужчиной. Я сумела оценить его хороший костюм и особенно — ботинки «Саламандра». Это тогда было как бы маркой, отличительной чертой солидного человека.

Поэтому я не стала спорить, а тут же, встав перед ним, разделась. Сняла с себя все и дала ему рассмотреть свое тело. А тело мое в те годы было отличное. Отменное, я бы сказала… Не зря оно меня кормило тогда.

Все клиенты восхищались, когда я раздевалась перед ними. Один грузин все кричал, что нужно меня на Запад отпустить, чтобы я там в ночных варьете танцевала.

— Ты и сейчас отлично выглядишь, — сказал я, не делая при этом пустого комплимента. Людмила и вправду выглядела замечательно. Совсем не так, наверное, как в восьмидесятом году, но все же… Для тридцати пяти лет она сохранилась блестяще…

— Спасибо, дорогой, — ласково и небрежно бросила Людмила. — Так вот, это был самый странный вечер в моей жизни… Я разделась и просто ждала от него ну пусть не восхищенных криков, и не кавказского пощелкивания языком, но хоть каких-то слов. Хотя бы возбужденного взгляда…

Ничего этого не было. Гена совершенно равнодушно смотрел на меня. При этом он велел мне покрутиться перед ним и даже провел рукой по моей ягодице.

Меня часто гладили в том месте, и я всегда чувствовала при этом, как вибрирует горячая рука возбужденного мужчины. Но в тот раз не было ничего подобного. Рука была совершенно холодная, даже влажная. Бр-р… Очень неприятно. Это была какая-то рука исследователя… Как будто впервые в жизни гладил женщину по ягодице…

Между тем, была зима и я довольно скоро замерзла, стоя голая посреди комнаты без движения.

Тело мое покрылось гусиной кожей и я сказала:

— Слушай, Геночка… Может быть, мы ляжем с тобой в постельку? Я горячая, я тебя согрею. — Но он только хихикнул недовольно в ответ и больше ничего не сказал.

Он продержал меня стоящую перед ним несколько минут, а потом вдруг посмотрел на меня очень неодобрительно и произнес осуждающим тоном:

— Нет, не пойдет…

— Что не пойдет? — испуганно спросила я. — Что, я тебе не нравлюсь? Что же ты раньше смотрел? — Во мне стало подниматься раздражение на этого идиота. Сорвал из ресторана, привез сюда, держит тут голую на холоде, да еще бормочет что-то невнятное, но явно неодобрительное… Бывают же идиоты. Хоть бы денег дал…

— Садись, — сказал вдруг Гена, подтолкнув меня к креслу, с которого я только что встала.

— Можешь накинуть на себя что-нибудь, — добавил он брезгливо, заметив, что я дрожу от холода. Я накинула себе на плечи плед, который взяла с дивана. Но и это не понравилось Гене. Он с сомнением посмотрел на меня.

— Ну, так что? — нетерпеливо спросила я. — Что мы будем делать?

Гена задумался, так мне во всяком случае показалось.

— Ты одна живешь? — неожиданно спросил он меня. Вот уж чего терпеть не могла, так это глупых праздных вопросов. Зачем? Ты меня позвал, сейчас сделаешь то, чего тебе хочется, дашь мне денег и мы с тобой больше никогда не увидимся. Так какое тебе дело, одна ли я живу, или с кем? Какая разница?

— Нет, с дочкой, — ответила я неохотно.

— Большая дочка-то? — поинтересовался Гена, и поймав мой недоуменный взгляд, вдруг засмеялся: — Хотя, что это за глупости я спрашиваю… Как у тебя может быть большая дочка? Ты же сама еще девчонка. Тебе сколько лет?

— Двадцать, — ответила я, начиная стучать зубами под тонким пледом. Зима была в том году суровая и в квартирах плохо топили. В особенности, в новых бетонных домах.

— А живешь в общаге? — как догадался он. Хотя, может быть, у всех общежитских особенные выражения лиц? Не знаю…

Одним словом, он добился от меня хоть и краткого, но содержательного рассказа о себе. И о дочке, и об общежитии, и о том, что родители мои живут далеко и не могут мне помогать.

— Ну, и что теперь? — в конце концов спросила я. — Что ты теперь мне скажешь?

И тогда он вдруг стал еще более задумчивый и сказал мне:

— Ну, так что же сказать тебе, моя одинокая деточка,
Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?
Лучше бедную шейку свою затяните потуже горжеточкой
И отправьтесь туда, где никто вас не спросит, кто вы…

Я тогда ничего не поняла из этого стихотворения. Поняла только, что он советует мне куда-то отправляться…

Мне было непонятно и обидно все это. Впрочем, про кокаин я поняла.

— Я не наркоманка, — сказала я в ответ твердо. Потом подумала и спросила: — А что такое горжеточка?

Видимо, лицо у меня было сильно обескураженное, потому что Гена засмеялся опять и ответил:

— Про кокаин я и не думаю… Кокаин больше ни кто почти не употребляет. Это раньше было. А насчет горжеточки — вообще не знаю, что это такое.

Потом он помолчал и добавил:

Это стихотворение Вертинский написал. Ты слышала такого?

— Слышала, — кивнула я. — А про что это?

— Да про тебя, — ответил Гена и усмехнулся. — Про уличную проститутку.

— Вы что — артист? — поинтересовалась я. Мне почему-то показалось, что он, наверное, артист. Стихи знает наизусть и ведет себя странно… Более чем странно. Наверное, артист.

— Нет, — вздохнул вновь Гена. — Я не артист, деточка… Я — партийный работник. А впрочем, сейчас это неважно. Вот что. — Он расстегнул брюки и чуть приподнял на животе жилетку: — Все равно надо попробовать… Чего тянуть… давай. — И он указал мне глазами на пол под собой.

Я поняла, что мне следует делать, и опустилась на колени перед ним, просунула голову между его коленей…

Стоять голыми коленями на полу было жестко и холодно, но я даже вздохнула с облегчением. Это все-таки было уже кое-что. Какое-то нормальное, привычное для меня желание клиента…

«Нет, он все-таки не маньяк, — подумала я с облегчением, принимаясь за дело. — Просто неторопливый такой».

К моему удивлению, Гена оказался вял и совершенно не готов к тому, о чем просил меня. Но меня это не остановило и не смутило. Мало ли мне приходилось иметь дело с пьяными, которых приходилось «раскачивать» самой?

Это ведь тоже часть профессии. Проститутка должна уметь приводить мужчину «в норму». Сделать самой так, чтобы он смог… Люди ведь разные бывают. Если не сможешь, клиент может разозлиться, он ведь пьяный… Тогда может и избить девушку за нерасторопность. Со мной так однажды уже было. Вот и стараешься, ползаешь вокруг него…

В конце концов все удалось, и он удовлетворился, но и это было тоже очень странно. Сделав свое дело, Гена тут же отпихнул мое лицо от себя и торопливо застегнулся.

— Ладно, — сказал он равнодушно. — Ничего. Теперь можешь идти. А если хочешь — можешь остаться. Только спать будешь на диване, вон там, — он указал мне на диванчик в углу комнаты.

— И это все? — с бестактным удивлением воскликнула я. — Уже спать? Тебе больше ничего не надо?

— Кажется, я уже сказал, — холодно ответил Гена и, порывшись в кармане пиджака, достал бумажник.

Он посмотрел на меня и достал две десятки. Еще раз вопросительно взглянул в мою сторону.

— Ладно, хватит, — произнесла я. Двадцать рублей и на самом деле было довольно за пятнадцать минут орального секса… Я могла бы сказать ему, что в другие ночи я за двадцать пять рублей подвергалась натиску в течение нескольких часов, так что утром выходила, пошатываясь, как пьяная… Бывало, попадется какой-нибудь горячий кавказец, так спуску не дает.

Но я не стала ничего этого говорить, а спокойно взяла деньги и положила к себе в сумочку.

Ночь мы провели на разных кроватях. Вернее, он на своей кровати, а я — скорчившись на коротком диванчике. Утром мы проснулись, и я стала одеваться. Меня не отпускало какое-то странное чувство досады.

Надо было бы радоваться. Работать совсем не пришлось, почти ничего от меня не потребовалось… Денег он дал. Что же мне еще?

Но нет, было дурацкое чувство не востребованности, оскорбленности.

Зачем он меня сюда позвал, если ему совершенно была не нужна женщина?

Почему он не воспользовался мной, как следует? Он брезгует мной? Но тогда почему он пригласил меня?

Что все это означает?

Была суббота, и Гена никуда не спешил. Он сварил опять кофе и позвал меня. Я была уже одета и могла уходить, но Гена позвал, и я присела выпить кофе. А может быть, я не спешила уходить, потому что была заинтригована его странным поведением?

И мне хотелось узнать, в чем же дело. Ведь он не импотент, в этом я все же имела возможность убедиться.

А дальше началось нечто уж совершенно невообразимое… Невероятное. Непредсказуемое…

Всего я ожидала от этого типа, но такого…

— Сегодня суббота, — сказал Гена, отхлебывая кофе. — Я сегодня выходной. А ты?

— Я работаю посменно, — ответила я. — Но сегодня днем я свободна. Мне выходить только завтра.

— Если хочешь, — сказал вдруг Гена неожиданно, — мы могли бы сходить куда-нибудь.

Я поперхнулась. Сходить… Куда-нибудь… Что это значит? Ведь, как выяснилось, я ему совершенно безразлична. Я ему даже не понравилась, как женщина Мне в это верилось с трудом, но я понимала, что, вероятно, это так.

Знаешь, есть такой одесский анекдот. Идет в Одессе бракоразводный суд. И судья спрашивает у мужа: «Почему вы разводитесь с вашей Сарой?»

А муж отвечает: «Она меня не устраивает, как женщина».

И тогда в зале зашумели все, а судья гневно говорит: «Нет, вы посмотрите на этого фраера! Всю Одессу она устраивает, а его — нет!»

Так же было и со мной. Пока что я нравилась всем клиентам, с которыми имела дело. Гена был первым, кто смотрел на меня совершенно равнодушно.

И вдруг такое странное предложение!

Все-таки я прошу понять меня и мое состояние в тот момент. Пусть все так, как я сказала. Но…

Гена был значительно старше меня. Он был явно солидный уважаемый человек, не то, что я — жалкая фабричная работница и проститутка с ребенком на руках. И он предложил мне провести с ним день.

— А куда мы пойдем? — спросила я, когда отдышалась после того, как подавилась горячим кофе от неожиданности.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Это все равно. А куда бы ты хотела?

— Мне нужно зайти к ребенку, — сказала я. Ведь моя соседка по общежитию не простит мне, если я подкину ей дочку на весь субботний день. Она и так ворчала все время. Надо будет опять подарить ей что-нибудь, как я это всегда делала.

— Мы можем взять твою дочку с собой, — сказал Гена, и я чуть не упала со стула.

Он, наверное, понимал мое состояние, потому что улыбнулся миролюбиво и подбадривающе и добавил:

— Возьмем твою дочку и пойдем, например, в парк. Сегодня хорошая погода, и мороз, кажется, спадает. Она ведь у тебя, наверное, мало гуляет.

Короче говоря, мы так и сделали. Я взяла Юльку, положила ее в коляску, в сидячую, и мы отправились в парк.

Полдня мы там прогуляли, а потом Гена дал мне свой телефон и сказал, чтобы я ему позвонила завтра.

Я была очень удивлена всем этим его поведением, но подозревать что-то плохое не могла. Ведь я сама видела, как он играл с маленькой Юлькой, как купил ей погремушку в магазине, куда мы зашли, и даже вдруг спросил у меня озабоченным голосом:

— Может быть, из вещей что-нибудь надо купить?

В общем, ты должен понять мое состояние.

Людмила сказала это и посмотрела на меня с торжеством, словно задала мне ребус для разгадки. И заранее знала, что я не смогу его разгадать.

И на самом деле все в ее рассказе было непонятно. Кто же ведет себя так странно ночью с проституткой, которую сам пригласил, а потом еще приглашает ее с ребенком гулять в выходной день в парк? Да еще покупает ребенку погремушку?

История странно напоминала старинные русские рассказы о бедной проститутке и благородном господине, который решил помочь ей. Очень жалостливые были рассказы… Короленко, Вересаев… Это уж не говоря о Толстом с Достоевским, которые просто обожали описывать благородных проституток и их чистую душу. Что за нелепое оригинальничанье!

Каким, право, извращенным умом надо обладать, чтобы придумать всех этих чистых Сонечек с Катюшами… Полноте, что же это такое? Или в России порядочных людей нет, чтобы литераторы выставляли проституток-подстилок в качестве носителей духовности? Или это делалось просто из желания поразить воображение читателя? Для оригинальности?

Я, пожалуй, принял бы описанного Людмилой Гену за одного из тех чудаков, что встречаются в классической русской литературе. Но слишком уж был изначально ироничен и недоброжелателен ее тон, когда она говорила о нем.

Я сдался и, пожав плечами, ответил, что не могу представить себе, как развивались дальнейшие события. Добавил только, что, вероятно, этот Гена все же не оказался маньяком. Это можно утверждать уже хотя бы потому, что Людмила сидит сейчас тут передо мной, живая и здоровая…

— Он и не был маньяком, — ответила она. — Он был партийным работником, как он мне сразу и сказал. Гена был заместителем секретаря парткома на большом предприятии.

— Ну что же, — заметил я. — И этим парням надо было как-то расслабляться. Дело житейское.

— Ну да, — ответила Людмила. — И вот, в тот вечер, когда мы с ним встретились, он был в ресторане с компанией таких же, как он сам — аппаратчиков.

И в тот самый вечер он узнал о том, что есть возможность ему получить повышение. Его могли сделать заведующим отделом в райкоме партии. А ты, наверное, помнишь, что это была уже большая фигура.

Как не помнить…

Хоть сам я и не имел никогда отношения ко всем ним структурам, но кто же тогда не знал, что такое заведующий отделом пусть даже и в райкоме партии? Это был человек…

Это был почти что секретарь райкома. Громовержец! Вроде бы и должность не высокая в масштабах страны и мира, а власти у него было побольше, чем у нынешнего мэра города. Одним взглядом мог человека с лица земли стереть. Спокойно, без напряжения. Любого.

Нынешние-то казнокрады — они разве страшны кому-то? Кто-то их уважает? Могут ли они хоть что-то реальное? Нет. Так, наворуют себе, дачки построят, детей пристроят и отвалят… Кто за границу, кто — в бизнес подастся. Схема, как говорится, накатанная. К ним у всех и отношение такое — плевое. Ворюги, они и есть ворюги. Мелочь пузатая…

Раньше не то было. «Да, были люди в наше время…»

— Ну вот, — продолжала Людмила. — И ему сказали, что должность скоро будет вакантна, и у Гены есть возможность ее занять. То есть, что его присматривают на это место. Он подходил по всем параметрам, по всем анкетным данным. Возраст, стаж партийной работы, образование. Словом, все.

Вот только оставалась одна проблема. Он был неженат, а ему прямо намекнули доброжелатели, что без этого никак нельзя. Никто завотделом не поставит неженатого. Тогда ведь помнишь, какие строгости были по части морального кодекса… И Гена понял, что ему срочно нужно жениться. А иначе место уплывет.

— Вот это да, — удивился я. — Но ты же не хочешь сказать, что этот Гена женился на тебе? Это слишком невероятно.

— Отчего же? — хитро улыбнулась Людмила: — Вовсе не невероятно. Всякое в жизни бывает.

Я задумался на минутку, а потом все же решительно помотал головой.

— Нет, — сказал я. — Всякое, конечно, бывает, и мы все в этом убеждаемся каждый день. Но есть то, что невероятно.

Во-первых, у каждого неженатого мужчины есть знакомые женщины, и среди них найдется хоть одна, которая готова выйти за него замуж. Даже если он кривоногий горбун с признаками эпилепсии. Одна все равно найдется.

А даже если предположить, что и знакомых у него не было, что невозможно, ведь он был партийный работник на большом предприятии, то оставался еще один вариант. Он мог воспользоваться службой знакомств. Она в восьмидесятом году уже была в Ленинграде. Хоть и не такая большая и эффективная, как сейчас, но все же была и найти там женщину, чтобы жениться на ней, было вполне можно. Да и вообще — тогда тоже была не пустыня… Были разные вечера «Кому за тридцать» и так далее. Совершенно незачем было жениться на проститутке, которую ты случайно встретил.

Людмила усмехнулась.

— Ты очень логичен и совершенно прав, Феликс, — сказала она с торжеством в голосе. — Но ты не предусмотрел привходящих обстоятельств.

— Каких еще обстоятельств? — не понял я.

— Привходящих, — повторила Людмила серьезно. — Человек ведь не просто человек. Не просто заместитель секретаря парткома или еще кто-то… Всякое бывает.

— Ну, тогда тебе придется пояснить свою мысль, — сказал я. — Я достаточно заинтригован. Рассказывай дальше.

Гена несколько раз приглашал меня к себе, почти каждый день. Я оставалась у него ночевать, и утром он давал мне деньги. Правда, меня несколько смущало, что эти деньги были не заработанные мной. Ведь он так и не попробовал меня. Я имею в виду — моего тела. Только орально… И только один раз. И все — дальше мы спали по отдельности.

Мне было неудобно спать на том коротком диванчике, который был предназначен для меня, но все же я думала о том, что я сравнительно легко зарабатываю деньги.

Сделать один легкий минет приличному тихому человеку — это все-таки совсем не то, что за те же деньги обслуживать пьяного глумящегося кавказца или озверевшего от русской водки финского шофера…

Раза два Гена приглашал меня в гости вместе с Юлей. Я приводила ее, и он играл с девочкой. Это было поистине удивительно.

Людмила замолчала, и я вставил:

— Похоже на рождественскую сказку про Санта-Клауса…

— Ну да, — согласилась женщина. — А потом он сделал мне предложение… Просто сказал, что хотел бы жениться на мне, удочерить Юлю, и вообще…

— Ты не упала в обморок?

— Почти упала, конечно, — ответила Людмила честно. — Уж на что, на что, а на это я не рассчитывала. Мне такое и в голову не приходило.

Гена сказал, и что я ему понравилась, и вполне утраиваю его, как будущая жена. Он объяснил, что должен вскоре получить повышение, а вместе с ним и улучшение жилищных условий. То есть он дал понять, что мы не будем жить в этой однокомнатной квартирке. Хотя после общежития и она казалась мне раем на земле.

— Ты не будешь больше работать на фабрике, — сказал он также. — Я присмотрю для тебя какую-нибудь глупую синекуру, где ничего не нужно будет делать. И ты сможешь посвятить все свое время дочке. А зарплата у меня и сейчас приличная, а будет просто царская.

Наверное, это было совсем не объяснение в любви, и я отдавала себе в этом отчет. Но, черт возьми, чего мне было еще желать?

Подруги в общежитии умерли от зависти, когда я сказала им, что выхожу замуж, да еще за кого. Это было выше их понимания. Многие от зависти просто перестали со мной разговаривать. Они чувствовали, что если заговорят, то не сдержатся и выцарапают мне глаза. Где это видано — мать-одиночка, да еще из общежития, да еще такого поведения — и вдруг замуж. И не просто за алкоголика Васю, а за ответственного партийного работника…

Мы подали заявление в загс, и уже через неделю Гена был назначен заведующим отделом. Он уже смог написать в анкете, что почти женат и заявление подано. Этого было вполне достаточно.

Правда, я все же ничего не могла понять. Зачем я ему нужна? Но все-таки я смело дала телеграмму родителям, сообщила им радостную новость и получила в ответ поздравления и сожаления о том, что не смогут приехать. Что ж, я их и не ждала.

А ответ на все свои вопросы я получила в день свадьбы. Вот тогда я и узнала про все привходящие обстоятельства.

Свадьба была скромной. Я пригласила двоих подружек, а Гена — двоих своих товарищей. Мы сходили в загс, а потом устроили ужин дома у Гены. Теперь это был уже наш общий дом.

Товарищи Гены были его коллегами и за ужином один из них сказал, что новую квартиру для него уже присматривают. Так что скоро мы сможем переехать поближе к центру и в более удобную квартиру.

Потом гости ушли, и мы остались одни.

Должна тебе признаться, что несмотря на всю необычность происходящего, на все свое смятение, я все же была настроена серьезно.

Какая молодая женщина будет равнодушна воспринимать свое первое замужество?

Я была ошеломлена, я многого не понимала, я была подавлена благородством этого человека. Ведь он взял меня в жены просто с улицы. С ребенком, который не от него. Такой уважаемый перспективный человек женился на мне. На мне!

Нет, ты не подумай, у меня и тогда не было заниженной самооценки. Я понимала, что я красивая женщина, что у меня много достоинств, но все же я была Гене совсем не ровня…

И конечно я всерьез готовилась к свадьбе. До самой последней минуты я не верила, что это возможно, но все же готовилась. Я купила себе очень красивое белое платье. Только фату не стала покупать. Все-таки фата на мне была бы вопиющим цинизмом…

Но платье было красивым — белое, шелковое. Может быть, ты заметил, что я вообще люблю шелковые платья.

Я сразу вспомнил, что Людмила была в зеленом шелковом платье, когда мы встретились в ресторане, и кивнул.

— Ну вот… Еще я достала самое изящное нижнее белье, которое тогда было можно достать. Тогда это была целая проблема, не то, что теперь…

Дело в том, что я все время уговаривала себя, что в сексуальной жизни тоже все будет хорошо. Я совсем не понимала такой холодности Гены со мной. Уж если решил жениться на мне, то почему он только один раз использовал мой рот, и отказывался от всего остального?

Мне казалось, что это у него от робости, от смущения. У многих советских мужчин бывает комплекс на этой почве.

Я подумал, что Людмила права и это совершенно верное замечание. Особенно это стало заметно сейчас. В восьмидесятом году секс вообще был в «загоне» и о нем было не принято даже много говорить. А сейчас развелось много разных борцов с эротикой в разных формах и видах…

Посмотришь — взрослые мужчины, облеченные властью, а о чем говорят, чем занимаются? С эротикой борются… Пишут что-то, обличают, запрещают…

Я подозреваю, что Людмила права, и что это у них, бедных, все от комплексов происходит. Неправильное половое воспитание, зажатость, комплексы, неудовлетворенность… Отсутствие культуры тоже сказывается. Борются, потому что сами себя боятся. Своей собственной ущербности.

— Я еще подумала тогда, что, может быть, у Гены ослабленная потенция, — продолжала Людмила. — Я заметила, что у многих наших мужчин так бывает, Чем он солиднее на вид, чем серьезнее на нем костюм, чем тяжелее у него ответственный портфель — тем он слабее как мужчина.

Вот я и надела на свадьбу самое красивое и изящное нижнее белье под платье, чтобы ему понравиться и заинтересовать таким образом.

Мне и подруги такое советовали…

Но Гена оставался совершенно безучастен. Он разделся и лег в постель. Я скинула с себя платье и подошла к нему, но он не пригласил меня к себе. Больше я уже не могла молчать и недоумевать. Сколько можно, в конце концов?

— Гена, — сказала я. — Нам, кажется, пора объясниться.

И я сказала ему несколько слов о том, что он напрасно меня боится. Что если у него что-то не в порядке с потенцией, то я ему помогу. Только мне для этого нужно как минимум лечь с ним в постель, а не делать все, стоя коленями на полу и работая только губами…

Рядом спала маленькая Юля и я говорила тихо, потому что боялась ее разбудить.

Гена понял меня и вдруг сказал:

— Ты права. Нам пора поговорить, так что пойдем на кухню.

Мы вышли на кухню — маленькую и заставленную тарелками после нашего свадебного ужина. И вот на этой маленькой кухне, среди тарелок и пустых бутылок я услышала новость — мой муж педераст.

Да-да, он был гомосексуалистом. Да, собственно, отчего я говорю был — он и есть гомосексуалист.

Людмила посмотрела на мое лицо и захохотала радостно и оживленно. Она радовалась тому, что ее сюрприз удался.

Мое лицо и впрямь вытянулось.

— Ты этого не ожидал, да? — спросила Людмила.

Я был вынужден признаться, что да, не ожидал.

Чего-чего, а такого поворота ее рассказа я не ожидал. Можно было предполагать все что угодно в качество объяснения странного поведения этого Гены, но только не это. Вернее, это — в последнюю очередь.

— Он так мне прямо и сказал, — произнесла Людмила с оттенком горечи. — Он сказал — я педераст.

Видно было, что и сейчас, по истечении многих лет, ей нелегко рассказывать об этом. Не исключаю даже, что я был первым, кому она столь подробно рассказала обо всем.

— Он не «двустволка», — пояснила Людмила, имея в виду мужчин, которые могут иметь секс как с мужчинами, так и с женщинами. — «Двустволок» довольно много, а Гена — полный гомосексуалист. То есть у него что-то с гормонами. Он так считает. Потому что ему просто невыносимо прикасаться к женщине, — сказала Людмила. — Он сказал мне, что просто делает над собой усилие, когда трогает меня. Он объяснил, что у женщин, у женского тела есть какой-то невыносимый для него запах.

Про запах я понимал. Конечно, у женщин есть свои специфические запахи. Но для полных, то есть гормональных гомосексуалистов они нестерпимы. Можно вспомнить одного великого композитора, который стал несчастен именно оттого, что не мог заставить себя прикоснуться к женщине. Ему даже не удалось иметь потомство.

— Одним словом, Гена сообщил мне, что он был просто вынужден вступить в брак, потому что в противном случае его никто бы не повысил в должности, — сказала Людмила, — и он потому и женился именно на мне, что был абсолютно уверен — я буду молчать. Мне некуда деваться. Что же я, дура совсем, что ли? Все-таки теперь у меня есть муж, дом, мне есть на что содержать дочку… Это ведь немаловажно.

«А в том, что к Юле я всегда буду относиться как настоящий отец, ты можешь не сомневаться», — сказал он мне тогда. И, надо сказать, он не солгал. Действительно, он очень полюбил мою дочку и стал ей настоящим отцом. Искренним и любящим.

И ту ночь я была в полном отчаянии. Все складывалось так сказочно, так великолепно… Это была просто сказка про Золушку. Жила-была девочка-замарашка и все у нее было плохо. Вдруг появилась Фея в лице ответственного партийного работника и осчастливила ее.

А потом вдруг все оказалось так ужасно. Ведь ты понимаешь, я нормальная женщина. И мне хотелось ею оставаться. Конечно, я даже очень радовалась, что больше мне не придется заниматься проституцией и отдаваться за деньги разным негодяям. Но ведь и совсем отказываться от половой жизни я тоже не собиралась.

А Гена объяснил мне, что он просто физически не может иметь со мной ничего. Вот как все обернулось.

Напоследок он сказал мне:

— Ты привыкнешь. Все будет хорошо. Пока что иди спать на диванчик. Через месяц-другой мы получим новую квартиру и у тебя будет хорошая кровать. А Юле сделаем детскую.

Он уже совсем собрался уходить из кухни, а потом вдруг все-таки сжалился надо мной, увидел мою подавленность и растерянность и сказал:

— Ладно, уж по случаю первой брачной ночи можешь опять получить свое… Становись на колени…

И я сделала это. Только он все время ежился и переступал с ноги на ногу. А когда все закончилось, засмеялся и сказал:

— Вымочила меня всего. — Это оттого, что я делала это и все время плакала, не переставая, и слезами замочила ему низ живота…

Я оплакивала свою женскую судьбу.

Я прекрасно понимал положение этого Гены. Взрослый здоровый мужик, полный сил, умный и образованный. Он хочет сделать карьеру. Сделать ее по-настоящему. Если у тебя в анкетах нет опыта партийной работы, невозможно. А тут все идет так хорошо, и место отличное предлагают.

Как поется в советской песне: «Перед нами все дороги, все пути…» Но вот беда — он гомосексуалист. Что делать?

Пойти к врачу и лечиться? Но во-первых, от чего? От природы? Если это не от распущенности, а от гормонов — то это же просто ошибка природы и больше ничего.

А кроме того — куда ты пойдешь? К врачу в поликлинику?

Но Гена явно все понимал и не имел никаких иллюзий относительно сохранения врачебной тайны советскими психиатрами. Все знали, что это за психиатры. Тогда даже выражение такое шутливое было — психиатр в штатском»…

Нет, конечно, если бы он был каким-нибудь фрезеровщиком на заводе, никто бы им не заинтересовался. Лечись на здоровье, никто слова не скажет.

Фрезеровщик, который ни на что не претендует, или слесарь, или почтальон — они никого не интересовали, Могли пить, гулять, сходить с ума. Это пожалуйста. Еще Джордж Оруэлл писал, что пролам разрешено очень многое. Никто их не донимает моралью.

А вот если ты чего-то хочешь, если ты хочешь чуть-чуть приподняться — то все. Никаких поблажек, шаг вправо, шаг влево — считается побег…

О том, что партийный работник пришел к врачу И признался в том, что он — педераст, станет известно самому высокому начальству на следующий же день.

Тут иллюзий ни у кого не было.

— И вы так и жили? — спросил Людмилу. — Как вы вынесли все это? Оба?

— Он оказался очень хорошим человеком, — отбила Людмила. — Я даже не ожидала от Гены таких душевных качеств. Больше всего я благодарна ему за Юлю. Он по-настоящему любил ее. Никогда не ожидала такого… А я просто привыкла. Сначала я все надеялась на то, что у него это пройдет. Надеялась, что мне удастся его соблазнить, понравиться ему. Потом постепенно поняла, что это невозможно. Гормоны не победишь…

Это мне было понятно. Изменить сексуальную ориентацию, если она врожденная, конечно, практически невозможно. Хотя профессор Свядощ и имеет свою точку зрения на этот вопрос…

— Я одевалась красиво, надевала красивое белье, и ложилась к нему в постель и пыталась ласкать его. Но в лучшем случае Гена менялся в лице и бледнел от отвращения, а в худшем просто прогонял меня.

Людмила рассказывала мне это уже долго. Она несколько раз вопросительно посматривала на меня, не надоела ли мне ее история. Но к тому времени мы с Людмилой стали уже довольно близкими людьми и меня интересовала история ее жизни. Я вообще очень привязчивый человек. Со стороны этого, наверное, не скажешь. Но это действительно так. Пусть я хорош собой, как говорят. Пусть я уверен в себе. Но я быстро «приклеиваюсь» к людям и не люблю менять свои привязанности. Вероятно, когда я женюсь, я стану идеальным супругом.

— Хуже всего мне стало примерно через пол года, когда я увидела это своими собственным глазами, сказала Людмила. — Ведь одно дело знать, а другое видеть… Я как-то не представляла себе, что означает «увлечение» моего мужа. Я как бы просто приняла к сведению, когда он сказал мне, что он — гомосексуалист. Может быть, я потому и предпринимала свои жалкие попытки обольщения, что не до конца отдавали себе отчет в том, что происходит рядом со мной.

Однажды я пришла домой в неурочный час. У нас с Геной только что начался летний отпуск и я пошла по магазинам за покупками. Сказала ему, что вернусь только в вечеру, потому что собиралась еще зайти к подруге, к старой подруге, в свое бывшее общежитие.

Но ее не оказалось дома, я вернулась быстро.

Стоило мне открыть дверь нашей квартиры, как я сразу поняла, что пришла не вовремя. У порога стояли мужские ботинки, и в углу прихожей — зонтик. А из комнаты я услышала странные звуки.

Там была паника. Гена не хотел, чтобы я оказывалась свидетельницей его забав. Не потому, что он чего-то от меня опасался, а просто из деликатности.

Но тут все вышло очень нехорошо. Как будто какая-то нечистая сила подтолкнула меня к дверям комнаты. Надо было бы мне не ходить туда, раз уж я успела догадаться. А я все-таки пошла и заглянула в комнату.

И тогда я увидела «это самое»… Два голых мужчины лежали в постели. По комнате лежала разбросанная мужская одежда, и в своей кровати Гена был не один. Тот, второй мужчина, успел засунуть голову под одеяло, так что я его не рассмотрела. Да, впрочем, не он меня интересовал. Я увидела красное, возбужденное лицо Гены и этого мне было достаточно.

— Убирайся отсюда, — закричал он. — Что ты сюда притащилась, дура?

Он крикнул мне это очень злым голосом. Я тотчас же выскочила в другую комнату и там зарыдала. Я сидела там одна и плакала.

Вспомнилось, как я плакала в свою свадебную ночь, когда Гена открыл мне правду о моем замужестве И ушел спать. Я осталась тогда тоже одна и рыдала, сидя полуголая на кухне, заставленной грязными тарелками и пустыми бутылками. И слезы мои капали в тарелку с остатками салата…

Через некоторое время я услышала, что гость Гены собрался и ушел, а сам муж вошел в комнату. Он был одет и выглядел подавленным.

— Людмилочка, — сказал он мне извиняющимся голосом. — Прости меня за то, что я так грубо крикнул на тебя. Мне очень неудобно, что так получилось.

— Я же не виновата, — проговорила я сквозь слезы, которые душили меня. — Разве я виновата в том, что пришла пораньше?

— Но ведь и я не виноват, что у меня такая проблема, — тихо и примирительно ответил Гена. Он подошел ко мне и положил руку мне на плечо. Наверное, это был максимум физической близости с женщиной, на который он был способен. И я оценила его жертву.

— Теперь мы можем как-нибудь договариваться о том, чтобы нам не пересекаться, — сказал Гена. — А то действительно неудобно получилось. И тебе неприятно, и нас побеспокоила.

После этого мы и впрямь договорились о том, что Гена будет откровенно сообщать мне о планируемых свиданиях с мужчинами, и я буду уходить из дому на это время.

К его чести надо сказать, что он никогда не беспокоил Юлю. Уже когда она подросла и стала ходить в школу, он никогда не требовал, чтобы она уходила из дому. Он подстраивался под нее.

— И Юля знает о том, что ее папа — гомосексуалист? — спросил я, удивленный. Все-таки это целая психологическая проблема для ребенка. Будь то мальчик, или девочка…

— Сейчас, может быть, и догадывается, — ответила Людмила, — но в принципе она никогда ничего не видела. Да и кто мог бы ей сказать? Не я же… Но и сейчас вряд ли она точно знает об этом. Мы ведь спим в одной спальне, только на разных кроватях. А это ни о чем не говорит. Многие спят в кроватях порознь.

— Эта история продолжается уже пятнадцать лет? — спросил я. — Так долго… Неужели все это время вы и жили вот так, и никто ни о чем не догадался? Ведь у твоего Гены была такая ответственная работа, он был все время на виду.

— О, — засмеялась Людмила, — тут нам помогла известная советская закрытость. Да, Гена работал и райкоме, а потом и в горкоме партии, в Смольном… Был на виду. Но ведь тогда не существовало понятия общественной жизни. Никто ни с кем не общался. Партийные работники знали друг друга по работе, они встречались на службе, вот и все.

Совместные пьянки были редкостью, во всяком случае тот, кто не хотел участвовать в них слишком часто, мог и не участвовать.

Если бы нас часто видели вместе где-нибудь на приемах, в гостях, на коктейле, то кто-то, может быть, и догадался бы о странных отношениях между нами. Но ведь ничего этого не было. Какие приемы и коктейли в среде партийных аппаратчиков?

Известно было, что Гена женат, что он воспитывает дочь… Что там еще нужно для аппаратной анкеты? «Взаимоотношения в семье нормальные»… Так писалось. Имелось в виду, что я — жена, не обращалась к его начальству с просьбой приструнить его за пьянство или за что-то еще…

Конечно, я не обращалась. Да ведь, можно сказать, что Гена сыграл огромную положительную роль в моей жизни. И в жизни моей дочери… Нашей дочери, — поправилась она.

— Он честно трудился, обеспечивая семью всем необходимым. Он — пример для дочери. У него можно поучиться и трудолюбию, и усердию, и ответственному отношению к делу. Что же ты думаешь — тогда в партаппарате были дурные нравы? Ничего подобного… И мой муж, и его товарищи бескорыстно трудились день и ночь для пользы общества. Другое дело уж, что система была такова, что их труд пропадал впустую. Но это совсем не их вина. А они все делали по чести и по совести. И ничего себе не брали.

Вот это да, подумал я. Людмила еще оказалась и защитницей ушедшего тоталитарного режима. Чего только не услышишь в наше смутное время от самых разных людей…

Я сказал ей о своем недоумении ее словами, и она ответила:

— А почему бы и нет? Все познается в сравнении. Тогдашние руководители, может быть, и ошибались, и делали глупости. Но все были уверены хотя бы в одном — они все это делают не ради себя, не ради своего кармана. У них не было никакой материальной заинтересованности.

И Гена, и его начальники в горкоме и обкоме — они могли совершать разные поступки, принимать разные решения. Но никогда — в личных интересах. Они не были повязаны соображениями денег и прочих благ.

Первый секретарь обкома партии Григорий Романович жил в малогабаритной трехкомнатной квартирке на Петроградской стороне со своей семьей. И весь город это знал. Сейчас каждый чиновник в мэрии имеет гораздо больше…

Тогда были понятия о чести и достоинстве. Не то, что сейчас — все продано и разворовано.

Теперь я часто вспоминаю тот разговор с Людмилой и эти ее слова. И мне кажется, что в чем-то она была права. Тогда Россия не продавалась оптом и в розницу, без стыда и совести… Как писал в свое время Симонов:

Потому что Москва — это твердость сама…

Так было когда-то.

Одним словом, несмотря ни на что, Людмила была благодарна своему мужу за многое и по-своему, как мне показалось, даже любила его.

— А как жила ты все это время? — спросил я Людмилу. — Насколько мне показалось, ты весьма темпераментная женщина. Ведь это настоящее испытание — жить с мужем-педерастом…

— Сначала я все равно не собиралась ему изменять, — ответила Людмила. — Хотя Гена и не ставил мне такого условия. Он сказал мне в один из первых дней нашей совместной жизни: «Я вижу, ты такая понурая ходишь и подавленная… Плюнь на это. Если ты хочешь завести себе любовника, я нисколько не буду возражать. Это твое право, в конце концов, если уж так все получилось… Единственно, о чем я тебя прошу — это об осторожности. Никто не должен ничего знать. Потому что за неверность жены у нас наказывают мужа. — Он усмехнулся и добавил:

— Работнику партийных органов может помешать и карьере все, что угодно. Если он изменяет жене, или она ему — это одинаково означает конец продвижения». Суровые тогда были нравы.

— И уродливые, — добавил я.

— И уродливые, — согласилась Людмила. Потом подумала и добавила вдруг решительно: — Ну и правильно, что суровые. Эти годы прошли для меня счастливо.

Людмила рассказала потом, что хотя и не собиралась изменять Гене, но не выдержала. «Не вынесла душа поэта…»

— Та сцена, которую я тогда застала в спальне, и о которой я тебе рассказала, показала мне полную бесперспективность моих попыток что-то изменить, направить в иное русло.

Тогда я и завела себе любовника. Это было весьма просто, тем более, что мне от него ничего не требовалось, кроме постели. Я пошла по самому простому пути — просто зашла в ресторан «Выборгской» и нашла одного из своих парней-сутенеров. Он страшно обрадовался, что увидел меня, и на мое предложение переспать согласился с восторгом. Вот так я и жила все эти годы.

— С сутенером? — уточнил я.

— Сначала с ним. Потом его посадили за что-то, — равнодушно ответила Людмила, — он пропал и больше не появился. Тогда я нашла другого. И так продолжалось все пятнадцать лет.

Я подумал о том, что это дикая ситуация. И Людмила после всего этого еще осталась защитницей существовавшего строя. Пятнадцать лет человек скрывал, что он гомосексуалист, чтобы его не выгнали с работы, которую он делал, вероятно, хорошо.

Он был вынужден жениться, чтобы скрыть свой порок. Сделал несчастной свою жену. Бедная женщина, жена ответственного партийного работника вынуждена была тайком бегать к какому-то сутенеру и упрашивать трахнуть ее… Не маразм ли это?

— А кто тебя заразил? — поинтересовался я наконец. — Кому мы с тобой обязаны счастью нашего знакомства?

— Это был один случайный человек, — ответила женщина. — Я уже не помню его имени. Просто Гена поехал по делам в Самару, дочка за городом, а был такой жаркий день. Знаешь, душно и жарко, как это всегда бывает летом в Питере… И я шла по улице, и остановилась машина рядом со мной. И красивый юноша предложил сесть к нему… А я шла домой усталая после похода по магазинам. Так ничего и не купила в тот день, а собиралась… Была раздражена на весь мир, расстроена. И подумала — а почему бы и нет? Все равно делать нечего, только дома в душной квартире сидеть… Мы поехали сразу к нему. К себе в дом я никого не пускаю. Ты — первый за все эти годы. Ну, и там он меня заразил. А для меня это было очень неприятно, потому что через три дня должен был приехать один мой старый любовник. Он теперь живет за границей. Раньше мы с ним встречались почти полгода, он очень красивый. И я очень хотела встретиться с ним, когда он приедет. Он позвонил мне и предупредил о своем прибытии. А тут вот такая петрушка случилась с этой гонореей…

Людмила вдруг надула губы и сказала с обидой:

— А почему ты спросил об этом так иронично? Я, например, и вправду считаю, что это счастье — встретиться с тобой.

В общем-то я был с Людмилой согласен. И для меня встреча с ней была в определенном смысле счастьем.

Людмила была на пять лет старше меня, но очень красива — агрессивной, вызывающей красотой. Она была чувственна, легко возбудима. Ее бесхитростный ум не был испорчен ничем.

И она, изголодавшаяся за пятнадцать лет хождения по случайным рукам, привязалась ко мне. Ведь ей был нужен постоянный любовник. Она его и получила. Что же касается меня, то и для меня это был отличный, хотя и временный выход из положения.

Я ведь уже говорил о том, что очень привязчив.

Такой же оказалась и Людмила. Мы постепенно привыкли друг к другу. Я привык к ее необузданной чувственности, а она — к тому, что ее нужно временами сдерживать. Чтобы любовник не сбежал…

Кроме всего прочего, Людмила исключительно подходила мне по режиму. Я работал по ночам, а свободен бывал только днем. И она вечером и ночью была дома, с семьей, а днем муж уходил по делам, а дочка — в школу.

Мы познакомились с ее мужем Геннадием Андреевичем. К этому времени я стал уже как бы официальным любовником, и Людмила приняла решение познакомить нас. Это произошло, когда мы с ней собрались поехать на юг на две недели. Я купил себе путевку в Крым, а Людмила, узнав об этом, тут же купила точно такую же и себе. Она не хотела вводить меня в расходы, тем более, что я тогда еще не вполне стал на ноги…

И я заехал за ней, когда нужно было ехать в аэропорт. Вот тогда-то Людмила и представила нас с Геннадием друг другу.

Я не слышал от нее никогда ничего плохого об этом человеке. И он в момент знакомства держался дружелюбно. Но он мне не понравился. По-моему, и я ему тоже.

Но, впрочем, мы пожали друг другу руки и сказали традиционное «очень приятно».

Говорить нам с ним было совершенно не о чем, и так все было понятно. Геннадию Андреевичу было уже около пятидесяти лет, во всяком случае выглядел он именно на пятьдесят. Уж не знаю, что так повлияло на старение его организма — гомосексуальные наклонности или партийная работа…

Он досидел в горкоме до самого путча, и дождался, когда грубые милиционеры пришли опечатывать его кабинет. Но он довольно быстро оправился от удара. Наверное, Людмила не напрасно говорила о нем, что он — очень деловой и серьезный человек.

Геннадий занялся торговлей. Сначала все шло через пень-колоду, а потом он быстро набрал обороты и стал весьма преуспевающим бизнесменом. Сказалась аппаратная закалка. Он мог работать по двадцать часов в сутки, и при этом оставаться бодрым и веселым.

— Вы едете с Людмилой на две недели? — спокойно уточнил он у меня. — Потому что через три недели мне нужно ехать в Казань по делам, а я не хочу оставлять Юлю одну.

Я заверил его, что ровно через две недели доставлю его жену обратно. Я видел, что они уже так привыкли друг к другу, к своему странному сожительству, что их уже ничего не волнует. Никакие условности.

Кстати, тогда же я увидел и Юлю. Ей было тогда четырнадцать лет. Она вышла в комнату, где мы сидели, готовясь к отъезду, и Людмила познакомила нас. Юля тогда была еще совсем девочкой, в том возрасте, когда она уже не ребенок, но и не девушка.

Этот возраст очень любили описывать русские классики. Вероятно, из любви к полутонам и неясности…

— Именно Юля уговорила нас с Геной не разводиться, — пояснила мне потом, уже в Крыму, Людмила. — Когда все это грянуло, и горком закрылся, и Гена остался без работы и без всего, у нас был такой момент, что мы с ним подумывали о том, чтобы развестись.

— Теперь я могу спокойно уйти от тебя, — сказала я ему. — Сейчас все это уже не имеет никакого значения. Ты можешь смело заявить на площади о том, что ты — гомосексуалист. Все изменилось так разительно, и сегодня признание в том, что ты — голубой, может даже помочь тебе в политической карьере. Станешь депутатом.

— Ага. Голубым депутатом, — ответил смеясь Гена. — Нет уж. С нынешними сотрудничать не буду. Пусть я — гомосексуалист, зато они — вообще педерасты, причем пассивные. — Он имел в виду, что считает их гораздо в большей степени извращенцами, чем себя.

— Разрушить великую державу, а потом еще распродавать ее — разве это не ужасное извращение? — говорил он.

Одним словом, мы подумывали о разводе.

— Тебе будет легче встречаться со своими мальчиками, если ты будешь жить один, — говорила я, — да и мне, может быть, еще удастся наладить свою нормальную жизнь. — Но Гена очень не хотел. Он привык к такой совместной жизни. И нашел себе союзницу…. — Юльку. Как это ни странно, но она любит его, мне кажется, даже больше, чем меня. И она категорически просила меня не расставаться с ним, но ломать нашу семью.

Наверное, для ребенка это естественно — бояться разрушения стереотипов. Мы провели чудесные две недели в Крыму, а потом, когда вернулись, я уже как бы вошел в их семью в качестве полноправного члена. Я стал — официальным любовником…

Геннадий Андреевич за столько лет «подпольной» жизни, в неестественной атмосфере выработал некий общий стереотип поведения. Он был тут, и как бы не тут. Ни разу, ни словом, ни жестом он не выдал своего отношения ко мне. Его сдержанность была поистине феноменальной.

Иногда мы сидели все вместе в гостиной и я смотрел на лица этих двух людей. Казалось бы ничем не выдающиеся лица. Но только для того, кто не знает их историю. Для постороннего, для равнодушного взгляда нет в них ничего удивительного.

А я смотрел и видел их совсем по-другому. Двух людей, которые пятнадцать лет жизни лгали, кривили душой, притворялись. Перед всеми, даже перед маленькой девочкой, которую уже, наверное, можно было назвать их дочкой.

Пятнадцать лет бояться каждый день разоблачения и позора. Суровых санкций, мер, постановлений, комиссий…

И оставаться самими собой только в редкие минуты одиночества, в редкие минуты, когда не видело их обоих всевидящее око непримиримого к чужим слабостям общества.

Говорят, что прежнее тоталитарное коммунистическое государство организовывало гонения на инакомыслящих. На всех, без особенного разбора — на политических диссидентов, на верующих в Бога, на сексуальные меньшинства, на художников-модернистов… Словом, почти на всех, кто не укладывался в прокрустово ложе дикой «коммунистической», а точнее — непросвещенно-тоталитарной морали…

Но, право, не стоит так уж обвинять во всем этом именно то государство. Ничего путного у него бы не вышло, если бы все это не находило живейшего отклика и понимания в широких массах самого народа.

Разве мы не помним тысячи писем в редакции газет и тысячи митингов по всей стране, когда люди призывали расправиться с Солженицыным и Сахаровым? Разве не помним? Вы скажете, что люди делали это вынужденно, из-под палки? Не знаю… Уж во всяком случае отнюдь не под страхом смерти или сколько-ни-будь серьезного наказания. Нет, все было, как говорится по любви… По стремлению души самого народа.

А с верой в Бога? Кто же мешал десяткам миллионов наших соотечественников продолжать в душе своей верить? Кто запрещал молиться дома? Как это можно было бы проконтролировать? Никак. Но нет, десятки миллионов людей совершенно добровольно и радостно предпочли жрать водку и забыть о Боге… И смеяться над Ним, и рассказывать глупые байки и анекдоты.

То же самое и с сексуальным меньшинствами. Если бы народ действительно не хотел гонений на своих же сограждан, он бы этого не допустил. Вся страна с удовлетворением смотрела на показательные судебные процессы над несчастными гомосексуалистами, и никому в голову не приходило, что это — дикость и средневековье… это сам народ придумал такое специальное оскорбление — «пидарас»… Он даже не всегда понимал значения этого ругательства, но точно знал — быть «пидарасом» — позорно…

А, собственно, почему? Спросите об этом любого простого человека, и он будет долго мычать что-нибудь совершенно невразумительное, перемежая это свое мычание привычным для него: «Ну, бля…»

Так что нет, не говорите мне, не говорите… Не надо этих сказочек про народ-богоносец, который страдал в тисках диктатуры.

Все гонения на инакомыслящих и иначе-чувствующих проходили под радостные и веселые улюлюканья. И этого самого народа, всей его толщи. Теперь политика изменилась, и все эти толпы приумолкли, прекратили «единодушно одобрять» травлю непохожих не примитив людей, но, боюсь, лишь на время… Переменилась обстановка, и вновь толпы озверевших от водки и комплексов мужиков, глупых безграмотных баб начнут «осуждать» и «призывать»… То есть, по простому говоря, вооружатся дубьем против всего, что им непонятно, а значит — «не наше», чуждое, подлежащее «выкорчевыванию»…

Как писал в свое давнее время Тютчев:

Над этой темною толпой непробужденного народа
Взойдешь ли ты когда, свобода, мелькнет ли луч твой золотой?

Так и сказал великий поэт — прямо и честно, про «темную толпу непробужденного народа», не постеснялся, не побоялся, не поддался так называемому обаянию «простого человека».

Так вот, Федор Иванович, не взойдет свобода, не мелькнет никаких лучей. Теперь после всего, что было у нас, это уже понятно.

* * *

Я уже говорил о том, что имею склонность к постоянству. Во всем, а в привязанностях — особенно.

Так что роман с Людмилой продолжался несколько лет. Это было нечто вяло текущее, но необременительное.

Людмила, кроме всего прочего, была прекрасной любовницей. Нетребовательной, непритязательной и очень благодарной, отзывчивой на любую ласку. Настрадавшись от женского одиночества, от ненормальной двойной жизни, от необходимости по «женской слабости» ходить по рукам случайных мужчин, она с восторгом ухватилась за меня и ни за что не хотела бы отпускать меня от себя.

Стыдно признаться, но она даже делала мне подарки. Небольшие, больших я не принял бы. Нет, она делала как раз маленькие, от которых отказываться неловко и глупо. Зато — почти каждый раз.

Новый галстук, запонки для рубашки, бритвенные принадлежности, перчатки, шарфик, зажигалка… Она каждую нашу встречу дарила мне что-нибудь. Конечно, не в качестве платы за мои постельные «услуги». Конечно, нет. Просто так, из благодарности…

Она и не скрывала своих чувств.

— Я так благодарна тебе, — сказала она мне как-то. — Ты уже два года живешь со мной. А я ведь старше тебя, и ты мог бы найти себе девочку помоложе. Но ты даришь мне счастье быть женщиной. Полноценной женщиной.

Я ее понимал. После стольких лет несчастья вдруг получить молодого и сильного мужчину, который стал ее постоянным и надежным любовником. Знать, что раз или два в неделю он придет к тебе или увезет на машине и ляжет с тобой и удовлетворит тебя.

Изменял ли я Людмиле? Она мне никогда этого не запрещала и даже несколько раз говорила о том, что не смеет претендовать на мою исключительную верность. Она говорила только о том, что не хотела бы знать о моих изменах…

Честно признаюсь, что я никогда не воспользовался своей полной свободой. Отчего? Просто так. От лени, может быть. Да и потом, Людмила была мне приятна и интересна во всех отношениях.

Сложилась редкая, а может быть, и не такая уж редкая ситуация — я стал как бы признанным членом семьи. Геннадий не выказывал никакого отношения ко мне, дочь Юля, скорее всего, ни о чем не догадывалась. Людмила ни на что не претендовала, кроме моих ласк.

Все было отлично — мирно и спокойно. Так можно прожить десятилетия. Но вот именно на этом самом спокойном и безоблачном этапе и случилось то, что не должно было бы случиться, но чего следовало ожидать…

За эти три года выросла Юля.

Когда мы познакомились с ней, она была еще подростком. А потом время шло, она становилась девушкой.

А становясь девушкой, она стала искать любви.

Мне тридцать пять лет. Рост — метр восемьдесят. Плечи широкие, глаза красивые, как утверждает моя мама и все окружающие. Я — преуспевающий доктор, человек свободный и независимый, что немаловажно для человеческого достоинства и самоуважения. Я не бегаю, поджав хвост, на государственную службу. Не трясусь перед начальством, не выпрашиваю какие-то гроши в виде «зарплаты». Это сказывается на выражении лица…

Посмотрите на госслужащих. Какой бы ни был красивый и уверенный в себе человек, государственная служба непременно накладывает на него свой оттенок. Потому что это в любом случае — школа холуйства и унизительной зависимости. Я это сам проходил, так что знаю.

Послужишь «дяде» — и в лице твоем появится новое выражение, походка станет иной — специфической, наклон головы. Поневоле вспомнишь старину Некрасова:

И в лице твоем, полном движенья,
Полном жизни, появится вдруг
Выраженье тупого терпенья
И бессмысленный вечный испуг…

Вот так хорошо сказал. Великий был поэт.

У меня все это давно прошло, я уже почти пять лет обеспечиваю себя сам. И теперь скажите, на кого обратить свою любовь, свое чувство молоденькой девушке — на сопляков-однокурсников в институте, или на часто бывающего в доме самостоятельною взрослого мужчину?

Сначала Юля обращала на меня мало внимания. Я был просто приятелем ее родителей. Родителей она не делила на папу и маму и не вдавалась в детали взаимоотношений между ними и применительно ко мне.

У девочек-подростков бывает всегда много проблем, и я попросту не вписывался в круг Юлиных интересов.

К своей чести должен сказать, что никогда не рассматривал Юлю в качестве любовного объекта. Никогда. Для того, чтобы спать с матерью и хотеть ее дочку, надо быть либо извращенцем, либо мопассановским героем. Да и то, кажется, Жорж Дюруа является единственным героем такого плана.

И кроме того, мы познакомились с Юлей, когда она была еще подростком, и я продолжал относиться к ней именно так. А поскольку я не страдал комплексом Гумберта из набоковской «Лолиты» — нимфетки меня не интересовали.

Другое дело, что мы все вместе не заметили, как Юля стала взрослой девушкой. И как она постепенно присмотрелась ко мне, другу матери, и как она решила «положить на меня глаз»…

Она именно так и сказала себе в тот момент. Потом она призналась мне в этом.

Поначалу я этого добросовестно не замечал. Юля не проявляла активность. Просто в какой-то момент я стал замечать ее взгляд, устремленный на меня. В нем появилось какое-то новое, непривычное выражение. Она смотрела на меня так, что я начинал чувствовать себя неловко.

Сперва я подумал, что это изучающий взгляд. Потом подумал, что — оценивающий.

Но все это было не то. Просто Юля как бы «примерила» меня к себе и наоборот. Занималась медитацией — представляла себе меня в роли любовника…

Решающие события произошли год назад.

Юля должна была прийти после экзамена в институте. Он начинался в одиннадцать, а закончится должен был часов в пять. Юля всегда страшно трусила на экзамене и никакими силами не могла заставить себя войти в аудиторию, где он проходит. Поэтому каждый раз подружки буквально впихивали ее последней. И Юля сдавала экзамен последней, когда отступать уже было некуда.

И в тот раз мы думали, что так и будет.

С утра я приехал к Людмиле и мы отлично провели день. Она только сказала мне просительным тоном, что к трем часам нам нужно все закончить и одеться, потому что после трех уже будет опасность того, что вернется с экзамена Юля. Кстати, это был последний экзамен в той сессии, и я специально даже принес с собой бутылку шампанского. Мы планировали, что дождемся Юлиного возвращения, и все втроем отметим ее последний экзамен.

Геннадия Андреевича как всегда дома не было. Он уехал в одну из своих бесконечных служебных командировок. Где только он не колесил в поисках выгодных контрактов? От Алтая до Прибалтики, и к его чести, всегда возвращался с победой.

Вот мы с Людмилой и «расслабились», думая что Юли еще долго не будет дома. А то ли она в тот раз решилась пойти сдавать экзамен раньше других, то ли экзаменующихся было немного, но только Юля пришла домой ровно в два часа дня.

Она открыла дверь своим ключом, так что получилось бесшумно, и радостно влетела в комнату…

И конечно застала нас с Людмилой совершенно голыми на кровати. Да еще в совершенно недвусмысленной позе.

К несчастью вышло так, что мы не сразу еще и заметили, что Юля стоит в дверях и смотрит на нас, заметили мы только тогда, когда она вскрикнула и выскочила в другую комнату.

— Это ужасно, — сказала Людмила, от беспомощности и досады закрывая лицо руками.

— Да, нехорошо получилось, — согласился я, не зная, что тут можно теперь предпринять.

Потом мы вдруг услышали из соседней комнаты звон бьющейся посуды.

— Что она там делает? — недоуменно спросил и, натягивая штаны.

— Она достает из серванта посуду и бьет ее об пол, — ответила Людмила, догадавшись о природе доносящихся звуков.

— Зачем? — спросил я и тут же сам понял, что говорю глупость.

— А ты сам не понимаешь, зачем? — пожали плечами Людмила.

Звон продолжался. Один раз, второй, третий, четвертый…

— Нет, это невозможно, — наконец раздраженно сказала Людмила, набрасывая на белые полные плечи халатик. — Так можно совсем без посуды остаться. Всему же есть предел.

Она вышла в соседнюю комнату и вскоре действительно звон прекратился. Потом Людмила рассказала мне, что Юля стояла у серванта, доставала по одному хрустальные бокалы и с ожесточением трескала их об пол.

Мир в семье через некоторое время был восстановлен, только Юля в тот день все-таки заперлась в своей комнате и не вышла к нам, когда я уже собрался уезжать, и мы с Людмилой пили кофе.

А через пару дней Юля вдруг появилась у меня. Она подождала, когда уйдет очередной пациент, и потом зашла ко мне в кабинет. Она была строго одета в деловой костюм и лицо ее было бледным.

Я заметил, что она сильно накрашена, но, вероятно, это было случайно. Просто Юля хотела придать себе смелости и скрыть свое смущение.

Она подошла к моему столу, из-за которого я попытался встать, и молча протянула мне конверт. В нем было письмо.

— Это тебе, — сказала она, и ее голос дрогнул. — Я могу пока подождать, пока ты его почитаешь.

— А от кого письмо? — поинтересовался я, беря конверт.

— От меня, — ответила она и круто повернулась ко мне спиной, чтобы я не мог видеть выражения ее лица.

— Я выйду пройтись, — произнесла она, направляясь к двери. — И если ты прочитаешь за полчаса, скоро я приду.

Я открыл конверт и погрузился в чтение письма.

Как известно, в русской литературе существует несколько образцов любовной переписки. Татьяна Ларина писала к Онегину, потом он писал ей, уже когда она была замужем за «толстым генералом»… Есть еще грифельная доска, на которой произошло письменное объяснение в любви между Левиным и Китти.

Юля предпочла свой стиль. Она начала с того, что любит меня и не представляет своей жизни без моего присутствия. Что хочет потерять девственность только в моих объятиях. И про то, что сцена, которой она сделалась невольной свидетельницей, только укрепила ее в желании поскорее объясниться.

«Не удивляйся, Феликс, — читал я. — И не пытайся утешить себя глупостями вроде того, что я еще ребенок И ко мне не стоит относиться всерьез. Я уже взрослая девушка, хотя никто из вас всех и не хочет этого замечать. Но это так, и я могу принимать твердые и самостоятельные решения».

Судя по письму, это действительно было так.

Когда через полчаса Юля пришла опять, я вышел из-за стола и сел рядом с ней на диване в своем кабинете. Потом выяснилось, что это была роковая ошибка.

— Ты ведь сама пишешь, что ты взрослый чело-век, — начал я, намереваясь произнести нечто вроде учтиво-педагогической отповеди Онегина Татьяне:

Но я не создан для блаженства,
Ему чужда душа моя.
Напрасны ваши совершенства,
Их недостоин вовсе я…

Вместо этого у меня получилось некое невнятное бормотание.

Я же старше тебя, — говорил я и сам как бы со стороны видел, как смешно развожу руками.

— И ты сама видела, что нас с твоей мамой связывает что-то…

— Вот именно, что-то, — ответила резко Юля. — Вас связывает страсть, я знаю, что это такое. А нас с тобой будет связывать любовь. Она и сейчас нас связывает, просто ты об этом не знал до сегодняшнего дня.

— Но мама, — начал я растерянно, подумав о Людмиле.

— Вот именно после того, как я застала вас с мамой, я и поняла, что не могу больше этого видеть, и не собираюсь ждать, — ответила Юля. — Я полюбила тебя уже давно, но все не решалась ничего предпринять, все откладывала. А может быть я просто ждала, что ты это заметишь и сам подумаешь обо мне. Но когда я увидела тебя с мамой на кровати, я поняла, что ты просто сошел с ума от ее роскошного тела и не хочешь больше ничего замечать вокруг. И что это совершенно неправильно, и я должна сама прийти к тебе на помощь.

— На помощь? — удивился я. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, если человек сам не видит своего счастья, ему надо на него указать, — ответила Юля. — Вот я и указываю тебе на себя. Потому что ни с кем ты не будешь так счастлив, как со мной.

— И ты совсем не ревнуешь? — спросил я. — Пусть это глупо, но допустим, что ты говоришь правду и любишь меня… И вот, ты увидела меня с твоей мамой… Разве это не заставило тебя ревновать и навсегда отказаться от идеи быть со мной?

— Я? — удивилась Юля, и глаза ее сверкнули. — Я не ревную? Да я просто с ума сошла от ярости. Я готова была выцарапать маме глаза. А когда еще она сказала мне, что вы любовники уже четыре года, я просто хотела поколотить ее… Это она специально сказала, чтобы сделать мне больно.

— Что за глупости? — возмутился я. — Что ты такое говоришь про маму? Просто ей было очень неудобно, что ты нас увидела, вот и все.

— Ну да, — покачала головой Юля. — Не рассказывай мне сказки. Что я, не знаю собственную мать? Она прекрасно видела, что я неравнодушна к тебе и сказала все это мне специально. Как бы хотела показать мне, что она уже «застолбила» тебя и чтобы я не смела соваться. Я тебе даже больше скажу — она в общем-то была рада, что я это увидела. Так бы у нее не было возможности поговорить со мной на эту тему. А теперь я все увидела, и мама обрадовалась в глубине души, что теперь-то я выброшу тебя из головы.

— Но ты не выбросила? — переспросил я иронически, поглядывая на письмо.

— И не подумала, — ответила Юля и ноздри ее страстно раздувались. — С чего бы это? Я люблю тебя и уверена, что именно я смогу дать тебе счастье.

— А ты не боишься перебегать дорогу собственной матери? — вдруг спросил я. — Ведь если это правда, что ты говоришь… Людмила ведь не простит тебе, что ты пришла ко мне.

— Ну и пусть, — ответила Юля. — Она уже старая для тебя. А я — молодая. Посмотри на меня и сравни нас с мамой? С кем тебе хотелось бы больше заниматься любовью?

Я хотел ответить, что никогда не смотрел на Юлю с такими мыслями и не готов ответить на этот вопрос, но не смог. Потому что взглянул на Юлю и внезапно понял, что она совершенно права. Просто я никогда не замечал ее как девушку, никогда не думал о ней в этом ключе.

Я посмотрел на нее, увидел ее прекрасную юную фигуру, ее сверкающие глаза, ее чувственный рот и короткий греческий нос, тонкие ноздри которого выдавали страстность и необузданность натуры…

Прошу не судить меня слишком строго. В конце концов, инициатива исходила не от меня. Так что хотя бы в этом смысле я заслуживаю снисхождения.

Юля обвила руками мою шею и внезапно крепко поцеловала в губы. Это был долгий и нежный поцелуй, напоенный ароматом ее рта, ее языка, ее молодого и гибкого тела.

Человек — не машина. И не автомат для принятия правильных взвешенных решений.

У меня хватило сил и здравого смысла оторваться от Юли и сказать, что нужно хотя бы закрыть дверь. Она молча смотрела на меня и ничего не отвечала. Я встал, подошел к двери кабинета. Перевернул несколько раз ключ в замке. А когда обернулся, Юля уже успела снять с себя блузку.

Она осталась в лифчике и юбке, туго охватывающей ее бедра. Глаза ее, не отрываясь, смотрели на меня, как бы говоря: «Гляди, гляди на меня. Вот какая я молодая и свежая. И люблю тебя, и хочу тебе принадлежать»…

Потом, когда Юля ушла, я остался один на один с собой и меня не покидала мысль о том, что мы оба совершили подлость. Не следовало мне этого делать. Ведь с Людмилой нас связывало несколько лет взаимной страсти. И переспать с ее взрослой дочкой — это был совершенно незаслуженный удар с моей стороны.

Хотя, конечно Юля сама проявила настойчивость. Тут же я подумал о том, что по напористости и целеустремленности в страсти дочка не уступает матери и в этом отношении пошла вся в нее. Людмила ведь тоже не особенно скромничала и церемонилась, когда добивалась меня…

«Что ж, в конце концов, Юля — ее дочь, — меланхолично подумал я. — Наверное, они как-нибудь сами разберутся». Одного только я категорически не хотел. Я не хотел жить с обеими одновременно. То есть устраивать постыдный и запутанный клубок. Не хотел лгать и выкручиваться. Ситуация должна была получить какое-то развитие.

Вместе с тем я вдруг понял, что Юля была права, и что с ней мне будет гораздо лучше, чем с Людмилой. Может быть, за несколько лет, что мы жили с Людмилой, я просто слишком привык к ней. Но теперь, после нашей близости с Юлей, я был потрясен. Ведь она была как бы Людмила в юности. То же страстное и ненасытное тело, только не тронутое годами, не отяжелевшее, не отягощенное бременем физиологических воспоминаний…

Та же страстность, тот же напор… И раздувающиеся ноздри в минуту близости — все это было внове, все это волновало меня.

Людмила отдавалась мне, как взрослая женщина — со слезами страсти, с тяжелым дыханием взрослой женщины. После близости она приводила себя в порядок, разглаживала выступившие на лице красные пятна…

Дочь же была как птичка — легкая, подвижная. Она тоже вскрикивала, билась в экстазе, но это было несколько по-иному. Может быть, и Людмила была такой же в юности.

«В каком-то смысле я вовсе не изменяю Людмиле, — подумал я. — Для них обеих это, конечно, имеет значение, а для меня — почти нет. Просто мне посчастливилось обладать женщиной в годы ее зрелости, а потом — в годы ее юности».

На следующий день Юля опять пришла ко мне. И сказала такое, что я чуть было не упал с дивана.

— Я все рассказала маме, — поведала мне она.

— И что же? — выдавил я из себя, потому что произнеся первые слова, Юля многозначительно замолчала.

— Что сказала мама?

— О, она в полном ужасе, — произнесла Юля и добавила тут же: — Точнее, в ярости. Она чуть не убила меня. Хотела ехать к тебе и закатить сцену, но тут появился папа, который все это остановил.

— Геннадий Андреевич? — удивился я. — Ты и ему все рассказала? И что он ответил?

Для меня вообще оставалось загадкой, что он думает обо мне, и о моей роли в его семье. Он же не дубина стоеросовая, чтобы равнодушно смотреть на все вокруг себя…

— Папа? — переспросила Юля. — А что он мог сказать? Он ответил, что если мы с тобой так решили, то он не может возражать.

— А что мы решили? — озадаченно спросил я.

— Ну, это же понятно, — ответила девушка. — Я сказала, что люблю тебя и что хочу выйти за тебя замуж. Сказала, что мы близки.

— А он? А мама? — в полном ужасе спрашивал я. Я пытался представить себе этот семейный разговор, который разыгрался вчера в квартире, которую я так хорошо знал, среди всех этих людей, о которых я также знал немало…

— Папа сказал, что это мое дело. Он вообще у меня очень разумный человек, — деловито сообщила Юля.

— А мама? Людмила? — настаивал я.

— Мама, конечно, рыдала всю ночь, — ответила Юля с сожалением. — Она и сейчас плачет. Я уходя сказала ей несколько слов, чтобы ее утешить. Но, кажется, она меня не поняла.

— А что ты ей сказала? — спросил я и сердце мое сжалось. Молодость всегда бессердечна к старости…

— Я сказала маме, что ты больше подходишь мне, чем ей. Что тебе со мной гораздо приятнее, и что ей придется с этим смириться.

— Но ты ведь не сказала родителям, что мы поженимся, например? — поинтересовался я на всякий случай.

— Нет, не сказала, — ответила Юля. — Хотя я думаю, что мы могли бы. На самом деле, если ты не хочешь этого, то можно и не жениться. Просто я очень хочу быть с тобой. И ты ведь тоже — правда? — она потянулась ко мне руками и опять, как и накануне, обняла меня. И, как накануне, я совершенно потерял голову.

В тот вечер я посетил их дом. Людмила встретила меня со злыми глазами и все время отворачивала от меня опухшее от слез красное лицо. Она не хотела видеть ни меня, ни дочь.

Увидела нас с Юлей и ушла к себе в комнату. То, что я приехал вместе с ее дочерью, было достаточно красноречиво.

Зато Геннадий Андреевич был совершенно спокоен, впрочем, как всегда. Похоже, этот человек уже прошел в своей жизни все — разочарования, страхи, надежды, и их крушение… Он так затвердел, что не удивлялся ничему и на все смотрел одинаково своим прямым немигающим взглядом.

И в тот раз мы также не поговорили с ним откровенно. Геннадий сидел на стуле, пил чай и глядел на нас.

— Мне кажется, нам надо было бы поговорить, — сказал я неуверенно. Мне всегда казалось, что лучше идти навстречу опасности. Это гораздо легче, чем ждать неведомого.

— О чем? — поинтересовался Геннадий Андреевич голосом партийного аппаратчика.

— О Юле, — смешался я. — И обо мне. Она ведь рассказала вам, что…

Я не смог выговорить больше ни одного слова, но Геннадий и не подумал мне помогать. Он продолжал молчать и смотрел на меня холодным, если не ледяным взглядом.

— Что мы скоро поженимся, — закончила за меня Юля, и я еще раз удивился ее решительности и твердости в решениях.

— Да? — перевел на меня взгляд Геннадий. Я кивнул, не в силах ничего больше добавить, и тогда он спокойно произнес:

— Очень приятно. Поздравляю вас. — Потом замолчал на секунду и добавил все так же без всякого выражения: — От всей души. И сердечно желаю вам счастья в семейной жизни.

— Молодец, папка, — воскликнула Юля и, вскочив, поцеловала его в тщательно выбритую щеку.

— По-моему, тебе нужно сейчас пойти к маме, — произнес Геннадий, никак не отреагировав на поцелуй: — А мы пока обсудим кое-что с Феликсом. Идет? — Он показал глазами на дверь спальни, за которой скрылась Людмила.

Юля пошла туда, пожав плечами, а Геннадий скосив глаза в ее сторону, негромко сказал:

— Вот что… если вы действительно хотите жениться, то пожалуйста. Это меня даже радует. Хотя я, как вы сами знаете, не понимаю вас. Но, наверное, у вас уже такой возраст, что нужно жениться и заводить детей. Я в вас ничего особенно плохого не вижу, так что… Только у меня условие.

— Какое? — подскочил я на своем месте. Что это еще за условия?

— Простое, — ответил твердо Геннадий. — Если вы приняли такое решение, то больше вы не прикоснетесь пальцем к Людмиле. Незачем ее мучить. Она очень переживает с тех пор, как узнала про вас и про Юлю. И чтобы никаких связей у вас с ней больше не было. — Он испытующе посмотрел на меня, как будто хотел забраться ко мне в душу.

— Договорились, — вздохнул я с облегчением. Я его понимал — он не хотел бардака в своем доме. Что ж, его позиция понятна.

Мне была непонятна моя собственная позиция, вот что интересовало меня в тот момент.

Я был подавлен активностью Юли. Можно было сколько угодно уговаривать себя, что она плоть от плоти своей матери и по характеру мать и дочь одинаковы. Но это мало утешало.

Я чувствовал себя предателем. Ведь Людмила не сделала мне ничего плохого. А я совершил в отношении ее такое страшное предательство. Не просто отказался от нее, бросил, а сделал это с ее собственной дочерью. Наверное, это нелегко перенести.

— Знаете, Феликс, — сказал Геннадий, допив свой чай. — Мне кажется, что вам лучше всего не появляться тут некоторое время. Сидите дома, встречайтесь с Юлей, если хотите. Но тут появляться не следует. Пусть все уляжется и утрясется. Когда станет можно вам появиться тут, не причиняв боли Людмиле, я вам дам знать. Можете считать это моим вторым условием.

«Да, были люди в наше время», — с невольным восхищением подумал я, слушая Геннадия и глядя в лицо, изрезанное ранними морщинами. Теперь я, кажется, понимал Людмилу и ее восхищение мужем и вообще партийными аппаратчиками застойных времен.

Избитый жизнью, изолгавшийся, несчастный… Человек с разбитой жизнью и опечатанным милицией горкомовским кабинетом… Гомосексуалист. Изгой общества во всех отношениях.

Но какой голос! Какие интонации! Какие глаза у него, когда он сейчас заговорил и стал ставить свои условия!

Персональный магнетизм, как говорит один из героев О’Генри… Попробуй, не послушайся такого…

— Вы так заботливы к Людмиле, — сказал я неожиданно для самого себя. Я и впрямь был этим несколько озадачен. Мне казалось, что его реакция будет иной.

— А как же иначе? — ответил Геннадий. — Мы с вами никогда об этом не говорили… Я и с Людмилой не обсуждал ничего подобного. Но следует, наверное, теперь все же сказать. Тем более, что вы собираетесь стать как бы членом семьи. — Геннадий усмехнулся.

— Я очень благодарен Людмиле за все. Она очень помогла мне в жизни. Из-за меня она долгие годы была несчастна. Хотя я и старался изо всех сил, чтобы жизнь ее и Юли была радостной… Я ничего не жалел для жены и дочери. Тем не менее, все же Людмила многого от меня не получила. Ну, вы сами понимаете… А она дала мне иллюзию семьи. Я чувствовал себя как бы нормальным человеком. Это немаловажно. Мы ведь не просто делали вид все эти годы, что у нас семья. Мы и были семьей на самом деле. Только без постели, как вы понимаете. Так что я в какой-то мере в долгу перед своей женой. Вот я и забочусь о ее состоянии. Вы сами должны понимать.

Одним словом, Геннадий меня убедил и я действительно исчез. Юля приезжала ко мне каждый день. Часто она оставалась у меня, а иногда куда-нибудь ходили.

Что касается моего собственного отношения к тому, что происходило, то оно было двойственным. С одной стороны я чувствовал себя предателем и непорядочным человеком. Меня мучило чувство вины перед ни в чем не повинной Людмилой. Я представлял себе, в каком отчаянии она находится.

С другой стороны, меня захватила Юля — ее молодость, ее страстная любовь. Может быть, я и не слишком порядочно рассуждаю, но мне и вправду было уже пора жениться. Сколько можно быть холостяком?

В тридцать пять лет уже вполне пора определиться. А тут Юля…

Она оказалась напориста и настойчива в достижении своей цели, которой был я. Отказать ей? Не согласиться?

А зачем? Чтобы сберечь себя? Но для кого? Для той неведомой, которую я еще не знаю и еще не встретил?

А встречу ли? И будет ли та, которую я встречу потом, так уж лучше Юли, чтобы ради нее — то есть ради неизвестного, отказываться от известного?

Сыграла роль и моя привязчивость. Так уж случилось, рассуждал я. Ведь это была не моя инициатива. Сам того не желая и не подозревая, я возбудил любовь прекрасной девушки.

Эта любовь не побоялась сама прийти ко мне и объясниться. И попросить, нет, потребовать моей ответной любви, добиться ее.

Юля была для меня как бы воплощением ее матери. Я любил ее, спал с ней, и каждый раз это было для меня как бы путешествием во времени. Я спал с молодой Людмилой…

Тогда же начались Юлины проблемы с наркотиками. У нее было несколько подружек по институту, которые баловались этим, и Юля тоже пристрастилась. Тут сказалась ее натура — подвижная, нервная, страстная. Ее стремление ко всему новому, неизведанному.

К новым, необычным ощущениям реальности и себя в ней…

Несколько раз она пропадала на сутки или даже больше. В это время она была где-нибудь в очередной компании и «ловила кайф».

Однажды, когда ее исчезновение затянулось, мне вдруг позвонил Геннадий Андреевич.

— Мы с вами договорились, что я сообщу вам, когда вам можно будет опять у нас появиться, — сказал он. — Так вот, мне кажется, что это время настало. Тем более, что сейчас пришла домой Юля и она в плохом состоянии.

Как сумасшедший гнал я машину в тот раз. Когда я приехал, Юля лежала на кровати вся бледная и испуганная. Она рассказала, что два дня вместе с подругой они кололи себе всякую дурь, вызывая видения, и теперь ей стало очень плохо.

Я принял меры и взял с нее слово, что впредь она будет во всяком случае советоваться со мной относительно препаратов и не будет исчезать так надолго.

Юля отвечала мне слабым голосом. Потом заплакала, обняла меня и сказала:

— Прости меня, Феликс. Я так виновата перед всеми вами — перед тобой, мамой и папой. Но я вправду не могу с собой ничего поделать.

— Отчего? — спросил я. — Что заставляет тебя все время уходить от реальности? У тебя такая хорошая и счастливая жизнь… Ты студентка престижного вуза, у тебя богатые родители и я тебя люблю.

— Я все время чувствую, что украла чужое, — ответила Юля жалобно и беспомощно. — Теперь она выглядела как маленькая девчонка, которая ищет защиты и утешения.

— Я такая хищница, — пролепетала она. — Я полюбила тебя, мне захотелось быть твоей. И чтобы ты был моим. И я отняла тебя у мамы. Если бы ты знал, как она плакала, какими глазами смотрела на меня. Этот взгляд теперь бывает у нее и сейчас, когда мы уже примирились. Все равно, нет-нет, да и посмотрит на меня. И мне становится ее жалко и стыдно за свой поступок…

— А потом… — Губы ее задрожали и на бледных щеках появился первый слабый румянец. — А потом, мне все время вспоминается та сцена, что я увидела тогда… Ну, ты помнишь, когда я вернулась с экзамена и увидела вас с мамой… Это помогло мне тогда решиться и прийти к тебе. Но теперь это видение преследует меня и мучает и не дает покоя.

— Ты поэтому и хочешь наркотиками вызвать другие видения? — спросил я. — Чтобы заглушить то?

— Ну да, — призналась Юля и заплакала. Ее лицо стало мокрым от слез и я вытирал их ладонью.

— Все пройдет, — утешал я ее. — Все пройдет. Ты забудешь обо всем и у тебя пропадет потребность оглушать себя.

«До чего ревнивы женщины, — отметил я. — Она ведь все уже сделала, всего добилась. Она отняла меня у своей матери, она стала моей невестой. И все равно не может пережить того, что видела меня в объятиях Людмилы»…

Я «вкатил» Юле препарат, который усыпил ее, и вышел в гостиную, где впервые после всего происшедшего встретил Людмилу. Геннадия не было, он ушел из дома на весь вечер.

— Он очень тактичный человек, — пояснила Людмила, вновь говоря о муже с гордостью. — Хотя я говорила ему, что нет необходимости оставлять нас с тобой одних. Потому что ты можешь не трудиться и ничего мне не говорить. В какой-то мере я понимаю тебя.

Видно было, что она действительно пришла в себя и успокоилась. Пережила двойное предательство — любовника и собственной дочери.

Она даже не подошла ко мне, только смотрела холодным взглядом. Подозреваю, что она и по сей день в глубине души ненавидит и презирает меня. Совсем другое дело, что в течение нескольких лет я был ее самым близким человеком, которому она доверяла все и могла быть самой собой. Этого тоже ведь не скинешь со счетов.

Так что как бы не презирала меня теперь Людмила, все-таки я для нее не просто человек с улицы.

— Ты заведешь себе кого-нибудь вместо меня, — сказал я ей тогда, чтобы хоть что-то сказать. При этих словах я оглянулся на комнату Юли, боясь, что она может услышать такой откровенный совет.

— Я больше никого не буду заводить, — горько ответила мне Людмила. — Хватит с меня. Я возвращаюсь в семью.

— Но ты же ее и не покидала, — возразил я недоуменно, но Людмила посмотрела на меня строго и пояснила:

— Я имею в виду, что возвращаюсь к мужу, Геннадию.

— Но, милая, к нему ведь очень трудно возвратиться, — сказал я, еще больше удивляясь. — Кому, как не нам с тобой известно, что он ведь… Он гомосексуалист… Ты ему совсем не нужна как женщина.

— Нет, все оказалось не так, — ответила мне Людмила. Она торжествующе усмехнулась.

— Уже почти две недели, как мы живем с ним. — А заметив мое вытянувшееся лицо, объяснила, понизив голос почти до шепота: — Так, как прежде… Мне было очень тяжело первые дни после того, как я узнала, что ты бросил меня и путался с Юлей. Она тоже хороша… Мне не хотелось смотреть на мир после этого. Я лежала и плакала по ночам. И вот, в одну из ночей Гена вдруг позвал меня, окликнул. Сначала мне почудилось, что это просто галлюцинация. Но потом он повторил и я поняла, что это правда. И с этой ночи он регулярно каждый вечер дает мне любить его.

Голос ее был гордым и удовлетворенным. Людмила смотрела на меня даже как бы свысока…

— Но ведь ты же сама говорила, что Геннадий твой не переносит женского тела, — сказал я осторожно.

«А может быть, она рехнулась от несчастья?» — опасливо подумал я.

— Это именно так и есть, — ответила Людмила. — Он разрешает мне ласкать его ртом, как в первые годы нашей совместной жизни. И я делаю это. Может быть, я постарела, но теперь меня это вполне удовлетворяет. Или я просто насытилась всем… Не знаю, может быть, даже я поняла, насколько я люблю его, и как он мне дорог. Ведь Геннадий — моя жизнь. Сколько лет мы провели вместе. Сколькое нас объединяет…

«Общая тайна в течение пятнадцати лет — что может объединять лучше? — подумал я. — И не просто общая тайна, но и общее несчастье».

— Так что ты можешь быть совершенно спокоен теперь, — произнесла Людмила. — Я не собираюсь больше устраивать скандалы и сводить счеты. Мне и на самом деле это больше не нужно. Можешь жениться на Юле, и вообще можете делать, что угодно. Я остаюсь с Геной.

Я представил себе, как по вечерам Людмила подползает к кровати мужа и засовывает голову к нему под одеяло. И долго стоит так, ерзая на коленях, перед кроватью, и сопит там, под одеялом.

А потом вылезает и, облизываясь, ложится к себе постель, удовлетворенная. Что ж, если теперь это она любит и это ее устраивает, значит, она нашла, обрела свое женское счастье. У каждой оно — свое…

Больше мы не возвращались к этой теме и я вновь стал частым гостем в этом доме.

Не скажу, что между всеми нами не оставалось внутренней напряженности. У Людмилы все равно было натянутое отношение ко мне и к своей дочери. К двум предателям. А Геннадия я вовсе не мог понять никогда. Он странный человек.

А наши отношения с Юлей укреплялись с каждым днем. Может быть, из-за моей склонности плыть по течению.

— Сначала тебя подобрала одна баба, — говорила с досадой моя мама. — Потом подобрала другая… А у тебя самого — что, совсем нет чувств? Собственных чувств и собственных предпочтений?

Но и мамины слова меня не пугали. Я отвечал, что у меня много важных деловых забот, а чувства пусть остаются женским делом. Если две женщины как-то умудрились поделить меня и договориться, то я не хочу мешать. Меня вполне устраивала Людмила, но время прошло, ситуация изменилась и, наверное, сейчас мне уже пора жениться и заводить семью. А для этой цели как нельзя лучше подходит, конечно, не мать, а дочь. Ну, если она так этого хочет, почему бы и нет? Чем одна молодая женщина лучше другой? Да ничем, если разобраться…

— У тебя столько знакомых женщин, — говорила мама. — Ты бы мог выбрать любую. Ведь ты — такой завидный жених.

— Да, мама, я мог бы выбрать и другую женщину. Но для чего?

Единственное, что меня серьезно беспокоило, было увлечение Юли наркотиками. Но мне удалось как бы сгладить и приостановить это, и я надеялся, что после свадьбы все вообще пройдет. У кого не бывает каких-то недостатков? Тем более, что я представлял себе Юлино положение — приезжать домой после свиданий со мной и каждый раз встречать дома мать с ее язвительными замечаниями. И вспоминать ту сцену…

Свадьбу мы назначили на осень, и в самом деле собирались ехать за границу в свадебное путешествие.

И вдруг — случилось то, что случилось. Непоправимое, неожиданное… Почему такое несчастье так глупо обрушилось именно на нас?

* * *

Скелет не отказывал себе в радостях жизни.

— Уж если сидеть безвылазно дома, то делать это с комфортом, — сказал себе он. Скелет понимал, что впереди у него сложная операция. Все-таки Клоун вполне мог решиться на что-то и запросто убить его. Скелет стал слишком опасным для Клоуна.

И письмо, о котором Скелет рассказал ему, могло и не остановить этого типа. Он мог просто не поверить. Письмо, которое будет отправлено по определенному адресу в случае смерти Скелета — это было слишком сложно для сознания Клоуна. Совершенно не соответствовало сложившимся привычным для него воровским законам.

Так что Скелет не исключал, что может не вернуться живым из очередного приключения с Клоуном.

«Вот и не стану отказывать себе ни в чем», — решил он и назначил по телефону очередь. Это он сам так называл то, что проделывал крайне редко, примерно раз в год во время отпуска.

Он обзвонил своих знакомых девушек и пригласил их в гости, с ночевкой, разумеется. На один вечер — одну, на следующий — другую, и так далее. Чтобы они приходили к нему ночевать строго по очереди и чтобы он с самого утра каждого дня точно знал, с кем будет спать ночью.

Тут все дело было в воспитании. Скелету это в свое время хорошо объяснил один знакомый.

Знакомый тот был психологом. Они просто шапочно были знакомы, выпивали несколько раз в одной компании. И вот этот маленький щуплый Виктор Васильевич отчего-то заинтересовался личностью Скелета и долго беседовал как-то с ним. А потом сказал, что у Скелета сильнейшая и очень опасная в некоторых ситуациях деформация психологического типа.

Скелет жил всегда только с мамой. Папы-грузина у него никогда не было. Он канул в небытие задолго до того времени, как мальчик начал что-то понимать. И мать воспитывала его одна.

Виктор Васильевич объяснил, что существуют три основных психологических типа у женщин. Женщина-дочь, женщина-женщина и женщина-мать… То есть эти три типа женщин ведут себя по-разному в одинаковых ситуациях, у них совершенно разные запросы и представления о жизни. В частности, от мужчин они хотят разного.

Женщина-дочь хочет быть капризной, слабовольной и избалованной девочкой при мужчине. Чтобы он опекал ее и руководил ею.

Женщина-мать, напротив, хочет иметь рядом с собой слабого мужчину, чтобы заменить ему мать. У нее такая потребность.

А женщина-женщина хочет совсем иного. Ее идеал мужчины — крепкий самец, то ли джигит, то ли ковбой, во всяком случае героическая личность. Он должен быть сильный и мужественный. И в меру бесшабашный, чтобы с ним было можно играть в женские игры. Она ведь не случайно женщина-женщина…

Вот мать Скелета и была как раз такой женщиной-женщиной.

Взаимоотношения матери с мужчинами не слишком-то волновали сына, да и не в этом в данном случае было дело.

Дело было в том, что мать, естественно, хотела воспитать сына таким, каким хотела видеть идеального мужчину. Она хотела сделать его таким, каким вообще виделся ей мужчина.

А поскольку сама она была женщиной-женщиной, то и настоящий мужчина представлялся ей в качестве психологического типа мужчина-мужчина…

Тут все просто, объяснял в свое время Виктор Васильевич. Женщине-дочери нужен мужчина-отец, женщине-матери нужен мужчина-сын, а женщине-женщине нужен мужчина-мужчина.

То есть в представлении матери сын должен был стать бесшабашным, смелым, решительным человеком. Он должен был обязательно иметь мужественную профессию — военный, моряк, геолог, альпинист… Он должен был пить водку, петь песни под гитару и соблазнять женщин. Менять их как перчатки.

Ведь когда меняет женщин муж, жене это неприятно. А если так поступает сын, матери это даже лестно. Конечно, если она женщина-женщина…

Мама хотела хорошего для сына. Она хотела, чтобы он вырос таким, каким она мечтала его увидеть. Она постоянно рисовала ему образ мужчины-мужчины, предписывала ему определенные, свойственные этому типу нормы поведения.

Беда заключалась в том, что Скелет по своему психологическому типу с самого начала не был мужчиной-мужчиной. Он был ярко выраженным мужчиной-мальчиком, мужчиной-сыном. Он нуждался в ласке, в нежности, в заботе. И был готов отдавать обратно эту ласку, нежность и заботу. Он был миролюбив и покладист.

Но все эти природные качества резко вступали в противоречие со всем тем, чего хотела от него мать. Хотела с самыми лучшими намерениями. В конце концов не ее вина, что она была портнихой и никогда не изучала психологию…

А мальчик стремился соответствовать материнскому идеалу. Стремился быть таким, каким она хотела его видеть. Ему же невдомек было, что он тем самым насилует себя и уродует свою личность. И мужчиной-сыном можно очень хорошо прожить. Это ведь чисто личная психология, и никакого отношения не имеет к деловым, например, качествам.

Мужчина-сын вполне может быть директором завода или президентом компании, политическим деятелем и даже министром. Ему только не нужно быть военным, альпинистом, милиционером, то есть заниматься делом, где постоянно требуется применение жизненной силы в качестве агрессии…

— Петя обидел тебя в школе — побей его, — говорила мать сыну. А он, хотя уже давно простил бы этого Петю и забыл обо всем, шел его бить. Насиловал себя.

И сын начал драться, пить сначала вино, потом водку. Стал гулять с девочками, менять их… Ему все это не приносило никакой радости и удовлетворения, но он старательно делал все это. Потому что это было по-мужски, как учила его подсознательно мать.

Он все время, всю жизнь доказывал себе самому, что он настоящий мужчина. В действительности он и был бы настоящим мужчиной, только иного типа. Но из-за матери, которая была его единственной воспитательницей, он сломал себя.

Естественно, он втянулся в это бесконечное доказывание. Он не случайно пошел служить в милицию и не случайно стал заниматься борьбой в спортивной секции. Не случайно проявлял решительность и бескомпромиссность. Все это работало на чуждый ему образ мужчины-мужчины.

А поскольку все это было хоть и неосознанно, но чужеродно, Скелет постоянно находился в состоянии внутренней истерики, все время на грани срыва и совершения нелогичных поступков.

Скелет был добрым, а заставлял себя быть злым. Он был мягким, а принуждал себя к жестокости. Был дисциплинированным и покладистым, а стремился к тому, чтобы быть диким и неуправляемым как техасский рейнджер…

Что за дело до того, что мать давно умерла. Скелет продолжал свою нелепую игру. Игру с собственной личностью и собственной жизнью.

А поскольку это все же была вынужденная игра, он все время был на грани, все время был готов эту грань перешагнуть и совершить те поступки — жестокие и неоправданные, — которые никогда не совершает подлинный мужчина-мужчина.

«Первый звонок» прозвучал, когда его все же турнули из милиции. Хоть и ничего не понимает в психологии милицейское начальство, но как-то все же сообразили, что что-то тут не то с этим капитаном…

И умный, и сообразительный, и энергичный. Но весь он какой-то «слишком». Весь какой-то ненатуральный, искусственный, вымученный человек.

Слишком жесткий, слишком резкий, слишком энергичный и слишком независимый. Действительно, как можно знать меру вещей, если эти вещи не твои?

Когда от Скелета избавились в органах, Виктор Васильевич и решился рассказать ему о своих наблюдениях. Он поведал Скелету эту теорию, но тот ему не поверил.

Виктор Васильевич и не рассчитывал на это, он понимал, что уже слишком поздно и теперь уже ничего не поделаешь, не выправишь. Просто он счел своим долгом сказать Скелету то, что заметил в нем самом.

Конечно же, это ни к чему не привело. Скелет ничего не понял, ему показалось, что Виктор Васильевич как-то неуважительно отзывается о покойной матери Скелета, которая сделала для сына так много… Вырастила его одна, без отца, дала образование. А тут какие-то психологические типы…

Скелет сдержался и не поссорился с Виктором Васильевичем, но приятельству на этом пришел конец. Напрасный получился разговор.

Скелет вовсе не нуждался в таком количестве женщин. Вовсе ему было не нужно, чтобы они приходили к нему каждую ночь разная и чтобы он менял их. Но он иногда проделывал такую «очередь», потому что так поступали настоящие мужчины и это было лишним подтверждением тому, что Скелет принадлежит к их числу, что он — полноценный, гармоничный человек.

Каждой девушке Скелет сообщал, чего он от нее хочет.

— Принеси хлеба, а то у меня закончился, — говорил он одной.

— Принеси кусок мяса, — просил он другую.

— Захвати по дороге пару бутылочек вина, — бросал он небрежно третьей.

Скелет на самом деле не отлучался из своей квартиры ни на минуту. Он периодически поглядывал на молчащий телефон, а если тот вдруг начинал звонить, бросался к нему как пантера, одним длинным прыжком.

Но телефон молчал.

Телефон молчал, когда Скелет разгуливал по квартире в махровом халате, накинутом на голое тело. Молчал, когда Скелет принимал ванную и брился. Молчал, когда хозяин занимался любовью, заставляя себя при этом быть брутальным и небрежно-снисходительным.

Каждую девушку он встречал тщательно одетым, в свежей сорочке и галстуке. Для стирки он недавно купил себе машину «Вятка-автомат» и установил ее в ванной, отделанной розовым кафелем.

«Вятка-автомат» стирает очень долго, у нее цикл стирки превышает три часа, и нормального человека это выводит из себя. Но Скелету было некуда торопиться. Он стирал свое белье, потом гладил его на красивой гладильной доске. Гладил мастерски, очень старательно.

Он гладил каждый шов, каждую складочку, аккуратно раскладывал вещи. В холодильнике стояла бутылочка пива, которое он выпивал после. Пиво он пил всегда после стирки и глажки, это было как бы наградой за домовитость и старательность. Некий давний ритуал.

Скелет раскладывал белье и рубашки по ящикам комода тоже аккуратно, одну вещь к другой, а потом садился на чистенькой кухне и пил свою бутылочку пива «Балтика № 1», с удовольствием думая о том, как у него уютно и какой он хороший хозяин.

Только дома, в одиночестве, он неосознанно расслаблялся и как бы позволял себе становиться самим собой.

Он становился маленьким мальчиком, таким, каким он был в детстве, когда над ним еще не довлели все эти комплексы, страхи неполноценности.

За стенами дома, за окнами была жестокая жизнь, которой он жил. Он умел стрелять в людей, он умел мастерски бить ногами насмерть. Он знал почти все мерзкие тайны криминального Петербурга и вообще был, что называется, «своим» человеком.

Но в эти часы, когда он сидел на кухне, расслабившись, в одиночестве после ванны, стирки и глажки белья… Ему бы сейчас жену полненькую, с бигудями и в симпатичном розовом халатике… Чтобы она бухтела что-нибудь насчет дороговизны и безответственного отношения Скелета к семейному бюджету. И детей — двоих, обязательно двоих — мальчика и девочку. Чтобы девочка заплетала куклам косички, а мальчик собирал конструктор.

И чтобы главной проблемой для Скелета было, как купить дочке ко дню рождения то, что она хотела, а именно — мебель для Барби…

Но наступал час, звонил будильник, Скелет вставал, переодевался, повязывал шелковый галстук, и оставалось только ждать звонка в дверь.

В дверь звонили, приходила очередная девушка. И ее встречал выбритый, роскошный Скелет, который небрежно целовал ее в щечку и отрывисто спрашивал с порога:

— Принесла, что я просил?

Одну девушку звали Оля, другую — Марина, третью — Лиза. Одна была блондинка, другая — брюнетка, третья — шатенка. А как вы думали? Во всем должно быть разнообразие, в особенности у такого «крутого» человека, как Скелет…

Он никогда не пользовался услугами проституток. Вот с этим уж он, как ни старался, ничего не смог поделать. Проститутки и услады с ними оказались не для него.

Скелет раньше уговаривал себя, что это обязательно нужно, что это хорошо и что все так делают. Он пробовал несколько раз, но никак не мог преодолеть себя.

Отвращение брало верх. Он даже не мог возбудиться как следует. Так, заставлял себя что-то одним усилием воли, но все равно ничего путного не выходило.

— Блевать тянет, — признался он как-то раз сам себе, да и то тайком. Дело тут было даже не в брезгливости. Просто он не мог видеть их рож. Были среди проституток красивые, были даже образованные и довольно богатые. Валютные, из дорогих гостиниц.

Но не мог… Не мог себя заставить, как ни старался. Уж слишком велико было презрение к ним. Скелет не мог заставить себя относиться к ним как к людям, хоть даже в малой степени. Лживые грязные животные, да еще пытающиеся вести себя, как люди…

Нет, он бросил эти попытки.

Все три женщины, посещавшие его, были обычные русские матери-одиночки. У каждой сбежал муж, каждая мыкалась с ребенком на руках между детским садиком и работой. Каждой хотелось любви, хотя бы частичку. Хотя бы суррогата.

Однажды представители третьего сословия в Генеральных Штатах задали королю Людовику следующие вопросы:

— Чем является во Франции третье сословие?

И ответили:

— Ничем.

— Чем оно хочет быть?

И ответили сами же:

— Чем-нибудь….

Как говорится, скромненько и со вкусом.

Вот эти три женщины и хотели быть чем-нибудь. Пусть не женой. Пусть даже не постоянной любовницей. Чем-нибудь.

Чтобы не только матерью дома и учительницей или лаборанткой на работе… Скелет добросовестно устраивал им праздник. Для каждой — отдельно. Они знали это и поэтому всегда охотно откликались на его приглашения. Правда, приходилось куда-то пристраивать ребенка на ночь. Скелет не отпускал от себя до утра. Так что мамочке приходилось бегать по подругам и соседкам и как-то устраивать ребенка. Но ни одна из них наутро не пожалела об этом.

Скелет никогда не жалел денег. Он вообще не был скаредным человеком от природы, а его несчастная необходимость постоянно доказывать свою «крутизну» и вовсе заставляла его почти что сорить деньгами.

Как не показать женщине, что он «крутой мэн»?..

Скелет ставил музыку, желательно классическую, и они садились выпивать. В музыке, особенно классической, Скелет ничего не понимал, и если бы с ним завели об этом разговор, получился бы форменный конфуз. Но он знал, что под Вивальди очень хорошо соблазнять женщину, кружить ей голову. В особенности для этого подходит цикл «Времена года»…

А вот заниматься любовью Скелет любил под Бетховена. Что-нибудь громкое и патетическое…

Того же Бетховена он приберегал и еще для одного случая. Когда после тяжелого дела, драк и кровавых «разборок» он приходил домой, то напивался в одиночестве. Голова становилась тяжелая, наливалась кровью. Той кровью, которую на этот раз вновь из него не выпустили… Для этих случаев подходила музыка Бетховена «К Элизе». Скелет всегда в таких случаях ставил именно ее.

Он сидел на стуле и смотрел в окно, в темный квадрат окна. Он не видел того, что происходит на улице, не видел даже оконных переплетов. Перед Скелетом был просто черный квадрат, наподобие того, что возбудил как-то воображение Казимира Малевича…

Просто черный квадрат, как воплощение геометрического ужаса и безысходности жизни.

Бетховенская мелодия «К Элизе» идет как бы по спирали. Она тревожит, бередит сердце чем-то несбыточным, но прелестным, и вдруг завершается новым всплеском звуков. И вновь повторяется. И вновь, и вновь…

От этой музыки становилось полегче — сердце отпускала томительная безнадежность, и, выражаясь по-пушкински, печаль Скелета «становилась светла…»

Мне грустно и легко,
Печаль моя светла…

Скелет и очередная Оля, Лиза, Марина сначала слушали Вивальди, а потом, когда приходило время и тела звали их принять горизонтальное положение — Бетховена.

Наутро Скелет нежно целовал девушку в щечку и говорил ей небрежно:

— До скорого. Я позвоню.

В такие ночи он бывал нежен — настолько, насколько мог себе это позволить не выходя из имиджа «сильного человека». Женщина бывала счастлива. Она бежала к соседке за ребенком, одевала его, тащила в детский садик, потом торопилась на работу и все невольно повторяла про себя: «Какой мужчина!»

И сердце сладко сжималось от тайной мысли, что, может быть, когда-нибудь он станет ее мужем.

Только не знала Оля, Марина, Лиза, что Скелет — мужчина-сын, мужчина-мальчик, и что в момент последнего обручения женой его станет мать-сыра земля…

Клоун позвонил через несколько дней в полночь. Когда раздался этот телефонный звонок, Скелет лежал на кровати, закинув руки за голову и прислушивался к ровному дыханию утомленной любовными схватками женщины рядом с собой.

После первой же трели Скелет вскочил с кровати и метнулся к телефону.

— Ну, можешь приезжать, — раздался в трубке недовольный голос Клоуна.

— Куда? — быстро спросил Скелет, уже протягивая руку за рубашкой, лежавшей на кресле.

— Ты знаешь, куда, — ответил Клоун мрачно. — Я говорил тебе адрес. Все туда же. Только давай быстро, я из-за тебя ждать не намерен. Если не приедешь, уедем без тебя, и тогда не обижайся. Я буду не виноват.

Скелет вспомнил адрес, названный в кафе Клоуном. Скверик на углу двух улиц. В трубке раздались гудки отбоя, и Скелет одним махом натягивал на себя всю одежду сразу.

Он разбудил женщину и сказал ей, еще не понимавшей, что к чему, спросонья:

— Мне нужно уехать. Я к утру буду.

Больше он ничего не сказал, а женщина спросить не успела, потому что к тому моменту, когда она начала что-то соображать, в прихожей уже хлопнула входная дверь.

Скелет мчался по городу и благодарил судьбу за то, что по ночам светофоры переводят на другой режим, то есть можно ехать, не обращая на них внимания. В такие моменты особенно остро ощущается, какой большой город Петербург. Бесконечный город.

Скелет гнал машину, не жалея колес на трамвайных переездах, на выбоинах в асфальте, лишь бы успеть.

Хорошо было бы взять с собой Феликса, чтобы он посмотрел глазом врача на эти трупы, но тут уж ничего не поделаешь. Все равно нет времени на это, да и Клоун не согласился бы ни за что на присутствие постороннего человека. Скелета он хотя бы знал, и то ни в какую не соглашался сначала. Еще неизвестно, не приготовил ли он какого-нибудь сюрприза вроде пули в затылок…

Вот и показался тот самый скверик. Скелет вспомнил, что он однажды бывал тут в годы ранней юности.

Когда он был еще студентом, однажды нелегкая занесла его в этот район в гости к одной девушке, и вот с той девушкой они даже целовались тут на лавочке под деревом. Дома у девушки были строгие родители, и поэтому перед тем, как проводить ее домой, Скелет все же завел ее в этот скверик и целовал.

Имени девушки он уже не помнил. Зато помнил все остальное. Как они целовались, и девушка поминутно жарко шептала ему.

— Не надо так… Не надо… Меня родители ждут.

Да он, собственно, ничего плохого ей и не сделал.

Мелькнула было мысль, что можно было бы поиметь ее прямо здесь, на лавочке, но потом он отбросил эту идею. Было прохладно, и к тому же еще не слишком поздно для таких экспериментов. Кругом ходили люди.

Так что в тот вечер Скелет только целовался с ней, а потом еще расстегнул пуговки платья и вытащил наружу обе груди. Он мял их и тискал, а девушка тонко повизгивала и просила не жать так сильно. Она боялась, что останутся синяки…

После этого он проводил ее домой, а она все жаловалась, что сильно замерзла тем прохладным вечером.

Поимел ли он ее потом? Этого Скелет не помнил. Может быть… Зато сегодняшняя ночь была жаркой. Уже который день стояла такая жара, даже ночь не приносила прохладу.

Скелет затормозил у ограды скверика и огляделся. Чуть впереди он заметил машину с погашенными фарами. Она стояла так скромно, что создавалось впечатление — кто-то оставил ее тут на ночь и ушел. Но спустя секунду Скелет увидел, что это не так. Сквозь ветровое стекло мелькнул темный силуэт головы водителя.

Скелет вышел из машины и побежал в скверик. Там не было ни души. Он пригляделся к окружавшей его темноте. Белые ночи ведь не гарантируют полного освещения.

Внезапно перед ним возникла фигура, от которой Скелет сначала отпрянул. Человек возник как из-под земли и совершенно бесшумно.

— Это ты? — проскрипел Клоун. — Вот там, — он указал рукой чуть подальше, под большой куст сирени с краю скверика.

— Я посмотрю? — спросил полуутвердительно Скелет и побежал туда. Он увидел, как подручный Клоуна возится на земле с чем-то объемным, завернутым в черный полиэтилен.

— Сколько? — спросил Скелет у подошедшего сзади Клоуна.

— Двое, — ответил тот, сразу поняв все. Он помог своему товарищу, и они взвалили кульки себе на плечи.

— Постой, Клоун, — сказал Скелет. — Я же должен посмотреть, мы так договаривались. Что мне с того, что я сюда приехал, если не увидел сами тела?

— Ты что, рехнулся? — возмутился Клоун. — Время же дорого. Ты что думаешь, мы тебе их тут разворачивать будем и показывать? Тут не музей… Мы и так задержались из-за тебя. — Клоун шел к своей машине, согнувшись под тяжестью «единицы», висевшей у него на плечах.

— Но мне нужно посмотреть подробно, — сказал Скелет. — В этом же все и дело. Мы так договаривались. Иначе это не считается.

Клоун сбросил кулек в багажник машины и обернулся:

— Жизнь тебе не дорога, Скелет, — ответил он серьезно, размеренным тоном. — Ну, что ты такой настырный? Чего ты, сука, добиваешься?

— Мне нужно посмотреть внимательно, — ответил спокойно Скелет, игнорируя «суку». В другом случае он не спустил бы этого Клоуну, но теперь, во-первых, понимал его нервозное состояние, а во-вторых, ему было важно сделать дело и получить информацию.

— Очень нужно? — переспросил Клоун.

— Очень, — подтвердил Скелет. — И после этого я от тебя отвяжусь. Как обещал. Клянусь тебе.

Несколько секунд они с Клоуном стояли напротив друг друга.

— Хорошо, — сказал наконец Клоун. — Поезжай за мной. Но помни свое обещание.

Он сел в машину рядом с водителем, подручный его шмыгнул рядом с ним.

Скелет метнулся к своей машине и поехал вслед за «Москвичом» Клоуна. Ехали быстро и затейливо. Скелет успел за это время оценить качества клоунского шофера. Тот блестяще знал город и отлично умел водить машину.

Он явно «заметал следы» — кружил по переулкам, мчался мимо каких-то заброшенных складов, бесконечных заборов, пользовался проходными дворами и сквозными проездами…

Трудно было от него не отстать. Тем более, Клоун наверняка не давал ему никаких инструкций относительно того, что нужно поджидать машину Скелета, едущую сзади. Клоуну вообще было бы очень на руку, чтобы Скелет отстал.

Выскочили на пологий пустынный берег Невы в том месте, где уже нет никаких набережных, а только камни и мусор по берегам реки.

На берегу валялись брошенные старые лодки, баркасы с продырявленными днищами, виднелись рабочие строительные вагончики. Они ехали по ухабистому шоссе, удаляясь от города.

«Интересно, далеко ли это?» — подумал Скелет. Он все еще не был вполне уверен в том, что Клоун не приготовил ему какую-нибудь ловушку и не заманивает подальше, чтобы одним махом решить все свои проблемы. Грохнуть Скелета, и дело с концом. И нет проблем. А что Скелет что-то говорил о письме, которое он якобы написал — так это неправда. Врет, сучара…

У Клоуна ведь примерно такая психология и такой склад мыслей. Так что от него всего можно было ожидать.

Заехали в какой-то двор, обнесенный деревянным забором. Посреди двора стояло неказистое каменное здание уродливой формы с длинной трубой над крышей. В маленьком оконце с краю здания горел свет.

Скелет вышел из машины и увидел, что Клоун со своими людьми уже вытаскивает два страшных кулька из багажника.

— Ну, и что дальше? — спросил Скелет, приближаясь.

— Пойдем, — буркнул Клоун, согнувшись под тяжестью своей ноши, и мотнул головой в сторону здания. — Там и увидишь.

Сбоку была открыта невысокая дверь, и в нее Клоун с помощником втащили кульки. Следом вошел Скелет.

Он шел и каждую минуту прощался с жизнью. Ему уже нередко случалось это делать, но в тот раз он слишком явственно понимал, какая тонкая грань отделяет его от смерти.

Удар ножом в сердце или ломиком по голове мог быть в любую минуту.

Это была котельная. Огромное помещение было залито по полу бетоном, над головой проходили железные балки. Все вокруг было усыпано угольной крошкой, а в стороне высились горы этого самого угля.

Котельная была ярко освещена, но только присмотревшись, Скелет понял, что это за освещение.

Дверь в огромный котел была открыта, и там, внутри, бушевало пламя. От этого все помещение было окрашено в багровые тона. Языки пламени, мечущиеся в печи, давали яркие отблески.

Было очень жарко. Кроме вошедших, был еще один человек, который сразу же отошел в сторону и отвернулся.

«Ага, это оператор котельной», — подумал Скелет и не ошибся. Человек, не поворачивая головы, сказал глухо:

— Давайте скорее, пока огонь хороший.

— Сейчас, сейчас, — торопливо ответил клоунский помощник. Они сорвали черный полиэтилен и обнажили два трупа.

Перед Скелетом на бетонном полу лежали тела двух молодых парней. Да не парней даже, а совсем еще мальчишек. Обоим убитым было лет по шестнадцать, это было видно по всему их физическому складу.

Тела были белые, как бумага. Они были совершенно обнажены, и по обе стороны живота у каждого тянулись длинные швы. Только там, по краям, была засохшая кровь.

— Ай да Скелет, — вдруг сказал Клоун, распрямляясь. — Ты прямо как в воду смотрел. Ведь и вправду глаз нету. Никогда не видел такого… — Он отступил на шаг и дал Скелету рассмотреть трупы как следует.

Скелет нагнулся, сердце его затрепетало. Если еще и глаз нету — значит, это точно они, те самые мерзавцы, которых он ищет. Их почерк.

Теперь он мог видеть все, как полагается. Глаз действительно не было, оставались пустые глазницы.

Скелету приходилось несколько раз видеть выбитые глаза, но тут было другое. Ясно было, что глаза удалены хирургическим путем, чисто, а не просто выбиты выстрелом или ударом.

А швы на животах были сметаны неровно, небрежно, большими стежками. Скелету даже показалось, что так плохо мог бы сшить и он. Швы делались ясно просто так, чтобы кровь из разрезов не вытекала слишком обильно. Это не были швы для живых людей. Это были швы для мертвых.

«Интересно, а глаза у них изъяли еще когда они были живы? — подумал Скелет. — Как у той девушки… Вот только почему-то ее отпустили потом, а у этих еще взяли почки».

— Посмотрел? — спросил его Клоун, и Скелет вспомнил, что тот стоит над ним, за спиной.

Ужасное положение, ужасная ситуация. Один удар по голове сзади, и вместо двух трупов тут станет три. А открытая дверь пылающей топки готова принять три безгласных тела…

И никто никогда не найдет ничего. Огонь горит сильно и ровно, дым воет в трубе, и через десять минут от тел останутся только пепел да дым, с воем вылетающий в черное петербургское небо.

Были люди, стали трупы. А после и трупов не осталось, только дым и пепел.

— Посмотрел, — Скелет встал и не мог удержаться, взглянул на Клоуна с благодарностью за то, что тот не воспользовался блестящей возможностью и не убил его.

— Теперь все, — сказал Клоун. — Теперь пора.

Они с напарником схватили первое голое тело и потащили его к топке. Пара секунд — и труп исчез в огне, сразу охватившем и начавшем лизать его белые мертвые бока… Затем пошел в огонь и второй.

Скелет, замерев, смотрел на эту процедуру. Он видел гудящее в топке пламя, слышал хруст костей в огне. Он видел, как в багровом свете суетятся Клоун с помощником, как старательно запихивают они внутрь печи тела.

Один труп уже совсем залез внутрь, но тут свесилась зацепившаяся рука. Она как тряпка лежала на бетоне, высовываясь из горнила…

Весь труп был уже охвачен пламенем, а ноги даже успели почернеть и обуглиться, а рука все еще была белая, нетронутая. Клоун подцепил ее кочергой и стал запихивать внутрь.

«Как черти в аду, — подумал Скелет. — Наверное, именно так и представляют себе ад. Красные отсветы, зловещая атмосфера, и какие-то согнутые фигурки копошатся вокруг белых-белых человеческих тел».

Когда-то одна бабка говорила ему, что в аду будет гореть неугасимое пламя, сжигающее грешников. Тогда Скелет не понимал этого выражения — «неугасимое пламя». Сейчас, глядя в ровный яростный огонь топки, он понял, что это такое.

Клоун сделал свое дело и обернулся к нему.

— Теперь тебе тут больше нечего делать, — тяжело дыша, сказал он. — Теперь все кончено. И помни о своем обещании. Больше я тебе ничего не должен.

— Хорошо, — ответил Скелет. — Договорились. Спасибо тебе, Клоун, за экскурсию. — Он сам заметил, что голос его звучит как-то неестественно. Все-таки обстановка была слишком уж непривычной.

Заметил это и Клоун.

— Что, труханул, Скелет? — сказал он покровительственно и ухмыльнулся. Освещенный красным пламенем, он выглядел совсем как дьявол во плоти.

— Ничего, мы уже привыкли, — сказал Клоун, утирая пот со лба. — Про нас бы в газетах писать. Знаешь, под заголовком «Люди редких профессий»…

Скелет еще раз обвел взглядом котельную. Наверное, днем тут все выглядит совсем по-другому, привычно, обыденно.

В углу он заметил обшарпанный стенд. Шагнув к нему, он прочитал: «Экран социалистического соревнования». Стенд был старый, еще советских времен. Наверху его был изображен красный флаг с серпом и молотом, а еще выше этого шла надпись: «Профсоюзы — школа коммунизма»…

Наверное, повесили этот стенд году в восемьдесят пятом, шестом, да так и забыли снять. Никому он тут не мешает. Висит себе в углу и висит. Сначала его не снимали, потому что подозревали о том, что старые времена могут вернуться и стенд еще понадобится. А потом пошли совсем уж новые времена, и стало не до стендов.

— Они жгут трупы убитых людей тоже в рамках соцсоревнования? — спросил Скелет, пытаясь шутить и указывая на стенд рукой.

— Ага, они с мафией соревнуются, — ответил, усмехаясь, Клоун. — Те убивают, а мы тут сжигаем. Кто больше? Вот такое соревнование.

Скелету было невыносимо больше тут находиться. Ему все время казалось, что в котельной пахнет паленым человеческим мясом. Он понимал, что, наверное, это не так, но иллюзия оставалась.

— И это твоя работа и есть? — спросил он у Клоуна на прощанье.

— Ну, можно еще иначе, — ответил тот. — Просто когда котельная работает, то легче и надежнее тут. А так — есть и другие способы.

Он выжидательно смотрел на Скелета, ожидая, когда тот уйдет. Скелет подумал, подавать ли ему руку на прощание. Потом вспомнил, как этими самыми руками Клоун только что запихивал в огонь тела убитых людей. И не стал подавать руку.

Только выйдя из котельной, он подумал о том, что этими же руками завтра Клоун поведет своих детишек в школу…

Клоун в последний раз мелькнул на пороге двери, провожая Скелета, и потом захлопнул дверь, возвращаясь к своим обязанностям, в царство огня, пожирающего плоть.

Скелет завел машину и поехал обратно. Руки его не то, чтобы дрожали, но он вел машину неуверенно.

Была какая-то слабость во всем теле. Ему удалось напасть на след и получить хорошую, важную информацию. Но радости отчего-то это не приносило. Скелет как бы побывал в царстве смерти и осознавал это.

О занятиях Клоуна он, конечно, знал и раньше. Тот говорил ему достаточно откровенно. Просто Скелет никогда не интересовался подробностями, а Клоун и не распространялся о них. Теперь же Скелет все видел сам.

Он знал, что Клоун с помощником будут сидеть у огня, полыхающего в печи, до тех пор, пока не сгорит плоть. Потом подождут, когда сгорят скелет и черепа. Точнее, они не сгорят, но раскалятся, так что потом станет возможным расколотить их кочергой…

Или ломиком. Чтобы уже точно не оставалось никаких следов.

И вот, через полчаса, Клоун возьмет ломик и станет в тишине котельной крушить черепа и толстые кости скелетов… И будет стоять хруст, и тлеющая плоть угольками будет рассыпаться по полу…

Сжигать таким образом — это даже легче, чем замуровывать в бетон. Ничего не надо делать, не надо искать стройку.

Клоун знает свое дело, он давний специалист. Те, кто не хочет прибегать к его услугам или не знают его координат, поступают гораздо проще. У убитого отрезается голова и руки. Голова — чтобы не опознали по лицу или по зубам, а руки — чтобы не опознали по отпечаткам пальцев. Голова и руки уничтожаются в бытовых условиях, а тело выбрасывается. Пусть находят, все равно без головы и без рук никто его с уверенностью не опознает.

Но это — метод дилетантов. Клоун же — большой специалист. Если он взялся уничтожить тела — это гарантия качества.

Скелет проехал почти всю дорогу до дома машинально. Он был вял и только в конце обратного пути порадовался тому, что остался жив.

«Ему ничего не стоило меня грохнуть, — подумал он с благодарностью к Клоуну. — В письмо он все равно не поверил. Молодец, парень». Больше всего он был удивлен тем, что Клоун выполнил его просьбу с такой пунктуальностью. И даже показал место своей «работы»…

Значит, считает его, Скелета, своим окончательно.

«Вот я и докатился, — подумал он. — Стал совсем „своим“ у такой публики. Что ж, это показательно».

На подъезде к дому Скелет вдруг вспомнил о том, что в постели его ждет женщина. Она спит и ждет его. Он ведь сказал ей, что скоро приедет. Странно… Все это время, пока происходили такие страшные дела, пока Скелет смотрел на сжигаемые трупы и сам мог стать трупом в любую минуту, она просто спала и ни о чем не догадывалась.

Утром она спросит его, куда он отлучался ночью? Что он ей скажет? «Меня вызвали по работе, дорогая…»

Не говорить же ей правду. Люди этого не могут перенести. Такое может перенести только такой человек, как он — настоящий мужчина. «Ты ведь всегда ведешь себя как подобает мужчине», — услышал он голос матери из своего детства.

«Конечно, мама. Я ничего не боюсь и на все способен», — ответил он ей. Как жаль, что мама умерла, она бы сейчас порадовалась за то, каким он вырос бесстрашным и способным на все!

Скелет вдруг почувствовал, что не сможет заснуть, когда придет домой. И не сможет нормально беседовать с дамой утром, когда она проснется. Он остановил машину у магазина «24 часа» и зашел в него.

У входа дремал охранник в пятнистом костюме с дубинкой на боку. За прилавком два продавца играли в карты.

«Ограбить такой магазин ничего не стоит, — подумал Скелет. — Сейчас вот трахнуть по башке охранника, пока тот продирает свои сонные глаза, а потом навести на этих сосунков какой-нибудь пугач. И все».

Парни-продавцы были здоровенные и довольно страшного вида. Но Скелет сумел оценить их с другой стороны.

«Они страшные для мирных жителей, — заметил он. — При появлении настоящего человека с пистолетом они станут плакать и звать маму. И отдадут все деньги, а потом бросятся к дяденьке-милиционеру. Они из тех современных героев, которые презрительно говорят слово „мент поганый“ и играют мускулами, а когда доходит до дела, они трясутся и плачут: „Защити, дяденька-милиционер“…»

Скелет купил бутылку коньяка и поехал домой. Там он в тишине выпил полбутылки, закусил помидором и пошел в спальню. Женщина, как он и предполагал, мирно спала. Он услышал ее дыхание, и это его немного успокоило.

«Бывает ведь нормальная жизнь, — подумал он. — Хорошо бы жениться, растить ребенка, ходить на какую-нибудь работу…» Но нельзя. Тогда он перестанет быть настоящим мужчиной. Настоящий мужчина — это одинокий волк, не страшащийся ничего. Гордый борец за справедливость.

Скелет полежал в кровати немного, потом повернулся на бок. Неожиданно он почувствовал, что засыпает. Неожиданно, он на это не рассчитывал. Наверное, он правильно поступил, что выпил.

Сон наступал, слепил глаза, смыкал веки. Потом наступила темнота. Он ничего не видел. Темнота была густая, непроглядная. Скелет пытался разглядеть хоть что-то, но это ему не удавалось.

Он испугался. Стало ясно, что у него вынули глаза, как у той девушки и у двух парней, тела которых он сегодня видел.

Скелет страшно испугался. Было уже ясно, что слепота наступила навсегда. Попытался сделать движение рукой или ногой — не получилось.

«Я уже мертв, — подумал он. — Вот отчего я не могу пошевелиться. Мое тело меня не слушается. — И вдруг его осенило: — Сейчас меня сожгут. И меня не станет вовсе». В этот миг перед глазами как будто мелькнула яркая вспышка, и он прозрел.

Вокруг была как будто ярко-багровая пещера. Вокруг него суетились люди, почти как Клоун со своим помощником. Они наклонялись над ним, и он с ужасом видел их лица — незнакомые, искаженные отблесками багрового адского пламени. И у них тоже не было глаз. На него смотрели сверху вниз пустые глазницы.

Скелету хотелось кричать, но он не мог выдавить ни звука. Страшные черные тени метались по потолку пещеры. Их отбрасывали те существа, что безглазо глядели, уставясь на него.

«Это ад, — вспомнил Скелет и содрогнулся. — Я попал в ад. Сейчас они бросят меня в огонь. Странно только, что я все вижу. У меня ведь нету глаз».

«Это не ад, — вдруг раздался голос в его мозгу. — Это морг. Здесь потрошат тела таких, как ты. Твоих ближних. Теперь пришла и твоя очередь».

«Не надо», — хотел выдавить из себя Скелет, но не смог. Багровый туман сгущался вокруг него. Он заползал в легкие, от него было невозможно дышать. А кроме того, он ощущал нестерпимый жар от печи, в которую его должны были бросить.

«Потрошат, — подумал Скелет. — Какое это страшное слово, когда касается человеческого тела. Мы же не курицы…»

Существо над ним наклонилось и схватило его за плечи. Внезапно Скелет увидел, что это знакомый ему человек. Это был Феликс, доктор, его заказчик. Что он тут делает? И отчего он стал безглазым существом?

«Доктор, — захрипел Скелет. — Доктор, не надо».

Он попытался вырваться, встать, но ничего у него не получилось.

«Не надо!» — орал он в бессильном ужасе смерти.

В этот момент его разбудила женщина, с которой он спал. Она сидела над ним на кровати и трясла за плечо.

— Чего не надо? — тревожно спрашивала она. — Что с тобой?

Потом она потянула носом воздух и засмеялась:

— А, да ты выпил крепко… Вот ты, оказывается, куда ночью выходил. А я-то еще удивилась, куда это ты среди ночи… Ты, оказывается, тайный алкоголик.

Скелет несколько секунд пытался сообразить, где он и что с ним. Потом вспомнил все, что было, а заодно ухитрился отделить сон от реальности.

— Да, я алкоголик, — сказал он весело. — Только не тайный, а совершенно явный. Ты как-то спрашивала у меня, отчего я не женюсь. Вот тебе и ответ на этот вопрос: я алкоголик.

— Я никогда у тебя этого не спрашивала, — сказала женщина и надулась. — Это у тебя кто-то другой спрашивал. Другая женщина…

Но Скелет уже не обращал внимания на нее. Пообижается и забудет. Глупости. Он взглянул на часы и увидел, что уже восемь утра.

Женщине было пора на работу и пора вести ребенка в садик. Скелет вспомнил о ее ребенке, которого никогда, впрочем, не видел и заставил себя подняться с кровати. Голова раскалывалась.

«Надо бы зайти в тот поганый магазин и устроить скандал, — подумал он. — Чтоб не смели фальсифицированным коньяком торговать. Сволочи, управы на них нет».

Он достал из стола шоколадку с орехами и протянул женщине.

— Вот, это твоему мальчику, — сказал он. Шоколадку он купил давно специально для этих случаев.

Таких шоколадок у него лежало еще много в нижнем ящике стола.

— У меня девочка, — еще больше насупилась женщина, но шоколадку взяла.

— Ну, извини меня, — отозвался Скелет скучным голосом. Он смотрел на женщину и уже откровенно ждал, когда она уйдет. Ему не терпелось приступить к дальнейшей работе.

* * *

Ближе к полудню Скелет несколько пришел в себя после бурной ночи и отправился к доктору.

Совершенно незачем было ехать к нему, но Скелет ощущал желание похвастаться. Все же он добился немалого результата. Он теперь точно установил, что есть на самом деле люди, которые охотятся за человеческими органами. Кроме того, он выяснил, что делают они это регулярно, то есть страшный процесс поставлен «на поток». Более того, ему стало понятно, что он был прав, полагая, что никому об этом бизнесе неизвестно, потому что трупы несчастных жертв уничтожаются.

Он знал, что теперь уже располагает ценными сведениями. По дороге он заехал к Московскому вокзалу и в специальном туристском киоске купил карту Петербурга.

День был опять очень жарким, солнце светило в чистом небе, и Скелет в очередной раз подумал о том, что трудно работать в такую жару.

«Хоть бы дождик прошел, — мечтал он. — Когда не надо, нас тут поливает целыми неделями, а теперь вот такое пекло установилось».

Он подумал, о том, что многие, наверное, сейчас смотрят на небо и говорят о грядущей засухе. Это такая привычка у советских горожан. Если подумать, то какое, собственно, им дело до засухи?

Подумаешь, засуха…. Все равно все продукты, которые есть в магазинах и которые мы едим, импортные. То есть выращено все это очень далеко, где-нибудь в Европе, Азии или Африке. От говядины до подсолнечного масла.

А что на наших полях все засохнет — это невелика беда для горожанина. Все равно даже в лучшие времена наши земледельцы производят так мало, что этого не хватает и практически для больших городов не имеет значения. Хоть бы и вовсе у них ничего не росло — подумаешь… А что колхозники разорятся — так им туда и дорога, все равно они ничего путного не могут и не умеют. Только кредиты из нищего нашего государства тянут. Наши деньги кровные проматывают миллиардами.

Скелет однажды высказал эти мысли какому-то человечку в метро. Тот все сокрушался, что будет засуха, и поглядывал на Скелета, ища сочувствия своим словам.

— Вы что — крестьянин? — спросил его наконец Скелет.

— Нет, — ответил человечек. — Я — инженер.

— Тогда какое вам дело до этих алкоголиков и неумех? — удивился Скелет. — Все равно мы с вами едим французскую говядину и аргентинский хлеб. Сыр у нас эстонский, а сосиски — польские… А от наших крестьян все равно пользы нет никакой. Пусть разоряются поскорее, тогда, может быть, сельским хозяйством займутся какие-нибудь латыши или японцы. Продуктов своих будет — завались.

Такие слова в русском метро не могут закончиться миром. Человечек обвинил Скелета в отсутствии патриотизма. О патриотизме всегда вспоминают, когда заканчиваются разумные аргументы…

Скелет хотел было спросить человечка, почему быть патриотом — значит рассуждать нелогично и забыть о здравом смысле. Но не стал этого делать. На него уже злобно смотрели какие-то мрачные женщины и замуторенного вида мужичонки. Ну их, решил Скелет, пусть себе тешатся глупыми мыслями… Может быть, им больше не осталось в жизни ничего другого. Надо жалеть несчастных.

Скелет уже заметил, что как только высказываешь здравые трезвые мысли, простые люди сразу же обвиняют тебя в отсутствии патриотизма и подозрительно спрашивают:

— Вы, наверное, еврей?

Даже обидно, как будто одни евреи могут рассуждать логически и нормально смотреть на вещи.

Феликс был дома, но еще спал. Пожилая женщина, его мама, сказала, что он поздно лег.

— Это ничего, — философски сказал Скелет. — На том свете выспимся. Давайте его разбудим пока что.

Мама с ужасом посмотрела на Скелета и пошла будить сына. Через несколько минут Феликс в халате появился в гостиной.

— Поздно легли вчера? — сочувственно спросил Скелет. — Все сифилитиков лечили?

Феликс кивнул и засмеялся. Лицо его было опухшим и помятым. Он и сам это почувствовал, потому что провел рукой по щекам и виновато сказал:

— Вчера ночью, вернее, под утро зачем-то выпил большой стакан крымской мадеры со льдом… Зачем, сам не знаю.

Скелет подумал, что, наверное, и сам выглядит ненамного лучше после бессонной ночи и коньяка также под утро.

— Я вообще почти не спал, — произнес он торжественно, чтобы Феликс понял, что он имеет в виду и заинтересовался.

— Вы кофе будете пить? — спросил Феликс. Он принес кофе, сахар и сливки, поставил все это на стол и уселся напротив Скелета.

— Так, судя по вашему тону, вы что-то нашли, — сказал он утвердительно.

— Нашел, — подтвердил Скелет и достал из карману карту города.

— Зачем это? — удивился доктор.

— Когда-то, — ответил Скелет медленно, — еще в школе, в девятом классе я занял первое место в районной олимпиаде по теме «Знай и люби свой город». Меня даже наградили грамотой дома пионеров.

Он развернул карту перед недоуменным взглядом Феликса.

— Но недавно я подумал о том, что не так уж хорошо знаю свой город.

— И вы приехали ко мне пополнить свои знания? — поперхнулся кофе доктор. Он понимал, что Скелет к чему-то клонит, но еще не догадался, к чему…

— Моих знаний оказалось недостаточно, — сказал Скелет спокойно, уставясь глазами в карту.

— Но вы же победитель олимпиады школьников, — произнес Феликс, принимая шутливый тон Скелета. — К тому же не какой-то, а районной. И у вас есть даже грамота…

— Все дело в том, что я занял первое место, потому что назвал все ленинские места в нашем районе, — ответил Скелет. — Так что по местам пребывания Ленина я и сейчас могу давать консультации. Но сегодня у меня другая проблема.

— Какая? — спросил Феликс, уже чувствуя по тону Скелета и по тому, как ой затягивает разговор, что тот добился какого-то успеха.

Скелет рассказал в двух словах о той операции, которую провел ночью. Конечно, он не назвал имени Клоуна или каких-то конкретных деталей. Просто описал то, что видел в котельной.

Это был жуткий рассказ, и Феликс несколько раз вздрагивал. Чего только не приходилось слышать в его нынешней работе, но такого…

— Вот у меня и остались два вопроса, — закончил Скелет свой рассказ. — Два вопроса и больше ничего.

— Какие вопросы? — оживился Феликс, но Скелет остался глубокомысленным и медлительным.

— Первый вопрос и второй вопрос, — ответил он серьезно. — Хотя эти два вопроса и слабо связаны между собой. Первый — это почему вашу Юлю оставили в живых? Почему? Они всех убивают, это теперь ясно. Почему у нее взяли только глаза и отпустили слепую? Почему не взяли почки и еще что-нибудь? Это непонятно.

— У них не было заказа на другие органы, — пожал плечами Феликс. — А долго хранить почки без соответствующего контейнера нельзя. Их и в контейнере вряд ли можно хранить больше недели. Просто не было заказа. Только на глаза.

Он уже думал об этом, так что ответ был готов заранее. Скелет покачал головой:

— Допустим. А почему оставили в живых?

Мужчины помолчали.

— И второй вопрос — главный для меня сейчас, — произнес сыщик. — Мне нужно идти дальше по цепочке в обратном направлении, раскручивать ее.

— По какой цепочке? — не понял доктор.

— По технологической, — ответил Скелет. — Я видел изрезанные и голые трупы людей. Теперь надо двигаться в обратном направлении и выяснить, где их раздевали и резали. Это ведь нельзя делать в домашних условиях?

— В принципе — можно и в домашних, — ответил Феликс. — Но квартира должна быть оборудована соответственно под операционную.

— Технически это возможно? — быстро спросил Скелет.

— Технически сейчас все возможно, — ответил Феликс. — У меня один знакомый переделал одну из своих квартир на пятом этаже под сауну с бассейном… Другое дело — сколько это будет стоить, и насколько это целесообразно.

— Вы стали бы так поступать? — спросил сыщик, напрягаясь на своем стуле и впиваясь глазами в доктора. — Вы смогли бы провести такую операцию в домашних, приспособленных условиях?

Феликс хмыкнул и передернул плечами.

— Я не стал бы проводить такую операцию, — ответил он. — А кроме того, я не специалист по внутренним органам. Я бы просто не взялся за это. Надо ведь не просто удалить почки или глаза, а сделать это так, чтобы они были пригодны для дальнейшего использования, то есть пересадки другому человеку. Я этого не смог бы.

— Я не говорю, что вы смогли бы, — ответил Скелет. — Но где это возможно осуществить? Какой врач и где может сделать такое наиболее эффективно?

— В больнице, конечно, — сказал Феликс. — В оборудованной операционной. Там лучше всего. Да, пожалуй, только там и можно делать это с гарантией успеха. Кроме глаз, наверное. Глаза можно и в домашних условиях. При наличии квалификации, конечно.

— То есть вы считаете, что все это проделывает доктор в больнице? — настаивал на точности Скелет. Он теперь был похож на гончую собаку, почуявшую верный след.

Взгляд его заострился, глаза блестели нездоровым блеском.

— Да, и не просто любой врач, — сказал Феликс. — Почки может удалить любой хирург. Вероятно, он не обязательно должен быть специалистом-урологом, а вот глаза… Удалить глаза так, чтобы их можно было потом сохранить, перевезти и пересадить — это может только офтальмолог. Окулист. Больше никто за это не возьмется, это очевидно.

— Ну вот, — произнес Скелет облегченно. — Я и сам так думал. Примерно так, — поправился он. — Остается вероятность того, что вы неправы, — продолжил он.

— То есть? — вскинул брови Феликс.

— Я имею в виду, что все может быть и не так, как мы с вами только что установили, — пояснил Скелет. — И операции делаются в какой-нибудь обычной квартире, и не врачами-специалистами. Всякое бывает. Был же у нас Кулибин — механик-самоучка… Может быть, есть и хирург-самоучка. И окулист-самоучка. Наша страна богата талантами, вы же знаете.

— Да, — вздохнул Феликс и усмехнулся. — Молодым везде у нас дорога…

— Вот-вот, — подхватил Скелет. — Вы все сами прекрасно понимаете. Так что мы рискуем пойти по ложному пути. Но мы, правда, всегда рискуем таким образом.

— С вами — никогда, — улыбнулся доктор. — Вы прекрасно доказали свои способности. Уже то, что вы нашли эти трупы и эту котельную… Вы просто Шерлок Холмс.

Феликс говорил искренно. Он именно так и считал. Точность и логичность действий Скелета вызывали в нем восхищение.

Он сравнивал свою работу с работой Скелета. Он ведь тоже отлично владел методикой лечения той или иной болезни. Но он хотя бы знал, что он лечит. Он знал описание этой болезни, знал анамнез… А Скелет расследовал то, о чем никто ничего не знает. Пойди туда, не знаю куда. И найди то, не знаю что. Пойди и найди в пятимиллионном мегаполисе нескольких людей, про которых ничего не известно.

— Ладно вам, — махнул рукой Скелет. Он прямо сидел на стуле, чуть наклонив вперед голову и почти прижав подбородок к груди. Руки его лежали на коленях, а широкие плечи были неподвижны. По его мнению, именно так сидят настоящие мужчины — техасские рейнджеры, например. Он несколько раз видел такую позу в кино у героев, которым старался невольно подражать, и постепенно выработал такую же у себя.

— Давайте перейдем к делу, — сказал он. — Риск риском, но мы пойдем по наиболее вероятному пути. Кстати, другого пути у нас все равно нет.

Скелет все обдумал за утро, так что теперь излагал уверенно, почти не сомневаясь, что так и надо действовать.

— Будем исходить из того, что оперируют они в больнице, в операционной. И что делает это врач. А после всего они отвозят тела в определенное место — в тот самый скверик. Теперь подумаем, почему все время в один и тот же скверик? Таких гадюшных сквериков в нашей Северной Пальмире — пруд пруди. Но они, эти монстры, уже три раза пользовались именно этим сквериком. Отчего бы это? А все дело, вероятно, в том, что больница находится где-то неподалеку. Вот они и оттаскивают «единицы» в скверик, чтобы долго не возить их по городу.

Феликс наконец понял его.

— Мысль ваша проста и незатейлива, — заметил он. — Может быть, они отвозят в этот скверик именно потому, что он находится на другом конце города от той больницы, где все происходит.

— Может быть, — кивнул Скелет. — Но сначала следует убедиться в том, что моя простая версия ошибочна. Вот если выяснится, что в том краю больниц нет, тогда и будем думать дальше. Вы согласны?

— Вы — мастер своего дела, — согласился доктор. — Если вы так считаете — значит, с этого и начинайте.

— Только мне трудно начинать без вашей консультации, — сказал Скелет. — Я хочу, чтобы вы сказали мне, какие больницы в том районе. Вот этот скверик, — он ткнул пальцем в карту, — на пересечении вот этих улиц.

Феликс глянул в карту. Он не знал, есть ли больницы в этом отдаленном старом пролетарском районе.

— Надо узнать, — сказал Скелет. — Мы не могли бы этим заняться?

— Можно спросить в Комитете по здравоохранению, — предположил доктор. Потом подумал и добавил: — А еще лучше в районном отделе здравоохранения. Только я там никого не знаю.

— Это необязательно, — ответил Скелет. — Только я хотел бы сделать это вместе с вами. Дело в том, что нам нужны все лечебные заведения, которые там расположены. Не только государственные, но и любые другие.

— Это понятно, — сказал доктор. Он встал из-за стола и потянулся. Ему очень не хотелось куда-то ехать, тем более, что он не представлял себе, как узнавать то, что им было нужно.

Но не отказываться же. В конце концов, это его дело в гораздо большей степени, чем Скелета, и кому, как не ему, быть заинтересованным в успешном исходе дела.

— Вы одевайтесь, а я буду ждать вас в машине, — сказал Скелет.

По дороге сыщик вдруг спросил доктора:

— А вы уверены в том, что если я их найду, мне следует непременно убить их?

Феликс не понял и удивленно взглянул на Скелета. А что еще можно сделать с этими монстрами?

— Просто я подумал, что вы хотите вылечить вашу девушку, — объяснил Скелет и добавил: — У вас хватит денег на операцию в том итальянском институте?

— Конечно, я хотел бы, — ответил Феликс. — Только это полмиллиона долларов. Ни у меня, ни у ее родителей нет такой суммы. Это же неслыханные деньги.

— Можно ведь достать денег, — заметил Скелет. По его лицу и по тому, как он зловеще оскалился, доктор понял его замысел, то, что он хотел сказать.

— Вы предлагаете отнять деньги у самих монстров? — спросил он. Идея показалось ему трудно выполнимой, но интересной. Поймать монстров и забрать у них деньги на лечение Юли…

— Только у них может не оказаться такой суммы, — предположил сыщик. — Тогда надо будет попросить у их хозяев, у тех, на кого они работают.

— Ну, это же нереально, — ответил Феликс разочарованно. — Что же вы думаете — мы придем в итальянскую клинику, попросим денег на том основании, что мы кого-то поймали, и нам дадут полмиллиона?

— Не дадут? — стрельнул на него глазами Скелет.

— Конечно, не дадут, — ответил Феликс. — Что я, своих коллег не знаю, что ли? Они скажут, что им очень жаль, что с Юлей произошла такая неприятность, но что они не знают, кто это сделал. И никаких бандитов из России в глаза не видели. Вот что они ответят.

— Правильно сделают, — заметил Скелет меланхолично. — Мы с вами, наверное, ответили бы то же самое.

— Мы с вами никогда не стали бы пользоваться услугами бандитов в таком деле, — резко сказал Феликс.

— Не знаю, — с сомнением произнес Скелет. — Это никогда нельзя сказать заранее. Чего не сделаешь ради больших прибылей. А как вы думаете, они на самом деле знают о том, каким образом добываются в России поставляемые им человеческие органы?

— Итальянцы? — переспросил доктор. — Думаю, что они на самом деле не знают. Они могли бы узнать, если бы очень захотели, но они не хотят. Они подозревают что-то незаконное и поэтому и знать не хотят. Понимаете, все хотят быть гуманистами и учеными. А нести ответственность никто не любит.

Наступило молчание. Скелет обдумывал слова доктора. Винтики-колесики покрутились в его мозгу, потом остановились в некоем положении, и он произнес:

— Тогда, наверное, нам нужно понести эту ответственность. Раз никто не хочет.

— Что вы имеете в виду? — озадаченно спросил Феликс, заерзав на кожаном сиденье.

— Если все так, как вы говорите, — произнес сыщик, — то эти итальянские доктора-гуманисты вовсе и не контачат с нашими бандитами. Значит, если они ничего знать не хотят, у них есть посредник. Вот с ним эти доктора и имеют дело. А он, в свою очередь, и выступает в роли заказчика для наших бандитов.

— Может быть, — согласился доктор. — И что же?

— Все правильно, — размышляя сам с собой сказал Скелет. — Конечно, умные ученые врачи не станут иметь дело с головорезами. Они имеют дело с одним очень приличным человеком. Этот человек в костюме и с галстуком, он чисто побрит и, может быть, даже носит очки в золотой оправе… И вот этот человек появляется в их стерильной клинике каждые две недели, например, и привозит им человеческие органы… Они с ним и имеют дело. Просто он приносит чемоданчик с контейнерами, где лежат глаза, почки и прочее, получает деньги и уходит с новым заказом. И вот этот человек и выступает в качестве заказчика у наших бандитов.

— Честно говоря, я и сам об этом думал, — признался Феликс. — И представлял себе именно такого человека.

— Вот его и надо бы поймать, — сказал Скелет мечтательно. — Вот его и потрясти как следует. У него как раз полмиллиона есть, которые вам требуются.

— Но этот человек ведь живет за границей? — возразил Феликс, хотя вдруг почувствовал, что слова Скелета — не пустая болтовня, и в принципе все может получиться.

И все будет хорошо — они достанут требуемую сумму, и Юле сделают операцию. Она станет видеть, и они поженятся… Вот только найти того, главного, кто организовал этот страшный бизнес и кто получает главные деньги.

— Ну и что — за границей? — пожал плечами Скелет. — Во-первых, и за границей можно достать этого человечка… А во-вторых, он ведь, наверное, приезжает сюда за «товаром». А даже если он кого-то посылает, все равно это его спасет от таможни, от закона, но не от меня.

Феликс понял, что Скелет имеет в виду. Тот, главный организатор, может бояться возить через границу человеческие органы в контейнерах. Он может посылать сюда своего курьера, экспедитора. Если поймают на таможне — сидеть в русской тюрьме будет экспедитор. Ну, посидит, потом выйдет… Вероятно, у них есть на этот счет даже какая-нибудь договоренность. Может быть, главный что-нибудь приплачивает курьеру за риск. Или заранее положил на имя того в банк какую-нибудь сумму…

— От меня-то он все равно не уйдет, — сказал с уверенностью Скелет. — Курьер может молчать на допросах в угро, в службе безопасности, на суде… Но если его поймаю я, то со мной он молчать не станет, вы же понимаете, — Скелет мягко улыбнулся.

Посмотрев в ласково-мечтательную улыбку Скелета, Феликс понял, что если курьер попадется Скелету, то он расскажет все. Включая половую жизнь своей прабабушки…

— Приехали, — вдруг сказал Скелет, останавливая машину возле здания с надписью «Районная администрация». На крыше развевался гордый российский триколор, а в дверях стоял, ковыряя спичкой в зубах, скучающий милиционер.

— Что-то я устал, — сказал Скелет, откидываясь на сиденьи и закуривая. — Вы уж, доктор, не в службу, а в дружбу, зайдите вон в тот магазин. Купите, пожалуйста, бутылку французского коньяка и коробку конфет. Только хорошую коробку, большую и с яркой упаковкой.

— Зачем? — не понял Феликс и тут же сам догадался.

— Взятку давать будем? — спросил он.

— Это не взятка, — ответил равнодушно Скелет. — Просто они же не обязаны давать нам информацию. Тем более, что нам нужна подробная… Ну вот, если на мужика попадем — коньяк отдадим, а если на бабу — то конфеты. Только поярче упаковку, не забудьте. Исполкомовские дамочки любят, чтобы все было в глянцевой упаковке.

Пока Феликс ходил в магазин, Скелет обдумывал идею, которая пришла ему спонтанно в голову. Действительно, хорошо бы не просто поубивать исполнителей, а еще и выйти на организатора. И потрясти его хорошенько. Взять деньги на лечение несчастной девушки Юли, а все остальное пойдет Скелету. Очень хорошо. Справедливо и благородно. А парня потом убить. Все равно ему незачем жить на свете.

А Феликс, пока ходил туда и обратно, размышлял о том, что Скелет не зря получил свои десять миллионов от Геннадия Андреевича. И получит еще десять, когда найдет.

Он явно хорошо отрабатывал эту сумму. Хотя, с другой стороны, что это за деньги в наше время? Ну, комнату в коммуналке можно купить. Причем, плохую комнату. Или паршивенькую русскую машинку — какой-нибудь «Москвич»… Разве это эквивалентно риску, которому Скелет подвергает себя в этом деле?

Феликс был вообще очень удивлен поступком Геннадия Андреевича. Он не предполагал, что тот окажется столь мстительным и решительным человеком. И что не пожалеет двадцати миллионов для того, чтобы только те преступники были убиты. Он даже хотел получить их глаза. Интересно, что он собирался с ними делать? Исполнять вокруг них ритуальный танец мести?

В первый же день, когда Юлю только привезли домой, Геннадий завел Феликса в дальнюю комнату и сказал, что хочет нанять частного детектива. И что не пожалеет денег для расследования и наказания.

— И что вы хотите от меня? — спросил тогда Феликс. Он был слишком потрясен случившимся и только что увиденным на лице у Юли, чтобы сохранять спокойствие. Вообще, казалось, что спокоен во всем доме один Геннадий. Он и говорил спокойным голосом, и держался тверже.

«Вот что значит партийная закалка, — еще раз подумал тогда Феликс и обиделся на Геннадия: — Вот ведь, что значит холодное сердце. У него дочь ослеплена какими-то подонками, а он сохраняет спокойствие».

Но тут же был вынужден пересмотреть свой взгляд, потому что Геннадий вдруг сел на стул, как будто у него подкосились ноги, и сказал:

— Дело в том, что я ничего не пожалею, чтобы отомстить… Вы понимаете, это нужно сделать обязательно, — голос у него был все такой же твердый и ровный, как прежде, только в нем вдруг что-то зазвенело. То ли сталь, то ли слезы. Он взглянул на Феликса своими водянистыми глазами и произнес тихо и спокойно:

— Вы, наверное, удивлялись все это время, почему я живу с Людмилой и с Юлей хотя теперь это уже не имеет значения… Мог бы и разойтись. Жил бы со своими мальчиками, очень даже удобно. Теперь это никого не волнует. Думали ведь об этом.

Феликс кивнул и не смог ничего сказать.

— И я думал, — продолжал Геннадий. — И понял, что я без них не могу. Потому что они — моя семья. И я ощущаю себя мужем и отцом. Наверное, вам это трудно понять… Вы думаете, раз гомосексуалист — значит ему ничего не нужно, кроме мальчиков. Это не так. И я был счастлив все эти годы. У меня была семья, у меня — два близких человека, которых я люблю. А теперь эти твари ослепили мою дочь. Но пусть не надеются — я сделаю все, и их найдут.

Теперь, после разговора со Скелетом, Феликс подумал о том, что они, может быть, сумеют добиться и большего, чем просто банальной мести. Что месть? Юле не станет легче, и никто не станет счастливее оттого, что несколько мерзавцев будут мертвы…

А если удастся то, о чем сказал Скелет — вот тогда это будет настоящее счастье.

Только дело за немногим — надо поймать хоть кого-то. А потом уже пытаться выйти на след того, главного монстра.

В этот момент Феликс опять вспомнил о докторе. О том докторе, который живет где-то здесь, рядом. Который берет живых здоровых людей и вынимает у них органы. Чтобы эти люди потом умерли. Он умерщвляет их.

Этот человек ходит где-то рядом. Вот, может быть, это тот, который только что прошел по тротуару мимо и задел его плечом. Или вон тот, что стоит на троллейбусной остановке с газетой в руках…

Или вот тот, за рулем, который выворачивает на повороте… Он живет среди нас. Среди обычных людей. Более того, каждое утро он приходит в больницу и надевает белый халат. Его ждут больные, они говорят ему: «Доктор, я на вас надеюсь…»

А по ночам этот урод вырезает органы у живых людей. И бросает их, чтобы потом их сожгли в той котельной, где Скелет побывал вчера. Интересно, он вырезает все это тоже в белом халате и белом колпаке?

Все эти чудовищные образы несколько раз посещали Феликса. Он с самого начала понимал, что эта история с органами не обходится без врача. Или без врачей, то есть его коллег.

Вот только думать об этом было невозможно. Настолько немыслимым это представлялось.

Ведь если врач — значит, он заканчивал медицинский институт, давал клятву Гиппократа. Да Бог с ней, конечно, с этой клятвой. Она все равно нарушалась не раз за историю человечества. Но все же, все же…

Скелет утверждает, что следует искать этого монстра в больнице. Значит, среди практикующих докторов. Значит, он — практикующий доктор. И днем лечит больных, а по ночам…

Думать об этом было невыносимо. Феликс подошел к машине Скелета, и тот вылез наружу.

— Принесли? — спросил он, глядя на пакет в руках Феликса. — Пойдемте. Вы знаете, где тут отдел здравоохранения?

В отделе было пусто. За столом сидела молодая женщина и красила ногти.

— Сейчас обед, — сказала она, поглядев фурией на вошедших мужчин. На вид ей было лет тридцать, она была блондинка с большой грудью и розовыми, как у поросенка, щеками.

— Мы вас не затрудним, — произнес Скелет, не обращая внимания на ее слова. — Вы — начальница?

При виде двух молодых мужчин приятной наружности тетка сменила гнев на милость и неохотно ответила:

— Заведующая в отпуске. Я — инспектор. А что вы хотели?

Скелет оглянулся на Феликса и глазами указал ему на стул. Сам тоже сел и чарующе улыбнулся инспекторше:

— Мы к вам за справочкой. Устной. А если у вас обед, то позвольте презентовать вам к обеду…

С этими словами он достал из пакета большую коробку вишни в шоколаде и положил на стол.

— Что вы? Не надо… — промямлила тетка, скосив глаза на дверь.

— Там никого нет, — тут же успокоил ее Скелет. — В коридоре абсолютно пусто, мы только что видели. Да вы не смущайтесь, нам от вас ничего особенного не нужно. Так, только поговорить.

— О чем? — поинтересовалась инспекторша, несколько успокаиваясь. Разговор принимал привычный для нее оборот. Коробку она все еще не брала, только смотрела на нее, не отрываясь.

— Нам нужно узнать, какие есть больницы вот в этом районе, — сказал Скелет, раскладывая перед теткой на столе карту города и тыча пальцем в пересечение улиц, где находился скверик…

— Тут неудобно смотреть, — ответила тетка и указала на висящую на стене карту района. — Подойдите и покажите, что вас интересует.

Скелет с Феликсом подошли к карте и сразу поняли, что это именно то, что им и нужно. Карта была вся уставлена красными треугольничками. Как будто красная сыпь высыпала на карте.

«Совсем как на коже при вензаболевании», — подумал Феликс, разглядывая частую сыпь.

— Это — медицинские учреждения, — сказала тетка, не вставая из-за стола.

— Все? — уточнил Скелет деловито.

— Все, — подтвердила она. — А вам зачем?

— Надо, — пожал плечами Скелет, доставая ручку из кармана пиджака. Хорошо, что он не побоялся жары и надел пиджак… А то бы еще ручку просить. Исполкомовские работники этого не любят…

Через полчаса они вышли из кабинета и сели в машину.

— Ну вот, — сказал Скелет. — Дом престарелых, психоневрологический интернат для отсталых детей и больница имени какого-то там съезда КПСС.

— Негусто, — произнес Феликс.

— Напротив, — сказал Скелет радостно. — Это же как раз тот случай, когда нам и не нужен большой выбор. Чем меньше больниц, тем уже круг работы.

Он помолчал, что-то прикидывая в уме.

— Если я не прав, доктор, то вы мне скажите, — начал он спустя минуту. — Никогда я не бывал ни в домах престарелых, ни в интернатах для дебильных детей. А вы бывали?

Феликс задумался и покачал головой:

— Нет, кажется. Не припомню.

С чего бы ему бывать в этих местах? Их и медицинскими учреждениями трудно назвать. Просто содержат там стариков и безнадежных детей… Как можно вылечить старика от старости или дебильного ребенка, если его зачали в пьяном виде и мать всю беременность пила и курила? Никак. Ничего тут поделать невозможно. Нечего и лечить…

— Я думаю, что там даже нет операционных, — сказал Скелет, и Феликс кивнул, соглашаясь с ним. В доме престарелых — точно нет. А вот в психинтернате — кто его знает.

— Кто его знает, — задумчиво протянул Скелет. — Но во всяком случае, — сказал он, — проводить такие операции в интернате для детей вряд ли безопасно… Если бы интернат был взрослый, тогда другое дело. А тут вряд ли… Если возить по детскому интернату тела взрослых людей туда и обратно, то рано или поздно будут свидетели. Персонал заинтересуется. Все же не могут быть в сговоре. А детское тело легко отличить от взрослого. Так?

— Так, — сказал Феликс. — Хотя исключить интернат все равно нельзя.

— Конечно, нельзя, — ответил Скелет. — И мы узнаем, есть ли там операционная… Непременно узнаем. Но, честно говоря, меня сейчас больше всего беспокоит больница имени этого самого съезда… В ней-то уж операционная точно есть.

— И не одна, я думаю, — подтвердил доктор. Феликс когда-то слышал об этой больнице. Он не мог сейчас вспомнить, от кого, но точно припоминал, что ему говорили о ней.

Это была большая больница, и человек в ней мог затеряться, как иголка в известном стоге сена… Одних врачей, наверное, больше сотни. Как искать там? Ведь у монстра на лбу не написано. И белоснежный халат его не багровеет от крови невинных жертв…

— Что вы теперь собираетесь делать? — спросил он у Скелета.

Тот крякнул и недовольно скривился.

— Придется документировать, — сказал он. — Самый надежный способ. Только это будет довольно долго, и может ни к чему не привести. И, кстати, потребует от вас дополнительных затрат.

Феликс ничего не понял. Что документировать? И какие дополнительные затраты?

— Это так называется, — пояснил Скелет мрачно. — Термин такой профессиональный, милицейский. Это все означает, что я попросту сяду в засаду и буду сидеть ночью. Одну ночь, вторую, третью. Буду сидеть у той больницы до тех пор, пока ночью там не заездит какая-нибудь машина. Туда и обратно… Потом, когда они проявятся, прослежу, куда повезли тела. И если туда же — в скверик, то дальше уже дело техники.

Скелет закурил сигарету и обратился к Феликсу:

— Как вам такой план действий? Одобряете, нравится?

Феликс промолчал. Он тоже закуривал и не успел ничего ответить.

— Мне — совершенно не нравится, — продолжал Скелет. — Во-первых, можно очень долго ждать. Неделю, две, три. Представляете себе, во что превратится моя жизнь, если я три недели буду ночью сидеть в засаде возле какой-то паршивой больнички? Во-вторых, можно и вовсе не дождаться. Вдруг они работают не там, и я просто потеряю время? Или у них будет большой перерыв.

— Что же вы тогда собираетесь делать? — озадаченно спросил Феликс.

— Ничего другого, — ответил Скелет мрачно. — И ничего другого мне и не остается. Буду сидеть и документировать. Это у бэхаэсэсников был такой термин раньше. Как теперь — не знаю… Только вот про дополнительные затраты… — Он посмотрел на Феликса. — Вы ведь не сами платите, кажется? Это ведь ваш тот знакомый — клиент? Он мне платит?

— Ну да, — подтвердил доктор и, замявшись, добавил: — Впрочем, могу и я тоже платить. Она ведь моя невеста…

— Это неважно в данном случае, — отрезал Скелет. — Но за просто так я уродоваться не намерен. Если вы одобряете мою засаду, то договоримся так — пятьсот тысяч за ночь.

— Сверх суммы, о которой договорились? — на всякий случай уточнил доктор.

— Конечно. Это — само собой. Это за расследование и за результат. А по пятьсот тысяч — это за ночную работу.

Он выжидательно замолчал. Феликс вздохнул. Сколько ночей потребуется? Бог знает…

— Могу иногда и я посидеть в засаде, — сказал он. — Не обязательно вам каждую ночь там сидеть.

Но сам тут же понял, что сказал глупость и на этом не сэкономишь. А кто будет принимать больных по ночам? Да и вообще — он ведь не спец по этой части.

Скелет усмехнулся:

— Доктор, либо вы платите, либо нет. Кажется, вы уже успели убедиться, что я свое дело знаю неплохо. Убедились? Тогда о чем разговор?

Нужно было согласиться, Феликс это понимал.

— Платим, — сказал он. «В крайнем случае, если Геннадий заартачится и сумма покажется ему слишком большой, я буду платить сам, — решил он. — Интересно, на сколько хватит моих сбережений? На неделю или на две хватит?»

Он скромничал сам с собой. Сбережений могло хватить недели на три-четыре. Но кто знает, сколько ночей понадобится, чтобы монстры проявили себя?

— Вы хотите дежурить прямо с сегодняшней ночи? — спросил он, и Скелет кивнул:

— Чего ждать? Хотя и маловероятно, что они прямо так каждую ночь будут это делать. Но чем черт не шутит? К тому же, мы все заинтересованы в том, чтобы я нашел их поскорее. Вдруг у них много заказов на органы, и они будут работать каждую ночь? Как стахановцы…

* * *

После того, как Скелет рассказал мне о своих успехах и мы с ним установили местонахождение больницы, про которую предполагали, что она и есть то место, где «потрошат» людей, я весь оставшийся день думал об этом.

Как ни странно, самое большое впечатление на меня произвело предложение Скелета вырвать из лап этих преступников деньги на операцию для Юли. Предложение было неожиданным. Мне почему-то прежде не приходило такое в голову.

Мы уже обсудили такое с Геннадием, но пришли к выводу, что всех наших денег не хватит на эту операцию. Теперь же открывались новые перспективы. Конечно, дело было за немногим — поймать этих уродов, потом выйти на их организатора-перекупщика и выколотить из него деньги. Не много и не мало, а пятьсот тысяч долларов…

Я не представлял себе, как это может получиться, но у меня появилась слабая надежда.

Я не стал говорить ничего Юле, когда заехал к ней. Зачем обнадеживать понапрасну?

Людмила встретила меня и провела к дочери. Юля напрасно беспокоилась о том, что я могу вернуться в объятия Людмилы. По всему было видно, что к прошлому возврата больше нет, как писал Есенин… Людмила окончательно возвратилась к мужу, если это можно было так назвать. Похоже, она вообще утратила интерес к сексу после пережитого всеми нами потрясения.

Теперь она вся ушла в дочь. Глаза ее постоянно были полны слезами, и она только беспрестанно плакала и спрашивала, почему такой ужас произошел не с ней…

Я всегда замечал, что пережив несчастье, люди становятся лучше, мягче, добрее к другим. Пусть это жестоко звучит, но, наверное, человек так уж устроен, что только столкнувшись с настоящим горем, он «оттаивает» душой.

Едва я вошел, как увидел нечто совершенно непривычное для меня. В гостиной в углу над диваном висела икона. Никогда прежде в этом доме я не видел икон или других предметов, связанных с религией. Не только потому, что Геннадий в прошлом был коммунистическим руководителем, но и потому, что оба супруга были равнодушны к этим вопросам.

Теперь икона Богородицы висела гордо и значительно. Под ней была привешена лампада, и я заметил, что она зажжена. Где-то мне приходилось читать, что в обычные дни лампады жгут только очень набожные люди, а другие зажигают их только по церковным праздникам.

Не успел я ничего спросить о появлении иконы, как тут же увидел на груди у Людмилы крупный нательный крестик. Мне ли не знать, что она никогда ничего такого на груди не носила…

— Что ты так смотришь? — с вызовом, заметив мой недоуменный взгляд, спросила Людмила. — Я вчера была в Спасо-Преображенском соборе… Ставила свечку и молебен заказывала.

— О чем молебен? — поинтересовался я, все еще не будучи в состоянии прийти в себя от неожиданного поворота событий.

— За здравие, — вдруг жалобным голосом ответила Людмила и заплакала. Теперь у нее это было часто.

— Ко мне подруга заходила, — сказала она. — Посоветовала в храм сходить, помолиться. Я и пошла, и мне легче стало. Это нас Бог за грехи наказал тем, что случилось.

— За какие грехи Бог наказал Юлю? — спросил я. — Что ты такое городишь? Уж не такая она грешница, чтобы так ее наказывать.

— Это наши с Геной грехи, — ответила Людмила, опуская голову. — Ты же все про нас знаешь, я тебе рассказывала… И мою жизнь ты тоже знаешь, я — грешная дурная женщина… А Бог, как говорят, наказывает детей за грехи родителей. Если бы я вела себя иначе, с Юлей бы такого не случилось.

— Кто это тебе такое сказал? — поинтересовался я. Никогда прежде мне не приходилось слушать от Людмилы рассуждений о грехе и наказании…

— Батюшка в церкви сказал, — всхлипнула она. — Да и в Библии так написано, я сама читала…

— Ты читала Библию? — даже не смог я скрыть своего удивления. На моей памяти Людмила вообще никогда ничего не читала.

— Я купила, — сказала она. — В киоске там… В церкви продавалась. Я купила, и теперь мы с Юлей читаем. То есть я читаю вслух, а она слушает.

Она вдруг заговорщицки посмотрела на меня своими большими глазами и сказала:

— Ты знаешь, это очень помогает.

— Кому помогает? От чего помогает? — не понял сначала я.

— Раскаяние и молитва очень помогают, — ответила Людмила и заплакала опять. — Я теперь каждый день молюсь по три раза. Молитвенник вот купила там же. Тут очень полезные молитвы есть.

— И давно ты этим увлеклась? — спросил я, стараясь не показать своего отношения к пробудившейся вере у давно знакомой мне женщины.

— Пять раз уже была, — сказала мне Людмила, поджав губы. — Меня подруга первый раз отвела, познакомила там с женщинами. Они теперь ко мне даже заходят. Это у них называется — приходской совет. Как услышали о нашем несчастье, так теперь очень сочувствуют.

— Это они тебе все это рассказали — о грехах родителей, и о том, что раскаяние помогает? — спросил я. Людмила кивнула.

Больше я ничего не сказал, потому что доктора вообще такой народ, что с ними, как правило, лучше не говорить о религии. Еще моя бабушка рассказывала, что ее отец никогда не ходил в кирху. Он был доктором и втайне не верил в Бога. Докторский атеизм всему миру известен.

Так что лучше мне было не высказываться по этому поводу. Я прошел к Юле, которая на этот раз сидела в кресле и сразу узнала меня по шагам. Она была гладко причесана, и на лице ее были темные-темные очки с большими стеклами, закрывавшими глазницы.

Я целовал ее в прохладную щеку, но она не обняла меня в ответ. Только сжала мою руку и немного подержала ее.

Лицо ее при этом было странно-сосредоточенным.

— У тебя есть, что мне сказать? — спросила она неожиданно. — Ты что-то хочешь сообщить?

Я растерялся, это был странный вопрос.

— А почему ты спрашиваешь? — ответил я недоуменно. Юля сидела, подняв ко мне беспомощное, замкнутое лицо.

— Мне так показалось, — сказала она. — Теперь я часто чувствую людей, их настроение. Наверное, у меня открылось внутреннее зрение. Когда у человека исчезает какой-то орган чувств, то у него взамен обостряются другие. У меня больше нет глаз, зато появилось ощущение, что я могу читать чужие мысли и чувства.

— И что ты чувствуешь про меня? — спросил я, ошарашенный. Сегодняшний день, похоже, вообще был наполнен неожиданностями.

— Я почувствовала, что ты что-то узнал, — сказала Юля. — Ты весь наполнен какой-то информацией и не хочешь мне о ней говорить.

Я услышал, как сзади открылась дверь и в комнату вошла Людмила, остановилась за моей спиной.

— Просто мне удалось кое-что узнать о тех мерзавцах, которые сделали это с тобой, — ответил я сдержанно. — Только пока что мы знаем очень мало, поэтому я и не хочу говорить об этом.

— Зачем? — равнодушно произнесла Юля. — Какое это может иметь значение? Папа говорил мне уже, что он предпринимает усилия, чтобы найти их. И тот человек из милиции тоже говорил так же. Он недавно опять приходил, все вновь расспрашивал. И сказал, что он напал на след. Но что толку? Даже если их поймают, мне не станет от этого легче. Даже если их будут поджаривать на костре, у меня не появятся глаза вновь.

Я хотел сказать Юле, что это еще неизвестно, появятся или нет. Меня так и подмывало рассказать ей о Скелете и его идее. Но я не мог этого сделать, потому что отнюдь не был уверен в успехе нашего предприятия и не должен был давать пустых надежд.

— Сегодня мне опять снился сон, — произнесла Юля. — Будто мы все вместе поехали на дачу к тебе, Феликс. Мама, папа и я. И я снова видела всех вас, как прежде. Мы ходили по траве, над нами были деревья, и все это я видела.

Юля помолчала и потом сказала:

— В этом году жаркое лето. Наверное, трава очень зеленая.

Мы с Людмилой молчали. Потом вдруг Юля откинулась на спинку кресла и сказала спокойно:

— Ты как-нибудь отвезешь меня на дачу, Феликс? Мне очень хочется понюхать траву и деревья. И потрогать стволы. Я помню, что у деревьев очень шершавые стволы. Здесь все вокруг очень гладкое, искусственное, — ее пальцы поцарапали полированную ручку кресла. — Гладкое кресло, гладкая бумага, стол, даже постельное белье тоже гладкое. Мне хочется ощутить что-нибудь природное, естественное… Шершавое.

— Конечно, мы поедем на дачу, — произнес я. — Буквально через несколько дней. Я заеду за тобой, и мы поедем. Если хочешь, мы возьмем и маму с папой, чтобы все было как в твоем сне.

— Как во сне не будет, — произнесла Юля. — Во сне я все видела.

Я боялся, что сейчас она опять попросит меня принести ей новую партию таблеток, но она промолчала.

— Давай, я еще тебе почитаю, — сказала Людмила. — А Феликс может посидеть рядом и тоже послушать. Хочешь?

В ее руках появилась толстая Библия, новенькая, в черном коленкоровом переплете.

— Хочу, — ответила Юля.

Библия была заложена закладкой, было видно, что ее читали уже и остановились на каком-то месте.

— Двадцать второй псалом, — провозгласила ровным голосом Людмила и начала читать. Когда она дошла до четвертого стиха и произнесла: «И если пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла», Юля прервала ее.

— Долина смертной тени, — сказала она вдруг. — Что это значит?

Наступила тишина. Мы с Людмилой молчали.

— Наверное, это именно то, что сейчас со мной, — сказала Юля. — Я жила-жила и вдруг оказалась в долине смертной тени. У меня ведь тень перед глазами… Да и глаз самих нету… Смертная тень… — Она зачарованно повторила это и умолкла подавленно, вжав голову в плечи.

— Да нет, — вмешался я. — Это же не о слепоте говорится. Тут так и сказано — смертная тень. Имеется в виду смерть человека. Ты же не умерла. Это не о тебе, — не такой уж я и знаток Библии, но должен же я был успокоить Юлю.

Людмила стала читать дальше, и мы молчали все это время. Потом в дверь раздался звонок. Это пришел домой обедать Геннадий.

Я вышел к нему и рассказал о предложении Скелета. И о том, что он требует оплаты своей засады по ночам. Геннадий подумал, потом тряхнул головой:

— Пусть дежурит. Я ему заплачу. Тем более, что, кажется, он оказался деловым парнем. Пусть дежурит. Хоть я и не особенно верю в то, что удастся что-нибудь вытрясти из этих негодяев. Убить их можно, в это я верю. А вот про деньги…

— Давайте надеяться, — сказал я. Геннадий подумал и кивнул.

— Давайте, — сказал он. Потом показал глазами в сторону комнаты и сказал: — А то моя-то Людмила уже совсем с ума сошла… В церковь ходит, грехи замаливает.

— Она считает, что то, что случилось с Юлей — это Божья кара за ваши грехи, — ответил я. — Что Бог карает детей за грехи родителей. За ваши грехи и ее, Людмилины.

Геннадий тоскливо посмотрел в окно и опустил глаза.

— Что грехи? — пробормотал он. — Я родился таким… Что же я могу сделать? Вы думаете, что мне самому легко всю жизнь прожить не таким, как все? Вы думаете, мне легко и радостно было таиться всю жизнь и трястись от страха разоблачения? Но если у меня от рождения такие гормоны, то что же я могу поделать? Насколько мог, я всегда старался поступать хорошо. Я же порядочный человек. Детей не растлевал, мальчиков не совращал… А в остальном — разве это мой грех?

— Этого я не знаю, — сказал я. — Мне трудно судить… Может быть, Людмила имеет в виду только свои грехи, я не знаю…

— Грехи, — опять вздохнул Геннадий. — Ее грехи… А ей что оставалось делать в ее положении? Подумайте сами, вы же, можно сказать, почти член семьи и все прекрасно знаете. Зачем кривить душой и делать вид, что вы не знаете о том, в каком положении оказалась Людмила? Я бы сказал, что она вела себя достойно, как только было возможно в ее ситуации. Так что оставьте про грехи.

— Это не я говорю, — оправдывался я. — Это сама Людмила мне сказала.

— Я знаю, — ответил раздраженно Геннадий, не глядя на меня. — Просто у меня сердце разрывается, вот и все.

Прощаясь с Юлей, я сказал ей, что непременно на днях повезу ее на дачу. Она напоследок вновь взяла меня за руку и, как бы размышляя, спросила:

— Ты еще не завел себе другую девушку? Не завел еще? — Она отпустила мою руку и пробормотала: — Нет, еще не завел. Я бы сразу почувствовала… Но ты заведи, непременно. Если хочешь — я тебе разрешаю. И даже прошу. Мне так будет легче, если я буду знать, что у тебя есть другая женщина и мы с тобой просто друзья.

Я ехал обратно домой и понимал, что имел в виду Геннадий, сказав, что у него разрывается сердце. Оно разрывалось и у меня. Было жалко всех. Юлю, себя — ее жениха, бывшего жениха… Людмилу, которая терзает себя и пытается взвалить на себя всю вину за происшедшее. И Геннадия, который может сколько угодно говорить о том, что он не считает себя виноватым, но сердце у него разрывается…

И я понял тогда, что просто не могу сидеть сложа руки и ждать, когда Скелет найдет кого-то. Это ведь было и мое дело тоже. Моя месть. Мой вклад в историю жизни.

* * *

Больница располагалась в садике, за черной, давно некрашеной решеткой. Наверное, зимой тут очень безлюдно. Стоят голые деревья без листьев, все засыпано снегом и только одна дорожка к главному входу разгребается ленивым дворником.

А летом в садике было много людей. На лавочках сидели больные в смешных пижамах или в домашних тренировочных костюмах. Ходили по песчаным дорожкам врачи и санитарки в белых халатах и высоких колпаках, служители Гиппократа…

Некоторое время я обдумывал предлог для того, чтобы явиться сюда. Сначала мне было непонятно, что я могу делать в незнакомой больнице, но потом пришло решение.

Я решил сыграть в игру. Могу же я прийти и попроситься на работу. А почему бы и нет? В конце концов я дипломированный врач и могу же я искать себе работу в больнице…

Только под конец моих размышлений я догадался позвонить одному своему знакомому, с которым когда-то вместе учился в институте. И узнал от него, что в этой больнице работает мой бывший однокурсник Лева Рахлин.

Леву я помнил не слишком хорошо, потому что мы не были дружны. Он всегда был замкнутым молодым человеком, как бы погруженным в себя. Некоторые не любили его за это, считали слишком гордым, высокомерным, себе на уме.

Я же не вдавался в эти размышления и просто полагал, что, может быть, этот парень просто слишком увлечен собой и медицинской наукой. К тому же мы учились с ним только до третьего курса, до того, как началась специализация. Потом он избрал себе какую-то специальность, а я углубился в изучение венерических и кожных болезней.

Леву я иногда встречал, пока учился в институте, а потом совершенно потерял из виду.

— Так ведь в той больничке Рахлин работает, — радостно сообщил мне приятель, когда я поинтересовался, нет ли у него знакомых в интересующем меня заведении. — Правда, я его давно не видел, — добавил он. — Но вполне можно поискать. Если ты решил все-таки бросить свою частную практику, то можно спросить и там.

Вот я и отправился туда в надежде что-нибудь разузнать. Все-таки я доктор, и у меня есть основания для того, чтобы посетить больницу и походить там, присмотреться. Мне не нужно, как Скелету, сидеть в ночной засаде.

Правда, я не очень хорошо представлял себе, что я буду искать. Ну, увижу операционную, увижу хирургов. И что? Подойду к ним и спрошу, не они ли вытворяют такое? Глупо…

Тем не менее мне отчего-то очень хотелось там побывать и все увидеть собственными глазами. На успех я не надеялся, у меня не было никаких оснований для таких надежд. Но мне просто хотелось взглянуть. Было такое подспудное ощущение, что мне удастся что-нибудь почувствовать. Может быть, какая-то особая атмосфера…

Мне казалось, что если в каком-то месте творятся страшные злодеяния, страшные преступления, то это место должно быть окутано какой-то незримой аурой, которую нормальный человек непременно почувствует.

Конечно, если я зайду в операционную, то не увижу там потрошенный труп. Никто не делает этого напоказ и днем, при свидетелях. И никакой хирург не признается мне невзначай: «Мы тут вчера двух человек убили и изъяли у них органы». Конечно, нет, на это я не рассчитывал.

Но мне казалось, что сейчас, когда все чувства мои обострены, я могу ощущать веяние зла, преступления.

«Вот сюда бы Юлю с ее обострившимся „внутренним зрением“, — подумал я. — Она могла бы сказать, нет ли тут где-то ауры зла…»

В отделе кадров мне сказали, что Рахлин тут работал, но давно уволился. И что врачи-дерматологи им не требуются.

— А вообще какие вакансии есть у вас? — на всякий случай спросил я. Надо же хоть о чем-то поговорить здесь, прежде чем уйти ни с чем. Хоть какой-то предлог выдумать, чтобы задержаться здесь, в предполагаемом месте преступления.

Кадровичка заглянула в бумажки, полистала их и ответила равнодушно:

— Есть вакансия в морге. Но это ведь вам совсем не по специальности, вы же не хирург… — Дама вопросительно посмотрела на меня, как бы говоря: «Ну, что тебе еще нужно? Понятно же, что ничего для тебя хорошего тут нет». Это было ясно с самого начала. Хорошие врачи не ходят по отделам кадров. Их приглашают на работу. А если ты пришел сам сюда и стал искать вакансию, то тебе и предложат какую-нибудь ерунду.

Я молчал, и тогда кадровичка решила убить меня окончательно, чтобы я наконец ушел. У нее за белой занавеской в углу кабинета закипал чайник, и она явно собиралась пить чай. А тут какой-то чудак явился. Доктор называется…

— Вам это место не по специальности, — сказала она. — А кроме того, Аркадий Моисеевич не согласится. Он вообще хочет, чтобы это место пустовало. А вас — не специалиста — он и видеть не захочет.

— Аркадий Моисеевич — это заведующий? — поинтересовался я на всякий случай.

— Ну да, заведующий моргом. Он уже три месяца не хочет брать себе нового человека. Говорит, что врачей и так хватает, а ставку они делят между собой, — объяснила кадровичка.

— Ну ладно, — сказал я, решив, что уже пора уходить и не топтаться тут, мешая почтенной даме пить чай. Я попятился к двери и уже почти открыл ее, когда она сказала, видимо, решив, что моя покладистость должна же быть как-то вознаграждена:

— Рахлин, которого вы искали, за границу уехал. Так что он где-то в Германии теперь.

— Это он вам сообщил? — спросил я просто так, чтобы как-то отреагировать. Какое мне дело, где теперь Рахлин? Век я его судьбой не интересовался…

— Его жена бывшая тут осталась. У нас работает, — сказала дама и добавила на всякий случай: — Доктор Хявисте, может, вы знаете ее…

Вот это был успех. А если точнее сказать — удача. Успех — это то, что от тебя зависит, чего ты добился сам. А удача — это как раз то, что произошло только что. Это просто везение. Кадровичка могла ведь и промолчать. Про Рахлина и про его местопребывание. И про его бывшую жену. Спасибо кадровичке!

— Хельга? — переспросил я, все еще не веря своим ушам.

— Ну да, — ответила дама. — Я забыла, как ее по отчеству. Она в терапии работает.

Больше мне было ничего и не надо. Какое мне дело теперь, есть тут Лева или нет. Если здесь работает Хельга, то все в полном порядке.

Дело в том, что с Хельгой мы тоже учились на третьем курсе, а потом она перешла на какую-то другую специальность, отличную от моей. Но в отличие от Левы, с Хельгой мы были хорошо знакомы. Правда, после окончания института тоже не виделись, но это были совсем иные отношения.

На первом курсе я ухаживал за Хельгой. И не как-то, а всерьез. Точнее, мне тогда казалось, что всерьез.

Она жила в общежитии, и я часто приезжал туда к ней. Мы познакомились близко, когда нас послали в сентябре на картошку. Тогда всех студентов посылали на месяц копаться руками в земле. Это называлось — Продовольственная программа.

Помнится, тогда еще западное радио каждую осень издевалось, говоря, что советская власть пытается накормить страну руками детей и студентов…

Вот в колхозе мы с Хельгой и сблизились. Нет, ничего такого у нас с ней не было. На первом курсе я был не то, чтобы еще мальчик, но я имел много романтических иллюзий.

Хельга была моя ровесница, но она казалась мне гораздо старше меня. Она была взрослая женщина. Может быть, тут сказывалось то, что я был домашний мальчик и каждое утро мама кормила меня завтраком и напутствовала, чтобы я хорошо учился, провожая на лекции. А Хельга жила в общежитии, она была приезжая.

— Почему ты не поступила в Тартуский университет? — спросил я ее в первый наш разговор. Мне казалось это более естественным. Хельга была из-под Таллина и поначалу даже имела некоторые проблемы с русским языком. А медицинский факультет Тартуского университета славится на весь мир. Мне-то это известно лучше, чем многим, все мои предки заканчивали именно его.

— Мне захотелось уехать подальше от дома, — ответила тогда Хельга. — Захотелось стать более самостоятельной. А Тарту слишком близко от дома, можно ездить на выходные. Я решила попробовать быть самостоятельной, иначе так никогда и не станешь взрослой.

— А что сказали твои родители? — поинтересовался я, представив себе, какой вой подняли бы мои «предки», задумай я покинуть их в семнадцатилетнем возрасте.

— Мои родители… — Повторила следом за мной Хельга. — Моя мама уехала далеко-далеко, а папе я вряд ли так уж нужна поблизости.

Я тогда постеснялся и не спросил, почему у нее в семье такие странные отношения. Для меня эти Хельгины слова были дикостью. У нас в семье нельзя было сказать такого. Но тогда я не спросил, а потом уже просто не было повода. Да и какое мне дело до этого? Меня ведь интересовала Хельга, а не ее родители.

Мы дружили весь первый семестр и половину второго. Как сейчас помню, что я тогда впервые почувствовал настоящую влюбленность. Мама с папой даже пугались, что чувство слишком захватит меня и я стану плохо учиться. Может быть, именно так бы и произошло, такая опасность была.

Но потом все разрушилось. В один миг. Наверное, я был слишком впечатлительный и романтичный юноша. Что называется — домашнее, книжное воспитание.

Влюбленность мешала мне даже целоваться с Хельгой. Она казалась мне почти неземным существом, почти небожительницей.

Наверное, тут сказывался и ее сильный акцент. Она говорила по-русски с акцентом, который казался мне очаровательным. Характерные для эстонцев протяжные гласные и трудности с шипящими звуками приводили меня в полное умиление.

Кроме того, я был мальчишка, а она почему-то казалась мне загадочной и таинственной взрослой дамой. Когда я приезжал к ней в общежитие, я с трепетом видел тумбочку рядом с кроватью Хельги, на которой стояли и лежали разные красивые и непонятные предметы женской косметики и вообще женского обихода. Каждый раз перед этой тумбочкой я благословенно замирал.

Европейская дама — вот кем она мне казалась. Как же взять да и поцеловать такую?

Так называемые прибалты всегда вызывали у русских восторженный трепет. К нашей семье это не относилось. Мои родители родились и выросли в Эстонии, так же, как и их предки. И сам я частенько проводил лето на даче в Нарва-Йыэсуу, у старых знакомых.

— Народ как народ, — говорил папа. — Точно такой же, как и все остальные малокультурные народы… Пьют кофе, чистят улицы шваброй, но на этом все и заканчивается.

— А поэты, писатели, художники? — вспоминала мама и называла выплывавшие из памяти имена, которых никто в мире никогда не слышал.

— Вот именно, — говорил папа и смеялся. На этом разговор и заканчивался. Но Хельга меня завораживала. Она была такая изящная, такая стройная, такая стильная…

На чем держалась наша дружба эти полгода? Не знаю, но я чувствовал, что Хельга относится ко мне с интересом. Только вот в гости отказывалась прийти.

— Это неудобно, — говорила она каждый раз и шутливо трогала меня за запястье. — Прийти в гости к молодому человеку — это к слишком многому обязывает…

А закончилась моя любовь на первом курсе совершенно внезапно. Была уже весна, и я провожал Хельгу в общежитие. Помнится, мы были с ней в театре. Приезжал на гастроли театр «Ванемуйне» Каарела Ирда, и я пригласил Хельгу.

Перед общежитием был скверик, куда мы и зашли покурить. Сели на лавочку, и тут я решился наконец поцеловать Хельгу.

«Сколько можно! — сказал я себе строго. — В конце концов, это становится смешным. Такая робость просто неуместна, и, наверное, разочаровывает Хельгу… Она, может быть, ждет активности с моей стороны и уже подумывает, не идиот ли я…»

Я поцеловал ее, и ничего страшного не произошло. Хельга нисколько не возражала. Она в ответ обняла меня за плечи, и мы стали целоваться. Мимо проходили знакомые студенты, некоторые видели нас на лавочке и хихикали, но мы не обращали на это внимания. В студенческой среде то, что мы делали, не считается зазорным. Кто же не целуется в студенческие годы на лавочке? «Тогда и в институте учиться не стоит», — говорил один наш студент.

Одно только меня несколько озадачивало. Мне казалось, что я как бы «ломлюсь в открытые ворота…»

Я целовал Хельгу, она не возражала, обнимала меня. Но в то же самое время ее губы оставались мягкими и холодными. Она раскрывала их в поцелуе, но делала это как-то механически. И объятия ее рук были холодны. Не было той порывистости, которая сопровождает подобные «упражнения»…

Хельга позволяла себя целовать, а не делала это сама. Позволяла старательно, как прилежная ученица. Но в этом не было ни капли живости, ни одной искорки не только страсти, но даже интереса ко мне.

Я вгрызался в ее раздвинутые холодные губы, я пронзал языком ее рот. Хельга была спокойна и позволяла мне делать все это. И все. Не более того.

— Не надо, — остановила она меня, когда я стал рукой на ощупь расстегивать ее блузку, чтобы достать до груди. — Не надо. Тут много людей. И ты порвешь платье.

Это было сказано таким трезвым голосом, так рассудительно, что у меня даже прошел пыл. Я был озадачен.

Казалось, и сама Хельга была не удовлетворена. Когда я, пораженный ее спокойным тоном, отпрянул от ее лица, она, видимо, что-то сообразив, сама поцеловала меня, как бы приглашая продолжить прерванное занятие.

Я подумал, что, может быть, до нее «дошло», но и тут я ошибся. Мои надежды были тщетны. Хельга целовала меня теперь сама, но и в этом она вела себя как ученица, выполняющая задание. Она прилежно прилеплялась губами к моим губам, старательно просовывала язычок, но все это уже не могло меня вдохновить.

И тут надо же было появиться кошке. Летом кошки, как известно, увеличиваются в числе. Зимой они, может быть, сидят дома или, если бездомные — по подвалам и чердакам. А летом они гуляют. Каждая «сама по себе».

И вот такая именно бездомная кошка подошла к нам и стала тереться об ноги. Сначала — о мои, потом — о Хельгины.

Наверное, кошка думала, что мы дадим ей поесть, но напрасны были её ожидания. Ничего съестного у нас с собой не было. Кошка потерлась еще раз и подала голос.

— Ур-р, — сказала она. Мы с Хельгой не обращали на нее внимания, занятые собой. Как говорится, сытый голодного не разумеет…

— Мр-р… Ма-а-ау, — повторила кошка, стараясь придать своему голосу убедительности. Надо же было как-то объяснить нам, что она уже сутки ничего не ела!

Вероятно, в этот момент кошка лизнула голую ногу Хельги. Или ткнулась в нее мордочкой.

— А, — досадливо сказала Хельга, на секунду оторвала свои губы от меня и, метко прицелившись, острым концом туфельки изо всех сил ударила кошку прямо в подставленную морду…

Удар был вообще очень сильным, к тому же носок у туфли был заострен, так что морда кошки оказалась здорово разбита. Животное завопило и отскочило от нас. Я еще успел увидеть ее окровавленную морду.

— Лижется тут, — брезгливо произнесла Хельга и вновь приникла к моим губам. Но я больше не хотел целоваться. Не так-то это было и приятно с самого начала… Эксперимент был явно неудачным. К тому же… У нас дома всегда жили кошки. Иногда они пропадали, убегали куда-то. Мы заводили другую. Потом одна кошка умерла. Папа лично закапывал ее в землю на газоне возле дома.

Я не мог представить себе, что можно просто так взять и разбить такую смешную кошачью мордочку.

— Давай я провожу тебя до дверей, — сказал я, отстраняясь от Хельгиных поцелуев. — А то уже поздно, и общагу могут закрыть.

Хельга сделала вид, что ничего не заметила, что ничего не произошло. Она спокойно согласилась, и мы встали со скамейки, где произошли наши первые и последние поцелуи.

Я проводил ее до дверей, мы попрощались, и я поехал домой. В метро, сидя в пустом вагоне предпоследней электрички, я думал о том, что есть вещи, недоступные простому пониманию. История с кошкой не то, чтобы потрясла меня. Нет, все-таки кошка — это всего лишь кошка. Многие люди не переносят этих животных. Но сделать зло бедной кошке ни за что? Сделать походя, как бы случайно! Во время поцелуев…

Всякий человек наполняется нежностью в этот момент, он не может разбить в кровь физиономию ближнему своему. Кошка ведь — тоже ближний, как ни крути. Она живое существо.

И вдруг с меня как бы спала пелена. Полгода я боготворил Хельгу, она казалась мне воплощением совершенства. Я думал, что не смогу жить без нее. Что именно она — мой идеал, то, к чему я стремился, ради чего был рожден.

Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой…

Вот какими словами я обращался к Хельге.

Теперь же я впервые усомнился в этом. Я не понял ее поступка. Может быть, я так остро пережил это, что и наши поцелуи оказались какими-то странными…

И я в одно мгновение как бы пережил свою первую трогательную любовь. Перешагнул через нее. Через свое детство, через свой романтизм и восторженное ощущение действительности.

Мой папа был хирургом. Это довольно грубая специальность, она не дает особенно миндальничать. Но папа был потомственным хирургом. Его дедушка был первым хирургом в Эстонии, который сделал в свое время трепанацию черепа. У папы были грубые сильные руки с толстыми пальцами и тонкая душевная организация.

Когда в тот вечер я приехал домой, он сидел один на кухне и приканчивал «четвертушку». Он всегда выпивал «четвертушку», когда у него был операционный день. Он приходил домой усталый, переодевался и садился ужинать. Этот ужин затягивался надолго. Мама обычно не выдерживала и уходила к себе в комнату, но папа не обижался. Он оставался один и спокойно допивал маленькую в одиночестве, молча размышляя о том, правильно ли он сделал надрез на трахее во время второй операции…

Папа посмотрел на меня, вошедшего в квартиру, и, доливая себе в стопку остатки водки, удовлетворенно сказал:

— Ага! Кажется, ты излечился.

Я прошел на кухню и сел напротив палы. Он еще раз оглядел меня и хмыкнул:

— У тебя даже выражение лица изменилось, стало нормальным. Не то, что последние месяцы. Ты разочаровался в ней?

— Откуда ты знаешь? — спросил я удивленно. — Ведь ты даже никогда не видел Хельгу. И не можешь знать, что произошло сегодня.

— Да, я не знаю ни ее, ни того, что там у вас произошло, — ответил папа, выпивая водку и смачно закусывая ее маринованным огурчиком венгерского производства. — Но ты мне о ней рассказывал, и я себе представлял. Я видел твое лицо во время рассказа о ней и мог составить впечатление…

Я рассказал папе о том, что было, и о том, какое впечатление это на меня произвело.

— Ну и правильно, — сказал папа, когда я закончил. — Я так и надеялся втайне, что произойдет нечто подобное… Натура все равно рано или поздно должна проявиться, как ее ни маскируй. Это даже очень хорошо, что она проявила себя сегодня. Чем раньше, тем лучше. Нечего тратить душевные силы невесть на кого.

— Но она — не невесть кто, — сказал я.

— Ну да, — хмыкнул пала. — Оно и видно. Ты — потомок немецких докторов, Феликс. Люби немку или русскую… Кого тебе положено любить. И нечего связываться с девками из балтийских народностей. Не их это дело — с тобой целоваться. Их дело — коров доить да пить поменьше.

Отец достал вторую «маленькую» из холодильника и предложил мне:

— Хочешь рюмочку по случаю выздоровления и избавления от юношеских иллюзий? Пока мама не видит?

Он налил мне рюмку, мы чокнулись и выпили. Папа утер губы и, задумавшись, мечтательно сказал как бы в пространство:

— Молочные продукты они хорошо делают… Это у них просто талант. Пыльтсамааская сметана и вырусское масло всегда славились. — Папа хотел быть объективным…

Все это я вспоминал, сидя на больничной лавочке в саду, выйдя из отдела кадров. После того вечера наша с Хельгой дружба больше не возобновлялась. Просто на следующий день я не сел на лекции к ней за парту, а на перемене не подошел и не предложил пойти покурить.

Все было ясно. Хельга несколько раз посмотрела в мою сторону, а потом, видя, что я не собираюсь приближаться, решительно отвернулась.

Мы продолжали здороваться и даже разговаривать, но с чувствами все было кончено навсегда.

В любви так, наверное, часто бывает. Если люди поссорятся и не разговаривают, то это еще ничего не значит. Любовь еще может вернуться.

А вот если эти двое здороваются и разговаривают о посторонних предметах, равнодушно глядя друг на друга — то это все! Это — настоящий конец. Так и было у нас с Хельгой.

На последнем курсе кто-то сказал мне, что она вышла замуж за Леву Рахлина, и я принял это к сведению. Принял, чтобы почти немедленно забыть. Хельга, Лева — все это было уже в давнем и забытом прошлом, которое не имело никакого отношения ко мне и моей жизни.

Все это я припомнил, пока сидел на покрашенной в стандартный зеленый цвет скамеечке в саду больницы. Прошлое почти всегда приятно вспоминать, особенно если это касается твоей юности. Даже не приятные воспоминания как-то сглаживаются и, подернутые дымкой прошлого, кажутся малозначительными и несущественными.

«Интересно было бы повидать Хельгу, — думал я. — Тем более, что у нас с ней вполне может получиться содержательный разговор об этой больнице. У нее я смог бы узнать многое из того, что иначе мне никогда не станет известным».

В каждом коллективе ведь есть всякие подводные течения, свои тайны, которые хоть и очень важны, никогда не заметишь с первого взгляда, да еще если смотреть со стороны.

Хельгу я нашел довольно быстро. На нее мне сразу указали, стоило мне заглянуть на терапевтическое отделение.

Она сидела ко мне спиной в углу ординаторской, но я сразу ее узнал. Узнал по волне светлых, золотистых волос, привольно раскинувшихся по спине. Она все так же как и прежде не стриглась и не собирала волосы в пучок, а носила их длинными.

Все может измениться в человеке, кроме волос. Если только они, конечно, не поседеют… А пока не поседели, они все такие же, как и в молодости. Голос и волосы — вот что всегда неизменно в женском облике.

Я подошел к ней сзади и увидел, что она старательно мелким почерком заполняет истории болезни.

— Это ты, Феликс? — она сразу же меня узнала, стоило мне окликнуть ее.

Она смотрела на меня несколько секунд молча, и я уловил, как пристально сразу окинула и оценила всю мою фигуру.

Женские взгляды вообще более цепкие, чем мужские. Женщина сразу способна оценить покрой твоей рубашки и сказать — турецкая она или французская. И какой у нее воротничок — отглаженный, или не очень. А башмаки твои — ленвестовские или настоящая «Саламандра»… И по всем этим казалось бы неуловимым признакам женщина может сразу сделать о тебе целый ряд выводов. И о твоем благосостоянии, и о семейном положении, а иногда даже — о состоянии твоих супружеских отношений…

Мужчинам это редко бывает доступно. Мы гораздо менее наблюдательны в бытовых вопросах. Двое мужчин могут три часа беседовать на умные политические и философские темы и при этом не обратить внимания, из какого материала сшиты галстуки друг у друга. А женщина, ничего не понимая в философии и политике, сразу скажет про себя: «Ага, а галстук-то у него из искусственного шелка, а не натурального… Значит, не за восемнадцать долларов, а за три тысячи из Гостиного двора…»

— Феликс! — воскликнула Хельга. — Ты как с неба свалился! Вот кого не ожидала увидеть.

Она встала, и мы теперь оказались лицом к лицу. У Хельги не изменились не только волосы. Она стала еще красивее, чем была прежде. Есть такой тип женщин — они расцветают в зрелом возрасте. Как цветок, который поражает своей прелестью, еще будучи бутоном, но по-настоящему раскрывается во всей твоей поистине роскошной красоте только в середине дня, под лучами солнца.

Ее фигура стала еще более женственной, исчезла девическая угловатость, формы сгладились и налились соками. Она не пополнела, только бедра немного раздались и в сочетании с тонкой талией были великолепны. А талия действительно осталась такой, как я ее помнил, будто Хельга все эти годы занималась аэробикой…

А на лице сверкали глаза — большие и очень влажные. У северянок глаза обычно бывают сухими, строгими. Но только не у Хельги. Они светились, искрились… И они смотрели на меня ласково.

Глаза у Хельги были небесно-голубые, но эта голубизна была не холодной, как Таллинский залив в районе Раннамыйза, а живой, теплой.

— Мы так давно не виделись, — сказала она. Я почувствовал в ее словах восторг, Хельга была рада меня видеть — это было несомненно.

Мы вышли в сад и пошли медленно по усыпанной песком дорожке, ища свободную скамейку. Мы не нашли ее, они все были заняты. Днем к пациентам приходят навестить родственники, и все они, естественно, гурьбой выходят в сад. Не в палатах же сидеть…

— Как ты, что? — все эти обязательные и положенные в таких случаях вопросы были заданы, и на них был получен надлежащий ответ. Я все рассказал о своей жизни, только умолчал о последних ее событиях.

— А что ты пришел сюда? — спросила Хельга наконец. — Ведь не меня же повидать?

— Может быть, и тебя, — ответил я. Не зря же я красавец-мужчина. Нужно и быть таким в жизни, выглядеть. Если тебе дана некая роль, нужно ее и играть. Вот поэтому я и решил сыграть немного.

Но Хельга оказалась по-настоящему зрелой женщиной. Красивой и знающей всему цену. Себе и словам. Своим и чужим. Так что она засмеялась и, тряхнув своими светлыми волосами, сказала:

— Что ж, очень мило. Мне приятно.

День был солнечный, и лучи падали на ее голову. Волосы переливались, они были то золотистыми, как нимб на православных иконах, то палевыми, то платиновыми. Никакими красящими шампунями не добьешься платинового оттенка волос у прибалтов…

— Я ищу себе работу, — сказал я потом. — Мой бизнес перестал давать много денег, и я решил поискать себе что-нибудь более надежное.

— Что, люди перестали болеть триппером? — шутливо спросила Хельга. — Вот уж не думала, в наше время… Как радуются, должно быть, блюстители нравственности.

Я заметил, что Хельга намного лучше стала говорить по-русски. Акцент, конечно, остался, но он был почти незаметен. Да и то сказать — человек прожил в Питере уже семнадцать лет. Половину жизни!

Ей ведь столько же лет, сколько и мне, подумал я. Неужели я выгляжу так же молодо, как и она? Нет, конечно, куда мне. Мои тридцать пять сразу видно, как бы я ни хорохорился. А Хельге не дашь больше тридцати, да и то с натяжкой.

— И что? — спросила она заинтересованно. — Ты нашел что-нибудь? Я не в курсе здешних вакансий.

Я рассказал Хельге о своем разговоре в отделе кадров, и она задумалась.

— Я очень не советую тебе идти проситься в морг, — сказала она, нахмурившись. — Там очень тяжелый человек заведующий. Настоящая сволочь. Тут все так и считают… А кроме того, разве это так уж хорошо — работать в морге? Да это тебе и не по специальности?

— Наверное, работа в морге — это не специальность, — ответил я. — Вероятно, это призвание.

Мы посмеялись, вспоминая, как в студенческие годы ходили в анатомичку и некоторые девушки-первокурсницы падали поначалу в обморок. К слову сказать, сама Хельга всегда держалась мужественно и не подавала виду, что боится.

— Я могу узнать, нет ли других вакансий, — предложила Хельга. — Ты же сам знаешь, постороннему никогда всего не скажут в отделе кадров. Наверное, места есть, только их придерживают.

— К пришлым с улицы всегда подозрительное отношение, — согласился я. — Эта дама так и смотрела на меня — все думала, наверное, с чего бы это я явился без рекомендации? Вероятно, приняла меня за тайного алкоголика…

Мы договорились, что я позвоню на следующий день и Хельга мне скажет, что ей удалось узнать.

— Только не звони мне в ординаторскую, — сказала она. — Там вечно телефон занят, можно три года звонить. Вот мой домашний телефон.

— Да, кстати, — сказал я после упоминания о доме. — Совсем забыл спросить у тебя — ты замужем? Я слышал, что ты развелась с Левой…

Я не стал говорить о том, что слышал о его отъезде, не все любят эти разговоры.

— Нет, не замужем, — ответила Хельга и, поймав мой удивленный взгляд, добавила: — Что ты так смотришь? Ничего нет в этом удивительного. На свете полно одиноких незамужних женщин. Тебе, как венерологу, это должно быть известно лучше, чем многим другим.

— Но ты ведь — не многие женщины, — ответил я и запнулся. Однако, молчание мне не помогло, и Хельга без труда прочитала мои мысли и чувства.

— Ты хочешь сказать, что я — красивая женщина? — спросила она, улыбаясь печально и иронично. — Но веда и это не спасает от одиночества. Да, я неплохо сохранилась для своих лет и хорошо выгляжу. Но ведь у меня и требования к мужчинам повышенные.

— Дорогой алмаз дорогой оправы требует, — сказал я словами Паратова из «Бесприданницы» Островского. Хельга этого не поняла, но усмехнулась в ответ:

— Вот именно. Может быть, и не в дороговизне дело, но ведь и за первого попавшегося я тоже не выйду. Надо уважать себя. Как человека и как женщину.

Мы попрощались, и я пошел прочь. В ту минуту я не собирался звонить Хельге на следующий день. Зачем? На самом деле никакого места я не искал, и ее помощь была мне не нужна. Было даже немного неудобно, что она будет беспокоиться из-за меня.

Я покинул больницу в расстроенных чувствах. Наверняка, Скелет или любой другой детектив сделал бы все гораздо лучше и эффективнее меня. Ну, и чего я добился этим визитом? Потолкался, посмотрел и ничего не увидел. Вот что значит быть дилетантом.

* * *

Скелет основательно приготовился к ночному дежурству. Он купил себе большую пластиковую бутыль голландского лимонада, завернул в бумагу два гамбургера, которые собирался съесть в полной темноте, сидя в своей машине. Потом долго выбирал место, где машину поставить. Нужно было видеть въездные ворота в больницу и в то же самое время оставаться незаметным.

В конце концов он выбрал место напротив, чуть наискосок, возле заброшенного киоска с разбитыми стеклами, под толстым деревом с пышной кроной.

Теперь машина стояла так, что большая часть ее была скрыта киоском и деревом. Скелет погасил все огни и остался в относительной темноте июльской ночи.

Темно не было — царил полумрак. С тоской он подумал о том, что нельзя курить. Вернее, можно, но для этого нужно сидеть, нагнувшись под руль, чтобы в кабине не мелькал огонек сигареты.

Он сидел с упрямством, которому сам удивлялся. Было понятно, что скорее всего бандиты не появятся ни сегодня, ни завтра. Если им вообще суждено появиться… С чего он взял, что все происходит именно в этой больнице?

Просто от отсутствия других вариантов. Надо же как-то искать. Самое простое — предположить, что органы изымаются в больничных условиях и что эта больница находится поблизости от места, откуда Клоун забирает трупы.

Конечно, такой метод несколько напоминает анекдот про человека, который потерял в темноте кошелек. Он ползал на коленях под фонарем и ощупывал землю.

— А где ты потерял кошелек? — спросили у него.

— Да вот там, — сказал человек и махнул рукой вдаль.

— Так почему же ты ищешь его здесь? — удивились люди.

— Потому что здесь светло от фонаря, а там — темень, — ответил тот.

Скелет вспомнил анекдот и усмехнулся про себя. Но, с другой стороны, его опыт говорил ему, что не стоит усложнять проблему.

«Жизнь не так проста, как многие надеются, — говорил его милицейский начальник. — Но и не так сложна, как многие опасаются». К искомому результату часто приводит не удача, не озарение, а именно совокупность простых решений…

Скелет просидел почти всю ночь, до того момента, когда стало восходить солнце. После этого дежурить уже не имело никакого смысла.

К больнице часто подъезжали машины. Это был санитарный транспорт. В проеме двери приемного покоя мелькали люди, их было много — водители, санитарки, врачи.

Скелет даже покинул свой пост и осторожно обошел здания больницы со всех сторон.

Утром, когда можно было уже не ожидать никаких неожиданностей, Скелет вошел в больничный садик и походил по нему, присматриваясь к строениям. После этого можно было уезжать домой и ложиться спать с чувством выполненного долга, но он решил этого не делать.

Он остался здесь, в садике, и просидел в нем до полудня. Хотелось есть, свои два гамбургера он давне уже «приговорил», но хотелось побыть тут еще. Скелет чувствовал, что ему нужно приглядеться к жизни этого заведения. Дело в том, что за эту ночь он убедился в одном — в ошибочности своей теории. Стало ясно, что осуществлять потрошение людей с последующим их умерщвлением в больнице невозможно. Даже в ночное время.

Больница и ночью продолжает жить. Ходят люди, ездят машины «Скорой помощи». Через приемный покой таскать людей опасно — там дежурная медсестра, да и врач. Втаскивать через окна первого этажа — можно, конечно, но маловероятно. Как-то несолидно получается.

Вариант «отпадал» просто на глазах. Скелет не мог себе представить, как бандиты могли бы протаскивать свои жертвы в больницу и уносить их потом, не рискуя при этом каждый раз.

Однако, и уходить не хотелось. Уйти проще всего. Но тогда — что? Тогда — где искать? Уйти он всегда успеет.

Только к десяти часам утра его внимание привлекло некое движение в углу садика, почти возле въездных ворот.

Возле самого въезда на территорию больницы стояло приземистое двухэтажное строение. Оно было самым старым и неприбранным во всем комплексе больничных корпусов.

Окна были не мыты уже, казалось, столетие. Стены, сложенные из старинного красного кирпича, облупились. Штукатурка осыпалась во многих местах, обнажив кладку.

В здании было несколько дверей, которые были окрашены в казенную коричневую краску, но окраска явно производилась в последний раз во времена первых пятилеток.

Всю ночь в одном из окон горел свет, который едва пробивался сквозь толщу пыли и грязи, которыми было залеплено стекло. Свет горел, и Скелет обратил на это внимание, но никакого движения вокруг здания не было.

Теперь, утром, туда прошел пожилой человек и скрылся за дверью. После этого вновь никого не было до самого полудня. И лишь после полудня Скелет догадался, что там находится. Он никогда бы об этом не подумал, если бы не заметил стайки людей, направляющихся туда.

Люди были явно посторонние, не больные и не медицинский персонал. Они все были разного возраста и социального положения. Много старушек, но были среди них и молодые мужчины и женщины. Но одно в них было общее — все они несли на себе печать траура. Старушки были в темных платочках, на мужчинах — костюмы. Кто побогаче — в темных галстуках, кто попроще — в белых рубашках с расстегнутым воротником. В жаркий летний день такое единодушие в темной строгой одежде было многозначительным. Кроме того, у многих в руках были цветы… Это было последним знаком, который и указал Скелету на то, что в здании находится больничный морг.

За всю свою жизнь Скелет был в морге всего два раза. Первый — когда хоронил маму. Тогда он был совсем еще юношей и слишком сильно ощущал боль утраты и нахлынувшего одиночества, чтобы реагировать на внешние возбудители. Он был слишком погружен в себя и плохо запомнил все то, что сопутствовало печальной процедуре.

Второй раз — уже во время службы в милиции. Но это только однажды, потому что Скелет, как правило, не занимался убийствами и с трупами дело не имел.

Сейчас он встал и медленно подошел к дверям морга. Люди стояли кучками, вяло переговаривались. Все лица были как-то странно озабочены.

«Что это они так озабочены? — подумал Скелет. — Ведь все уже произошло. Люди, которых сегодня будут хоронить, уже умерли. И как бы там ни было, волноваться уже не имеет никакого смысла».

Сзади послышалось шуршание шин по песчаной дорожке, и мимо Скелета проехали сразу два похоронных автобуса с траурными лентами на боках. А в воротах показался еще и третий…

Автобусы подъехали к моргу, водители вышли из них, и сразу к ним подошли ожидающие люди.

«Сейчас вынесут тела и повезут их на кладбище или в крематорий, — понял Скелет. — А это все ожидающие родственники». Он заодно понял, и что означало выражение озабоченности на лицах людей. Они волновались, что не приедут похоронные автобусы. На самом деле, это было бы очень неприятно в каждом случае. А от похоронного агентства можно чего угодно ожидать.

Скелет вспомнил, что тоже в свое время волновался, придет ли автобус. Маму нужно было везти в крематорий, и он переживал, приедет ли автобус. Его тогда еще успокаивали какие-то мамины подруги и сослуживцы. Говорили:

— Не беспокойся, автобус придет…

Он и вправду приехал вовремя. И вообще, говорят, что куда-куда, а на похороны транспорт приходит вовремя. Наверное, это так и есть, однако родственники всегда волнуются.

Теперь все три автобуса стояли на площадке перед зданием морга. Дверь распахнулась, и на пороге появился добрый молодец в белом халате. Он был высокого роста, белобрысый, с добродушной физиономией спокойного, уверенного в себе человека.

Наверное, только такие люди и могут работать в морге, подумал Скелет. Все-таки, что ни говори, а для этой работы нужен соответствующий склад характера и темперамент.

— У вас особая служба, — говорили Скелету в милиции, когда он только начинал работу. — Вы работаете с людьми. Это требует особых качеств.

Сейчас он с внутренним смешком вспомнил это, и в голове промелькнула мысль, что, наверное, работа с трупами тоже требует особых качеств.

Говорят, что можно привыкнуть. Говорят, что «глаз замыливается» на такой работе. Говорят, что постоянно имея дело с покойниками, перестаешь об этом думать и воспринимаешь все совершенно обыкновенно.

Вот так говорят все — те, кто работает с трупами, и те, кто никогда с трупами не работал.

Но тут есть логическое противоречие. Привыкнуть к трупам людей — разве само по себе это нормально? Иметь дело с покойниками каждый день и относиться к этому, как к обыкновенной работе — разве это можно назвать психической нормой?

Коллеги Скелета в милиции частенько говорили посторонним и друг другу: «Мы так часто имеем дело с преступлениями, что перестаем относиться к этому личностно. Перестаем возмущаться и удивляться. Наша психика остается в норме».

Вот враки-то! Если человек равнодушно относится к преступлениям, леденящим кровь, и для него это обыденность — разве можно сказать, что его психика «в норме»?

Скелет рассмотрел доброго молодца в белом халате и понял, что это санитар. «Похож на Добрыню Никитича, — решил Скелет, отчего-то сразу вспомнив русские былины, которые проходил в пятом классе школы. — Или, может, на Алешу Поповича. Хотя я и не помню, чем они отличаются друг от друга…»

Скелет недавно листал какую-то книжку и там увидел картинку с изображением трех богатырей. Тогда-то и всплыли в памяти былины из школьной программы. «Интересно, а чем они вообще занимались? — подумал он тогда. — Что было их родом деятельности изо дня в день?» Скелет припомнил что-то о Змее Горыныче и Соловье-разбойнике и о прочем в таком же духе… Но что же была за специальность у трех богатырей — Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича?

А потом Скелет рассмотрел поподробнее картинку, увидел тревожный дикий пейзаж вокруг фигур трех богатырей, вглядывался в их суровые лица и понял, они были как раз теми, кем является он сам.

Просто время было другое, обстоятельства немного иные. Но в принципе богатыри из былин делали как раз то, что делал Скелет в наши дни. Боролись за правду и справедливость. Защищали слабых, угнетенных, карали обидчиков. Защитники святой русской земли!

Это звучало гордо. Теперь это называется «быть частным детективом». Или по-американски — «быть рейнджером». Смелым и бесстрашным защитником всех тех, кто нуждается в помощи. Не милиционером, не полицейским — а быть, что называется, «в свободном полете»…

Именно это всегда импонировало Скелету. Русский богатырь. Он найдет и покарает всех злодеев. Победит их в страшной битве, потому что ему это под силу. Он — настоящий мужчина!

Скелет вспомнил о трех богатырях, когда увидел санитара из морга. Тот стоял, и глаза его невольно щурились от ярких солнечных лучей, слепивших его с непривычки после полумрака морга.

Он ведь провел там всю ночь — Скелет-то это точно знал. Он строго фиксировал все передвижения по территории больницы с вечера до утра. Тот человек, что утром пришел сюда — не санитар. Он был пожилой и невысокий. А этот — настоящий гигант.

Тут же Скелет понял, что был неправ, сравнив санитара с Алешей Поповичем. У Алеши лицо было грозное, но открытое, а у этого бугая — совсем не то. Не то, чтобы явный бандит и проходимец, но все же и не святорусский богатырь. Не то, что те трое с картинки или он сам — Скелет. Совсем не то.

Глазки были маленькие и очень шустрые, бегающие. Даже, пожалуй, слишком шустрые для такого крупногабаритного тела.

Санитар постоял на пороге несколько секунд, пока глаза не привыкли к свету, потом кратко и мрачно сказал:

— Проходите, — и исчез в полумраке за спиной. Люди потянулись внутрь. Послышались вздохи и плач…

Скелет думал, что гробы будут выносить прямо сразу из дверей, но все пришедшие скрылись в здании и больше никто оттуда не вышел. Прошла минута, прежде чем Скелет сообразил, что там внутри устроен прощальный зал — место, где друзья и родственники умерших могут в последний раз спокойно посмотреть на них перед кладбищенской суетой или пугающей строгостью крематория…

«Войду и посмотрю — решил Скелет. — Приехало три автобуса, значит там три покойника, и люди не знают друг друга. Войду и посмотрю».

Скелет точно не знал, зачем входил туда, что он там хотел увидеть. Просто сделал это из профессиональной щепетильности. Он должен был осмотреть все, что только можно, в этой больнице, вот он и осматривал…

Он шагнул в полумрак и сразу увидел небольшую комнату, где на подставках стояли три гроба. Все гробы были дешевые, сосновые, из тонких досочек, обитые трафаретной красной материей.

Два мужчины и одна женщина. Кругом каждого гроба стояли родственники. Кто-то плакал, кто-то причитал. Гробы стояли близко один от другого, но давки и тесноты никто не ощущал, все были слишком поглощены собой.

«Слава Богу, хоть здесь не толкаются», — подумал Скелет, всегда испытывавший физическую брезгливость при толкотне на улицах и в магазинах. Это было то, чего он совершенно не переносил.

Здесь все было почти тихо и весьма благопристойно. Люди прощались. Сейчас гробы погрузят в автобусы и повезут кого куда.

Раньше было отпевание в церкви, и там была возможность плакать и прощаться с усопшим. Теперь это большая редкость — чтобы отпевали в церкви. Верить в Бога стало модным, но за моду больших денег никто почти не заплатит, а отпевание стоит дорого.

Поэтому теперь очень в ходу так называемые «заочные» отпевания. То есть человека преспокойно сжигают в крематории, а потом уже заказывают в церкви заочное отпевание. Это дешевле и никаких хлопот. И хотя такие вещи, как заочное отпевание сожженных в крематории, идут вразрез со всеми православными канонами и в общем-то являются настоящим надругательством над святоотеческим учением, все идут на это весьма охотно. Родственники умерших — потому что это гораздо дешевле канонического отпевания, а духовенство — потому что хоть такие деньги, а все же — хлеб… А что надругательство над религией и цинизм — кого это волнует? Заказчик в простоте своей об этом и не подозревает, а исполнитель — что ж? Он за наличные деньги, да еще мимо кассы церковной, да еще необлагаемые налогом — да он вам собаку Жучку возьмется отпевать, кого угодно!

Возмутительно ли это? Это — никак. Если столько лет можно было строчить доносы в КГБ, разглашая тайну исповеди и растаптывая звание пастыря, то почему же нельзя и этого? Чего еще вы ждете от кагэбэшных стукачей?

Скелет постоял несколько минут с краю, глядя на прощание с умершими, потом вышел.

Он с облегчением вздохнул, увидев вновь солнце и листву на деревьях. Как все странно соседствует в мире… Смерть и тление соседствуют с солнцем и цветением природы. Шикарный летний Петербург с роскошными магазинами и ресторанами — с одинокой девушкой, ослепленной и сидящей теперь где-то в комнате…

Гробы стали выносить по одному. Мужчины по трое с каждой стороны, вталкивали их в автобусы сзади, потом туда же клали венки.

Скелету больше там было делать нечего, он понял, что на сегодня его программа закончена.

Он узнал все, что мог узнать за одну ночь. Глубокое разочарование сменилось надеждой. Сначала Скелет уже совсем пал духом, когда увидел, что в больнице манипулировать с трупами практически невозможно. Он просто не знал, где искать дальше.

Теперь он увидел, что еще не все потеряно.

Когда Пушкин закончил своего «Бориса Годунова», он скакал на одной ноге по городищу Вороничу и кричал: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» Сейчас у Скелета было точно такое же чувство. Он шел к машине и приговаривал про себя: «Ну ты и даешь, Скелет! Ну и мысли тебе приходят! Тебе, Скелет, министром внутренних дел надо быть!»

На самом деле министром он быть не хотел. Его вполне устроила бы роль Добрыни Никитича, если бы он вдруг почувствовал себя достойным ее. А в эти минуты ему было очевидно, что он — молодец.

Скелет включил зажигание и медленно поехал по улице. Он был возбужден от своей догадки, а кроме того, устал после бессонной ночи, так что остерегался ехать быстро.

«Жалко, что у меня нет радиотелефона, — подумал он. — Очень хотелось бы позвонить сейчас доктору и поговорить с ним, посоветоваться обо всем».

Ехать прямо к Феликсу было неудобно, звонить из автомата — надо иметь жетон, а для этого нужно идти в метро, выстоять очередь в кассу… Какая тоска!

Скелет вспомнил, что он как-то давно читал, что в Советском Союзе для того, чтобы застрелиться, нужно было предварительно вступить в общество охотников и рыболовов. Чтобы купить ружье…

Сейчас с этим стало проще, конечно, но для того, чтобы позвонить из автомата, нужно выстоять очередь в метро.

«Нужно купить радиотелефон», — решил Скелет раздраженно. Хоть и дорого, а ему это иногда действительно нужно. Не то, что нынешним мальчишкам-салагам. Посмотришь, сидит такой в «мерседесе» и разговаривает с умным видом по радиотелефону. Присмотришься — смотреть не на что. Мальчишке лет двадцать от силы, лицо глупое, голова бритая на тонкой шее болтается… А прислушаешься к его разговорам по дорогущему радиотелефону, становится еще тошнее. Несет какую-то чушь про Дусю с Марусей, про футбол… Говорить ему не о чем, да и двух слов он связать не может, а говорит. Упорно говорит, напоказ, чтобы все вокруг видели, какой он крутой.

Разве для таких предназначена эта техника? Разве она сделана для того, чтобы по ней экали и мекали дебильные подростки?

— Куплю, — твердо решил Скелет. — Вот закончу это дело и обязательно куплю. А пока что надо заехать к Феликсу.

* * *

Вечер и ночь у меня опять выдались бурные. Сначала явились две подруги-проститутки. Они провели недавно ночь с одним арабом и заразились от него триппером. Хоть и банальное заболевание, а все же им нужно было немедленно от него избавиться. Тем более, что им предстоял «субботник».

Когда я впервые узнал о существовании «субботников», я очень смеялся остроумию этого названия. Все-таки никуда не деться от советского наследия. Долго еще будут специфические коммунистические словечки преследовать наш язык. Вот даже и в этой сфере…

Примерно раз в месяц или в два проституткам нужно участвовать в «субботниках». Это означает ночь бесплатного труда, когда бедные девушки ублажают своих сутенеров, своих истинных хозяев.

Когда клиент берет проститутку, его сердце ликует, и в значительной степени возбуждение и острота ощущений наступают от сознания того, что ты на ночь стал хозяином и господином этой женщины. Она должна исполнять все твои желания. Но на самом деле это — типичный самообман и химера. Потому что у проститутки только один хозяин и господин — это ее сутенер. Или несколько сутенеров. Вот они на самом деле и являются ее полновластными повелителями.

Им она действительно подчиняется и их в действительности обслуживает не за страх, а за совесть. То есть, и за страх, конечно, тоже.

Как президент нашей страны является гарантом стабильности и демократии общества, так сутенер является гарантом безопасности и благосостояния проститутки.

А клиент как раз — вовсе не хозяин и не господин, а скорее уж — орудие производства. Или средство производства, как это там классифицируется в экономике.

Одним словом, клиент — это фактор экономический. А вот сутенер — фактор еще и чувственный.

Для того, чтобы удержать проститутку покрепче, чтобы сделать ее по-настоящему преданной, сутенеры должны обязательно «влюбить» ее в себя. Во всяком случае, сделать так, чтобы именно они стали для нее волнующими мужчинами. И то, что они заставляют проститутку делать себе, не идет ни в какое сравнение с тем, что может потребовать какой-то рядовой клиент.

Рядовой клиент — это просто «дойная корова». Он оплачивает красивую жизнь сутенера.

И примерно раз в месяц сутенеры объявляют проституткам, находящимся в их ведении, что им предстоит «субботник». Как правило, это приурочивается к очередной сходке сутенеров, или к приезду гостей из других городов. Проститутки должны эту ночь обслуживать всех своих господ и их гостей бесплатно, и не как-то, а выполнять и предупреждать все их желания. Без денег. Просто из почтения и страсти к сексу…

Так вот, две моих пациентки должны были через несколько дней обязательно участвовать в таком «субботнике» и не могли отказаться от него. В их среде от таких вещей не отказываются. И они, рассказав мне об этом, очень просили поскорее вылечить их.

Едва только я закончил с ними, как явился мой старый знакомый, которого я знал как Альфреда. Подозреваю, что его настоящее имя — какой-нибудь Федор, как и у героя известного фильма, но он назывался именно Альфред. Что ж, когда у тебя завелись приличные деньги, а в голове слишком пусто, чтобы придумать что-нибудь оригинальное для «выпендрежа», тогда начинаешь сходить с ума по своему. Вот этот придумал, что его имя — Альфред…

Уж не знаю, чем он торгует и что перепродает, но денег у него действительно пруд пруди.

На тот раз Альфред попал в идиотскую историю. Смущаясь, он поведал мне, что вечером возвращался на своей машине из Пушкина, где у него была какая-то деловая встреча. Водителя с ним не было, и Альфред был в машине один.

— И вдруг смотрю, девка какая-то «голосует» на дороге, — рассказывал Альфред. — Стоит на пригорке и руку подняла. И машет рукой-то… Я вообще не сажаю никогда посторонних в машину и даже не останавливаюсь, а тут бес попутал. Остановился, приоткрыл окно, а она наклоняется ко мне и спрашивает:

— Побаловаться не хотите?

Самой лет семнадцать на вид, худая, волосы немытые, висят лохмами… Говорит, могу и минет, и как угодно, прямо не сходя с места, в вашей машине. Всего десять тысяч. И все удовольствие не сходя с места, за пятнадцать минут. Сделал дело — и поехал дальше…

Альфред умолк и потом, чтобы как-то снять собственное напряжение, игриво подмигнул мне:

— Ну, доктор, я думаю, что вы бы тоже не отказались.

— Не знаю, — пожал я плечами. На всякий случай перечить богатому клиенту не стоит. Хотя про себя я точно знал, что наверняка отказался бы. На сто процентов. Нет, даже на сто один, если такое возможно.

— И вы пустили в машину? — поинтересовался я.

— Ну да… Она — шмыг ко мне на сиденье рядом… Я и глазом моргнуть не успел, она уже сама мне брюки расстегнула и припала. А потом я ее просто так отодрал, на сиденьи. Посадил к себе на колени и отодрал. Она еще так подпрыгивала смешно…

— Ну вы даете, — сказал я в ответ. — Это же верная зараза. Стопроцентная. Не нужно быть доктором, чтобы это понимать. И вы же взрослый человек…

Что еще говорят врачи в таких случаях? Еще нужно укоризненно покачивать головой и осуждающе трясти козлиной бородкой. Бородки у меня нет, но головой я покачал.

— Да я потом и сам сообразил, — признался Альфред. — Когда уже все закончилось и я отдал ей десять тысяч, то спросил, сколько у нее на этом пригорке клиентов бывает. Сколько водителей останавливаются и облегчаются за десять тысяч… Она мне и говорит: «Когда как. От десяти до пятидесяти». «А сегодня за день у тебя уже сколько было?» — спрашиваю. «Не припомню точно, — говорит. — Человек тридцать…» Ну, тут я ее вытолкал из машины и прямо к вам, доктор. Эк меня угораздило!

— Да уж, там у вас теперь, небось, целый букет болезней, — отозвался я и велел ему раздеваться. Нужно было провести срочную процедуру, чтобы инфекция не укоренилась. Если уже не прошло много времени, конечно…

— Давно это было? — спросил я. Если больше двух часов, то все процедуры бессмысленны и он все равно заболеет.

— Часа два, — ответил Альфред и умоляюще посмотрел на меня. — Феликс, ко мне завтра жена с дочкой прилетают. Вылечи меня от этой гадости, озолочу.

— Посмотрим, если повезет, — отвечал я, начиная процедуру. Это не из самых приятных для пациента, но Альфред стиснул зубы и терпел. Каких только мук не приходится принимать людям по собственной глупости…

Примерно это я и сказал ему, когда все закончилось и он натягивал штаны.

— Зачем тебе это было нужно? — спросил я. — К тебе завтра прилетает жена, у тебя наверняка есть любовница, и не одна.

Альфред самодовольно улыбнулся при этих моих словах и кивнул:

— Конечно, есть. Пальчики оближешь. Давай, как-нибудь познакомлю.

— Нет, у меня достаточно знакомых, — поблагодарил я. — И зачем тебе понадобилась это прошмандовка? Ты же сам говорил, что она тощая, что волосы немытые… Уж прямо так не утерпеть было до города? Там ведь ехать-то от Пушкина десять минут. Поехал бы к любовнице. Или в крайнем случае, нашел бы чистую девочку, валютную. Все-таки гарантия…

— У нее еще грязь была под ногтями, — вдруг вспомнил Альфред вместо ответа на мои слова и мечтательно улыбнулся, закатив глаза. — И потом пахла очень сильно… Конечно, натаскалась на шоферах за целый день. Я про таких слышал, они специально для дальнорейсовиков там стоят.

— Так и зачем тебе это было все? — спросил я. — Ты же не дальнорейсовик, ты бизнесмен… Для чего тебе эта дешевая пэтэушница, или у тебя денег мало, и ты польстился на смехотворную цену? За эту тварь все равно никто больше не даст. Вот она и берет числом, количеством.

— Нет, ты не понимаешь, наверное, Феликс, — доверительно, как бы в прострации, произнес Альфред. — Это же совсем другое… Жена у меня есть. Она красивая. И обе любовницы тоже ничего. Все духами пахнут, дезодорантами. Моются по три раза в день. Вот я и решил для разнообразия с пэтэушницей… Она как наклонилась ко мне, как я увидел ее грязь под ногтями и волосы немытые да запах пота почувствовал — тут, знаешь, прямо такое вожделение накатило, что дух захватывает. Ни с одной любовницей так не бывает уже давно.

— А в дерьме искупаться не пробовал? — шутливо поинтересовался я. — Потому что это почти то же самое, что трахаться с девкой, которая до этого без перерыва была с тридцатью…

— Я понимаю, Феликс, — ответил пациент почти виновато. — Но зажглось, ретивое… На разнообразие потянуло, на романтику…

— Ничего себе романтика, — протянул я. — А теперь, может быть, и подцепил заразу… Два часа прошло, все-таки.

— Нет, этого никак нельзя, Феликс, — встревожился еще больше Альфред. — Завтра жена прилетает… Мне нужно быть здоровым. Я же не могу ей сказать, что не уверен… Я их с дочкой в Болгарию отправил на Золотые Пески. А завтра уже надо их встречать в аэропорту.

— Поехал бы с семьей, — посоветовал я. — И все было бы нормально. А теперь…

— С семьей не мог, — ответил Альфред. — Дела… Да и супруги должны отдыхать друг от друга.

— Но не так же, как ты сегодня, — возразил я. — Не спать с кем попало на дороге.

— Ну, Феликс, давай, может, еще одну процедуру сделаем для верности? — сказал Альфред, глядя на меня отчаянными глазами. — Я все стерплю. Только сделай, жена меня убьет, если хоть что-то заподозрит. Она мне не простит.

Я ответил ему, что сделал ему процедуру достаточно хорошо, и повторять сейчас же ее нет смысла.

— Приезжай завтра часа в четыре, — предложил я. — Когда ты встречаешь жену с самолета?

— В шесть, — ответил он искательно.

— Ну вот, ты все успеешь на машине, — ободряюще сказал я. — Приедешь ко мне в четыре, мы еще раз повторим процедуру, и можешь ехать встречать свою жену.

— Спасибо, Феликс, — почти застонал пациент. — А то она бы убила меня. Она такая строгая, у нее такие правила, что она бы никогда мне не простила. Она бы сразу развелась.

— Это вряд ли, — с сомнением сказал я. — С такими богатыми мужьями не разводятся. Это просто было бы глупостью и безрассудством с ее стороны.

— Ты ее не знаешь, Феликс, — ответил Альфред, закрывая глаза то ли в отчаянии, то ли в блаженстве. — Это — такая женщина… Символ чистоты и совершенства… Она таких моральных правил, что для нее непереносимо даже слышать о таком. Ты не поверишь…

Я не поверил. Я вообще плохо верю в такие вещи. И как в очередной раз выяснилось, я совершенно прав. Потому что через два дня после этого события мне довелось познакомиться с женой Альфреда. Тут я забегаю вперед, но уж расскажу, что через пару дней вечером ко мне пришла красивая женщина и сказала, что она от «Пахомова»… Это как бы условный знак, что она «своя»… Она сказала, что заболела и просит немедленно ее вылечить.

Я осмотрел ее и нашел трихомониаз.

— Я была на отдыхе в Болгарии, — сказала она, лежа в гинекологическом кресле. — И только два дня назад прилетела. На всякий случай я не спала с мужем, когда приехала.

— Вы случайно не супруга Альфреда? — поинтересовался я. Откуда у меня появилась эта догадка? Ведь почти половина Петербурга летает отдыхать на Солнечный Берег в Болгарию. Мало ли женщин заражается там и боится потом заразить своих мужей?

Наверное, тут сыграла роль моя юмористическая натура. Мне показалось, что было бы очень смешно, если бы эта почтенная дама оказалась женой Альфреда… Но совпадения в жизни бывают. Она именно и оказалась его женой.

— Только ради Бога, — сказала она, испуганно тараща на меня свои красивые подведенные глаза. — Альфред ничего не должен знать, вы понимаете…

Как не понять… И она ничего не должна знать об Альфреде. Мне за то и платят.

— Что же вы так неосторожно? — спросил я напоследок, перед тем, как разрешить ей встать из кресла. — Опасность заражения на южных курортах высока.

— Ах, доктор, — сказала она, смеясь и игриво глядя на меня. — Эти болгарские мужчины… Они такие горячие, от них просто спасу нет.

Она потом ушла, и я подумал, что было бы очень смешно, если бы Альфред заразил ее триппером в первую ночь после ее возвращения, а она его — трихомониазом. Что бы они потом сказали друг другу? Кто был бы признан виноватым? Наверное, Альфред.

Ему бы и в голову не пришло, что трихомониазом он обязан своей моральной и строгой супруге…

Итак, у меня была тогда довольно напряженная ночь. Как обычно, последний пациент, застегивая штаны, ушел от меня под утро. Он сел в свою машину, я услышал ревение мотора и вздохнул, понимая, что тяжелая ночь приема страждущих закончена.

Я налил себе большой бокал крымской мадеры, набухал туда лед кусками из холодильника и сел в кресло. Эту мадеру я как-то купил в количестве двух ящиков и теперь это мой ежедневный, а еще лучше сказать — ежеутренний напиток. Кто как встречает новый день, каждый по-своему приветствует лучи восходящего солнца. Кто спит, кто занимается любовью, кто собирается на работу в утреннюю смену. Криминальный доктор Феликс ранним утром пьет ледяную мадеру из большого бокала и считает деньги.

Рубли он откладывает в одну сторону, доллары — в другую. А утром, не успел я как следует выспаться, меня опять разбудил приход Скелета.

— Вы уж меня извините, что я вас беспокою по утрам, — сказал он, входя и видя, как я натягиваю халат. — Но вы сами наняли меня и, наверное, хотите, чтобы я докладывал вам о том, что удалось сделать. Ведь так?

— Конечно, так, — продирая глаза, ответил я. — Вам удалось что-нибудь узнать? Вы видели преступников?

— Конечно, нет, — ответил он раздраженно. — Вы что — принимаете меня за Господа Бога? Я не могу работать так быстро.

— Ну, после того, что вам уже удалось раскопать, я в вас не сомневаюсь, — сделал я комплимент сыщику. — Теперь я уже знаю, что от вас можно ожидать каких угодно успехов.

— Это так, — согласился лишенный ложной скромности Скелет. — Но все же не так быстро.

Он закурил и окутался клубами сигаретного дыма. От кофе он отказался, сказав, что сейчас поедет домой и ляжет спать, и поэтому не хочет терзать свою нервную систему.

— Я ведь всю ночь дежурил возле больницы, — сказал он, и я вспомнил о том, что Скелет ведь теперь действительно приступил к жесткой осаде. Я, кстати, рассказал ему о своем визите в эту больничку и о том, что мне ничего не удалось выяснить.

— А что вы надеялись узнать? — спросил Скелет. — Вы полагали, что стоит вам появиться там, как вам тут же вынесут распотрошенные трупы и заодно все расскажут?

Он сразу закурил вторую сигарету после первой. Было видно, что у него есть что сообщить и он немного нервничает.

— Вы и не могли там ничего найти, — продолжил Скелет деланно-равнодушным голосом. — И не только потому, что никто не делает такие вещи на виду, а и потому, что в больнице этим никто не занимается.

— Вы точно в этом уверены? — разочарованно спросил я. — Вы продежурили всего одну ночь и уже выяснили, что там это невозможно?

Вот тебе раз, подумал я. Ну и дела! Он так рьяно взялся за дело, а после одной ночи решил сдаться.

— Вы ведь и не предполагали, что преступники появятся в первую же ночь, — сказал я.

— Да, — согласился Скелет. — Они и не появились. Просто я увидел своими глазами, что потрошить людей в больнице технически невозможно. Там слишком много людей шляется, даже по ночам. Столько лишних свидетелей, которых невозможно убрать… Нет, в больнице это нереально.

Скелет помолчал, чтобы придать больше значительности тому, что он собирался сказать, и продолжил:

— Зато я видел морг этой больницы. Он мне очень понравился. Я его тщательно осмотрел, и с каждой минутой он нравится мне все больше.

— Что вы имеете в виду? — спросил я. — В каком смысле — нравится? Вы хотели бы там лежать после смерти? Это можно легко устроить, я думаю…

— Он нравится мне потому, что именно там и возможно делать по ночам все, что угодно, — ответил раздельно и внятно Скелет, закуривая третью сигарету. Он курил жадно и глубоко затягиваясь, и сигарета сгорела за одну минуту. В комнате у меня повисли голубые перистые облака табачного дыма. Они слоились в пронизанном солнечными лучами воздухе…

— Место тихое, рядом с въездом. То есть можно подъехать на машине и отъехать, оставшись совершенно незамеченным. В больнице — суета, а в морге никого нет. Самое подходящее место.

— Ну и? — нетерпеливо спросил я. — Что вы теперь собираетесь делать?

— Теперь, доктор, я собираюсь спросить вас кое о чем, — ответил Скелет. — Собственно, я за этим к вам и приехал. Мне нужна от вас профессиональная консультация…

— О чем? — не понял я.

— Да о морге, доктор, — ответил Скелет, усаживаясь поудобнее. — Вот скажите мне, верна ли моя догадка. Можно ли в морге проводить потрошение? Технически морг можно использовать в качестве операционной? Вот что я хотел у вас узнать.

Я чуть задумался, но много времени на размышление мне не потребовалось. Скелет казался мне гениальным сыщиком. Наверное, розыскная работа — это что-то сродни искусству. Потому что требует огромного воображения и интуиции. Интуиция у Скелета феноменальная.

— Конечно, можно, — ответил я. — Странно, как это я сам прежде не догадался. Конечно, именно морг как нельзя лучше для этого и подходит. Там обязательно есть операционная и все необходимое оборудование. И, что очень важно — холодильники, где можно хранить не только трупы, но и изъятые органы.

Скелет усмехнулся.

— Очень мило, — сказал он. — Я почему-то так и подумал. Они же делают вскрытия. И контроль за моргом, конечно, не такой, как за больничной операционной. Народу мало, в основном — покойники… Очень, очень хорошо…

Скелет задумчиво посмотрел на меня, как бы оценивал мои способности, и сказал:

— Это очень даже удачно, что именно в морге есть вакансия врача, как вы мне рассказали. Было бы очень здорово, если бы вы все-таки попытались получить это место.

— Но мне сообщили, что заведующий моргом Аркадий Моисеевич не хочет вообще брать туда никого на это место, — ответил я. — А у меня еще к тому же другая специальность.

— А вы бы все-таки попробовали, — предложил Скелет. — Дело в том, что вас, наверное, и не возьмут. Но вы хоть посмотрите на этого заведующего, на все там вокруг. Сходите на разведку, а?

Он проявил деликатность и не добавил, что поскольку расследуется мое дело и я заинтересован в его исходе больше всех, то мог бы и помочь. Зачем Скелету было это говорить мне? Я все и сам прекрасно понимал.

— Вот пусть ваша знакомая вас и порекомендует, — сказал сыщик, покачивая ногой в тяжелом ботинке. — Вас не возьмут, это точно. Но вы хоть побываете там. Потом расскажете.

Скелет хотел сказать, что если в морге творятся такие дела, то они, естественно, происходят при участии самого заведующего. Иначе — невозможно. От всех вокруг можно скрыть творящееся там, но не от заведующего же… Скорее всего, он даже и есть один из организаторов преступного бизнеса.

А если это так, то, естественно, он никого и не хочет брать на освободившуюся вакансию. Зачем ему посторонний человек, который будет только мешать?

Скелет сообщил, что будет по-прежнему дежурить каждую ночь на старом месте, только обратит теперь особое внимание на морг, и ушел. Он поехал спать, приходить в себя после бессонной ночи.

Каков молодец, подумал я. Вот ведь, говорят, что нет теперь Шерлоков Холмсов. Все есть, только за очень большие деньги.

Позвонить Хельге? Я достал ее телефон и долго сидел в кресле, размышляя. Я ведь не собирался ей звонить, хоть она и предложила.

Но теперь, когда Скелет попросил помочь ему… Ради Юли. Чтобы наказать бандитов…

Она просила лучше звонить ей домой, но сейчас был день, и не хотелось терять времени. Вдруг повезет, и она окажется в ординаторской.

Так оно и оказалось. Мне сказали, чтобы я перезвонил через полчаса, потому что Хельга заканчивает обход и скоро будет. Я позвонил через полчаса, и она была на месте.

— А, это ты, — сказала Хельга, и я услышал неподдельную радость в ее голосе. — Я еще ничего не успела узнать. С утра было много дел. Но я к вечеру все узнаю. Ты можешь не волноваться, я помню о твоей просьбе.

— Да, — сказал я. — Только у меня есть пожелание, если ты не возражаешь. Дело в том, что я очень хотел бы работать в морге. Именно там.

— Я бы сказала, что ты меня удивил, — ответила Хельга и хихикнула. — Ты случайно не некрофил? Что это тебя на покойников потянуло?

— Вот, такая у меня странность, — покорно ответил я. — Устал я от суеты. Подумал, как хорошо работать с мертвыми… Ты не могла бы подумать, как мне это устроить? Вакансия ведь есть… Может, найдем какие-нибудь подходы к этому вашему Аркадию Моисеевичу?

Хельга помолчала в трубку. Я даже слышал ее дыхание. Потом она сказала, видимо, волнуясь, потому что опять резко прорезался ее акцент:

— Я попробую все узнать. Ты можешь вечером у меня все узнать о результатах.

— А как это? — уточнил я. — Когда вечером?

— Ты можешь заехать за мной в больницу, — ответила Хельга. — Я заканчиваю в пять часов, и ты можешь встретить меня. И мы обо всем поговорим.

Я понял, что она не хочет ничего обсуждать по телефону. Это было естественно, тем более, что и я сам терпеть не могу телефонных разговоров. Всегда хорошо видеть перед собой собеседника. Слова ведь очень мало выражают. Гораздо больше значат выражение лица, глаз, тональность голоса и разные детали, которые невозможно уловить по телефону.

Недаром еще Тютчев написал о том, что «мысль изреченная есть ложь»… По телефону легко обмануться.

— Договорились, — сказал я и повесил трубку. Нужно было теперь только подумать, нет ли у меня каких-нибудь планов на вечер. Отменить визиты пациентов можно, но только не в том случае, когда у них обязательные запланированные процедуры. Я ведь работаю без медсестры, которой можно было бы это поручить. От медсестры я отказался с самого начала. У меня слишком интимный бизнес, и пациенты не хотят никаких лишних свидетелей.

Пришлось самому позвонить нескольким людям и отменить их визиты. Только одного человека пришлось уговаривать и извиняться. В конце концов я упросил его приехать ко мне днем и получить свою дозу лекарств. Он не должен был пропустить этот день, иначе лечение пошло бы насмарку.

И к пяти часам я был свободен, как птица в полете.

Хельга вышла из ворот больницы ровно в пять, когда я уже стоял возле своей машины, поджидая ее.

Она была красива, как всегда. Еще накануне я это отметил. Теперь она еще, несомненно, готовилась к встрече со мной. Она была красиво причесана, накрашена.

Накрашена не сильно — чуть-чуть, как и подобает интеллигентной женщине. Главным ее достоинством были волосы — тяжелые, золотисто-платиновые, рассыпавшиеся по плечам. Может быть, именно благодаря этим волосам она и казалась такой молодой. Совсем как в юности, когда мое сердце сладко замирало при виде ее.

Хельга увидела мою машину и села в нее.

— Будем целоваться? — спросил я тоном завзятого обольстителя. Мне иногда нравится надевать эту маску.

— Зачем? — удивленно подняла она на меня свои голубые глаза.

— Ну, старым друзьям положено целоваться при встрече, — ответил я, не смутившись ее удивлением. Хельга тут же потянулась ко мне и подставила мне свою щеку. Я поцеловал ее, ощутив аромат духов, от которого у меня закружилась голова.

«Осторожнее, — сказал я себе. — Оказывается, Феликс, хоть и столько лет прошло, а ты еще не избавился до конца от таинственного очарования этой загадочной женщины».

Хельга засмеялась, почувствовав мой поцелуй, и сказала:

— Ладно, поехали.

— Куда? — спросил я, заводя мотор.

— Домой, — ответила она. — Куда же еще ехать после работы одинокой женщине? А ты думал — в ресторан? Плясать канкан?

— Нет, но мы могли бы заехать куда-то, поговорить, — промямлил я.

— Домой, — решительно ответила Хельга, и я повиновался. Она назвала адрес в районе Ржевки, где целый город новых домов. Мы промчались по широким проспектам нового района и скоро подъехали к ее дому. По дороге Хельга рассказала мне, что у них в больнице есть две вакансии, о которых мне не сообщили в отделе кадров. Требуются рентгенолог и невропатолог…

— Ты мог бы поискать в других больницах, — сказала Хельга с сожалением в голосе. — Наверняка ведь требуются и венерологи-дерматологи, а у тебя большая квалификация. Если уж ты все равно решил покончить с частной практикой.

— А что Аркадий Моисеевич? — спросил я. — Ты узнала что-нибудь о нем?

Хельга засмеялась вновь:

— Ты все не оставил свою дикую затею? Зачем тебе морг? Это же тоска, и потом все-таки неприятно.

— Мне показалось, что я хотел бы работать в тишине с покойниками, — ответил я. — А потом ведь, ты сама понимаешь, что там ответственность гораздо меньше, чем с живыми больными. Ведь покойники уже все равно мертвы.

— Но там тебе пришлось бы давать заключения о смерти, — возразила Хельга. — А это в некоторых случаях очень ответственное дело. Наверняка, тебе пришлось бы многому учиться.

— А нельзя ли мне самому поговорить с Аркадием Моисеевичем? — спросил я на всякий случай. — Может быть, мы с ним смогли бы договориться?

— Все же я так и продолжаю думать, что ты, наверное, некрофил, — ответила с легкой досадой Хельга. — Иначе что ты так загорелся идеей работать в морге?

Мы подъехали к ее дому, и она взглянула на меня:

— Феликс, ты ведь никогда у меня не был? Мы могли бы пообедать. Или поужинать, как тебе больше понравится.

Это было приглашение. Хельга смотрела на меня своими голубыми глазами, и я прочел в них, что приглашение искреннее, не случайно же я всегда предпочитал разговоры с глазу на глаз телефонным переговорам. Пригласи она меня к себе по телефону, я наверняка бы отказался, потому что счел бы его неискренним. А сейчас, видя ее лицо, я дрогнул. И сломался.

— Хорошо, — сказал я, вытаскивая ключ зажигания и кладя его в карман. — Спасибо.

Мы поднялись к Хельге в ее двухкомнатную квартирку, где она тотчас же усадила меня в столовой комнате, а сама принялась хлопотать, приготовляя обед.

— Не беспокойся, это быстро, — успокоила она меня. — Все готово, осталось только разогреть и кое-что нарезать.

Пока она хлопотала на кухне, у меня была возможность рассмотреть ее квартиру. И ведь не то, чтобы мне было как-то слишком интересно, как живут люди, но я люблю разглядывать чужие дома.

Дело в том, что по квартире и по ее обстановке сразу видно, что за человек живет здесь. Очень многое можно сказать по квартире, в которой оказался. Я уж не говорю о наличии книг в квартире. По этому много можно сказать. В семидесятые и восьмидесятые годы было модно иметь много новых книг в твердых глянцевых переплетах. Все покупали собрания сочинений. Совершенно не имело никакого значения, что за писатель написал такую прорву. Читать это никто не собирался. Вот и выходили тогда стотысячными тиражами всякие Сартаковы, Ивановы и Марковы. Всех их покупали и ставили мертвым грузом на лакированные полки купленных стенок и стеллажей. Это был как бы символ интеллигентности и вписанности в культурную среду.

Был у меня тогда один знакомый. Его звали Витя, и он постоянно покупал всякие книги, а особенное предпочтение отдавал собраниям сочинений — от Джанни Родари до какого-нибудь мохнатого Серафимовича… Сам он книг никогда не читал, как и его жена. Когда же я спрашивал Витю, на фига ему все эти книги, он гордо говорил в ответ:

— Это все для дочери.

Дочери тогда было года два… Уже тогда я мог бы сказать Вите, что если ни он, ни жена его не читают книг, то можно отдать голову на отсечение, что их дочь книгу и в руки не возьмет. Это же запрограммировано ими самими. Но я ничего этого не говорил. Хочет — пусть покупает. Мода такая.

Потом времена изменились. Теперь к власти пришли люди, которые даже слово «мода» не понимают… В отличие от прошлых «хозяев жизни», новые русские — совсем от сохи… Они слишком ошеломлены обилием наворованных денег и открывающимися в связи с этим иллюзорными возможностями. Книг они не собирают и не читают вообще. Они просто покупают видеокамеру и снимают на нее свои глупые пьянки под американскую музыку, а также видеомагнитофон. И составляют видеотеку, чтобы смотреть ее долгими зимними вечерами — от фильма «Черепашки-ниндзя» до боевиков с компьютерной графикой и спецэффектами. Это — последняя любовь новых русских… Наверное, это выморочное поколение так и сойдет в могилу под вопли Майкла Джексона и выкрики видео-ниндзей…

Печально я гляжу на наше поколенье:
Его грядущее иль пусто, иль темно…

Старина Лермонтов даже представить себе не мог, наверное, какие умственные и нравственные калеки завладеют его Родиной в свое время… Или он предвидел это и потому и совершил свою вымученную ненатуральную дуэль с Мартыновым, как своего рода форму самоубийства?

Так вот. В квартире у Хельги было очень много картин. И не каких-то, купленных по дешевке у Гостиного двора, но очень хороших. Тут были пейзажи, где краски и мазки кистью пленяли тебя с первого взгляда. Были натюрморты, на которых всеми красками и оттенками переливались овощи и фрукты… Было два ее портрета, которые делали настоящие художники. Не было никаких африканских масок, никаких эскимосских фигурок «нецка», не висело также портретов Хемингуэя с трубкой и православных икон — символов диссидентствующей интеллигенции семидесятых-восьмидесятых. Которые говорили, что они — борцы с тоталитаризмом, а на проверку оказались обычными торгашами, продавшими Родину за кусок колбасы… Посмотрите, где они сейчас все, эти рыцари «свободного духа». В каких западных рекламных конторах служат…

Все тогда думали, что они — все эти бородатые писатели и лысые правозащитники, и загадочные дамы в черном с деревянными бусами на груди — что они честь и совесть народа. Они собирали иконы и говорили о «духовности»… И что? Они оказались обычными поджигателями, которые, отчаявшись заработать себе на кусок хлеба, натравливают чеченцев на русских, а хорватов — на сербов, а в какой-то африканской стране — племя тутси на племя хуту…

— Ах, эта несчастная страна обманутых надежд и несбывшихся ожиданий!

Квартирка Хельги была образцом очарования.

Картины по стенам были развешаны с чувством вкуса, с тактом. Пейзажи — в столовой, натюрморты — на кухне. Портреты — конечно, в спальне. Где же еще любоваться чертами прелестной хозяйки, как не в спальне…

Мебели было немного, а стены — покрашены белой водоэмульсионной краской. В этих вопросах Хельга осталась эстонкой. На полу — цветные половички. Книг я не заметил…

— Все готово, — сказала Хельга, внезапно появляясь передо мной и приглашая за стол.

Она успела переодеться. Теперь она была в длинном и широком сарафане, оставлявшем голыми плечи и часть груди. Сарафан был ярким и, несмотря на то, что был широким, очень красиво обрисовывал фигуру хозяйки.

— Сшила себе в прошлом году, — сказала Хельга. — Я ездила отдыхать в Нарва-Йыэсуу и соответственно приготовилась. Но погода выдалась очень плохая, и пришлось весь отпуск проходить в кофте и куртке. Так что вот сарафан остался ненадеванным. Хоть теперь перед тобой покрасуюсь.

Она игриво засмеялась и шутливо повернулась вокруг себя, демонстрируя свою великолепную фигуру.

— Пойдем, а то все остынет, — сказала она и повела меня на кухню, где и был накрыт стол.

— Расскажи мне о себе, — сказала Хельга тоном красивой женщины, привыкшей к повиновению мужчин. — Как ты живешь?

— Я ведь в прошлый раз тебе сказал, — ответил я, не зная, что и ответить.

— Ты рассказал мне о своей работе, — произнесла Хельга строгим тоном. — Но из этого ничего не следует. Человеческая жизнь состоит не только из работы.

— Ну, я не женат, — сказал я скованно, чувствуя себя неуютно под устремленным на меня взглядом Хельги.

— Это я поняла, — ответила она тотчас же. — У тебя есть женщина? Возлюбленная? Близкий тебе человек?

Я сразу вспомнил о Юле и сказал:

— Близкий человек — есть.

И замолчал, потому что мне нечего было добавить. Ведь Юля сама произнесла те роковые слова о том, что мы с ней больше не возлюбленные и не жених и невеста. И, положа руку на сердце, она была совершенно права. Можно жалеть, можно сожалеть, можно делать все для близкого человека, но если Юля теперь слепая, трудно уже с чистой совестью называть ее своей невестой.

Что еще можно было к этому добавить? Рассказывать о том, что случилось с моей невестой, я не хотел. К чему? И что это может дать?

— А почему ты не женился? — поинтересовалась Хельга.

— Очень просто, — ответил я. — Дело в том, что с того времени, как я ухаживал за тобой, протекло много воды. Было много знакомств, но ни одно из них не закончилось женитьбой. Да и сколько-нибудь длительной связью. Кроме двух, которые закончились волею обстоятельств.

Тут я имел в виду Людмилу, у которой меня отбила ее собственная дочь, и Юлю, с которой случилось такое, что об этом просто так и не расскажешь…

— Короче говоря, ты хочешь сказать, что привык, чтобы за тобой ухаживали женщины? — спросила Хельга, испытующе глядя на меня.

Я смешался и не знал, что ответить. Душой я чувствовал, что она права. Я действительно избалован женским вниманием.

Когда я говорю о том, что хорош собой и что нравлюсь женщинам, я не из хвастовства это делаю.

Странно и глупо хвалиться тем, что не является твоей заслугой. Скорее, это уж стечение обстоятельств и совокупность генов. Тут нет никакой похвальбы.

Ну, конечно, все это так. За последние много лет я, например, ни разу не звонил женщинам сам. И никогда никого не уговаривал со мной встречаться. Они все это делали сами.

Просто гены моей матери соединились с генами моего отца, и получился я. То, что моя внешность так нравится женщинам — не моя заслуга. Я тут совершенно ни при чем.

— Как же ты живешь без женщины? — спросила Хельга. — Или ты и в самом деле некрофил?

Она заливисто засмеялась, и меня слегка покоробило такое легкое отношение к этим вещам. В Хельге появилось что-то вульгарно-чувственное, то, чего прежде я не замечал. Впрочем, чего не простишь красивой женщине?

На столе были закуски — шпроты в банке, салат из помидоров с луком, паштет из печени.

— Что ты будешь пить? — спросила Хельга, открывая дверцу холодильника. А поскольку я растерянно замолчал, она перечислила: — Коньяк, водка, виски, вино? — И при этом выжидательно посмотрела на меня.

— Я же за рулем, — ответил я. — Мне нельзя ничего пить, вечером много постов ГАИ…

Хельга оторвала взгляд от бутылок в холодильнике и сказала с усмешкой:

— А почему ты так рвешься уехать вечером? А, Феликс?

Бывают такие вопросы, на которые так сразу и не ответишь. Особенно славятся такими вопросами красивые, уверенные в себе женщины. Европейские женщины, знающие себе цену. И цену другим, в том числе и мужчинам…

Насладившись моим безмолвием, Хельга вынула из холодильника коньяк и виски и, поставив их на стол, сказала:

— Ты же сам сказал, что вечером столько гаишников на улицах… Лучше уж подождать до утра. Так что ты будешь? Виски хорошие, я сама выбирала.

Продолжать этот диалог не имело смысла, я был к нему морально не готов. «А черт с ним, — подумал я. — В крайнем случае я просто оставлю машину здесь, у подъезда, а сам поеду на такси. А машину заберу потом».

Угонов я не боялся. Одним из моих пациентов был громила, который контролировал всех угонщиков Питера. Однажды, когда я быстренько вылечил его от какой-то гадости, он сказал, расплачиваясь:

— Если у тебя как-нибудь машину уведут, звони, доктор. Найдем, вернем и тому парню голову открутим.

— У меня сигнализация стоит, — сказал я тогда. — Японская, очень надежная.

Так и было написано в прилагаемой бумаге, когда я приобретал ту сигнализацию. Но человечек, застегивающий штаны, при моих словах о японской сигнализации так выразительно посмотрел на меня, что я заткнулся. Выражение лица у него было такое, что я понял — он сам централизованно закупал эту самую сигнализацию, чтобы продавать ее своим будущим жертвам…

Во всяком случае, он ухмыльнулся и добавил:

— В общем, если что — звоните…

Так что отчего бы было не оставить машину тут и не поехать на такси?

— А что налить тебе? — спросил я, разглядывая этикетки на бутылках. Коньяк был армянский, а виски — шотландское, настоящее, а не белорусский самогон, который чаще всего продается под маркой виски. Люди часто покупают такое виски в дорогих магазинах, несут домой и смакуют, представляя себя свободными жителями Шотландии. И не подозревают они, что пьют самогон из гнилой картошки с добавлением опасного для здоровья экстракта для ванн гомельского производства. Все вместе это называется «Привет от Лукашенко»…

У Хельги виски было настоящее. Именно на него она и указала мне, когда я поинтересовался, что ей налить.

— Просто так я люблю французское вино, — объяснила она. — Но за обедом, с закуской лучше всего виски.

Мы выпили по стопке, и мое горло обожгла горячая жидкость. Давно я уже не пил напитки такой крепости.

— Теперь расскажи, зачем ты хочешь работать в морге, — сказала Хельга после того, как мы закусили. — Что это тебя так привлекло в наших больничных трупах?

Она смотрела на меня в упор, не отрываясь, и я понял, что отвертеться от ответа мне не удастся. Нужно было срочно что-то придумать. Но мысли не шли в голову. Тогда я решил перейти в наступление.

«Какого черта она меня допрашивает? — решил я. — В конце концов, я не напрашивался ни на ее помощь, ни сюда, к ней в гости. Помочь мне с устройством она предложила сама и сюда сама затащила. Так что я должен врать и изворачиваться?».

— Знаешь что, — сказал я. — Сначала ответь-ка мне, можешь ты меня устроить туда на работу или нет? А потом я, может быть, расскажу тебе, зачем мне это надо. Идет?

— Нет, не идет, — ответила Хельга. — Налей нам с тобой еще по рюмке. У меня появился тост.

Она сказала это веселым голосом, я взглянул на нее и заметил, что первая порция виски уже успела оказать свое воздействие на нее. Хельга развеселилась, ее глаза заблестели, а щеки покрылись нежным румянцем.

Наверное, и я не остался прежним. Вероятно, и мой организм не остался равнодушным к крепкому шотландскому напитку. Недаром ведь говорят: «Не бывает некрасивых женщин. Бывает мало водки…» К тому же Хельга сама по себе была очень красива, а уж после того, как мы выпили, она приобрела божественную прелесть.

— Так вот — мой тост, — задумчиво сказала она после того, как я недрогнувшей рукой наполнил тяжелые хрустальные стопки. — Давай выпьем за то, что люди встречаются после долгой разлуки. Ты знаешь, — она посмотрела на меня затуманенным взором, — я часто тебя вспоминала после того, как мы расстались… Это было так обидно, что у нас с тобой тогда не сложилось.

Мы помолчали. Настроение было лирическим. Это, наверное, свойственно людям среднего возраста. Когда грустят о юности люди молодые — это смешно, потому что ненатурально. У них все равно еще многое, очень многое впереди, а прошлое еще не подернулось дымкой навеки ушедшего.

Когда грустят старики, это почти трагично, так как у них в прошлом вообще все — и хорошее и плохое, вся жизнь, а не только молодость. И совсем уж не на что надеяться, ибо впереди только одно…

А в среднем возрасте грустить о юности — самое милое и романтическое дело. Хельга вспомнила о днях нашего студенчества, и буквально слезы показались на наших глазах.

«Как молоды мы были, как искренно любили, как верили в себя…» Незатейливая советская песенка, сказано очень точно и хорошо.

— Я и потом тебя вспоминала, — продолжила Хельга. — Уже когда была замужем… Все жалела о том, что мы тогда с тобой разбежались.

— Так о чем тост? — спросил я, устав держать поднятую стопку. И тут же понадеялся, что мой голос прозвучал не слишком грубо и не оборвал цепи ностальгических размышлений Хельги.

— Тост — за нас с тобой. Которые все-таки встретились, спустя много-много лет, — сказала Хельга, одним махом выпив свою порцию ядреного заморского напитка.

— Ты не подумай, что я рассопливилась, как выпившая русская баба, — вдруг спохватилась Хельга. — Я совсем не такая…

Она оправдывалась.

— Вовсе я не думаю такого, — ответил я. — Тем более, что мне известно, что ты не русская баба.

— Да, я — эстонская баба, — произнесла Хельга и шмыгнула носом. — Впрочем, это почти одно и то же… Так вот, и замужем я вспоминала о тебе. Мне иногда казалось, что именно с тобой у нас могло бы все получиться хорошо.

— Не так, как с Левой? — спросил я, ничего не имея в виду, просто, чтобы поддержать разговор.

— Давай не будем о Леве, — ответила Хельга, вытирая слезу тыльной стороной ладони. — Как говорится — не будем о грустном. Это — перевернутая страница моей биографии.

— Кстати, я слышал, что он теперь живет в Германии? — спросил я. — Это правда?

— Сейчас многие живут в Германии, — сказала моя визави. — Я ничего о нем не знаю, кроме этого. У каждого своя судьба.

Это была чистая правда. Настолько чистая, что я даже не счел нужным ничего говорить. Своя судьба была у Левы, своя — у Хельги, и своя — у меня…

— Знаешь, Феликс, думаю, что мне не удастся устроить тебя к нам на работу, — сказала Хельга деловым тоном, стараясь перевести разговор на первоначальную тему. — Аркадия Моисеевича я плохо знаю. Известно только, что он — очень неприятный и замкнутый человек. И если он не хочет никого брать, то не возьмет. А моя рекомендация ничего для него не будет значить.

— Ну и Бог с ним, с Аркадием Моисеевичем, — ответил я. Мне и на самом деле показалось, что нет смысла дальше насиловать Хельгу по этому бесперспективному вопросу.

Может быть, Скелет и был прав, прося меня «внедриться» в эту больничку, но невозможно же выпрыгнуть из собственных штанов… Как я могу влезть в морг больницы, если там сидит этот мрачный Аркадий Моисеевич и Хельга никак не может мне помочь?

Мы выпили еще по одной рюмочке, и между нами установилась тишина. Мы оба молчали. Лицо Хельги раскраснелось, она исподволь смотрела на меня, а я — на нее. Не знаю, о чем в эти мгновения думала она, а я размышлял о том, что она похорошела за прошедшие годы, и о том, как странно устроена судьба человека. Надо же было случиться такому совпадению: и пошел наугад в неведомую мне больницу и встретил там свою первую любовь…

Помнил ли я при этом своего папу и тот разговор, который состоялся между нами в тот памятный вечер, когда все, что связывало нас с Хельгой, разрушилось в прах?

Помнил, конечно. Не так уж часто у нас с папой бывали откровенные мужские разговоры. И я припоминал его пренебрежительные слова о Хельге и назидание мне, чтобы я не грустил о расставании с этой девушкой. Но ведь столько лет прошло с тех пор. Столько воды утекло. Теперь передо мной сидела красивая женщина, интересная и загадочная, как и прежде, и смотрела на меня. А я уже был не тот, что в юности. Теперь я знал цену себе, знал, что нравлюсь женщинам, и знал почему…

И она ведь первая заговорила со мной о том, что вспоминала меня. Сказала об этом со всей нордической откровенностью.

Стало темнеть. В кухне воцарился полумрак, и тень легла на наши лица.

— Сейчас я зажгу свет, — сказала Хельга, вставая. Но потом замерла, как бы раздумывая. Она постояла секунду возле меня, а потом сказала твердо: — Или лучше я зажгу свечи.

Она поставила на стол три свечи в тяжелых бронзовых подсвечниках и зажгла их.

— Три свечи — к несчастью, — промолвил я нерешительно.

Хельга хихикнула:

— А вот мы и посмотрим, так ли это. Да ведь, кроме того, это русское поверье. А мы с тобой все равно не русские, так что нас это не касается. Правда?

— Да уж, — ответил я. — Немец с эстонцем — братья навек.

Мы оба засмеялись. Хельга села на свое место напротив меня.

Свечи горели ровным тихим пламенем, они вытягивались вверх аккуратными теплыми язычками. Наши фигуры за столом отбрасывали причудливые тени на стены кухни. Совсем по-новому смотрелись теперь три натюрморта, висевшие над нашими головами.

Правильно говорят, что свечное освещение сближает людей. Тут, наверное, дело в том, что живое пламя не такое навязчивое, как электричество. Оно не действует на нервы, не принуждает ни к чему.

Тихое пламя свечей как бы говорило: «Нет ничего обязательного. Расслабься. Перейди из мира необходимости в мир возможностей».

Действительно, все время человек живет в царстве необходимости. Он должен, должен и еще раз должен. Большинство людей должно ходить на работу, должно потом бежать домой, заботиться о близких. Должно отдыхать в свой отпуск и аккуратно выращивать свои огурцы на старательно вскопанных шести сотках дачного участка.

Я не должен ходить на работу и я не поливаю огурцы на грядке. Но все равно и у меня есть свое царство необходимости. Прием больных, процедуры, визиты в банк, в налоговую инспекцию… Мало ли чего еще.

Теперь, при огоньках трех свечей, напротив красивой женщины, которая недвусмысленно дала мне понять, что хочет возобновить наши давно прерванные отношения, я расслабился.

«Ты теперь свободен, — всплыли в моем сознании слова Юли, сказанные таким ровным безжизненным голосом: — Мы с тобой больше не возлюбленные, и я — не твоя невеста. Ты можешь найти себе другую». И даже дала понять, что была бы рада этому. Насчет рада — я с самого начала не поверил. Но все же, слова Юля эти сказала не напрасно. Да, я ищу этих проклятых монстров, да я могу найти их и страшно им отомстить. Судя по успехам Скелета, это вполне реально. Пусть не всем отомщу, пусть хоть кому-то, но это может произойти.

Да, я навсегда останусь другом Юли, как и вообще другом этой семьи, с которой меня так странно свела судьба. Но невеста… Но брак… Но вся жизнь со слепой женщиной…

Нельзя делать того, за что потом можешь себя казнить всю жизнь. Нельзя совершать благородные поступки, если ты до конца не уверен, что не пожалеешь о них.

А впрочем, что оправдываться… Или я недостаточно знаю себя, чтобы не пытаться себя обмануть. Да, я флюгер. Конформист. Мне это про себя давно известно. И бессмысленно рассуждать, делали меня таковым обстоятельства жизни, или я таким родился. Просто это факт, хоть и печальный.

Когда Хельга протянула ко мне руку и я увидел ее округлость в колыхающемся свете свечей, я взял ее. И погладил. А когда Хельга сразу после этого пересела ко мне на колени, я не вскочил и не стряхнул ее.

Последние мои сомнения, связанные с неприятными воспоминаниями о холодности Хельги рассеялись после первых объятий. Что-то переменилось в ней, и теперь она была словно ненасытная тигрица.

Жаркие объятия прекрасной женщины — разве это не то, ради чего стоит рождаться на свет?

Услышать исторгнутый твоими ласками стон страсти, учащенное дыхание, как будто женщина вот-вот задохнется, а потом блаженный вскрик и мгновение наивысшего наслаждения — разве это не то, что определяет конечный смысл нашей земной жизни?

Когда ночью Хельга встала с постели, чтобы задернуть шторы на окнах спальни, я увидел ее силуэт на фоне окна и отметил, что она выглядит совсем как молодая девушка.

Кровати в спальне стояли рядышком — две кровати. Я понял, что одна из них принадлежала Леве до того, как он отбыл на место постоянного проживания в кающуюся перед ним Германию.

Но я не стал спрашивать, отчего Хельга не передвинула кровати. Какое мое дело?

Это была сумасшедшая ночь. Давно уже я не чувствовал себя таким молодым и полным сил, как тогда. Мы ласкали друг друга с все нарастающим исступлением и никак не могли насытиться друг другом.

Мы оба молчали. Говорили только наши тела, наши руки, ноги, губы. И это был оживленный диалог.

Наутро я встал и стал собираться домой, а Хельга — в больницу. У нее намечался утренний обход. Но я не стал ждать ее. Просто собрался и пошел к двери, потому что испытывал настоятельную потребность побыть наедине с собой, оценить и пережить свои чувства, а не разменивать их на обыденные слова.

У самой двери в прихожей я все-таки обернулся. Хельга, полуобнаженная, в одних чулках и поясе, стояла возле кровати. В руках она держала кружевную комбинацию, которую собиралась надеть, и смотрела на меня.

Стены спальни были выкрашены в голубой цвет, и на этом фоне Хельга с ее светлыми мягкими волосами, белой нежной кожей молодого тела казалась воплощенным ангелом света…

Солнце слепило мне глаза, и я не увидел сразу ее выражение лица. Услышал только стыдливый смешок и ласковый голос:

— А ты еще говорил, что три свечи — к несчастью… Глупый…

Скелет спал очень чутко. Он вообще всю жизнь тренировал себя для экстремальных ситуаций. Вероятно, необходимость постоянно, даже во сне прислушиваться была как бы запрограммирована у него в организме.

Он спал днем, вернувшись домой после ночного бдения у больницы. И когда внизу раздался грохот, он не сразу сообразил, что это может быть. Но проснулся мгновенно.

Сел на кровати и взглянул на будильник. Будильник он поставил на девять вечера, чтобы успеть поесть и приготовиться к следующей ночи в машине.

Будильник показывал половину девятого. Ему оставалось спать еще полчаса. Но что был за грохот внизу?

Скорее всего, балуются подростки. Их теперь перестали отправлять в пионерлагеря, И они все лето маются без дела. Разбили что-то…

Скелет подошел к окну и сразу понял что интуиция и на этот раз его не подвела. Перед самым подъездом стояла его машина, и все вокруг нее было усыпано осколками стекла. Это было его заднее стекло.

Это была несправедливость и нарушение закона. Мозг Скелета немедленно среагировал на это, подобно компьютеру, встроенному в голову терминатора в американском боевике.

«Несправедливость и нарушение закона», — он так и сказал это себе. Именно такими словами.

Мгновенно он оказался на лестничной площадке и еще спустя пару секунд уже выскакивал на улицу. Его не смущало то, что он в одних трусах и майке с надписью «Адидас». Это ничего. Он хотел поймать хулигана и посмотреть ему в глаза.

Рядом с машиной стоял сосед, который держал в руке авоську, из которой высовывался купленный зеленый лук, и двое пацанов из этой же парадной.

Взглянув на бесстрастное лицо Скелета, сосед тут же сказал:

— Это не я.

— И не мы, — торопливо вставили пацаны. У них в руках был футбольный мяч, но едва бросив взгляд на него, Скелет понял, что таким мячом стекло машины не разбить. Во всяком случае, надо сильно постараться, а это вряд ли…

— Я понимаю, что не вы, — негромко ответил Скелет. Он стоял и ждал.

— Подъехала машина, — сказали пацаны. — Вышел мужик с ломиком и как хрястнет по вашему стеклу! Оно разбилось, а он что-то бросил внутрь и уехал.

— Что за машина? — спросил быстро Скелет. — И сколько там было людей?

— Машина иномарка, — ответил сосед, вступая в разговор. Он уже понял, что Скелет не станет «лезть в бутылку» и потому несколько осмелел. До этого он побаивался этого громилу с мрачной физиономией. — А сколько людей — не видно было, потому что у той машины стекла затемненные. Но не меньше двоих, потому что кто-то еще за рулем сидел.

— Понятно, — сказал медленно Скелет, обходя свой автомобиль вокруг. Стекло было разбито вдребезги, значит, действительно били ломиком. Это не простые хулиганы, понял Скелет.

Во-первых, они хотели разбить именно его машину. Она стояла ближе всех других к подъезду дома, и обычные хулиганы не стали бы рисковать, а просто разбили бы стекла у других машин, у тех, которые стояли у самой проезжей части. Так было бы удобнее.

Кроме того, нормальный человек, даже автомобилист, не держит в машине ломика. Значит, ломик был приготовлен заранее, с конкретной целью разбить стекло.

А зачем бить стекло? Чтобы бросить внутрь что-то… Сосед ведь сказал, что тот мужик что-то бросил в машину.

Скелет шагнул поближе и заглянул в салон. Под ногами хрустело разбитое стекло.

Ага, вот там, на заднем сиденьи лежит пакет. Пакет обыкновенный, цветной, полиэтиленовый. Когда Скелет покупает себе в дорогом магазине бутылку и закуску, то все это ему кладут в такой же пакет.

Внутри пакета что-то лежало, но определить что было невозможно. Логически рассуждая, это должна быть бомба. Взрывное устройство. Что еще ему могут подбросить таким вот образом?

Но, с другой стороны, это глуповато. Если хочешь подорвать человека в машине, это нужно сделать незаметно. А так — напоказ. Те, кто бросил сюда этот пакет, должны же понимать, что теперь он будет настороже. Так что, может быть, это и не бомба.

Но тогда что же? Исключить бомбу было нельзя. Мало ли бывает дураков на свете. Но как это узнать? Способ один — вытащить пакет и посмотреть.

Легко сказать — вытащить… А если он рванет в этот самый момент? Можно позвать саперов на всякий случай. Но во-первых, они приедут по такому вызову не скоро, может быть, через несколько часов. Так что это возни на сутки. А во-вторых, это привлечет к Скелету слишком много внимания. Надо будет объясняться с бывшими коллегами из милиции, кто он такой, да почему именно в его машине оказалась бомба. Куча лишних разговоров. Хотя, есть свидетели того, как эту бомбу ему подкинули, так что ничего страшного не будет. Но все же Скелет очень не хотел связываться с саперами и милицией. А если там ничего нет и это просто кирпич, завернутый в газету? Тогда саперы и милиция будут смеяться над Скелетом, издеваться над ним, да еще сдерут кучу денег за ложный вызов…

— Вот что, вы лучше отойдите от машины, — сказал Скелет, обращаясь к молчаливо стоявшим рядом людям. Те не шелохнулись и с интересом продолжали ждать развития событий.

Скелет поднялся к себе в квартиру. В шкафу, на дне лежал громоздкий и тяжелый бронежилет. Он когда-то купил его по случаю, но никогда не пользовался им. Ходить в таком бронежилете — сущее мучение.

Скелет надел на себя бронежилет, пожалел, что у него нет каски, потом пошарил в углу и достал металлическую кочергу. Кочерга ему была не нужна, в доме было центральное отопление, но она осталась из его детства, когда они с мамой топили печку. У них была квартирка в Лесном, в двухэтажном деревянном доме с печами.

Дом давно снесли, мама умерла, а кочергу Скелет не выбрасывал и даже перевез сюда, на новую квартиру. Вот теперь кочерга и пригодилась.

Когда он появился вновь на улице, сосед даже присвистнул, а мальчишки восхищенно переглянулись. Голый человек в трусах и майке, поверх которой надел серый бронежилет, да еще с кочергой в руке… Это зрелище для летнего Петербурга!

— Отойдите, — произнес Скелет вновь, обращаясь к свидетелям. — Сейчас я буду доставать то, что туда кинули, и это может быть опасно. Вдруг там бомба. Отойдите.

Сосед тут же шмыгнул в подъезд и оттуда послышались его торопливые шаги. Он решил от греха уйти домой и приняться за волнующее повествование жене и теще о том, что произошло со странным жильцом из восемнадцатой квартиры. О таких вещах лучше и спокойнее рассказывать, сидя на кухне, чем быть всему этому свидетелями…

Пацаны не уходили. Они только отступили на пару шагов и все так же зачарованно смотрели на Скелета, который расхаживал в своем бронежилете вокруг машины, примериваясь, как лучше доставать брошенный туда пакет.

— Брысь отсюда! — прикрикнул на них Скелет и оскалился пострашнее. В сочетании с его мощной фигурой и кочергой в руке это произвело должное впечатление. Пацаны отошли подальше.

Скелет понимал, что бронежилет его не спасет. Если бомба разорвется на таком расстоянии от него, когда он будет держать ее почти в руках, ему просто снесет голову.

«А кто знает, когда мне суждено погибнуть? — философски подумал он. — Погибнуть можно каждый день и каждую минуту. При моей-то профессии». С другой стороны он чувствовал, что если сделает сейчас это, он навсегда станет настоящим мужчиной… Мама бы одобрила его смелый поступок.

— Отойдите подальше! — крикнул он пацанам. — И если кто пойдет сюда, скажите, чтобы подождали минутку. Не пускайте сюда никого.

Теперь он точно знал, что пацаны сюда больше не сунутся. Теперь они получили ответственное задание и будут добросовестно стоять за углом дома, не пуская сюда прохожих…

В конце концов Скелет примерился и, перегнувшись вперед, подцепил пакет концом кочерги.

«В общем-то, она не должна разорваться от прикосновения, — подумал он. — Ведь тот мужик бросил ее в салон, как говорят. Она же не разорвалась при падении… Значит, бомба устроена как-то иначе». Это несколько успокоило его, и он потащил пакет наружу.

Несколько осторожных движений, и Скелет перехватил пакет рукой. Так, теперь остается заглянуть внутрь. Если там нечто, похожее на бомбу, ее надо просто тихонько отнести в овраг за домом и кинуть. Пусть потом саперы разбираются, в самом деле…

Он перехватил пакет снизу и тут же почти отдернул руку. Взглянув на пальцы, Скелет содрогнулся. Пальцы были алые от крови.

Из пакета сочилась кровь… Скелет не боялся крови, он в достаточной степени привык ее видеть. Но всему свое время и место, и сейчас он был просто не готов к этому. Причем тут кровь?

Скелет оглянулся вокруг. Неприятно стоять посреди двора теплым летним вечером, держа в руках пакет, из которого течет кровь…

Он еще раз заглянул внутрь. Увидел спутанные волосы, тоже перемазанные кровью, и понял страшное — это отрезанная голова.

Но чья? Для этого нужно было поднять голову за волосы и заглянуть в лицо несчастному.

Делать такие вещи не входило в скелетовский кодекс поведения настоящего мужчины. Странно и дико. Потом он вспомнил картинку с тремя богатырями на распутье, вспомнил дикое поле вокруг них, их суровые лица и подумал: «Добрыня Никитич, наверное, делал это не раз…» Сам усмехнулся своим детским мыслям, но тем не менее, они его успокоили, придали сил.

Он осторожно засунул руку в пакет и стал тащить голову за волосы. В пакете хлюпнула натекшая кровь…

Скелет не дотащил голову до конца, как уже узнал того, кому она принадлежала.

Это был Клоун. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что этот пакет брошен Скелету не случайно. Это своего рода послание по адресу. Как бы письмо. Оно что-то означает.

Никакой загадки тут не было, все было предельно понятно. Скелету давали понять, что Клоун казнен и что это произошло по его, Скелета, вине. Из-за него.

Клоун ведь предупреждал Скелета о том, что не имеет права показывать ему трупы, о том, что это очень для него опасно. Ну да, конечно, он ведь на том и стоял, что никому не разглашал ничего и ничего не показывал. А Скелету показал.

Теперь он убит, и его мертвая голова находится в руках виновника его гибели.

Убит за предательство. Это Скелет виновен в его смерти. Ведь он «выкрутил руки» Клоуну и буквально заставил его, шантажировал… Как тот не хотел, чуть не плакал…

Что теперь следовало делать, было ясно. Никакой самодеятельности, никакой конспирации. Так много свидетелей. В данном случае для Скелета это даже хорошо.

Он подозвал пацанов, которые охотно приблизились вновь.

— Вот, — сказал он им. — Я кладу этот пакет обратно в машину и иду звонить в милицию. Постойте тут и посмотрите, чтобы никто тут ничего не взял. Идет?

— Идет, — ответил старший мальчик и, шмыгая носом, спросил взволнованно: — А там что, бомба?

— Если бы там была бомба, я не просил бы вас стоять тут, — раздельно ответил ему Скелет и пошел к себе в квартиру.

— А что там? — вдогонку ему крикнул мальчик.

— Отрезанная голова, — спокойно ответил Скелет и больше ничего не добавил. Теперь мальчишки, наверняка, посмотрят сами в пакете. Ну и пусть, подумал Скелет. То, что случилось — это жизнь, какая бы она ни была. А детей можно защитить от смерти, а не от жизни…

Он позвонил в милицию и сообщил о том, что в своей машине обнаружил голову человека.

Потом спустился вниз и закурил сигарету. Ему уже скоро надо было выезжать в больницу, и оставалось только надеяться, что по «убойному» вызову милиция приедет быстро.

Мальчики явно посмотрели в пакет, пока Скелет звонил по телефону. Теперь их трясло от возбуждения, но они не уходили, молчали, иногда перешептывались.

Скелет думал о двух вещах одновременно. Во-первых, ему было жалко Клоуна. Он ощущал свою вину за его гибель. Он заставил Клоуна отступить от правил. Кстати, Клоун мог его убить тогда, в котельной. Он не сделал этого. «У него осталось двое детей», — вспомнил Скелет. Навестить их и отвезти им денег?

Нет, это глупо, опасно и ненужно. А деньги у семьи Клоуна есть и свои. Наверняка, большие деньги. А заменить двум детям отца Скелет все равно не мог.

Кто-то проследил за действиями Клоуна. Видимо, те самые монстры следили за тем, как ночью Клоун приехал по их вызову и забирал оставленные ими трупы. Они увидели, как приехал Скелет, как Клоун ему все показал и как Скелет поехал следом в котельную.

И монстры поняли, что Клоун предал их. Что он продал их Скелету. Потом они выследили самого Скелета и, вот, дали ему понять, что его игра раскрыта…

Итак, что означает это послание? Что должен понять Скелет? Что он «раскрыт». Что за ним следят, и про него все известно — где живет, какую имеет машину. И что он интересуется трупами. Одним словом, что про него все известно.

Заодно, голова Клоуна служит предостережением. С ним самим сделают то же самое, если он будет продолжать вмешиваться в это дело.

Приехала бригада милиции в «рафике». Трое мужчин, из которых один был в форме и двое в штатском.

Скелет предъявил им пакет, и один из оперативников взял его. Поднялись в квартиру Скелета. Одного из мальчишек послали за сбежавшим соседом, мальчик знал, из какой тот квартиры.

— Пойди, скажи, что милиция приехала, — объяснил ему Скелет. Сосед был нужен в качестве свидетеля того, что Скелет не имеет к пакету никакого отношения.

Явился сосед, глаза его бегали из стороны в сторону. Скелет сидел на кухне, и оперативник перед ним заполнял протокол опроса.

— Вы знаете этого человека? — оперативник кивнул на пакет.

— Нет, — отрезал Скелет.

— Вы никогда не встречали его раньше?

— Не помню, но думаю, что нет.

— Почему голову подбросили именно вам в машину?

— Не знаю, — пожал плечами Скелет.

— Где вы работаете?

— В охранной фирме, — Скелет сказал название фирмы. Оперативник задал ему еще много вопросов и лишь через полчаса своих усилий понял, что раскрыть дело «по горячим следам» не удастся.

Скелет на все отвечал лаконично «Нет» и «Не знаю»… Сосед и оба мальчика рассказывали, что пакет действительно подкинули в машину и Скелета при этом не было.

Оперативник вышел в комнату, оставив Скелета одного, потом вернулся. Наверное, он сверил его показания с показаниями других свидетелей. Все совпадало.

Оперативник был уже не очень молодой, и ему было совершенно понятно, что Скелет много знает и много мог бы рассказать о деле. Во всяком случае то, что голова оказалась в его машине не случайно было очевидно для офицера.

Но никаких «зацепок» не было.

— Я уверен, что вы знаете, кто это, — сказал наконец оперативник, пристально глядя в лицо Скелету. Но это не подействовало. Тот просто пожал плечами и сделал непонимающее лицо.

Разговор был неприязненным. Оперативник понимал, что Скелет многое скрывает, а Скелет понимал что оперативник это понимает… Как в старом еврейском анекдоте: «Рабинович делает вид, что делает вид».

Тот факт, что Скелет сам вызвал милицию свидетельствовало в его пользу, как и все остальное. Было ясно, что во всяком случае, непосредственного отношения к убийству он не имеет.

«Опять эти мафиозные разборки, — с тоской подумал пожилой оперативник. — У них сам черт ногу сломит, кто их разберет… Кто кого и за что. И кому подкинули…»

Оперативник любил вызовы на другие убийства, на те, к которым он привык в молодости. Те убийства он «раскручивал» за один час. Муж и жена — алкоголики выпили две бутылки политуры, после чего жена оказалась убита ударом пустой бутылки по голове… Кого хватать? Мужа, потому что кто же еще мог это сделать? Два часа допроса, отпечатки его пальцев на горлышке бутылки и показания соседей о том, что в комнате раздавались дикие крики семейной ссоры… Вот и все. Признание на столе, и все подписано дрожащими с похмелья руками…

Раскрываемость — сто процентов. Любо-дорого. Вот такие убийства любил пожилой оперативник. А сейчас такая свистопляска пошла — какие-то головы, машины, сотрудники охранных фирм. Нет, то ли дело раньше были времена.

Бригада уехала только через час, пообещав, что еще могут вызвать на допрос для дачи дополнительных показаний.

— Пожалуйста, — ответил Скелет вежливо. Ищите, голуби, ищите…

Он собрался и поехал к больнице. Все мысли его были полны раздумьями о том, что же теперь будет происходить. Знают ли бандиты о том, что он караулит их по ночам?

Вообще-то все развивалось как положено. То, что убили Клоуна и голову бросили в машину Скелета, говорило о радостном — о том, что он не ошибся, что он был прав и что он идет по верному следу. Иначе его бы не пытались запугать.

Если бы бандиты получили профессиональную консультацию у психолога Виктора Васильевича, то он сказал бы им, что они сделали глупость. Не стоило пугать Скелета.

Многие люди бояться угроз. Но только не Скелет, не его психологический тип. Угрозы действуют на нормальных людей. А Скелету нужно было все время ощущать свою полноценность, и для этого он просто настоятельно нуждался в том, чтобы совершать все время какие-то геройские поступки. Риск и опасность были необходимы ему как воздух.

Чем страшнее опасность, которую нужно преодолеть, чем гибельнее обстоятельства, чем безрассуднее выглядят его поступки, тем комфортнее ощущал себя Скелет. Это было условием его существования. Он был как бабочка — чем ярче огонь, тем охотнее он летел на него…

Лена и Гриша приехали поступать в Университет. Они познакомились на третий день, после того, как их в качестве абитуриентов поселили в студенческом общежитии.

Лена закончила школу в своем Пскове, и родители насилу отпустили ее в Петербург одну. Мама, впрочем, обещала к началу экзаменов приехать, ей обещали дать отпуск на работе.

Скорее всего, шансов поступить у Лены было очень мало, она и сама это понимала. Во-первых, девушек вообще не любят принимать в вузы, а в престижные — особенно. Во-вторых, она выбрала себе филологический факультет, где очень высокий конкурс.

Но ей очень хотелось попробовать свои силы, попробовать что-то сделать перед тем, как сдаться и поступить в местный педагогический институт. У нее была серебряная медаль за окончание школы, но Лена и ее родители прекрасно понимали, что псковская серебряная медаль — это детские игрушки, а приемные экзамены в Петербургский университет — это настоящая реальная жизнь.

— Отчего же не попробовать, — в конце концов сказал папа, вздохнув. — В наш педагогический ты всегда успеешь поступить.

И Лену снарядили сдавать экзамены в университет.

Она поселилась в общежитии и стала готовиться, ходить на консультации. И на третий день встретила Гришу. Она заваривала себе чай на большой студенческой кухне в конце коридора, а он вышел туда с половником лапши.

Гриша приехал из Пятигорска и поступал тоже на филологию. Только он был постарше Лены, уже после армии.

Где еще и знакомиться двум молодым людям, как не на кухне студенческого общежития, и когда же еще, как не летом, во время подготовки к вступительным экзаменам?

— У тебя больше шансов поступить, — завистливо сказала Лена. — Ты — мужчина, и ты после армии.

Гриша засмеялся и ответил, что обе эти вещи — не его заслуга… И мальчиком он родился не по собственной воле, и в армию его «забрили» не по его желанию…

— Ты уже видела, как разводят мосты? — спросил он Лену. Последние две минуты он лихорадочно соображал, какой придумать предлог, чтобы погулять с этой красивой девушкой…

— Нет, — призналась Лена и, потупясь, добавила. — Я бы очень хотела посмотреть. Говорят, что это очень красиво.

Она все ждала, когда Гриша придумает предлог, и вот теперь обрадовалась, что он не растерялся и придумал такой замечательный повод погулять вдвоем по романтическим местам Питера…

— А ты не боишься ночью гулять? — спросила Лену подружка-соседка по комнате, когда девушка стала собираться.

— Нет, конечно, — ответила Лена и с гордостью добавила: — Этот Гриша такой сильный. Он же в армии служил.

Молодые люди доехали до Невы и остановились на Стрелке. Благоухала свежеподстриженная зелень, как будто нехотя сворачивались на ночь лепестки роз на кустах.

Грозно смотрели на молодых людей обшарпанные морды античных богов с Ростральных колонн.

— Мосты будут попозже разводить, — сказал Гриша. — Давай пока пойдем вот туда. — И он повел Лену через мост Строителей на Петроградскую сторону.

— А как мы будем добираться потом обратно? — спросила Лена. — Ведь уже почти час ночи, метро не ходит.

Кругом сгущалась мгла, но они знали, что скоро начнет рассветать. И в лучах солнца будут особенно красивы и величественны разведенные половинки мостов через широкую Неву…

— А нам и не нужно, — ответил залихватски Гриша. — Мы спокойно дождемся утра и поедем в общагу.

— А что мы будем делать так долго? — поинтересовалась Лена. Она на самом деле не понимала, что можно делать всю ночь, если не спать. Ведь посмотреть на разведенные мосты можно за двадцать минут…

У Гриши воображение было больше развито. Да он ведь был и постарше.

— Мы будем целоваться, — сказал он и хитро взглянул на Лену. Та зарделась, хотя он этого и не заметил. Было темновато. Лена промолчала. Если быть совершенно откровенным, то ей и в самом деле хотелось целоваться.

Теперь, когда Гриша произнес это вслух, она вспыхнула, но явственно ощутила, что он выразил и ее желание.

Да и то сказать… Она скорее всего не поступит, и скоро ей придется ехать обратно в скучный Псков, к папе и маме. А тут есть возможность получить приятные воспоминания на всю жизнь.

Она будет вспоминать это очень долго. Как была теплая летняя ночь в волшебном Петербурге, и где-то недалеко от невской глади она целовалась всю ночь напролет с красивым интересным юношей.

Потом она приедет сюда через много лет, наверное, с мужем и детьми. Они будут гулять по городу, ходить по музеям, а она, Лена, иногда втайне от всех будет вспоминать эту сказочную ночь.

— Мосты будут разводить через полчаса, — сказал Гриша. — Есть предложение купить бутылку лимонада и пойти посидеть где-нибудь на лавочке. А потом мы сразу пойдем к мосту и будем глядеть.

Лена поняла, что он имеет в виду, когда говорит «посидеть на лавочке», но не стала возражать. А маме об этом можно и не рассказывать. Просто скажет, что ходила смотреть, как разводят мосты, и все…

В киоске, работающем всю ночь, они купили бутылку пепси-колы, а стоило им пройти еще пятьдесят шагов, как Гриша указал на скамейку, которая одиноко стояла у самого края тротуара. Но на проезжей части было совершенно пустынно, и никого не было вокруг.

Они сели на лавочку, и Гриша ловко открыл зашипевшую бутылку о железный край скамейки. Он даже подумал, что было бы очень эффектно открыть бутылку зубами и тем поразить воображение девочки, но потом передумал. Вдруг он порежет губу, а ведь ему еще предстоит целоваться?

Лена отпила глоток и уже хотела передать бутылку Грише, как он тут же обхватил ее руками и, крепко прижав к себе, со всего размаху, молодецки поцеловал в губы…

Это было немного слишком неожиданно, и в таком поцелуе не хватало романтичности, однако Лена не стала возражать и нерешительно обвила его за шею руками.

До этого ей приходилось целоваться только один раз, да и то с собственным одноклассником, которого она знала Бог знает сколько времени. Это было совсем не интересно, и Лена рассматривала тогдашние робкие неумелые поцелуи просто как пробу сил. Или «пробу пера», как говорят писатели. Она ведь собиралась стать филологом и знала подобные выражения…

Мысли все равно не оставляли ее. Уж очень она была рассудочная девочка. Во время поцелуев она думала о том, какой на самом деле это волшебный вечер. «Я в Петербурге, — думала она. — Здесь ходили по улицам Достоевский и Гончаров, Пушкин и Гоголь… Сколько героев и героинь русской литературы проходили по этим улицам. Наверное, где-то тут жила Неточка Незванова, где-то здесь князь Мышкин гулял с Настасьей Филипповной…»

Знала бы она, что почти напротив того места, где они целовались сейчас с Гришей, находится Лебяжья канавка, в которой, как известно, утопилась Лиза из «Пиковой дамы»…

Лена этого не знала и так и не успела узнать никогда. Потому что внезапно над ними с Гришей раздался мужской голос:

— Тихо. Встать.

Лена открыла глаза, которые по всем правилам девичьих поцелуев держала закрытыми, и увидела прямо над собой нависшую мрачную фигуру. Гриша отпрянул от нее и вскочил.

Он решил, что сейчас произойдет обычная история. Он целовался с девушкой на скамейке, и подвалили местные хулиганы. Сейчас будет «разборка», то есть драка руками и ногами.

К таким вещам Гриша был вполне привычен и даже рассматривал подобные драки как наилучший способ доказать девушке свою силу и мужественность.

Он знал это по опыту — когда девушка видит, как ты мастерски и бесстрашно бьешь двоих, а то и троих пьяных хулиганов, она влюбляется в тебя бесповоротно.

«Только бы у них не было ножей», — подумал Гриша машинально. Он служил в десантных войсках, а до этого ходил в секцию карате, так что и ножи ему были не очень страшны, но все же…

Рядом со скамейкой стояла машина. Дверцы ее были открыты. В машине сидел водитель, а двое мужчин стояли рядом с лавочкой и спокойно смотрели на молодых людей.

Гриша уже приготовился к драке и слегка развернул корпус, чтобы сразу ударить ногой. Но оба мужчины явно не собирались его задирать и вообще применять физическую силу.

— Садитесь в машину, — сказал одни из них. Только сейчас Гриша заметил, что это не юноши, а совершенно зрелые мужики довольно солидного вида. Такие обычно не затевают уличные драки.

— Зачем? — спросил Гриша в наступившей тишине. И решительно добавил: — Никуда мы не сядем. Мы не сделали ничего плохого. Ни вам, ни вообще.

Последние слова он сказал на тот случай, если эти мужики — милиция в штатском… Он готовился к конфликту. Но ничего такого не произошло.

Мужики, казалось, были готовы ко всему, ко всем неожиданностям.

— Садитесь, — твердо сказал первый мужчина, и в руке у него появился пистолет. Он поднял его и направил ствол прямо в лицо Грише.

«Это не газон, а настоящий, — сразу понял юноша. — А даже если и газон, то с такого близкого расстояния выстрел будет почти смертельный…» Он беспомощно оглянулся вокруг. Улица была пуста, как и прежде. Но подъехавшие были торопливы.

— Быстро, кому сказано, — прикрикнул второй мужчина и схватил за руку сжавшуюся на скамейке Лену. Девушка была ни жива, ни мертва. Она только пискнула и задохнулась от страха. У нее даже не хватило сил закричать.

Второй мужчина тоже поднял руку, и в ней также оказался пистолет.

— Мозги вышибем, — прошипел он. Теперь Гриша остался один на один с двумя направленными на него пистолетами. Драться в таких условиях он не мог. Это была не просто драка, в которой можно показать свою удаль. С пистолетами не подерешься.

Лену уже тем временем заталкивали в машину, на заднее сиденье. Она молчала.

Эх, если бы хоть кому-то показаться в тот момент на улице… Они бы оба закричали, и одному Богу известно, что бы тогда произошло. Может быть, мужики и не решились бы затевать на улице стрельбу и потасовку. Может быть, они бы тогда просто вскочили в свою машину и уехали.

Но была ночь. Скоро должны были разводить ближайший мост через Неву. С соседней улицы доносилось пьяное пение. Это какая-то компания направлялась к набережной.

Гриша вздохнул и покорно полез в машину. Ему почему-то показалось, что с этими мужчинами лучше не связываться. Только он не мог понять, что им от него нужно.

Если они хотят поймать и изнасиловать девушку, то зачем им тогда нужен Гриша? Если бы они хотели просто побить их, то зачем куда-то везти? Ограбить их? Но они явно очень молодые люди, небогато одетые, и что с них могут получить трое людей с пистолетами и на дорогой машине?

Гришу и Лену посадили на заднее сиденье и тесно прижали друг у другу. Они почти слепились телами, потому что по бокам их сдавили севшие мужики. Машина рванула с места и помчалась.

— Все в порядке? — спросил тот, что сидел за рулем.

— Нормально, — односложно ответил другой. Машина неслась по спящим улицам города. Выскочили на мост, пересекли Неву. Перед глазами юноши и девушки промелькнула панорама невской набережной.

— Куда вы нас везете? — спросил сдавленным голосом Гриша.

— Уже недалеко, — ответил один из мужчин и вдруг хихикнул странно. — Все скоро закончится. Не волнуйтесь. Это будет недолго.

— Что будет недолго? — спросила вдруг Лена. Она уже тысячу раз пожалела, что пошла гулять по ночному красавцу-Петербургу, а не осталась в общаге учить экзаменационный материал.

— Все будет недолго, — ответил один из похитителей. — Глазом моргнуть не успеете.

Наступила тишина, ничего было непонятно. Куда их везут? Зачем?

— Вот что, ребятки, — вдруг обратился к ним один из мужиков. — У вас как обстоит дело со здоровьем? Не жалуетесь на здоровье? — Голос его был спокойный, и вопрос о здоровье звучал даже очень дружелюбно. Во всяком случае заинтересованно.

«Если бы хотели убить, то не спрашивали бы о здоровье», — промелькнула надежда у Лены. И она ответила, стараясь говорить ровно:

— Не жалуюсь. Все нормально.

— А у тебя, парнишка? — спросили Гришу. Он ничего не ответил, промолчал.

— А почки у тебя здоровые? — поинтересовались у него. — Не болят? Если болят, то ты скажи лучше.

— Что вам мои почки? — ответил наконец Гриша. — Что вам от нас надо?

— Если больные почки, то ты скажи, мы тогда подумаем, — посоветовал ему водитель со своего места.

— Здоровые почки, — отрезал Гриша. — Я только что из армии.

— Ах, ты из армии? — засмеялся один из мужиков сбоку. — Это хорошо. Здоровый, значит, парень. Молодец.

Потом он взглянул на Лену опять:

— А как у тебя с глазками, красавица? Зрением не страдаешь? Что-то у тебя очков нету. Сейчас многие девушки в очках ходят…

— Мне не надо очков, — с достоинством произнесла Лена. — Я все хорошо вижу.

— Ну и тем лучше, — удовлетворенно вздохнул мужчина. Потом помолчал и добавил: — Глазки у тебя красивые. Как будто мы специально выбирали.

— Что выбирали? — не поняла Лена.

— Да глазки такие. Прямо как василечки, — сказал мужчина. Больше Гришу с Леной ни о чем не спросили. Они сидели, прижавшись друг к другу, и ждали, когда же их привезут на место, куда там их хотят отвезти… Привезут, и тогда хоть что-то проясниться.

На широкой и длинной улице их машину вдруг остановил патруль ГАИ, неизвестно откуда выскочивший. Он обогнал машину и приказал остановиться. Улица была пустынная, и ГАИ на всякий случай тормозило едущие редкие машины.

— Если пикните — сразу перо в бок, — пригрозил один из мужчин и продемонстрировал длинное и очень острое лезвие, которое уперлось в бок Грише. Со стороны Лены показалось почти такое же лезвие…

— Молчите, понятно? Тогда вам потом ничего не будет, — добавил мужчина мрачным тоном.

Юноша и девушка промолчали. Все было достаточно красноречиво. Гаишник вылез из машины, подошел к водителю, заглянул в салон и потребовал права.

Водитель вылез со своего сиденья, они несколько минут о чем-то говорили с сержантом, отойдя на несколько шагов.

Гаишников было двое. Один топтался возле своей машины и пытался прикурить. Спички у него все время гасли, не хотели загораться, и он был полностью поглощен этим занятием.

Сержант, проверявший документы у водителя, был немолодым человеком с неприятным замкнутым лицом. Гришу все время подмывало крикнуть что-нибудь, позвать на помощь. Он хотел крикнуть, что они в опасности, что их схватили и везут неизвестно куда…

Лена смотрела на Гришу и все ждала, закричит он или нет. Ей очень хотелось, чтобы все закончилось, чтобы их отпустили. Они же не сделали ничего дурного.

Вот сейчас милиционер что-нибудь заподозрит, попросит всех выйти из машины, и тогда можно будет что-нибудь сделать. Попытаться привлечь к себе его внимание, или убежать, например…

Но милиционер спокойно о чем-то говорил с водителем и не обращал больше внимания на тихо сидящих в машине людей.

Если крикнуть ему из машины, подумал Гриша… Что крикнуть? Например: «Помогите!» Или: «На помощь!»

Что тогда будет? Будет «перо в бок». Причем немедленно. Гриша ощущал, как сквозь куртку ему в бок тычется заостренное лезвие. А милиционер? А что милиционер? Он может вообще не услышать крика, не обратить внимания…

В крайнем случае, если даже он спросит, что это за крики из машины, его собьют с ног и уедут. Пока он поднимается, пока его напарник заведет мотор…

Нет, кричать нельзя. А так хотелось. Спустя полминуты водитель вернулся в машину и, криво улыбаясь, сказал:

— Пересядь на переднее сиденье, — обращаясь к одному из сидящих сзади мужиков.

— Зачем? — подозрительно спросил тот, не двигаясь с места и все по-прежнему тыча свое шило в бок Лене.

— Я говорю — пересядь быстро, — повысил голос водитель, и стало ясно, что он очень взволнован. Мужик пересел. Машина тронулась, быстро набирая скорость.

— Ну, что? — спросили у водителя его товарищи.

— Оштрафовал на десять тысяч, — отрывисто произнес водитель и захохотал негромко и нервно. — За то, что четверо на заднем сиденьи сидят.

— И все? — уточнил один из мужчин.

— Как видишь, — ответил водитель и снова засмеялся. Шея его вспотела от напряжения.

— Ну, теперь все, — облегченно сказал мужик, сидевший рядом с Гришей. — Теперь уже почти приехали.

Машина действительно ехала по тенистой улице, засаженной деревьями, свесившими свои кроны над проезжей частью, и притормаживала.

— Глаза будем завязывать? — спросил водитель, кивая на Гришу и Лену.

— Зачем? — вяло ответил один из мужиков. — Они ведь ничего и никому потом не расскажут. Правда? — он взглянул на молодых людей и засмеялся жизнерадостно.

Их вывели из машины и ввели в здание, которого они не успели рассмотреть. «Боже, — подумал Гриша, увидев темный сводчатый коридор и осклизлые стены. — Почему я не закричал тогда, в машине, когда рядом был милиционер?» Теперь ему стало ясно вдруг, что ничем хорошим эта поездка не закончится. Лучше уж было рискнуть и кричать, чем сейчас быть просто так убитым в этом вонючем коридоре.

Додумать до конца эту мысль он не успел, и может быть, к лучшему. Потому что почти тотчас же его ударили сзади по затылку чем-то тяжелым, и он потерял сознание.

Лена, шедшая сзади, увидела, как мужчина, сопровождавший Гришу, чуть отступил и, пропуская его вперед, размахнулся и изо всех сил ударил его по голове дубинкой, которую мгновенно выхватил из-за пазухи…

Лена закричала, невольно сделала шаг вперед и споткнулась о тело лежащего на каменном полу Гриши.

— Не кричи так громко, — сказал мужчина, твердо беря ее за локоть. — Ты ведь будешь послушная девочка, правда?

Он заглянул ей в глаза и добавил весело:

— Какие у тебя красивые глазки, деточка.

— Что вам надо от меня? — спросила его Лена, едва выговаривая слова, потому что ее колотил озноб от накатившего на нее страха.

Ее затащили в комнату, где она увидела два стоящих рядом операционных стола.

— Ложись вот сюда, и все будет хорошо, — приказали ей, но Лена, уже ничего не соображая, металась раненым зверем и пыталась вырваться из державших ее рук. Чувство отчаяния охватило ее. Так кричит пойманный зверь, когда он уже осознал шестым чувством, что спасения нет.

Лену повалили спиной на стол и, мгновенно закатав рукав джемпера, сделали укол в вену. После этого девушка затихла.

Ярко горела лампочка под потолком. Двое мужчин стояли рядом со столами. Гришу положили на второй стол, рядом с Леной, с его несостоявшейся подругой. С той, которая могла бы стать его возлюбленной, его невестой, его женой, матерью его детей…

Ему тоже сделали укол, но он уже был без сознания и этого не понял. Вошел человек в белом халате, осмотрел лежащие тела людей и хмыкнул.

— Двое? — спросил он отрывисто и деловито.

— Двое, — подтвердил один из мужчин. — Говорят, что здоровы. Мы спрашивали.

— А справку они не предъявляли? — захохотал человек в белом халате. Потом насупился и, доставая из кармана купюры, произнес:

— Вот вам за двоих. Когда будет нужна следующая порция, я вам позвоню.

— Здесь все? — спросил один из мужчин, пересчитывая деньги.

— Вы не в церкви, вас не обманут, — ответил ему человек в белом халате словами Остапа Бендера и опять засмеялся. Смеялся в этой комнате он один…

Люди ушли, и в комнате остались три человека. Один из них в белом халате и докторском белоснежном колпаке, а двое — лежали на операционных столах.

Тот, что был в белом халате, надвинул на глаза колпак, потом деловито наклонил над столом бестеневую лампу и подошел к зеркалу. Вглядевшись в свое отображение, он, казалось, остался удовлетворен увиденным.

— Здравствуйте, доктор, — сказал он своему отражению. — Готовы ли вы к ответственной операции?

И ответил себе же:

— Да, я готов. Все будет хорошо. Мои пациенты останутся довольны. — Потом поклонился зеркалу и, проигрывая стилетом, зажатым в руке, подошел к первому столу.

Держался он важно, старательно выпячивал вперед нижнюю губу, как, он прежде замечал, всегда делали известные хирурги.

Два человека ждали его, лежа на операционных столах. Комната была пуста, в ней были покрашенные казарменной зеленой краской стены и давно не беленый потолок. Голос человека в белом халате звучал гулко, как будто это был голос последнего человека в мире.

И на самом деле, он чувствовал, что один на всем белом свете. Человечества больше не осталось. Оно вымерло или погибло. Он не знал, что там точно случилось, но точно знал, что он — последний человек, оставшийся в живых. Последний великий хирург.

И он готовился к своей операции в полном одиночестве. Он сделал первый продольный разрез на белом обнаженном теле. Выступила кровь, хирург погрузил руки внутрь, ловко и небрежно, как хиропрактик. Быстро вытащил почку и бросил этот бурый комок в приготовленный контейнер с раствором. Потом проделал то же самое с другой почкой.

Он манипулировал с изяществом, наслаждаясь мощью и грациозностью своих движений. Он был один тут — царь и бог медицины, и никто не мог ему помешать.

Потом он перешел к следующему столу и с той же грацией проделал то же самое.

Затем быстро зашил сделанные разрезы. Он спешил, потому что с минуты на минуту должен был прийти окулист за глазами этих людей. У окулиста — особая специальность. Великий хирург хотел завершить свою часть работы в одиночестве, чтобы никто не помешал его величию, не поломал законченности процесса.

— Все ли прошло хорошо, доктор? — спросил он себя, подходя к зеркалу и снимая колпак.

— Операция прошла успешно, — ответил он себе же с легким полупоклоном. — Можете передать родственникам, что хирург доволен своей работой.

Потом человек в белом халате вдруг улыбнулся своему отражению и, глядя себе в глаза, раздельно и внятно произнес с убежденностью:

— Вы — великий врач, доктор.

И ответил на это с достоинством:

— Благодарю вас…

Тела лежали на столах безмолвно, быстро умирая от произведенного вмешательства и переставая быть людьми. Окулисту нужно торопиться, пока они еще люди. Через пятнадцать минут они уже станут не Леной и Гришей, а двумя холодными трупами.

Лена не поступит в университет. И не поступит в педагогический институт у себя в тихом Пскове. И не выйдет замуж, и не родит детей. Она не будет изменять мужу и ссориться со свекровью. А также не будет учить школьников русской литературе.

А Гриша не станет филологом и не уедет в аспирантуру за границу. И не будет отдыхать с семьей на Лазурном берегу, попивая легкое французское вино и соревнуясь в остроумии с коллегами.

Потому что они оба остались без обеих почек и без обоих глаз. И их изуродованные трупы были уничтожены особым способом, чтобы их невозможно было найти никогда. Как говорят медики — такое «несовместимо с жизнью»…

В двери входил окулист. Тела ждали.

* * *

Наступила суббота, и я, как обещал, повез Юлю на дачу. Никогда она не была любительницей природы. Юля была городским ребенком, а потом — городской девушкой. Ее не привлекало копание в земле и выращивание чего-нибудь на грядках.

В лесу ее кусали комары и мухи, трава была неровная, и по ней нельзя было ходить на каблуках.

Юля не любила дачу. Может быть, для городского жителя нужно, чтобы наступил какой-то определенный возраст, чтобы пришла любовь к природе. У Юли этот возраст не успел наступить.

Но сейчас она сама попросила повезти ее туда, в лес, на поле, где пахнут травы и цветы.

Я заехал за ней, и она встретила меня, уже готовая к поездке. Юля сидела у себя в комнате, напряженная, как струна. На лице ее были огромные совсем темные очки.

— Она ждет тебя уже давно, — шепнула мне Людмила, встретив в прихожей. — С самого раннего утра… Ну, поезжайте, только не возвращайтесь слишком поздно. А то мы с Геной будем волноваться.

Геннадий Андреевич стоял тут же. Я заметил, как сильно у него поседели волосы за последнее время. Что ж, у каждого своя реакция на то, что произошло с Юлей. Людмила вдруг бросилась в религию, то есть в нечто, доселе для нее вовсе не существовавшее. А Геннадий поседел.

— Как дела? — спросил он у меня, и я сразу его понял. Он спрашивал, как вдет расследование. Он потому и вышел в прихожую, чтобы задать этот лаконичный вопрос.

— Он почти нашел, — ответил я одними губами, чтобы нас не слышали женщины. Может быть, я не был так уж уверен в том, что Скелету удастся довести дело до самого победного конца, но мне вдруг захотелось сказать Геннадию что-нибудь приятное, хорошее. Или я сам хотел так думать, не знаю. Глаза Геннадия, обычно тусклые и бесцветные, вспыхнули незнакомым мне огоньком.

— Денег ему больше не нужно? — спросил он меня так же беззвучно.

— Пока нет, — успокоил я его. — Только у него есть к нам с вами одно предложение. Я вам потом расскажу.

— Нет, сейчас, — заявил решительно Геннадий Андреевич и потащил меня в комнату, гае никого не было. — Людмила, он сейчас освободится! — крикнул он жене, кивая на меня. А когда мы остались одни, уставился в меня своими горящими теперь глазами и возбужденно сказал:

— Ну же! Не томите!

Я рассказал о том, что Скелет выдвинул предложение не столько убить тех, кого он поймает, сколько постараться вытряхнуть из них деньги на операцию для Юли.

— Нужно пятьсот тысяч долларов, — пояснил я. — Вот Скелет и предлагает «вынуть» эти деньги из самих бандитов. Даже не у них, потому что они могут и не иметь таких денег, а через них выйти на главных людей.

— А потом — убить, — решительно сказал Геннадий. Он помолчал с полминуты, глядя в окно и добавил: — Отнять деньги и вылечить Юлю — это отлично. Да что там — это великолепно. Но убить надо обязательно.

— Вот уж не думал, что вы такой кровожадный, — заметил я. — Ведь если Юля опять будет видеть, то наша проблема решится…

— Вы что — младенец? — окрысился Геннадий. — Разве вы не хотите подумать о других людях? Бог знает сколько людей они убили таким образом. Юля спаслась непонятно каким чудом… Это уж просто так вышло, что мы с вами имеем возможность нанять этого вашего Скелета и получить сатисфакцию. А другие люди не имели и не имеют такой возможности. Нет уж, мы обязаны подумать и о других несчастных тоже. О тех, кому уже никто не поможет. Они должны быть отомщены.

Геннадий взглянул на меня и, поняв, что слишком много говорит о мести, заметил:

— Кроме того, тут есть главный вопрос… Эти твари не должны жить на белом свете. Они подлежат уничтожению.

— И мы выступим в качестве санитаров природы? — усмехнулся я. На самом деле мне нравилась эта идея. Бывший партийный бонза и педераст, криминальный доктор и сильно замаранный частный детектив объединились, чтобы выступить санитарами общества… Это сильно…

Геннадий Андреевич потупился и сказал тихо:

— Знаете, был такой партийный лозунг в свое время: «Кто, если не ты?» По-моему, хороший лозунг. Вы ничего не имеете против?

Я никогда ничего не имел против партийных лозунгов. Не имел и сейчас.

— Пятьсот тысяч нам даже не нужно, — сказал Геннадий. — Сто тысяч мы с вами вполне наберем, если вы согласны войти в долю… А вот четыреста нам не помешают.

Больше мы с ним не обсуждали эту проблему. Людмила помогла Юле сойти по ступенькам лестницы на улицу и усадила ее в машину. Мы поехали.

— Мама теперь каждый день ходит в церковь, — сказала Юля, когда мы ехали по шоссе на Осиновую Рощу. — А к нам в дом зачастили всякие старушки. Некоторые очень сочувствуют и переживают, а некоторые — очень противные.

— Как и все люди, наверное, — заметил я. — А чем ты занимаешься целыми днями?

Улыбка тронула Юлины губы.

— Я нахожусь в долине смертной тени, — ответила она спокойно. — В долине смертной тени ничем не занимаются. Там только видят чудесные сны.

— Ты принимаешь таблетки? — уточнил я и тут же вспомнил, что они должны были уже закончиться, но Юля не просила меня принести ей еще. Может быть, они с Людмилой нашли еще какой-то канал, чтобы получать их?

— Нет, у меня больше нет в этом никакой необходимости, — сказала Юля. — Вообще, теперь я понимаю, какая я была дура прежде. Я одурманивала себя наркотиками в то время, как жизнь была так полна, так прекрасна… Все начинаешь ценить только потом, когда этого лишаешься. Но таблетки мне стали больше не нужны. У меня появилось столько других возможностей.

— Каких? — не понял я, и Юля, промолчав, сказала:

— Даже не знаю, как тебе это объяснить… Я ведь уже говорила тебе, что у меня открылось внутреннее зрение. Если Бог что-то отнимает у человека, он обязательно дает что-то взамен. Просто люди иногда не замечают этого.

— Но не Бог отнял у тебя глаза, — сказал я. — Это сделали люди, причем какие-то полные подонки. Вовсе не Бог.

— Мама теперь тоже так говорит, — сказала Юля. — Но это одни отговорки. Ничего не происходит на земле без Божьей воли. Странно говорить, что Бог всемогущ и не признавать того, что без Его воли ничто не может случиться. Так что эта уловка не проходит… Так вот, я говорила о том, что Бог дал мне взамен внутреннее зрение. Стоит мне потрогать человека, и я уже очень многое о нем чувствую. В этом нет никакого чуда, я думаю. Потому что я не знаю, а именно чувствую другого… И я способна чувствовать про других людей на расстоянии. Вот недавно я буквально увидела вдруг, как мама лежит где-то на земле, и почувствовала, как ей больно. Когда мама пришла домой из церкви, она рассказала, что у нее по дороге подвернулся каблук и она очень больно упала на кривом тротуаре.

— И что же ты чувствуешь про меня, например? — спросил я, не ожидая услышать в ответ никакого откровения.

— О, — сказала Юля и замолчала.

— Тебе нужно меня потрогать? — шутливо поинтересовался я и, оторвав руку от руля, положил на ее ладонь.

— О, — повторила бесстрастно Юля и убрала свою руку. Лицо ее оставалось спокойным, и это теперь нравилось мне больше, чем те минуты, когда она улыбалась. Улыбка у Юли была очень странная и страшная. Когда знаешь, что она слепая и вместо глаз у нее пустота под темными стеклами огромных очков, эта улыбка казалась совершенно сомнамбулической…

— Я и почувствовала, — произнесла наконец Юля тихим голосом. — Просто не имело смысла об этом говорить.

— Что ты про меня почувствовала? — удивленный, спросил я. Мне все еще не верилось, что то, что рассказывает Юля об открывшихся у нее способностях — правда.

— У тебя появилась женщина, — сказала она как бы нехотя. — Ты сошелся с ней совсем недавно, но она тебя уже очаровала. Ты хотел это от меня услышать? Или нужно сказать тебе что-нибудь еще?

Обескураженный, я молчал, напряженно глядя на дорогу. Миновали пост ГАИ в Осиновой Роще…

— Она блондинка, причем яркая, — продолжила Юля, но тут я прервал ее. Мне все же удалось взять себя в руки после шока, и я попытался управлять ситуацией.

— Не надо больше об этом говорить, — попросил я. Это и в самом деле было совершенно невыносимо.

— Конечно, не надо, — охотно согласилась Юля. — Кстати, я и не собиралась об этом говорить. Просто так вырвалось… Ты попросил сказать о тебе, вот я и сказала… Ты не расстраивайся, Феликс, я удовлетворена всем этим.

— Удовлетворена? — вздрогнул я при этом неожиданном слове.

— Ну да. В конце концов, я ведь сама попросила тебя завести себе другую женщину, — подтвердила Юля. — Мне так легче с тобой общаться. Да, именно легче, — повторил она, подумав мгновение.

— А мама и в самом деле стала очень верующей, — сказала Юля, переводя разговор на другую тему. — Папе это совсем не нравится, только он ничего не говорит об этом, а я не спрашиваю, почему.

— Ну, он все-таки бывший партийный работник, — сказал я.

— Нет, — засмеялась странным смехом Юля. — Не поэтому… Он не смеется над мамой, но не одобряет. Особенно его раздражает один священник. Он к нам заходил пару раз и со мной разговаривал. Кстати, он подтвердил твои слова о том, что «долина смертной тени» из Библии — это о смерти, а не о слепоте. Так что ты, оказывается, знаток Библии, Феликс… Так вот, я разговаривала с этим священником, он такой старенький и очень добрый. Я это почувствовала. А папа его прямо терпеть не может. На дух не переносит. Когда тот в последний раз пришел, папа даже ушел к себе в комнату и хлопнул дверью перед самым его носом.

— У папы была трудная жизнь, — сказал я, стараясь быть справедливым и посмотреть на Геннадия другими глазами. За последнее время мне действительно стали открываться в нем какие-то совсем другие, неожиданные черты.