Возмездие (fb2)

Книга 233580 устарела и заменена на исправленную

- Возмездие 4.07 Мб, 312с. (скачать fb2) - Семен Кузьмич Цвигун

Настройки текста:




Цвигун Семен Кузьмич. Родился в 1917 году. Активный участник Великой Отечественной войны и партизанского движения. Кандидат в члены ЦК КПСС, генерал армии, Герой Социалистического Труда.

Автор книг «Тайный фронт», «Мы вернемся» и др.

Лауреат премии Ленинского комсомола и Государственной премии РСФСР.

От автора

Дорогой читатель, я принадлежу к поколению людей— ровесников Великого Октября. Мне, как и большинству моих сверстников, выпала большая честь в суровую годину военных испытаний участвовать в боях на фронтах Великой Отечественной войны и в работе по организации партизанского движения. С той огненной поры, со Дня Победы, прошло более тридцати пяти лет.

В результате настойчивой, неустанной борьбы нашей родной Коммунистической партии, ее ленинского Центрального Комитета, Политбюро во главе с выдающимся партийным и государственным деятелем современности Леонидом Ильичом Брежневым советский народ живет в условиях мира, успешно трудится над созданием коммунистического общества.

На дорогах войны мне пришлось ежедневно встречаться с мужеством, отвагой и героизмом красноармейцев, командиров, политработников Красной Армии и Военно-Морского Флота, разведчиков, контрразведчиков, партизан и подпольщиков. Многие из них не дожили до нашей славной победы над врагом.

Героические подвиги советских воинов всегда будут жить в памяти народной. Они зовут сегодняшние поколения к новым героическим свершениям. Память о каждом погибшем для нас священна.

Советская литература и искусство в художественных образах воссоздавали и продолжают воссоздавать героическую картину великого подвига всех народов нашей Родины в борьбе с фашизмом. Тема эта поистине неисчерпаема.

Чем дальше неумолимое время отделяет нас от прошедшей войны, тем настойчивее желание поведать современнику о бесстрашии советских бойцов, их мужестве и героизме в борьбе против гитлеровской Германии, об их беспредельной преданности Коммунистической партии и народу.

Это побудило меня взяться за перо и рассказать о создании и деятельности в тылу гитлеровских войск отряда особого назначения Красной Армии, который в сложных условиях выполнял задания командования по сбору ценной разведывательной информации, наносил дерзкие, ощутимые удары по важным объектам, коммуникациям и живой силе противника.

Трилогия «Фронт без флангов», «Фронт за линией фронта» и «Фронт в тылу врага»— это киноэпопея о героическом подвиге советского народа на фронте, в тылу врага. Это киноповествование рассказывает о том, как в грозные дни смертельной опасности для нашей Родины ваши отцы, матери, братья и сестры, мои сверстники, испытывая неимоверные трудности и лишения, не щадя своей крови и самой жизни, проявляли чудеса храбрости, героически сражались с заклятым врагом, чтобы отстоять честь, свободу и независимость народов нашей страны. Фашисты задались целью уничтожить наше родное Советское государство, разрушить наши города и села, фабрики и заводы, растоптать нашу вековую культуру, уничтожить цвет нации, а уцелевших советских людей превратить в рабов немецких князей и баронов.

Выполняя свои преступные планы, гитлеровское командование тайно сконцентрировало у наших границ 170 своих лучших дивизий, внезапно и коварно вторгшихся в нашу страну.

«С рассветом 22 июня 1941 года регулярные поиска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтики до Черного моря…».

Это — суровые, по-фронтовому лаконичные строки из самой первой сводки Главного командования Красной Армии.

Первыми грудью своей встретили фашистских агрессоров пограничники. Они, как былинные богатыри, встали на пути гитлеровцев, проявляя высочайшие образцы мужества, отваги, невиданной стойкости. Ни одни пограничник не покинул поля боя без приказа. Ни одни пограничник не был убит в спину. Впоследствии, уже после войны, на месте раскопок сражавшихся застав не было найдено ни одной винтовки, в магазине которой остался хотя бы один-единственный патрон. Не было найдено гильзы, в капсулу которой не впечатался бы след от удара бойка.

Двенадцать суток отражала непрерывные атаки озверелого врага застава Алексея Лопатина. С пением «Интернационала» пошли в свою последнюю атаку бойцы заставы, которую возглавлял коммунист Федор Морин. В историю Великой Отечественной войны золотыми буквами вписаны героическая оборона Брестской крепости, легендарные контрудары под Перемышлем, на Дунае, под Ельней и другие. Можно без преувеличения сказать, что каждая пограничная застава представляла собой Брестскую крепость в миниатюре. Так славные сыны советского народа, воспитанные и закаленные Коммунистической партией, выполняли ленинские заветы о защите социалистического Отечества.

Война, навязанная нам гитлеровскими агрессорами, была суровой, жестокой и длительной. Коммунистическая партия подняла всех советских людей на всенародную борьбу за победу нашего правого дела. Война стала поистине Великой Отечественной. В грозное для советской Отчизны время Коммунистическая партия и Советское правительство приняли ряд чрезвычайных мер по мобилизации всех ресурсов государства для отражения агрессии, коренной перестройки жизни и деятельности страны на военный лад. ЦК ВКП(б) в первые же дни войны разработал и обнародовал боевую программу защиты завоеваний Великого Октября. Эта программа организации отпора врагу была изложена в Директиве Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 года партийным и советским организациям прифронтовых областей. Главные ее положения были затем развиты в выступлении И. В. Сталина по радио 3 июля и конкретизированы в ряде последующих решений партии и правительства. Они легли в основу всей организаторской и идеологической работы партийных, государственных, профсоюзных, комсомольских и других организаций. Перед Красной Армией ставилась задача измотать и обескровить немецко-фашистские войска, разгромить и изгнать их с советской земли, помочь народам Европы сбросить фашистское иго.

Титаническая деятельность партии по превращению страны в единый боевой лагерь давала эффективные, плодотворные результаты.

Красная Армия, проявляя чудеса героизма и отваги, оказывала яростное сопротивление врагу. На огромной территории развернулись упорные крупномасштабные сражения с противником. В боях перемалывалась вражеская пехота, горели немецкие танки, падали на землю сбитые советскими соколами «юнкерсы» и «мессершмитты». Но коварный враг, используя фактор внезапности, имея численное превосходство в войсках и технике, обильно устилая нашу землю своими трупами, остервенело рвался вперед.

В этой сложной обстановке ленинская партия укрепляла наши Вооруженные Силы, переводила экономику страны на военные рельсы и тем самым сорвала расчеты гитлеровцев.

На фабриках и заводах, шахтах и нефтепромыслах, на железнодорожном, водном и воздушном транспорте, на электростанциях, в научно-исследовательских институтах, в конструкторских бюро, в сельском хозяйстве советские труженики, напрягая все свои силы, отдавая весь свой талант и способности, днем и ночью, в зной и стужу трудились как подлинные герои. Лозунг «Все для фронта, все для победы над врагом!» овладел их сердцами и умом, стал нормой их повседневной жизни.

Коммунистическая партия выступила организатором борьбы советских людей в тылу фашистских оккупантов.

В Директиве Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 года указывалось: «В запятых врагом районах создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога складов и т. д.».

18 июля 1941 года ЦК ВКП(б) принял специальное постановление «Об организации борьбы в тылу германских войск». В нем нашла яркое и конкретное воплощение программа партии о превращении партизанской войны в подлинно массовое движение.

Считая развертывание партизанского движения важнейшим фактором разгрома гитлеровских оккупантов, ЦК ВКП(б) обязывал ЦК Компартий республик, крайкомы, обкомы и райкомы партии возглавить партизанскую борьбу. Для руководства партизанскими отрядами партия выделяла наиболее опытных, волевых, преданных делу коммунизма партийных работников. Уже в 1941 году борьбу советских людей в тылу врага организовали 18 подпольных обкомов и более 260 окружкомов, горкомов и райкомов партии. В дальнейшем сеть подпольных групп на оккупированной гитлеровцами территории непрерывно расширялась. Всего в годы войны в тылу врага действовало более 6200 партизанских отрядов и подпольных групп, в которых сражалось свыше миллиона партизан и подпольщиков — представителей всех наций и народностей нашей Отчизны.

Известно, что большинство партизанских отрядов и групп было создано в условиях вражеской оккупации. В первые месяцы войны некоторые наши воинские части, будучи окружены противником, сражались с гитлеровцами до последнего патрона, прорывали кольцо окружения и соединялись с частями Действующей армии или же создавали партизанские отряды, чтобы продолжать борьбу с ненавистным врагом. Эти партизанские отряды возглавляли коммунисты.

«Фронт без флангов» как раз и повествует о том, как из разрозненных групп, пробивавшихся из окружения, герой фильма чекист майор Млынский, опираясь на коммунистов, создает боевой партизанский отряд. Ситуация была исключительно сложной. Фронт откатился далеко на восток. Связи с Действующей армией отряд пока не имел. С боеприпасами и продовольствием было очень туго. Обоз с ранеными сковывал маневренность отряда. Прямое столкновение с противником было неизбежным. Но сила духа, неистребимая вера в победу удесятеряли силы отряда. Это чувство постарался выразить майор Млынский перед строем бойцов:

«Товарищи! Мы в окружении. Вокруг нас фашисты. Но мы на родной земле. Мы — бойцы регулярной Красной Армии. В руках у нас оружие, и для нас нет и не может быть окружения. Ни жизни спокойной, ни чудесной выручки я вам не обещаю, только своими руками мы завоюем победу…»

В героических действиях отряда майора Млынского я стремился типизировать ратные подвиги советских чекистов, славных продолжателей традиций Феликса Дзержинского. Бывший учитель, затем начальник Особого отдела дивизии майор Млынский, секретарь подпольного обкома партии Семиренко, чекист Афанасьев, комиссар отряда Алиев — Все они единомышленники-коммунисты, люди беспримерного мужества, для которых и высший долг и высшее счастье — защита любимой Родины.

Коммунисты были ядром боевого отряда чекистов. Они, подобно цементу, скрепляли воедино всех участников великой борьбы за правое дело. И сам подвиг чекистов, их победа в жестокой и бескомпромиссной схватке двух разведок — это не исключительный случай или счастливое стечение обстоятельств, а закономерный результат того, что наших отважных бойцов незримого фронта воспитала, закалила и научила искусству побеждать великая партия коммунистов — ум, честь и совесть нашей эпохи.

Великолепно сказал об авангардной роли коммунистов на фронте товарищ Л. И. Брежнев в своих воспоминаниях «Малая земля», ставших прекрасным учебником героизма, богатырской симфонией мужества советского народа:

«Хочу идти в бой коммунистом!» — эти ставшие легендарными слова я слышал едва ли не перед каждым сражением, и тем чаще, чем тяжелее были бои. Какие льготы мог получить человек, какие права могла предоставить ему партия накануне смертельной схватки? Только одну привилегию, только одно право, только одну обязанность — первым подняться в атаку, первым рвануться навстречу огню».

В основе сюжета фильма «Фронт без флангов» — незримая схватка между отрядом Млынского и гитлеровцами. В полосе нашей армии генерал фон Хорн готовит танковый удар. В этих условиях было крайне необходимо активизировать разведку и диверсии на коммуникациях и в тылу противника, выяснить, когда и на каком участке противник планирует свое наступление. Штаб фронта ставит задачу срочно установить связь с остатками окруженных воинских частей и с отрядом Млынского. находящихся в тылу армии фон Хорна, нацелить их на активные боевые действия по разгрому коммуникаций противника. И отряд Млынского успешно выполняет поставленную задачу, нанося гитлеровцам ощутимые удары по живой силе и технике.

Успех отряда не результат какой-то случайной удачи. Это результат того, что он действует в тесном взаимодействии с местным партизанским отрядом, которым руководит секретарь подпольного городского комитета партии, и постоянно опирается на помощь советских людей. Б отряде самоотверженно сражаются мичман Вакуленчук, ефрейтор Ерофеев, разведчики Бондаренко, Бейсамбаев, Шмиль, медсестра Зина и многие другие мужественные бойцы. Неоценимую помощь отряду оказывают местные патриоты — дед Матвей, священник отец Павел и ряд других.

Действия отряда наносят большой ущерб немецко-фашистской армии, которой командует генерал фон Хорн. Смелые боевые действия партизан способствуют успеху крупной наступательной операции Красной Армии.

Фашисты принимают все меры, вплоть до самых коварных, чтобы уничтожить отряд, но их усилия оказываются тщетными.

Пройдя через трудные бои и суровые испытания, отряд Млынского вырывается из окружения, уходит из ловушки, подготовленной карателями, причиняет врагу ощутимый урон. И потому в конце второй серии фильма командир отряда имеет моральное право сказать своим бойцам и товарищам исполненные глубокого смысла слова:

«Пройдут годы. Вырастут наши дети. Они будут гордиться своими отцами и матерями. Они расскажут нашим внукам о тех, кто сегодня, не щадя собственной жизни, защищает священную нашу землю. Мы уходим дальше на запад. Впереди — нелегкий и длинный путь. Мы клянемся, что пройдем сквозь огонь и стужу, сквозь смерть и муки и уничтожим фашистского зверя в его собственном логове. Мы вернемся. Мы вернемся с победой!..»


Сценарий «Фронт за линией фронта» — это логическое продолжение повествования о боевых подвигах отряда Млынского. За прошедший период отряд окреп, возмужал, закалился «в пламени и пороховом дыму», превратился в сильную боевую единицу — отряд особого назначения. Была установлена связь с партийным подпольем, другими партизанскими отрядами, с местным населением. Отряд успешно действует в тылу гитлеровской группы армий «Центр», добывает ценные разведывательные данные стратегического значения, осуществляет дерзкие боевые операции, становится поистине грозой для фашистов.

Повествуя об этом, я стремился показать напряженный поединок двух разведок, исход которого оказывал исключительно серьезное влияние на судьбу наступательной операции наших войск, — показать этот поединок не как серию легковесных приключений, а как труднейшую и опаснейшую работу, как высшее проявление политической бдительности, смелости и чекистского мастерства. Не случайно гитлеровский командующий фон Хорн, делая внушение бригаденфюреру Вольфу, так отзывается об отряде:

«Это не просто партизанский отряд, это крупнейшая база русской разведки у нас под сердцем. Сколько раз вы доносили в Берлин, Вольф, об уничтожении отряда Млынского, а он все продолжает действовать».

Отряд Млынского, продолжая наносить противнику чувствительные удары по его коммуникациям и объектам, добывает важную информацию о намерении гитлеровцев с помощью плана «Бисмарк» дезинформировать советское командование и ввести его в заблуждение относительно истинного замысла наступления. В сорока километрах от линии фронта гитлеровцы построили зону Б с мощными укреплениями и решили заманить советские войска в своеобразную ловушку. Этот коварный и тщательно подготовленный план был обречен на провал благодаря смелым и точным действиям Млынского и его чекистов, таких, как Афанасьев, человек незаурядного мужества, беспредельно верный своему долгу. Под видом офицера продотдела интендантского управления капитана Георга Райснера Афанасьев, постоянно рискуя жизнью, выполняет опасное задание в тылу врага и погибает как настоящий герой.

Действие фильма «Фронт за линией фронта» разворачивается как бы по двум взаимосвязанным сюжетным линиям. Это— борьба чекистов за срыв планов гитлеровского командования и разоблачение изощренных действий вражеской разведки. Успеху отряда содействуют своей четкой, самоотверженной работой несколько советских разведчиков, внедренных в штаб противника, и группа отважных подпольщиков. Гитлеровцы, стремясь уничтожить партизан, создают ложный партизанский отряд, который, по их замыслам, должен установить контакт с отрядом Млынского и передать через него дезинформацию советскому командованию.

Возникает сложная и напряженная игра между отрядом Млынского и разведчиками фон Хорна. Лжепартизанский отряд в жаркой схватке уничтожается. Млынский и его разведчики получают важные разведывательные материалы, которые оказались полезными советскому командованию при подготовке и проведении фронтовой операции.

Таким образом, Млынский, теперь уже полковник, успешно выполнил задание, которое он получил во время своего вызова в Москву, в Ставку Верховного Главнокомандующего.

В сценарии фильма «Фронт за линией фронта» мне хотелось показать Млынского не только как боевого командира и опытного чекиста, но и как человека суровой судьбы, наделенного самобытными чертами характера. В эпизоде, который происходит в редкие часы затишья в деревенской школе, Млынский случайно услышал рассказ девушки-учительницы о трагической гибели своей жены, Анны Андреевны, и детей.

«— Как это было? — спросил осевшим голосом Млынский.

— Ужасно… Днем. Шел урок. Я услышала шум и вижу в окно — машина. Из нее вышли трое, вломились в дом. Один хорошо говорил по-русски. Я запомнила фамилию— Кляйн, потому что «кляйн» по-немецки «маленький», а он двухметровый верзила… Он спросил: «Вы Млынская Анна Андреевна?» — «Да». — «Собирайтесь! И детей своих собирайте и старуху. Остальные все — вон! Живо!» Нас выгнали всех. И меня. Наверное, за ученицу приняли… Анна Андреевна успела шепнуть: «Уходи, Катюша, уводи подальше ребят…» Но мы далеко не ушли, видели, как немцы силой выволокли из дома Анну Андреевну. Девочку она прижимала к себе, а Володя, старший, пытался вырваться, но этот Кляйн его крепко держал, затем впихнул в машину следом за Анной Андреевной, и все уехали. А солдаты стали плескать на стены бензин… Тогда мы кинулись в дом и вынесли бабушку. Но она была уже мертва…».

Известно, что боевые действия в тылу врага требуют особого мужества и самоотверженности. Даже бывалые ветераны считают, что на фронте при всей сложности и опасности, как правило, было известно, где проходит передний край, где находится враг, каковы его намерения. Что касается сражений в тылу противника, то здесь бойцы воюют поистине на фронте без линии фронта и жизнь здесь полна неожиданностей, стремительной, подчас загадочной сменой событий, таит в себе много опасностей. Тем более благороден ратный подвиг людей, которые в тылу врага помогали Действующей армии громить фашистских захватчиков на фронте, приближали час нашей великой Победы.

Много дней и ночей шли кровопролитные, жестокие бои. И вот уже отряд полковника Млынского глухими проселками вышел к государственной границе, к тому священному рубежу, откуда начался его горький, полный невзгод и страданий путь на восток. Это был счастливый, радостный и волнующий момент. На случайно уцелевшем пограничном столбе был прибит металлический щит с надписью по-немецки: «Берлин — 653 км».

«Отряд с развернутым знаменем был выстроен на поляне. Млынский с только что полученным орденом Ленина и другими наградами на груди медленно шел вдоль строя, вглядываясь в лица бойцов. Чуть приотстав от него, шел комиссар Алиев.

В строю стояли Ерофеев, Полищук, Бондаренко, Бейсамбаев, Ирина Петровна, Хват…

Немного в стороне отдельной группой стояли те, кто оставался: дед Матвей с орденом Красной Звезды, на который он невольно косился; рядом — Алеша с медалью «За отвагу», Маша и Наташа, в накинутой на плечи шинели, смотревшая только на своего Семена. Здесь же был провожавший отряд секретарь обкома Семиренко».

«Млынский вышел на середину строя.

— Товарищи! — Он поправил непривычную для него саблю. — Ставка Верховного Главнокомандующего поручила нам особо важное задание. Выполнять его будем на территории сопредельных нам государств. Мы идем к полякам, чехам и словакам как братья. Мы идем помочь им скинуть ярмо фашизма. Помните: вы бойцы регулярной Красной Армии! С честью несите это гордое звание! Мы уходим, и вместе с нами, в наших сердцах идут наши дорогие товарищи, павшие за наше правое дело!.. Смерть фашизму! Свободу народам! Вот наше знамя!..»

«Отряд зашагал, и взвился над строем звонкий голос запевалы. Бойцы проходили мимо Семиренко и деда Матвея. Дед, как и Семиренко, приложил руку к козырьку фуражки, словно принимая последний парад.

Млынский оглянулся: Бондаренко с трудом отстранил от себя Наташу и побежал вдогонку за отрядом. Около пограничного столба из строя вышел сержант Ерофеев, озорно улыбнулся, подкручивая усы, достал из кармана мел и поперек щита «Берлин — 653 км» написал: «Ни хрена, дойдем!»

Отряд уходил за границу, унося с собой лихую солдатскую песню».

Так заканчивается вторая часть трилогии о Великой Отечественной войне — «Фронт за линией фронта».


Третья часть киноэпопеи называется «Фронт в тылу врага».

Отряд особого назначения Красной Армии, который возглавляет полковник Млынский, жарким июньским днем в сопровождении боевого охранения пересек государственную границу СССР в районе белорусских лесов и вступил на территорию Польши. Здесь он устанавливает тесные связи с польскими партизанскими отрядами, частями Армии Людовой и продолжает вместе с ними громить фашистских захватчиков.

В этот период главари фашистского рейха, чувствуя свое неминуемое поражение, судорожно ищут выхода из тупика в создании новейшего «оружия возмездия».

Ставка Верховного Главнокомандующего, разрабатывая новую наступательную операцию по освобождению Польши, ставит задачу собрать точные данные о группировке немецких войск в Польше, Чехословакии и Венгрии, выяснить, насколько гитлеровцы продвинулись вперед по созданию «оружия возмездия» и применят ли они его на Восточном фронте. В выполнение этого ответственнейшего задания включается и отряд полковника Млынского.

В сценарии я стремился сделать акцент на интернациональной дружбе советских, польских и чехословацких братьев по оружию, показать, как в совместной борьбе с лютым врагом они отстояли свободу и независимость своих народов. На территории Польши отряд Млынского сражается против гитлеровцев плечом к плечу с частями Армии Людовой, с партизанами отрядов «Варшава», имени Тадеуша Костюшко, «Владислав».

В это же время по приказу Гитлера фашисты начали создавать глубоко эшелонированную оборону между Вислой и Одером. Сюда из фатерлянда беспрерывно прибывали вновь сформированные части. Было решено провести их смотр в Кракове. Советский разведчик майор Карасев, под именем немецкого офицера Эрнста Деннер-та, успешно собирает здесь разведывательные данные о работах по созданию «оружия возмездия», которые велись в соляных копях «Величка» в двадцати километрах южнее Кракова и в лагере «Дора» на территории Германии.

Перед советскими разведчиками встает задача неимоверной сложности, связанная с огромным риском, — проникнуть на эти объекты. В этой труднейшей операции им активно помогает группа немецких антифашистов, которой руководит член ЦК Компартии Германии Альберт Кунц. Эту группу из лагеря для военнопленных Бухенвальд направляют в лагерь «Дора», где производится «оружие возмездия».

Отряду Млынского предстояло действовать в сложных условиях. Гитлеровцы подготовили карательную операцию по уничтожению партизан. Группа офицеров гестапо под видом охотников с помощью агентов, выступавших в роли егерей, тщательно разведала и выявила партизанские базы, места укрытия, дороги и тропы. Однако партизаны сорвали замысел фашистов, уничтожили свыше ста пятидесяти офицеров гестапо и вермахта, захватили в плен командующего фашистскими карательными войсками в Польше генерал-лейтенанта Форета.

В самом лагере «Дора» советские, польские, французские военнопленные и немецкие антифашисты планомерно саботируют производство немецкой военной продукции. Рука об руку с ними работают советский разведчик капитан Озеров, доктор Ян Чишпива, возглавляющий чехословацкий лагерный комитет, а также руководители польского комитета Сопротивления Ян Побуренный, Збышек Дубинский, Винсент Хейн.

Разведчики Млынского узнают, что гитлеровцы в горе Конштайн недалеко от города Нордхаузена создали огромный подземный завод, на котором под руководством профессора фон Брауна круглосуточно производят ракеты Фау-2 — баллистические ракеты с жидкостным двигателем. Гитлеровское командование планирует применить их в войне против Советского Союза для бомбардировки Ленинграда и городов Прибалтийских республик. В связи с возможностью сбрасывать ракеты Фау-1 с самолетов Гиммлер предложил использовать бомбардировщики «Хейнкель-111» для нанесения ракетных ударов по Москве, Куйбышеву, Челябинску, Магнитогорску и важным промышленным объектам, расположенным за Уралом. Для точного наведения ракет на цель гитлеровцы создали школу летчиков-смертников.

Отряду Млынского ставится новая, еще более важная и сложная задача — выявить места хранения ракет Фау-1 и Фау-2, захватить один-два экземпляра и переслать их нашим оборонщикам для изучения и сравнения с нашими ракетами. Отряду было также предписано в срочном порядке раздобыть чертежи «оружия возмездия», выяснить технологию его производства, собрать сведения о способах транспортировки и местах его хранения, выявить заводы-смежники, выпускающие двигатели, приборы и другие части ракет, установить предприятая, вырабатывающие взрывчатые вещества и горючее для ракет Фау-1 и Фау-2, уничтожить школу летчиков-смертников. В целях избежания дальнейших боевых столкновений с карателями, отвлекающих силы отряда от выполнения главной задачи, Млынскому было приказано в течение недели перебазировать отряд на территорию Чехословакии.

Между тем немецкие антифашисты и борцы Сопротивления в лагере «Дора» делают все для того, чтобы сделать «оружие возмездия» малоэффективным. Известно, что во время первого пуска ракет Фау-1 по Лондону из тридцати ракет восемь взорвались в воздухе, четыре упали в Ла-Манш и две не взлетели с пусковых установок. Кроме того, советские разведчики и антифашисты во главе с Альбертом Кунцем осуществили в лагере «Дора» ряд крупных диверсий, что замедлило темпы производства ракет и привело к выводу части их из строя.

Отряд Млынского разместился на территории Чехословакии, в Рудных горах. Здесь, в соответствии с приказом Ставки, ему поручается вместе с чехословацкими партизанами уничтожить в городе Корцене подземный завод, выпускающий двигатели для ракет Фау-2 и оборудование для самолетов-снарядов. Опираясь на помощь чехословацких коммунистов, рабочих из подпольной группы Сопротивления, они осуществляют взрыв авиазавода. Отважные разведчики были награждены высокими правительственными наградами.

Тем временем фашисты встревожены ставшим известным фактом посещения майором Эрнстом Деннертом (советским разведчиком Карасевым) особо секретной зоны «Величка». Они объявляют розыск Деннерта и дают указание всем контрольным постам принять меры к его задержанию. Установив местонахождение Деннерта, фашистские ищейки устремляются за ним в погоню, но Карасеву удается уйти от преследования и благополучно прибыть в отряд Млынского.

Когда войска 1-го Белорусского фронта под командованием маршала Жукова, 1-го Украинского фронта под командованием маршала Конева и две армии Войска Польского под командованием генералов дивизий По-плавского и Сверчевского перешли в решительное наступление, Ставка поставила перед отрядом Млынского особо важную задачу — на территории Германии, вблизи чехословацкой границы, в горах, выявить, захватить и удержать до подхода Красной Армии секретные склады с «оружием возмездия» и компонентами для создания атомных бомб.

Гитлеровское командование, напуганное быстрым продвижением Красной Армии в глубь Германии и активизацией отряда Млынского и партизан, принимает решение о срочном перебазировании этих складов в Альпы. Гитлер поручает осуществить эту операцию генерал-полковнику фон Хорну и группенфюреру Вольфу.

С помощью советских разведчиков, действующих з Берлине, Млынский узнает маршрут и время движения головной колонны, которая вывозила со складов города Югендштадта ракеты Фау-1, Фау-2 и компоненты для создания атомного оружия. По приказу командования Красной Армии он вместе с партизанами разрабатывает и осуществляет операцию по захвату головной колонны с опасным грузом. В ходе операции Млынский захватывает ракеты и берет фон Хорна в плен. Вольфу удается взорвать машины с компонентами для атомного оружия и бежать.

Красная Армия неудержимо приближается к Берлину. И вот настает долгожданный момент — Знамя Победы взвивается над поверженным рейхстагом. Долог и труден был путь нашей армии к этой великой Победе. Смертью храбрых пали многие бойцы, командиры, политработники и разведчики отряда. Среди них — комиссар Алиев, капитаны Серегин, Быстрова, мичман Вакуленчук, старшина Полищук и многие другие. Мы видим наших героев, радостных и взволнованных, у рейхстага: полковника Млынского, комиссара Канина, майоров Хвата, Карасева, Воробьева, Бондаренко, Бейсамбаева и других. Тут же и вездесущий Ерофеев. Он вынимает из кармана брюк мел и крупными буквами выводит на стене рейхстага: «Ни хрена, дошли всем чертям назло. Фашистская Германия разгромлена. Возмездие свершилось. Старшина Ерофеев с Волги».

На имя полковника Млынского приходит приказ из Ставки: всему отряду срочно прибыть в Москву для участия в параде Победы.

И как апофеоз фильма звучат радостные, полные счастья и чувства исполненного долга слова Млынского:

«Мы вернулись! Мы вернулись с победой!..»

Есть мудрая и верная мысль: в годину суровых испытаний история смотрит людям в глаза, как бы проверяя их готовность до последнего дыхания отстаивать и защищать свое родное Отечество. Именно так смотрела история в глаза старшему поколению советских людей, которое под руководством ленинской партии с честью прошло через огненное горнило Великой Отечественной войны. Из частиц разгоралось пламя всенародной борьбы с фашизмом. Монолитно слитые, осененные знаменем великого Ленина, советские люди ковали победу на фронте, в своем тылу, на фронте без линии фронта и в тылу врага.

Советский человек… Великий труженик и непобедимый воин. Поистине он — соль земли нашей. Это он, советский человек, завоевал себе новую, счастливую жизнь. Это он защитил ее в лихую годину. Это он провел Советскую страну за десятилетия через века, превратил ее в могучую державу. Именно такого человека я и стремился показать в своем киноповествовании.

Когда перед мысленным взором вновь и вновь возникают незабываемые эпизоды минувшей войны, с чувством восхищения вспоминаются отважные солдаты и офицеры Красной Армии, Военно-Морского и Военно-Воздушного флотов, боевая семья мужественных сынов народа. С большой теплотой вспоминаются легендарные бойцы незримого фронта, на плечах которых лежала трудная, полная риска и опасностей миссия — проникать в тайную тайных вражеских разведок, разгадывать самые хитроумные замыслы противника, срывать его коварные планы. Они, эти бойцы, взращенные ленинской партией, глубоко понимали свой долг перед социалистическим Отечеством, свою личную ответственность за его судьбу. Бойцы незримого фронта — люди с зоркими глазами, бдительные воины с горячими сердцами, пламенные патриоты и интернационалисты. Все они были в ответе и за немеркнущий свет кремлевских звезд, и за кипящую сталь в мартенах, и за борозду, проложенную пахарем, и за дыхание ребенка в колыбели. Для боевой сплоченной семьи, какой был отряд особого назначения полковника Млынского, характерны родство душ, прекрасные нравственные качества, сформированные нашим социалистическим строем, родной ленинской партией. В их сердцах — негасимое чувство светлой и крепкой любви к родине Октября, непоколебимая вера в высшую справедливость коммунистических идеалов.

Говорят, что солдатами не рождаются. Но такие бойцы, как Млынский и его боевые друзья, были рождены, чтобы защищать свою выстраданную в жестоких боях родную Советскую власть, любимую мать-Родину. У Леонида Леонова есть пронзительно взволнованные слова, которые с полным правом могли сказать и командир отряда Млынский, и комиссар Алиев, и дед Матвей, и Ерофеев: «Если бы только и суждено в жизни было телом остановить пулю, летящую в сторону Родины, то и для этого стоило рождаться на свет».

Война против фашистских захватчиков велась за честь, свободу, независимость не только нашей Родины, но и порабощенных фашистами стран и народов.

В результате героических усилий советского народа, его друзей и союзников по антигитлеровской коалиции фашизм был разгромлен.

Двадцать миллионов отцов, матерей, сыновей и дочерей нашей любимой Родины отдали свои жизни за эту никогда не меркнущую Победу. И сегодня память о тех, кто в жестоких боях с врагом отдал жизнь за свободу нашей любимой Родины, в наших сердцах горит, как огонь Прометея.

«Советский народ, — говорил товарищ Л. И. Брежнев, — с честью выдержал суровое испытание войны. Враг был разбит, повержен. Наш замечательный народ, народ-герой, народ-богатырь, высоко поднял над планетой и победно пронес сквозь огонь военных лет овеянное славой ленинское знамя, знамя Великого Октября, знамя социализма».

Вот уже свыше трети века над нашей страной мирное небо. Время, минувшее после исторического XXV съезда КПСС, как бы соединило в себе неукротимый энтузиазм, могучую силу духа и несгибаемую волю нашего народа, уверенно идущего ленинским курсом под мудрым водительством великой партии коммунистов. Празднование 60-летия Великого Октября, принятие новой Конституции Советской державы — все это наложило свой неповторимый отпечаток на работу партии, на всю социально-политическую жизнь страны. Решения XXVI съезда КПСС придадут еще больший размах борьбе народа за осуществление задач коммунистического строительства.

Время, в которое мы живем, отмечено также новыми победами ленинской внешней политики КПСС. Благодаря неустанным титаническим усилиям нашей партии, ее Центрального Комитета, Политбюро во главе с Генеральным секретарем ЦК КПСС, Председателем Президиума Верховного Совета СССР товарищем Л. И. Брежневым разрядка международной напряженности, несмотря на бешеное сопротивление империалистических ястребов и их пекинских союзников, стала ведущей тенденцией современности.

Товарищ Л. И. Брежнев в лаконичных, но исключительно емких словах выразил сущность и прекрасные цели политической линии нашей ленинской партии:

«Эта линия направлена на развитие экономики и улучшение жизни трудящихся, на совершенствование социалистической демократии и упрочение братской дружбы всех наций и народностей нашей Родины, на укрепление оборонного могущества Страны Советов и обеспечение прочного мира и международной безопасности. Именно эта политическая линия, помноженная на беззаветный труд советских людей, лежит в основе успехов нашего общества».

Однако победные шаги коммунистического строительства не дают покоя силам реакции, встречают неослабевающее противоборство империализма. Эта борьба проявляется во всех областях идеологии, во внешней и внутренней политике капиталистических государств. Оказавшись перед необходимостью мирного сосуществования с социалистической системой, империализм стремится как можно шире использовать для достижения своих целей подрывную деятельность органов разведки и других специальных служб. Шпионские происки вражеских разведок представляют собой весьма опасный тайный фронт классовой борьбы, направленный прежде всего против СССР и братских социалистических стран. Посредством шпионажа и идеологических диверсий империализм стремится ослабить социально-политические позиции и подорвать могущество системы социализма. Военно-агрессивный блок НАТО лихорадочно стремится изменить установившееся военное равновесие и взвинтить гонку вооружений.

Поэтому и сегодня советские люди держат порох сухим, проявляют высокую политическую бдительность, достойно несут эстафету славных боевых традиций нашего народа.

Эти замечательные традиции я и стремился показать в своих сценариях «Фронт без флангов», «Фронт за линией фронта» и «Фронт в тылу врага». Мне очень дороги мои герои, потому что они — наши современники, люди крылатой эпохи, для которых нет ничего выше и прекраснее, чем борьба за торжество коммунизма. Мне хотелось показать, что истоки жаркого биения их сердец, их благородных помыслов и героических подвигов имеют гордое и высокое название — Партия, Родина, Социализм. В свое время пламенный рыцарь революции Феликс Дзержинский высказал прекрасную мысль: «Не стоило бы и жить, если бы человечество не озарялось звездой социализма, звездой будущего».

С этой лучезарной идеей живут, борются и побеждают советские люди — архитекторы нового мира.

Приступая к столь ответственной и благородной работе над трилогией «Фронт без флангов», «Фронт за линией фронта» и «Фронт в тылу врага», я стремился внести свой скромный вклад в художественную кинолетопись о Великой Отечественной войне, о великом подвиге советского народа, разгромившего фашизм. И буду бесконечно счастлив, если мне удалось выполнить эту благородную и ответственную задачу. Ведь тем, кто родился и вырос уже после войны, предстоит нести традиции героев Великой Отечественной войны в будущее, нести как бессмертное знамя наших героических лет, которое будет осенять все новые и новые поколения строителей и защитников коммунизма.

Творцом нашей великой Победы, «полководцем человечьей силы» была наша ленинская партия. Прекрасно сказал Л. И. Брежнев: «Там, где партия, — там победа».

Когда мы думаем о партии, невольно вспоминается символический образ горьковского Данко, осветившего своим сердцем-факелом путь к счастью. Ради счастья людей, ради того, чтобы во весь свой исполинский рост встала наша могучая и любимая Родина, боролись, не щадя своих сил и самой жизни, простые и прекрасные бойцы ленинской гвардии. Под огнем бесчисленных врагов выковывали они несокрушимую партию большевиков, под кандальный звон шли в сибирскую каторгу, штурмовали Зимний, а в годы войны закрывали своей грудью вражеские доты. Это ради счастья народа совершают бойцы ленинской гвардии чудеса героизма на великих стройках пятилетки, ведут битву за металл и хлеб, берут новые высоты в науке, устремляются в космические дали, мечтают о новых, еще невиданных взлетах человеческого гения.

Им, этим героям, людям суровой и завидной судьбы, посвящаю я свой труд.

Создавая кинотрилогию о подвиге советского народа в Великой Отечественной войне, творческие работники, в большой коллектив которых входили выдающиеся деятели советского кино, талантливые артисты Советского Союза, ГДР и ЧССР, художники, операторы, опытные редакторы, знаменитые поэт и композитор и талантливые консультанты, приложили все свои силы и опыт, чтобы на экране правдиво показать тяжесть войны с коварным и сильным врагом, отобразить героику и нравственную красоту советских людей. Думаю, что они с этой задачей успешно справились. Сердечно им всем благодарен.

От всей души хочется мне поблагодарить Госкино СССР, руководство ордена Ленина киностудии «Мосфильм», второе творческое объединение «Мосфильма», художественный совет, а также командование ордена Ленина Московского военного — округа, Валдайский и Вышневолоцкий райкомы партии, райисполкомы, райкомы комсомола за помощь, которую они оказали в создании кинотрилогии.


С. Цвигун

ФРОНТ БЕЗ ФЛАНГОВ

Часть первая

По земле, опаленной войной, стелется крестообразная тень самолета.

С высоты видны горящие деревни, иссеченная взрывами земля…

Колонны людей, идущие по дорогам…

Разбитая и брошенная техника вдоль дорог…

Под крылом самолета бой у переправы… На поле перед переправой батареи артиллерии стреляют по атакующим колоннам немецких танков… Видны вспышки залпов и букеты разрывов… Яркими фонтанами горят танки…

Самолеты атакуют переправу… Широкую гладь реки испятнали разрывы бомб…

В строй бомбардировщиков врезаются советские истребители… Начинается воздушный бой…

Вдали поблескивает куполами церквей горящий город… Сквозь дым, заволакивающий горизонт, пробивается солнце.


По широкой лесной дороге-просеке устало бредет колонна солдат. Лица их покрыты пылью, одежда износилась, сквозь белые повязки бурыми пятнами проступает кровь.

И кого тут только нет!

Здесь и кавалеристы, и пехотинцы, и танкисты, и артиллеристы.

Ноги в обмотках, в caпoгax, утыкаются в землю костыли.

Натужно тянут нелегкий груз лошади. Скрипят, медленно перекатываясь на шкворнях, колеса телег. На телегах— раненые.

Лошади в парной упряжке тянут легкие орудия. Идут два солдата, поддерживая под руки раненого товарища. Впереди колонны шагает майор. Он высок ростом и широк в плечах. В черных густых волосах проступает на висках седина. За поясом — маузер без кобуры. На ремне— полевой бинокль. Сбоку на поясе — две гранаты-лимонки. На гимнастерке — орден «Знак Почета». Темная бородка оттеняет черноту лица, оно почернело от загара, усталости и пыли. Это майор Млынский.

На горизонте — яркое, почти белое пламя, оно причудливо высвечивает маковки далеких церквей. Густой черный дым заволакивает далекий горизонт.

Колонна уходит в глубину леса, и, чем глубже в лес, тем глуше и глуше становится отдаленная канонада.


Поле с подсолнухами и дорога у леса. День. Ранняя осень.

В ужасе, почти в беспамятстве, с искаженными от страха лицами бегут по полю дети, женщины, старики, солдаты.

…Бежит, растрепав по ветру седую бороду и путаясь в рясе, священник… Их настигает грохот гусениц, пулеметные очереди, выстрелы танковых пушек.

Три танка с фашистскими крестами на бортах утюжат и расстреливают колонну беженцев, слившуюся с колонной отступающих советских солдат. Справа по дороге идет колонна грузовых машин со снарядами. И немцы на мотоциклах. Немецкие солдаты, сидящие на ящиках, наблюдают, как танки вминают людей в землю.

Вот-вот молоденький солдат добежит до леса, за ним гонится танк, неумолимо сокращается между ними расстояние…

…И вдруг танк вспыхивает факелом, взрывая фонтаном землю, и останавливается со всего разгона.

Из леса навстречу немецким танкам мчится советский танк «Т-34». Он идет на лобовое сближение. Орудийный выстрел. И второй немецкий танк, завертевшись на месте, вспыхивает, пустив густой шлейф дыма.

Другой немецкий танк открыл орудийный огонь. Рвутся снаряды. «Тридцатьчетверка» идет на сближение. Водитель ведет танк зигзагами.

Длинная пулеметная очередь из леса. Винтовочные выстрелы.

Немцы заметались, пытаясь спрятаться за спинами беженцев.

Трое немцев на мотоциклах с колясками кинулись в поле. Пулеметная очередь сбила их. Один из мотоциклов перевернулся и вспыхнул…

Затихли людские крики, беженцы кто лег, кто скрылся в кустах, кто застыл на месте, наблюдая за боем. Из леса на поддержку танку выбегают бойцы из отряда Млынского.

Солдаты из отступавшей колонны опомнились… Некоторые кинулись за «тридцатьчетверкой», стреляя на ходу. Молоденький солдат штыком приканчивает выскочившего из горящего танка немца.

Третий немецкий танк не принимает боя, уходит…


«Тридцатьчетверка» врывается в колонну грузовиков. Лобовым ударом сокрушает машины… Врассыпную бегут немецкие шоферы и солдаты… Из танка бьет пулемет, рвутся ящики со снарядами… Один из немецких солдат бросает связку гранат… Взрыв!.. Пламя… Фонтаны земли… В дыму исчезает «тридцатьчетверка»…

Осела пыль на дороге, ветер рассеял гарь, едва дымятся два немецких танка. Стоит и «тридцатьчетверка» там, где ее в тот миг застали взрывы. Висят звенья ее оборванных гусениц. Обгорела краска на броне. Из надписи «Смерть фашистам!» осталось первое слово.

Обгорела трава, обуглились до черноты молоденькие елочки сбоку дороги.

Священник, отец Павел, копает могилу на обочине проселочной дороги, по которой только что прошла немецкая колонна. Рядом лежит со сложенными на груди руками, в обгоревшем комбинезоне советский танкист.

К нему подходят наши солдаты. Здесь смешались бойцы из отряда Млынского и те, кто отступал по дороге с беженцами вместе. С ними — молодой белокурый лейтенант, Петренко.

Подходит к отцу Павлу молоденький солдат, жизнь которому спасло появление «тридцатьчетверки». Молча взял из рук священника лопату и начал ловко выбрасывать комья земли на поверхность.

Петренко останавливается возле убитого. Поворачивается к отцу Павлу.

— Брось, дед… Разве всех похоронишь? — говорит он.

Отец Павел молча взглянул на него и, немного помедлив, ответил:

— Всех не смогу, а вот его похороню и место это запомню. И людям, придет время, расскажу, что лежит здесь герой-танкист. Он от немцев не бегал, как некоторые…

Солдаты смущенно понурили головы.

— Ладно ты, дед, язык-то придержи… — хмуро произнес Петренко, — не на базаре.

Подходит майор Млынский. Чуть позади него — капитан Серегин и политрук Алиев. Смотрят на Петренко. Он быстро надевает пилотку и, приложив руку к головному убору, докладывает;

— Командир роты лейтенант Петренко!

— Командир какой роты, лейтенант? Где ваши люди? — спрашивает Млынский.

— Здесь… — Петренко растерянно оглядывается вокруг.

— Постройте своих бойцов! — приказал майор.

— Есть, — нехотя ответил Петренко и зычно крикнул: — Шестая рота девятого полка, становись!

Молоденький солдат вернул лопату священнику и кинулся в строй.

Отец Павел некоторое время смотрел на суетившихся людей, потом, поплевав на ладони, принялся снова долбить землю.

К майору Млынскому подошла медсестра Зина.

— Товарищ майор, подвод для раненых не хватает.

Млынский обернулся к Алиеву.

— Товарищ политрук, надо освободить часть телег для раненых, убитых похоронить.

— А как быть с боеприпасами?

— Боеприпасы раздать бойцам.

— Есть! — четко ответил Алиев.

— Рота, смирно! — лихо приказал Петренко, покосившись на Зину.


Млынский и Серегин в сопровождении Петренко идут вдоль строя.

— Где ваше оружие? — спрашивает майор одного из бойцов.

Тот растерянно мнется.

— Где ваше оружие? — спрашивает майор другого бойца.

— Обронил… — Боец опускает голову.

Петренко пробует оправдать солдата, а заодно и себя:

— Налетели внезапно. Мы не были готовы…

— Вы даже не попытались организовать сопротивление! — резко говорит майор.

Петренко вновь пытается оправдаться;

— Половина роты осталась, мой полк неизвестно где, что я мог сделать, товарищ майор? Мы в окружении.

— Прекратите! — брезгливо приказывает Млынский и, отвернувшись от Петренко, обращается к солдатам: — Товарищи бойцы! В трудный час нам вручили оружие для того, чтобы мы могли защищать пашу Родину от фашистских захватчиков, а некоторые из вас обронили это оружие и вместе с ним обронили честь бойца Красной Армии. Подумайте над моими словами и сделайте выводы.

Солдаты в строю подтянулись.

Млынский говорит Серегину:

— Распределите людей по взводам.

— Есть! — отвечает Серегин.

— А лейтенанта — в роту к Артемову, взводным. Там посмотрим. Ясно?

— Есть, товарищ майор!

— Напра-во! Шагом марш!


Когда рота Петренко ушла, к Млынскому подошел отец Павел.

— Товарищ командир, а мне винтовка найдется?

— А вы, простите, кто? — спрашивает Млынский.

— Я священник… отец Павел… или просто Павел Иванович Воробьев… На восток шел. Ожесточилось сердце мое. Я снимаю свой сан и прошусь в солдаты.

— За готовность взять в руки оружие спасибо, Павел Иванович, — говорит майор, — но оружием может быть не только винтовка… Подумайте. Разоренным войной, растерявшимся людям и ваша помощь будет нелишней. Ослабевших нужно будет приютить. Верных людей от врагов укрыть. Вы можете помочь больше, чем винтовкой.

Разные люди будут стучаться в вашу дверь. Может, и от нас кто-нибудь весточку передаст. Примете?

— Ждать буду…

— Ну вот и добре. Счастливо вам, товарищ Воробьев, — улыбнулся Млынский.

— Вам тоже спасибо, — сказал отец Павел, — сохрани вас… — Он запнулся, махнул рукой.

Млынский уходит к лесу, догоняя отряд. На дороге остается одинокая фигура отца Павла, который, ласково посмотрев ему вслед, медленно пошел дальше.

Колонна солдат во главе с майором продолжает двигаться по лесной дороге. Майор сходит на обочину, пропуская мимо себя людей. Некоторые бредут опустив низко голову, другие, завидев майора, подтягиваются, в глазах у третьих надежда: они верят, что этот человек выведет их из окружения. Скрипят колеса, подпрыгивают телеги на неровной лесной дороге, тихо стонут раненые…


В лесу — двор и изба лесника. Утро.

…Бежал по лесу заяц и набежал на человеческие глаза. Заяц встал столбиком. Повел ушами, скосил глазом и метнулся в кусты. Человек пополз дальше. В матросском бушлате, невысокий, плотный, как из чугуна отлитый. Надпись на бескозырке означает, что он с Черноморского флота. По званию мичман. Это Вакуленчук.

Затаился на опушке, смотрит на лесную сторожку. Спокойно возле сторожки бродят куры, чуть поодаль на привязи пасется корова, греется на солнце возле крылечка лохматый пес. Старуха в белом платочке развешивает на веревке белье. На крыльце играет со щенком мальчик лет семи.

Вакуленчук поднимается и перебегает поляну. Собака лает. Старуха и мальчик настороженно смотрят на моряка.

— Тебе кого, сынок? — спрашивает она.

Вакуленчук оглянулся по сторонам.

— Наверное, вас, бабуся. Можно войти?

Вакуленчук входит в дом. Старуха и мальчик — следом. В тесноватой избе, у печки, сидит высокий старик лет восьмидесяти.

— Здрасте! — говорит Вакуленчук.

— Здравствуйте, — сдержанно отвечает старик.

Вакуленчук подходит к ведерку с водой, в котором

плавает ковшик. Черпает воду, затем глядит на старика, оглядывается. На стене над кроватью висят две фотографии молодых парней. Они в красноармейской форме. Чуть ниже висит гитара. Вакуленчук подошел, посмотрел на фотографии, провел рукой по струнам…

— Сыны, бабуся? — спрашивает он.

— Сынки! — с гордостью отвечает старуха. — Где они, кровинушки? — вздыхает она.

Старик медленно встает, вытянув перед собой руки, приближается к Вакуленчуку на его голос. Коснулся его плеча.

— Вы из каких будете, мил человек? Вроде солдат? — спрашивает он.

— Солдат, дед, солдат, — неопределенно отвечает Вакуленчук.

Старуха (обращаясь к хозяину). Совсем, старый, глаза-то потерял. Моряк он, дед, моряк.

Старик. Дозволь спытать — ты за чьих же воюешь?

Вакуленчук. За кого же черноморскому моряку-то воевать? За Советскую власть, дед, воюю.

Старуха идет к печке, выставляет рогачом на стол чугунок с картошкой.

— Ешь, сынок.

Вакуленчук, потрепав рукой по голове мальчика, спросил:

— Внучок?

— Внучок, — ответила старуха и, нежно улыбаясь, обратилась к малышу: — Слетай в погреб, принеси крынку молока. — И матросу: — Проходи, сынок, садись.

— Спасибо, бабушка. Как звать мальца-то?

— Мишутка.

Мишутка срывается с лавки, выбегает из дома. Вакуленчук садится за стол, финкой достает горячую картошку из чугунка. Старуха кладет на стол пучок лука, кусок хлеба. Мишутка возвращается с крынкой молока.

Обжигаясь картошкой, Вакуленчук спрашивает:

— Немцы-то были?

— В деревню заходили. А нас бог пока миловал… — отвечает старуха.

— Далече идешь, моряк? — интересуется старик.

Вакуленчук. Да как сказать…

За окном слышится истошный лай собаки.

— Кто там еще? — спрашивает старуха.

Шум моторов, треск мотоциклов, немецкая речь.

— Немцы, — строго говорит старик.

— Ох ты господи, накликали нечисть. Немцы, — крестится старуха. — Да что же это будет?

Вакуленчука как ветром сдуло с лавки, в руках у него — автомат.

— Ты, служивый, ходи в сенцы, залазь на чердак, — приказывает старик.

Старуха распахивает дверь в сенцы. Вакуленчук ухватывается за край чердачной балки, подтягивается и исчезает в темноте чердака. Чердак набит сеном. Вакуленчук пробирается сквозь сено к слуховому окну. Видит, как подъезжает грузовая машина, выскакивают несколько немецких солдат. Из люльки мотоцикла, разминая ноги, выходит офицер. Мотоциклист поднимает автомат, короткая очередь, собака, взвизгнув, падает.

Солдаты ловят кур, двое солдат подходят к корове.

— Куда же ты ее? Куда? — кричит с крыльца старуха. — Кормилица моя!.. А-а-а!.. Отдай!.. Пусти! — Она бежит к солдатам.

Солдаты вытаскивают из погреба крынки с молоком, корзины с картошкой, а один волочит из сарая мешок с мукой. Еще один солдат тащит из избы связку лука.

Старуха намертво вцепилась в одного из солдат, который возится с коровой. Он смеется, отталкивает ее. Другие открывают борт грузовика. Прилаживают к нему мостки.

На крыльце стоит старик, опираясь на внучка. Мальчик держит в руках щенка.

— Мать, оставь их, оставь этих грабителей. За все рассчитаемся. Пущай все берут…

— Партизан! — строго кричит офицер. Подходит к старику. — Партизан?

Вакуленчук расчищает от сена пространство возле окна, автомат кладет на подоконник, снимает две гранаты.

…Офицер сталкивает старика с крыльца, тот пытается удержаться на ногах, но спотыкается и падает.

Офицер поднимает его и кричит:

— Партизан!

— Не знаем мы никаких партизанов. В глаза не видели их, — бросив корову, на ходу говорит старуха, спеша к старику и Мишутке.

— Швайн! — крикнул офицер и ударил старика по щеке. — Где партизан?

Старик мрачно и зло, невидящими глазами смотрел на офицера.

Тот медленно поднял пистолет и направил его на Мишутку. Старуха прижала мальчика к себе, пытаясь прикрыть его своими руками.

— Я скажу тебе, где партизаны! Партизаны вот где! — громко произнес старик и положил руку на сердце. — Все мы партизаны! Уходите с нашей земли! Уходи, душегуб окаянный! Уходи!

Старик плюнул сгустком крови в лицо немца. Офицер от неожиданности отпрянул, а затем выстрелил. Старуха подхватила обмякшее тело старика.

Вакуленчук ударом ноги вышибает раму из окна и бросает гранату в немцев, которые втягивали корову в кузов грузовика… Взрыв… Летит вторая граната… Опять взрыв… Вакуленчук отцепляет от пояса третью гранату, но она уже не нужна.

Только двое — офицер и один из солдат — ползут к машине, оставляя за собой кровавый след. Офицер стреляет из пистолета…. Старуха падает, накрывая своим телом мальчика.

Вакуленчук дает очередь из автомата, вылезает из слухового окна на крышу, прыгает вниз, подбегает к старухе. Она мертва.

Мишутка лежит на пороге, испуганными глазенками смотрит на мичмана, держит правой рукой левое плечо.

— Живой?

— Ага, — отвечает Мишутка и смотрит на Вакуленчука. Нечеловеческий страх в глазах у мальчика.

Вакуленчук оглянулся вокруг, снял с веревки простыню, накрыл ею старика и старуху. Подошел к убитым немцам, поднял с земли два автомата, засунул за пояс парабеллум.


Вакуленчук с Мишуткой уходят со двора и углубляются в лес.

— Ты устал? — спрашивает мичман.

— Нет, дяденька.

— Скоро мы с тобой привал сделаем, тогда и перекусим, хорошо?

— Хорошо, дяденька.

Вакуленчук подбадривает мальчика:

— Держись, иди вперед.

По лесной дороге движется колонна Млынского. Слышен гул самолетов.

Майор тревожно поглядывает на небо.


Углубившись в чащу леса, Вакуленчук и Мишутка прошли ручеек, поднялись на пригорок, пошли по тропинке и вышли на небольшую полянку. Солнце уже клонилось к закату. Его лучами были освещены только верхушки деревьев… Пройдя полянку, они опять вошли в лес…

Откуда-то сзади, из кустов, слышен резкий голос:

— Стой! Руки вверх!

Вакуленчук замер. Подходят двое. Это сержант Бондаренко и пожилой солдат Иванов.

— Ишь ты! — говорит Иванов. — Вроде б моряк? Ты что это с мальцом по лесу гуляешь? Заблудился?

— Море-то отсюда далеко, — смеется Бондаренко.

— Руки можно опустить? — зло спрашивает Вакуленчук.

— Погоди, — отвечает Бондаренко.

Иванов. Семен, обыщи его.

Бондаренко осторожно обходит сзади Вакуленчука, снимает с него автоматы, вытаскивает парабеллум, ощупывает одежду. Из кармана достает пистолет «ТТ», гранату.

— Ну-ка, целый арсенал! — говорит Бондаренко. — Ну, теперь опускай!

— Так куда путь держишь, морячок? — дружелюбно спрашивает Иванов.

— На кудыкину гору… — отвечает Вакуленчук.

— Ну, значит, нам по пути… — улыбается Бондаренко. — Идем!

Вакуленчук нагибается, из-за голенища достает финку, отдает сержанту.

— Держи, салага!

— Чего? — спрашивает Бондаренко.

— Того. Ну пошли, пехота.

— Ладно-ладно, иди, — подталкивает моряка Иванов и ласково, гладит Мишутку по голове. — Не бойся, сынок… Давай. Давай.

А тот, испуганный всем происшедшим, готов расхныкаться.

Вакуленчук. Пошли, Мишутка.


На открытой поляне, зажатой с четырех сторон лесом, двигаясь вдоль строя солдат, капитан Серегин ведет перекличку.

У крайних деревьев в лесу на ящике из-под снарядов сидит знакомый нам майор. Перед ним разложена карта.

Подходят Бондаренко, Иванов, Вакуленчук и Мишутка. 'Посмотрев на Вакуленчука, Млынский спрашивает:

— А откуда здесь моряки?

— Взвод морской пехоты находился в охранении артполка. Я замещаю погибшего командира. Три дня просидел без связи. Послал двух связных — не вернулись… Решил сам. Мичман Вакуленчук! — доложил моряк.

— Где ваш взвод, мичман?

— Здесь неподалеку, товарищ майор, держит оборону.

— Откуда мальчик с вами? — интересуется майор.

— В лесу на мародеров наткнулся, товарищ майор. Деда с бабкой у него убили. Ну, пацана с собой и прихватил.

Млынский, подозвав Зину, обращается к мальчику:

— Ну здравствуй, как тебя зовут?

— Миша Турченков.

Млынский просит Зину принять под свою опеку нового бойца, Михаила Турченкова.

Зина, прижимая к себе мальчика, отвечает:

— Есть, товарищ майор, помощником будет. Ну пойдем, Мишутка.

Вакуленчук. Мишутка, ну ты давай иди с тетей Зиной и слушайся ее, договорились? Ну, будь здоров. Я скоро приду.

Зина с Мишуткой уходят.


Второму взводу подается команда построиться.

Млынский возвращается к карте. Бондаренко и Иванов следят за рукой майора, который делает отметки на карте…

— Так… — говорит он, ставя крестик. — На шоссе были?

Бондаренко. Так точно, товарищ майор.

Иванов. Там немецкие танки идут.

— А левее, на проселочной?

Бондаренко. Пехота на бронетранспортерах…

— Железную дорогу переходили?

Бондаренко. Нет, все переезды охраняются.

Иванов. Обойти с обозом невозможно — болото.

Майор провел на карте карандашом жирную черту.

— Обстановка ясна?

Вакуленчук. Неразбериха, товарищ майор.

Млынский. Так что присоединяйтесь со своим отрядом к нам, товарищ мичман. Вместе воевать будем. (Отмечает на карте железнодорожный мост через речку. Жестом приглашает Вакуленчука к карте.) Карту читать умеете?

— Маленько научился.

— Это что?

— Болото…

— Болото. И вот это болото. Теперь понимаете, что у нас один выход — вот через этот переезд? Вот что: завтра ночью в три ноль-ноль вы с одной стороны, мы с другой поднажмем. А?

— Так точно, товарищ майор. Завтра рандеву у переезда.

Млынский. Вот именно. Связными с вами пойдут разведчики Бондаренко и Иванов, ваши знакомые, ясно?

Бондаренко, подтянувшись, четко отвечает:

— Ясно, товарищ майор.

Млынский, устало улыбаясь, обращается к Иванову:

— Рад, Петр Сергеевич, что хорошо воюете, очень рад.

Иванов, Бондаренко и Вакуленчук уходят. Между ними завязывается беседа. Бондаренко спрашивает у Иванова:

— Да ты, оказывается, знаком с майором?

— Да, знаком.

Бондаренко, не спуская глаз с Иванова, с некоторым ехидством спросил:

— Землячки?

Иванов неспешно ответил:

— Учителем в нашем селе был, директором школы.

— Ну а что ж он удивился, что ты добре воюешь? — вставил Вакуленчук.

— Перед войной дело было, засадить хотели — десятка грозила.

— Ну да? За что же? — поинтересовался моряк.

— Накапали на меня — дескать, хотел колхозный ток с зерном поджечь, ругал Советскую власть. Нашелся там один.

— Вот сволочь! — тяжело вздохнул Вакуленчук.

— Наш майор Млынский Иван Петрович тогда начальником райотдела НКВД уже стал, к нему дело и попало.

— Ну а он? — одновременно спросили Бондаренко и Вакуленчук.

— Он? По справедливости обошелся.

Вакуленчук остановился и обратился к Бондаренко:

— Ну, ладно, гони арсенал.

Бондаренко отдает отобранное у моряка оружие. Вакуленчук возвращает Бондаренко немецкий автомат и говорит:

— Дарю!

— Спасибо. Вот салага!


Млынский, отдав приказ уходящей группе, поднялся навстречу появившемуся политруку Алиеву. Тот держал в руках пачку красноармейских книжек, часть из них обгорела, иные залиты кровью, разорваны.

— Ну что, связь есть? — спросил политрук.

— Нет! Ни с дивизией, ни с корпусом, — ответил майор.

— Что же произошло?

— Думаю, Гасан, они не стали тратить ни времени, ни сил на бой с нами, а просто обошли и продвинулись дальше. Их танки в тридцати километрах впереди нас…


Отряд Млынского залег в лесу перед железнодорожным переездом. С пригорка Бондаренко и Иванов наблюдают за мостом, переброшенным через неширокую речку с обрывистыми, поросшими кустами берегами. Под мостом кусты вырублены, врыта в землю площадка для зениток. На мосту стоят часовые, возле моста — пулеметы, мотоциклы. Рядом — железнодорожный переезд. Проселок упирается в глухой сосновый лес.

Из леса выползает и идет к мосту эшелон. Вагоны открыты. Солдаты, сидят свесив ноги, поют песни, играют на губных гармошках.

— Где же моряки? — говорит вполголоса Бондаренко, взглянув на часы. — Вот тебе и рандеву.

Нарастающий шум поезда. На платформах — немецкая техника: танки, пушки. И вдруг — разрывы гранат, пулеметные очереди, винтовочные выстрелы.

На мосту— переполох. По кустам бьют немецкие солдаты из зенитных пулеметов. Ударила зенитная пушка.

Рвутся гранаты на орудийных площадках. Немцы, что сидели на бережку, кто лежит неподвижно, кто ползет к реке. Но вот и они замерли. Из-под моста поднимаются бегом на насыпь черные фигурки в морской форме. Паровоз и первые вагоны — уже на мосту.

— Вот они! Моряки! — стараясь перекричать грохот, восклицает Бондаренко. — Ну? А мы рыжие, что ли? Пошли!


С двух сторон на мост наступают цепью солдаты. Их ведет майор. Молча, без криков «ура» из-под моста моряки бросают гранаты. Немцы бегут вниз, их встречает огонь. И уже что-то делают моряки под фермами моста и бегут в сторону. Один из матросов машет бескозыркой. С бега, тут же, где их застал сигнал, ложатся набегавшие на мост солдаты. Ложатся и моряки.

Взрыв. Медленно сползает мост с опоры, стальная ферма скребет своей тяжестью обрыв, скользит вниз. Падают вагоны с техникой…

Перебегают через железнодорожную линию солдаты, въезжают на полотно повозки. Лошади, перебравшись через железнодорожный переезд, несутся к лесу. Солдаты перетаскивают две сорокапятимиллиметровки.

Слышен гул самолета. Кто-то подал команду:

— Воздух!

Из-за деревьев вынырнул немецкий разведывательный самолет «Шторьх». Он летит низко над лесом. Отчетливо видны опознавательные кресты на его крыльях.

В самолете — двое: летчик и, во второй кабине, генерал-полковник немецкой армии фон Хорн.

Под крылом самолета — бой у моста. Вернее, пожар, взорванный мост, догорающие вагоны. Оттуда, снизу, потянулись пунктиры трассирующих пуль, нащупывая самолет.

Летчик резко накренил машину и увел ее в сторону…

Отряд Млынского продолжает двигаться. Только лица людей выглядят теперь веселее. У многих — трофейное оружие. Моряки все с немецкими автоматами. Слышен приглушенный смех. Прибавилось и раненых. На одной из телег сидит Мишутка. Зина на ходу подкладывает под голову раненого солдата вещмешок.


Выстроен весь отряд. Четким шагом подходит капитан, который только что вел перекличку. Это Серегин. Он докладывает:

— Численный состав — шестьсот три человека. Рядовых— пятьсот восемьдесят, средних и младших командиров— двадцать три. Пятнадцать человек — в боевом охранении. Раненых — сто сорок, из них тяжело — тридцать восемь. Четыреста двенадцать человек — из нашей дивизии, остальные — из разных частей… Капитан Серегин.

— Спасибо, капитан! — козыряет Млынский.


Командиры рот отдают приказы:

— Первая рота, смирно!

— Вторая рота, смирно!

— Третья рота, смирно!

Млынский внимательно вглядывается в лица… Выходит на середину поляны. Перед строем на правый фланг проносят развернутое полковое знамя.

— Товарищи! — обращается Млынский к солдатам. — Это знамя 315-го полка 41-й стрелковой дивизии. Я, начальник Особого отдела дивизии майор Млынский, как старший по званию, принял командование отрядом. Политрук— товарищ Алиев… — Показывает на стоящего рядом с ним Алиева. — Начальник штаба — капитан Серегин… — Указывает на Серегина. — Товарищи! Мы в окружении. Вокруг нас фашисты. Но мы на родной земле. Мы — бойцы регулярной Красной Армии. В руках у нас оружие, и для нас нет и не может быть окружения. Ни жизни спокойной, ни чудесной выручки я вам не обещаю, только своими руками мы завоюем победу… Отряд! Смирно! — командует Млынский. — Напра-аво! Равнение на знамя! Шагом марш!

Стараясь держать строевой шаг, проходят мимо знамени солдаты отряда.

Раненые, лежавшие на подводах, тоже зашевелились. Некоторые, кто мог, приподнялись и смотрели на этот импровизированный парад, и в глазах их светилась надежда.


Пол огромного зала в штабе генерала фон Хорна застлан коврами. В центре зала на специальном столе — батарея телефонов. Около них — адъютант генерала майoр Крюгер. Здесь же — стол с оперативными картами. В стороне — старинный резной письменный стол с бронзовым чернильным прибором и подсвечниками. В углу стоит подставка, похожая на мольберт, закрытая куском материи.

Входит фон Хорн и отрывисто приказывает вызвать к нему начальника оперативного отдела полковника Кемпе.

Он подходит к подрамнику, откидывает ткань. В золотом окладе — портрет красивой женщины.

— Что это? — спрашивает фон Хорн.

— Сувенир, господин генерал-полковник. От штандартенфюрера Вольфа.

— Интересно — усмехается фон Хорн. — Лучше бы он обеспечил безопасность моих тылов.


Входит полковник Кемпе.

— Господин полковник, известно ли вам, что у нас в тылу на коммуникациях действует противник? Сегодня обстрелян мой самолет и взорван мост.

— Господин командующий, это мелкие отряды, попавшие в окружение…

— Меня не интересуют детали, — резко обрывает его фон Хорн. — Передайте начальнику тыла и штандартенфюреру Вольфу: надо серьезно заняться этим… Запомните, Кемпе, партизанские войны могут вестись бесконечно…

Полковник Кемпе уходит.


Фон Хорн садится за стол, к нему подходит адъютант.

— Господин генерал-полковник, к вам на прием просится русский священник.

— Что ему нужно?

— Хочет открыть в городе церковь.

— Пусть открывает.

— В ней — армейский склад… и без вашего приказа…

— Пусть обращается к коменданту города, — с раздражением отвечает фон Хорн.

— Он очень просит, чтобы вы его приняли.

Генерал взглянул на картину.

— Ну хорошо, пригласите его!


В дверь тихонько постучали, и в кабинете появился отец Павел. За ним вошел адъютант Крюгер. Генерал сделал ему знак удалиться.

Некоторое время фон Хорн и отец Павел молча разглядывали друг друга. Генерал был явно разочарован, не увидев во взгляде священника должного почтения и страха.

— Слушаю вас, святой отец, — сказал наконец фон Хорн по-русски.

— Господин генерал, солдаты вашей армии заняли церковь…

— Что ж, идут военные действия…

— Я пришел просить вас от имени моего церковного прихода. Смутное время сеет в души сомнение и слабость. Церковь призвана укреплять слабых и сомневающихся. Я прошу покорно разрешить действовать нашей церкви в духе ее учения.

— Открывайте церковь, я распоряжусь, — ответил генерал.

— Премного вам благодарен. — Отец Павел кланяется. — Вы поступаете как христианин…

— Скажите, святой отец… — Фон Хорн несколько медлит, решая, стоит ли продолжать. — Скажите мне откровенно… Вы пожилой человек… Что происходит? Мы пришли освободить вас от тирании большевиков, но мы не встречаем от населения должной поддержки и сотрудничества. В чем дело? Не бойтесь. Скажите правду.

— А разве один человек может сказать всю правду?

— Хорошо. Скажите вашу правду.

— Война принесла нам горе и разорение… гибель тысячам людей… Скорбь и слезы вселились в наши дома… Бог все видит…

— Бог всегда на стороне победителей, — обрывает его фон Хорн.

— Но милосердие, господин генерал, одна из заповедей всех религий…

— Смирение — вот главная заповедь побежденного народа…

У светлого, прозрачного ручья умывается паренек лет четырнадцати. Позади него виден небольшой лесной поселок в несколько домов. Посередине возвышается дом побольше, с открытой террасой — контора лесхоза.

К поселку подходят бойцы отряда Млынского. Навстречу выбегают женщины. Они радостно восклицают:

— Родимые наши пришли!

— Проходите, родненькие, проходите!

— Сюда, сынок, сюда иди. — Женщины помогают раненым войти в дом.

Солдаты смеются, умываются у колодца.


Млынский, Алиев и Серегин. У них осунувшиеся лица, пыль на гимнастерках. Изнуренный, измученный вид у всех.

К Млынскому и Алиеву подходит дед Матвей, переводит взгляд с одного командира на другого, здоровается с ними и спрашивает:

— Кто же у вас тут за старшего-то? Матросы или матушка-пехота, а то я сразу и не пойму.

— По какой же вам субординации старший нужен? — с ласковой усмешкой спрашивает Млынский.

— А по солдатской… Я две войны сломал — германскую и гражданскую…

— Ну раз так, давайте знакомиться. Майор Млынский.

— Матвей Егорыч, сторож, — вытягивается дед. — Ну, мужики-то все на войне, так я тут за старшего командира. Разрешите доложить, товарищ командир: лесопилка не работает, стоит по причине немецкой оккупации… Обстановка спокойная.

— Немцы были, Матвей Егорович?

— Не были. Дорог для автомобилей нет. А после дождичка и трактора вязнут… А вот аэропланы летают и днем и ночью на Москву.

— Ну а откуда же известно, что на Москву?

— А как пролетят, так наутро сообщает радио — налет на Москву.

— Радио? — переспрашивает Млынский.

— Так вот вечор перестало, говорить: движок не работает. А так каждый день Москву слушали.

Млынский переглядывается с Алиевым.

— А сводку? Сводку слушали? — спросил Алиев.

— А как же! Я с Алешей — внучком — флажки на карте втыкал… — продолжает дед. — Можно посмотреть. Там все отмечено — какие города оставили, какие еще стоят…

Совсем близко проходят бойцы, несут раненых. Кладут их на самодельные носилки. Тут же Зина. Она просит осторожно снимать тяжелораненых.


Контора лесхоза. Кабинет директора. Письменный стол, стулья, книжный шкаф. На стене над столом — портрет Ленина. На другой стене — большая карта Советского Союза. На столе — телефон.

Здесь все, включая мичмана Вакуленчука и лейтенанта Петренко. Многие легко ранены. Дымят цигарками. За столом что-то вроде президиума — сидят майор Млынский, капитан Серегин и политрук Алиев. Многие разглядывают карту, на которой флажками отмечена линия фронта. Люди сдержанно переговариваются:

— Эх куда зашли, сволочи…

— Не может быть…

— Да ты не на карту, вокруг погляди…

Встает майор Млынский.

— Тише, товарищи! Все собрались?

— Все.

Млынский говорит:

— Товарищи командиры, фронт откатился далеко на восток. Теперь до него более ста километров. Связи с Действующей армией у нас пока еще нет. Судя по всему, прямого столкновения с противником нам не избежать, а боеприпасов маловато.

Командиры и бойцы сосредоточенно слушают. Млынский продолжает:

— С продовольствием туго. Обоз с ранеными сковывает нашу маневренность, а немцы могут завтра начать операцию по прочесыванию лесов. Но мы попробуем их обмануть. Мы сделаем бросок на восток, а сами уйдем в чащобу Черного леса. По топи немец побоится идти. Как видите, положение сложное, но не безнадежное. И я рад, что здесь вами был высказан целый ряд полезных соображений… Сегодня наш отряд — это часть регулярных войск Красной Армии. Отряд будет беспощадно бороться с фашистами. И пока он существует, мы до конца выполним свой долг перед Родиной… Сейчас, товарищи командиры, необходимо разъяснить задачу бойцам. Обстановку прошу не скрывать.

— Правильно! — раздались возгласы. — Правильно!

— Все мы присягали на верность нашей Родине и народу и в этот грозный час останемся верными нашей присяге, товарищи! — сказал Алиев.

— Только так! — поддержали его.


Дед Матвей сидит в большой комнате конторы лесхоза, где под руководством Зины женщины торопятся перевязать раненых.

Солдаты переговариваются между собой, один играет на гитаре и поет, другой рассказывает, что их три брата и все на фронте, мать осталась одна.

Дед Матвей режет простыни и наволочки на длинные полосы и обращается к одному из раненых:

— Эх, сынок, как же они тебя так размалевали, ироды, а?

— Сам не знаю, воевал-то всего ничего…

— Воевать-то надо умеючи… Его — бить, а самому — целиком живым оставаться!

— Хм, легко сказать, дед… А танков видал у них сколько?

— Танки, говоришь? Так ведь под броней-то — человек, живая душа. Стало быть, и ей страх ведом. Не бояться, а бить их надо!

— Силища, дед, у них, — заметил один из солдат.

— Ну и что! Знаешь, как мы ему задавали перцу в германскую, во время первой мировой войны. Вдарили так, что у них аж пятки засверкали.

— Да и от нас, — сказал другой солдат, — уже не раз фашисты тикали, как кобыла от фитиля, задымленного в деликатном месте…

Лежавшие раненые заулыбались.

— Покуда фитиль-то у вас больно короток, — усмехнулся сердито дед, — пшик — и нету. Надо, чтобы до нутра жег! До Берлину!

— Развоевался дед, — смеются раненые.

Дед Матвей потянулся к одному из раненых, за плечом у которого висел немецкий автомат.

— Это что за штуковина? Когда я воевал, таких не видывал… Научи, как с ней обходиться!

— Хе. «Научи»! Автомат — штука мудреная… Тебе б, дед, на печи сидеть да манную кашку есть!..

— Да ведь можно и манную кашу есть и на печи сидеть!.. Я ведь не супротив!.. Хм-хм! Хорошо бы… кабы не тикали от фрицев такие вот, как ты!.. Учи и не отлынивай, мне ведь наука-то впрок пойдет, не как тебе.

Грохнули смехом раненые.

— Ну язычок у тебя, дед, побрил — бритвы не нужно. Борода долго не отрастет!

— Ладно, сдаюсь, дед, — сказал раненый с автоматом. — Табачком угостишь?

— Угощу!

Раненый передает деду автомат.


Изба деда Матвея, Здесь — Млынский, Алиев, Серегин. Жена деда Матвея Анастасия возится с посудой. Мишутка спит на печи. Командиры совещаются.

Серегин. Прорваться через линию фронта мы можем только при одном условии — если будет встречный удар.

Алиев. А это возможно, если нас будут ждать.

Млынский. Нужна связь. Кого пошлем?

Серегин. Есть у меня двое на примете.

Алиев. Кто это?

Серегин. Бойцы Бондаренко и Иванов. Бондаренко хорошо проявил себя в бою, танк подбил, смелый парень, свободно ориентируется в местности, особенно в лесу. Иванов постарше и поспокойнее. Я его с самого начала войны знаю, опытный разведчик. Надежная пара.

Алиев. Не тот ли это Иванов, про которого вы рассказывали, а, Иван Петрович?

Серегин. Сомневаешься, комиссар?

Алиев. Дело уж очень ответственное.

Млынский. Иванова я знаю. Один раз поверил ему, не ошибся. Пришли их ко мне. Побеседуем перед дорогой. И готовь еще одну пару для страховки.


Вечер. У колодца Зина наливает в ведра воду. Появляется Петренко.

— Давай помогу, Зиночка. — Он берет ведра, несет к конторе лесхоза. — Гляди, вечерок-то какой, а? Может, погуляем сегодня?

— Когда ж мне гулять-то? — смеется Зина.

— Война — войной, а жизнь-то идет, Зиночка, — продолжает Петренко. — Может, погуляем?

— Нет, лейтенант, — уже серьезно сказала Зина. — Времени нет. Сегодня нет и завтра не будет.

Они подошли к дому, откуда слышались голоса и стоны раненых.

— Хорошая ты дивчина, Зина! Только жаль мне тебя.

— А чего меня-то жалеть?.. Вот раненым не знаю, как помочь. Я не доктор!

— «Раненым», «раненым»… Ты о себе подумай.

Вместе входят в дом.

— Лучше их здесь оставить, с собой по лесу таскать— напрасно погубим. Вот нажмут на нас, да со всех сторон — телеги бросить придется… А ведь на руках не дотащишь… — говорит Петренко.

Зиночка с испугом смотрит на него, делает ему знак, чтобы он замолчал.


Они в конторе лесхоза, в кабинете директора. Через открытую дверь виден коридор, большая комната. В ней раненые — кто на койке, кто на составленных столах, кто на полу.

Зина. Тише. А если немцы придут?

— Сколько похоронили сегодня? — спрашивает Петренко.

— Что я могла сделать?.. Вот четверых сегодня выписали в строй… Сами уговорили… а ведь слабые еще совсем.

В тишине — резкий телефонный звонок. Зина и Петренко притаились. Опять продолжительный звонок. Зина шагнула к телефону. Петренко схватил ее за руку, посадил на стул.

— Ты что, с ума сошла? Это же немцы.

— А если нет?

Петренко смотрит на Зину, потом на аппарат. Телефонные звонки возобновляются. Петренко решается и снимает трубку. Из трубки раздается голос на ломаном русском языке:

— Алло, алло! Штаб комендатур?.. Алло, алло!

Петренко хриплым, изменившимся голосом отвечает:

— Слушаю!

Голос из трубки:

— Здесь военный комендатур? Кто есть у аппарата?

— Сторож!

Голос из трубки:

— Русский зольдат есть? Русский зольдат есть?.. Алло!

Дальше слышится несколько слов по-немецки.

Зина приближается к Петренко. Петренко косится на нее и молча кладет трубку на рычаг.

— Надо было сказать, что нет никого!

— Уходить надо!..

— Беги к Млыискому! Предупреди!

— Что к Млынскому? Скопом все равно не уйдешь. Какие мы вояки? — И наклоняется к Зине. — Зина, пойдем вместе… а? В какую-нибудь щелочку проскользнем…

— Что ты говоришь? Ну что ты говоришь? Беги скорее к майору!

Опять телефонный звонок. Петренко с опаской оглядывается на аппарат. Вполголоса говорит Зине:

— Погибнешь, Зинка, а вместе проберемся… Я проведу! Если прихватят, я найду что сказать! Гимнастерки бросим. Скажем — муж и жена. Ну! Решайся, а то поздно будет!.. — Берет ее за руку.

Зина смотрит на Петренко.

— Ох, лейтенант, и мерзавец же ты!

Петренко с силой зажимает ей рот. Зина отталкивает его от себя. Раздается грохот упавшей на пол разбитой посуды. В комнату быстро входит на костылях раненый солдат. За ним — еще двое. Один из вошедших с порога говорит:

— Ай-яй-яй! Нехорошо, лейтенант! За что же ты нашу сестричку-то обижаешь?

— Да что вы, братцы, что вы, — пытается улыбнуться Петренко, — мы шуткуем…

— Я тебе пошуткую, — решительно говорит другой раненый, наступая на Петренко.

Петренко ударом кулака сбивает его с ног. Отскакивает к столу, на котором лежит трофейный автомат, хватает его, направляет на раненых: «Не подходи!» Лязгает затвором. На лице Петренко отчаянность. Отступая к окну, он следит за каждым движением бойцов. У самого окна повел автоматом.

Зина заслонила раненых.

— Не смей, подлец!

Не оборачиваясь, Петренко выбивает прикладом раму окна.

— Ну, пропадай ты пропадом вместе с ними, дура! — кричит он, выскакивает в окно и бежит в лес.

Часовой, стоявший на посту, увидев его, окликнул:

— Стой! Кто идет?

Петренко дал по нему очередь из автомата.

Солдат вскрикнул и мертвый упал на землю.


В избе у деда Матвея на столе пироги. Анастасия вытаскивает их из печи. Слабо светится фитилек семилинейной лампы, привешенной к потолку. Время ночное. Мишутка здесь же, лежит на печи свесив голову.

За столом готовятся к ужину Млынский, Алиев и Серегин.

Дверь неожиданно распахивается, и на пороге появляются дед Матвей и Зина, которая останавливается, прислонясь к косяку.

— Что случилось? — Млынский встал ей навстречу.

— Петренко, — задыхаясь, проговорила девушка, — предлагал вместе уйти и сбежал!..

— Германца привести может, — сказал дед Матвей, — словить его надоть.


Гонимый страхом, Петренко бежит по темному лесу. Дождь и ветки хлещут его по лицу. Он падает, поднимается и, затравленно оглядываясь, снова бежит, пробирается через речку и камыши, останавливается перед кустами.

— Стой! Кто идет? — раздается из тьмы окрик на немецком языке.

К Петренко подскакивают два немецких солдата. Один из них хватает его за шиворот и кричит: «Русски швайн!» Потом резко, сильным толчком отшвыривает от себя, направляет в его сторону автомат и загоняет патрон в патронник. Петренко бросает свое оружие. У него искаженное от страха лицо. Боясь, что его убьют, он начинает подобострастно извиваться перед немцами и истошно кричать и причитать с трясущимися губами:

— Не надо! Не надо! Не на… Я сам! Я сам! Их бин фройнд! Я… Я ваш друг. Не надо!

Солдат поддел его кованым сапогом.


В избе деда Матвея — Млынский и Алиев. К еде не притрагивались. Только дед Матвей медленно и старательно жевал что-то беззубым ртом.

Анастасия хлопотала у печи. Ждали… Мишутка спал.

Дверь открылась. Вошли усталые, промокшие насквозь Серегин и мичман Вакуленчук. Все посмотрели на них. Мичман поставил автомат, поправил на голове бескозырку, возмущенным голосом проговорил:

— Ушел, гад…

— Ведь думал же про этого Петренко, — вздыхает Серегин, — думал — подлец, но чтобы предатель…

Млынский приказывает Вакуленчуку выставить двойные посты.

— Какая только мать его родила, — качает головой Алиев. — Теперь уходить надо.

— Без меня вам топью до Черных лесов не пройти, — сказал дед Матвей. — Возьмите меня с собой, пригожусь.

— В Черный лес нам теперь идти нельзя, Матвей Егорович, — заметил Млынский.

— Верст двадцать отсюда, — задумчиво произнес дед Матвей, — в лесу стойбище было… Геологи до войны искали чего-то, там три домика-развалюшки остались… Глухомань…

— Где это, Матвей Егорович? — поинтересовался Серегин.

— Да я провожу. От нас недалеко… Подладиться всегда можно, или похарчевать, или еще чего…

— Люди ваши с нами пойдут? — интересуется Серегин.

— Ну а зачем они? — говорит дед Матвей. — Войску только обуза. Да ведь небось с детишками да с бабами воевать не станут.

— Обозом пройдем? — спрашивает Млынский.

— Проведу, — спокойно и уверенно отвечает дед Матвей. — А здесь Алешку оставлю. От самолетов люди схо-ваются, а он, в случае чего, сообщит нам. Он тут все стежки-дорожки знает. И вашего мальчонку у нас оставьте, чего ему по лесам да болотам бродить, — сказал дед, поглядев на Мишутку.

— Ну что же, через два часа выступаем, — распоряжается Млынский.


Отряд собирается в дорогу. Укладывают на повозки раненых. Мишутка подает им в котелке воду. К нему обращается Зина:

— Ну, Мишутка, пора. До свиданья. Мы скоро вернемся.

Солдат уводит мальчика.

Покидающих поселок провожают женщины. Они плачут. Млынский задушевно, тепло говорит им:

— Спасибо вам, дорогие женщины.

Крестьянки в свою очередь благодарят майора. Одна, вытирая слезы, говорит:

— Да что же вы так сразу-то?

Млынский, переживая боль, вызванную тем, что приходится оставлять беззащитных женщин и детей, твердо говорит плачущей крестьянке:

— Не плачь, мать, не плачь. Мы вернемся.

Женщины причитают:

— Сыночки наши дорогие!

— Ой господи, что делается, что делается!

Из избы выходит дед Матвей.

К нему обращается Анастасия:

— Я вам собрала кое-что. Не простынь, Матвей Его-рыч, я тут портянки, носки теплые положила.

Дед Матвей, увидев внука, говорит:

— Алешка, ты здесь за мужика остаешься. В случае чего, ты знаешь, где я буду.

— Хорошо, — ответил мальчик, гордо оглядев присутствующих.

Дед Матвей прощается с женой. Она его напутствует:

— Береги себя, Матвей Егорыч.

— Ладно, Анастасьюшка. — И женщинам: — Ну, бабоньки, бывайте.

Они отвечают хором:

— Возвращайтесь… Счастливо… Доброго пути вам.

Отряд Млынского скрывается за горизонтом.


В бывшем классе школы — кабинет гестапо. За столом на фоне школьной доски, на которой висит крупномасштабная карта района, сидит Шмидт, офицер гестапо в черной форме. У окна стоит другой офицер, Вилли, помоложе. Перед ними с заискивающим выражением лица, без ремня, в грязной гимнастерке сидит Петренко.

— Я рядовой, господин офицер. Когда я впервые выходил из окружения… под Минском… выдал себя за лейтенанта… Я думал, так легче будет в плену. А потом какой-то полковник увидел мои кубари и поставил меня командиром роты…

— С каким заданием вы шли в город? — строго спрашивает Шмидт.

— Я добровольно… Сам сдался!.. У меня нет никакого задания! У меня свои счеты с Советской властью! Отца раскулачили! Семью разорили!..

— Это вы говорили, — прерывает его Шмидт. — Вы говорили также, что отряд майора Млынского находится в лесном поселке. Встать!

Петренко поспешно вскакивает.

— Разведка установила, что там ни одной воинской части нет! Нет ее и в Черных лесах.

— Когда я уходил, они были там… Ушли, наверное, к линии фронта…

— А вы уверены, что к линии фронта?

Петренко недоуменно смотрит на Шмидта.

— Зачем же им идти в другую сторону? Ведь они пробивались к своим, на восток!

— Вы нас обманываете, Петренко! — горячится Шмидт.

— Я сам сдался, добровольно.

— Я буду проверять вас на работе.

— Спасибо, спасибо, — залепетал Петренко.

— При малейшем подозрении — на виселицу.

— Извольте не сомневаться, господин офицер.

— Пока можете идти.

— Слушаюсь! — Петренко направился к выходу, но у самых дверей остановился. Обернулся. — Простите, господин офицер, я вспомнил один разговор.

— Ну что там еще?

— Я вспомнил один разговор. Майор Млынский родом со Смоленщины. Он жил там с семьей до войны… Не вспомню где… Там теперь ваши войска… Вы, наверное, могли бы отыскать его семью, если они не успели удрать куда-нибудь.

— А ты вспомни где, — сказал Вилли.

— Я вспомню, я обязательно вспомню…

— Иди!

Петренко, пятясь, ушел. Вилли усмехнулся.

— Я вижу, вам понравился этот трус.

— Да, — согласился Шмидт. — Для начала пусть поработает следователем в полиции. Когда у него будут руки в русской крови, деваться ему совсем будет некуда…

— Что ж, резонно, — кивнул Вилли. — А если бы нам удалось взять семью этого Млынского…


Лагерь отряда Млынского — на новом месте. Моросит мелкий противный осенний дождь. Несколько почерневших от времени деревянных сборных домиков и длинный, добротно сбитый сарай прижались к лесу. На полянке кипит работа. Солдаты роют окопы, заготавливают бревна для дзотов. Ветками ельника накрывают крыши домов и сарая. Немного в стороне сколотили навес для лошадей.

Млынский обходит лагерь. Осмотрел маскировку домиков и сарая. Подошел к группе солдат, которые под руководством разбитного маленького лейтенанта обучались закладывать мины. Две доски, положенные параллельно, изображали полотно железной дороги. Другая группа изучала устройство немецких автоматов.

Во время обхода лагеря майор отдает приказ командиру роты заминировать подходы со стороны, наиболее доступной для проникновения противника. Обращаясь к одному из солдат, требует уплотнить край траншеи, чтобы он не осыпался.

Командир роты отдает распоряжение поднять бруствер, расширить площадку для обзора.

В подготовленные укрытия вносят раненых. Здесь четко работает Зина.

— Потерпи, потерпи немного, сейчас, — говорит она раненому и обращается к солдату: — Давай неси скорее.

Около другой группы солдат, возводящих дзот* Алиев говорит одному из них:

— Артемьев, слушай меня. Как только закончите здесь, переходите туда, на конюшню, понял?

Подходит Млынский.

— Гасан Алиевич, как у тебя дела? Ты к утру-то закончишь?

— Да, думаю, закончим.

Майор предлагает всех поторопить. Появляется Серегин, он докладывает:

— Подходы заминировали, товарищ майор.

— Предупреди всех, чтобы были осторожны… Заставы оборудовали?

— Заканчиваем, Иван Петрович! Ребята с дальней разведки вернулись, партизан не нашли… Рассказывают— немцы лес бомбили восточнее лесного поселка.

— Когда?

— Дня три назад.

— Это Петренко, — говорит Млынский.

— Его работа, — добавляет политрук.

— Больше некому, — вздохнул Серегин.

Подошел командир роты Хват.

— Товарищ капитан! — обратился он к Серегину. — Разрешите взять из второй роты взвод. Они свое закончили, а мне еще вон сколько рыть надо!

— Договорись с Артемьевым, — отвечает Серегин.

— С ним договоришься! Он без приказа — ни шагу…

— Ладно, — усмехается Серегин, — скажи, чтоб дал!

Хват, козырнув, уходит.

Млынский отдает Серегину приказ:

— Вот что, капитан: с дедом Матвеем и разведчиками немедленно отправляйся в лесной поселок. Может, там людям наша помощь понадобится.

— Есть, товарищ майор!

На обуглившемся бревне сидит, словно окаменев, Алеша. Около него на корточках — Мишутка.

— Леш! А Леш! — тормошит он Алешу. — Пойдем… Леш, а то они обратно придут… — Он тоскливо оглядывается. — Леш!.. Пойдем!

На месте лесного поселка — пепелище. Торчат лишь обгорелые печные трубы. Ветер разносит пепел.

К мальчикам медленно приближаются дед Матвей, Серегин и несколько солдат.

Дед Матвей за несколько минут этого прохода по сожженному селу почернел.

Мишутка кидается к ним навстречу. Серегин подхватывает его на руки. Мальчик плачет.

Дед Матвей останавливается перед Алешей.

— Мы с Мишкой в лес пошли… вернулись — все горит. Нет никого. Стали искать…

— Куда наши-то подевались? — растерянно спрашивает дед.

— Там они!

Дед Матвей смотрит, куда показывает Алеша, но, кроме колодца с обгоревшим срубом, ничего не видит.

— Там они, — повторяет Алеша.

Дед Матвей смотрит на колодец.

— Да говори ты толком! Онемел, что ли?! — восклицает дед.

Серегин кладет ему руку на плечо. Но дед не унимается:

— Где они?

Алеша, не глядя на деда, встает и идет к колодцу. Дед Матвей, Серегин и солдаты идут за ним. Не доходя двух шагов до колодца, Алеша останавливается. Дед Матвей смотрит на него, на Серегина, на солдат. Серегин приближается к колодцу. Он заглядывает в него и отшатывается.

— Да что вы тут! — в сердцах восклицает дед. Шагнул к колодцу, но Серегин хватает его за руку. У него дрожат губы, его трясет.

Дед Матвей вырывается, наклоняется над колодцем, смотрит вниз и цепенеет. Поднимает глаза, его взгляд встречается со взглядом Серегина. Боль, ужас в глазах деда. Он ищет руками опоры. Его подхватывает сзади Серегин. Отводит в сторону, сажает на бревно. Все подходят к деду Матвею.

Дед. Да как же так… бабы ведь, ребятишки…

— Матвей Егорович! Не надо… держись, — тихо говорит Серегин, — мы им это все… все… запомним… Кровью… смертью ответят…


Домик геологов. В маленькой комнатке собрался штаб отряда — Млынский, Серегин, Алиев.

Алиев обращается к Млынскому:

— От наших разведчиков Иванова и Бондаренко ничего нет.

— Возможно, убиты, — отозвался Серегин.

— Не верится мне, что такие ребята, как Бондаренко и Иванов, не сделав дела, погибли. Не верится, — говорит Млынский.


Ночь. Бондаренко и Иванов пробираются вдоль переднего края линии фронта. Глубокая осень, листва на деревьях облетела, а на смену холодным затяжным дождям пришла ранняя промозглая стужа.

Выбиваясь из последних сил, простуженные и голодные, они подобрались к пойме небольшой заболоченной речушки с извилистой полоской кустарника посередине. Здесь окопы обрывались, оставив между двумя буграми узкий спуск к берегу. Совсем рядом, справа и слева, упираясь в бугорки, проходил передний край немцев.

Противоположный низкий берег выхватывался из темноты равномерно вспыхивающими и медленно падающими осветительными ракетами. Разведчики лежали у края дубняка, перед спуском к берегу реки.

— Переходить будем здесь, — шепотом сказал Бондаренко. Иванов кивнул.

— Ко сиу отходит немчура, Семен. А какой сегодня день?

— От рождества Христова? — улыбаясь, спросил Бондаренко.

— От Млынского, — ответил Иванов.

— Сегодня за восемнадцатое перемахнуло… Двое суток по переднему краю ползаем…

— Да, — вздохнул Иванов. — Контрольный срок прошел… Что там Иван Петрович о нас подумает? А, Семен?

— А что было делать? Верст двести с гаком отмахали. Вон фронт куда откатился. Москва-то рядом.

— Хорошо, если решил, что убиты… — продолжал Иванов, — а если… Мне никак нельзя пропадать, Семен!

— Пройдем! — прошептал Бондаренко.

— Вроде затихли! Поужинали фрицы, — заметил Иванов.

— Давай и мы подхарчимся, — предложил Бондаренко.

— Энзе? — спросил Иванов.

— Энзе! — усмехнулся Бондаренко. — Легче будет идти…

Иванов достал из кармана сухарь, ручкой ножа расколол его. Протянул половину Бондаренко. Собрал с руки крошки.

— Витамины! — улыбнулся он.

Свет вспыхнувшей ракеты осветил осунувшиеся, давно не бритые лица… Темнота…

— Готов? — спросил Бондаренко.

— Готов!

— Пошли!

Вжимаясь в землю, Иванов стал медленно ползти к берегу. Обогнув бугор, остановился у камышей… Пополз и Бондаренко… Свет ракеты выхватил участок поймы… Где-то вдалеке прозвучала пулеметная очередь…

Зажглась еще одна осветительная ракета; опускаясь, она осветила мертвым светом передний край обороны немцев. Бондаренко повернул голову назад и увидел на бугре торчащий из окопчика пулемет. Блеснула немецкая каска.

Иванов посмотрел на Бондаренко, зашептал:

— Вдвоем не пройдем! Ползи!.. Я отвлеку!

Бондаренко молча достал из-за пазухи гранату с привязанным к ней письмом Млынского.

— На, — сказал он, протягивая гранату. — Иди ты! Иди! Иди! — Увидев, что Иванов хочет ему возразить, резко сказал: — Выполняй приказ! — и мягко добавил: — Иди, Петро, тебе нельзя пропадать…

Иванов тяжело вздохнул и медленно пополз в камыши.

Бондаренко, немного подождав, пополз назад к дубняку… Он остановился у крайнего дерева рощи. Справа и слева от. него находились пулеметные точки. Достав две гранаты и сняв с шеи автомат, стал вглядываться в темноту. Сплошная моросящая мгла… Тишина…

С бугра раздалась пулеметная очередь. Светящиеся стрелы пересекли борозду… Второй пулемет — справа — начал обстреливать кустарник… Сразу две ракеты осветили всю пойму… Иванов был виден… Очередь трассирующих пуль исчезла впереди и сзади него…

Резко повернувшись, Бондаренко бросил гранату в пулемет, стрелявший по кустарнику… Взрыв… Комья сырой земли посыпались на него… Вскочив на ноги, он метнул вторую гранату в другой пулемет… Ослепительно яркая вспышка близко взорвавшейся гранаты и летящий на него немец было последним, что увидел Бондаренко.

Домик геологов. В комнате штаба — Млынский, здесь — и майор Алиев. Усталый, вымазанный в грязи Вакуленчук жадно пьет кипяток из кружки, шумно грызет сухарь…

Майор разворачивает карту.

— Так… Это твои предположения или уверенность, мичман? — спрашивает майор.

— Какие там предположения… Два дня на брюхе елозил. Армейский склад с горючим…

Вакуленчук рассказывает, как во время дальней разведки его группа обнаружила немецкие склады.

Млынский, пододвигая к Вакуленчуку карту, интересуется:

— Покажи, где это.

— Вот здесь, в районе Подсвятья.

Серегин (подсчитав по карте). Километров сто от нас. Три перехода, не меньше.

Мичман. Подходы только со стороны леса. Но вот здесь — вышки с пулеметчиками.

Серегин. Сколько?

— Пять. Ну, если потихоньку, то можно подойти к самым проволочным заграждениям.

Млынский, продолжая внимательно слушать и смотреть на карту, спрашивает:

— А что со стороны реки у озера?

— Дзоты. Эта сторона сильно укреплена.

Алиев. Охрана большая?

— Не меньше роты и бронетранспортеры.

Млынский. Наблюдателя оставил?

— Так точно!

Командир отряда, подумав немного и оглядев боевых друзей, предложил:

— Так что? Устроим фейерверк?

Штаб генерала Ермолаева.

У карты — высокий седой военный. На мешковато сидящей гимнастерке в петлицах по два ромба. Это член Военного совета фронта дивизионный комиссар Садовников. За круглым столом сидят члены Военного совета.

— Товарищи, — говорит Садовников, — Москва на осадном положении. Партия призвала всех москвичей готовиться к обороне. Обстановка очень серьезная. По сведениям фронтовой разведки, в полосе нашей армии фон Хорн готовит танковый кулак… В этих условиях штаб фронта считает необходимым активизировать на коммуникациях, в тылу противника разведку и диверсионную деятельность.

Важно точно знать, когда и на каком участке планирует свое наступление фон Хорн… Необходимо сорвать или задержать переброску его войск до начала нашего наступления. Для этого использовать остатки окруженных воинских частей, находящихся в тылу армии фон Хорна… Нужно срочно установить с ними связь и поставить задачу не прорываться через линию фронта, а там, на месте, громить тылы и коммуникации немцев.

Поднимается командующий армией генерал Ермолаев.

— Да, если это делать достаточно широко, то они будут вынуждены для охраны своих тылов использовать войсковые резервы… или даже снять части с фронта. Что скажет начальник разведки полковник Куликов?

— В тыл армии фон Хорна заброшено несколько разведывательных групп. В лесу восточнее города, где стоит штаб фон Хорна, находится отряд майора Млынского…

Садовников. А кто такой майор Млынский?

Куликов. Начальник Особого отдела 41-й стрелковой дивизии, еще с августа из-под Смоленска они выходят с боями из окружения.

Садовников. Сколько человек у него в отряде?

Куликов. Через линию фронта пробрался его боец-связной. Месяц назад было более шестисот человек. Но, вероятно, к нему присоединяются люди из других частей, так что отряд должен увеличиться… По нашим данным, отряд продолжает активные действия.

Садовников. Связь с ними установлена?

Куликов. Мы просили подпольный обком партии установить с ними связь. Готовим радиста для заброски.

Садовников. Надо обратить особое внимание на отряд майора Млынского. Это очень важно.

Куликов. В штабе фон Хорна у нас есть источник информации. В настоящее время связь с ним поддерживается через разведгруппу капитана Афанасьева.

Садовников. Поторопитесь, товарищ полковник, установить связь с отрядом майора Млынского.


Пустынная дорога. Дед Матвей, не очень-то оглядываясь по сторонам, идет широким шагом. Из-за стога сена выбегают немцы и полицай Охрим Шмиль. Они подскакивают к деду Матвею. Он поднимает руки.

Немецкий автоматчик, держа деда под прицелом, приближается, вырывает мешок, восклицает:

— Партизан?!

— По плотницкой я части… — объясняет знаками дед Матвей. — Плотник я! Струг!

— Инструмент верно плотницкий, — замечает Охрим Шмиль, разглядывая содержимое мешка.

Из пшеницы выходит фельдфебель. Он важно оглядывает деда. Полицай вытряхивает из мешка узелок. В узелке — оковалок сала, плоская фляга, кусок хлеба, лук.

— О-о! — восклицает фельдфебель. Хватается за флягу, трясет ее возле уха. — Что? — интересуется он.

— Что там у тебя? — спрашивает полицай, указывая на флягу.

— Первач-самогон, — отвечает дед.

Шмиль. Шнапс.

— Шнапс! Гут! — откликается фельдфебель. Отвинчивает пробку, нюхает, закатывает глаза. Подмигивает солдатам. Откуда-то сразу появляется небольшой граненый стаканчик.

Фельдфебель цедит жидкость в стаканчик, подносит деду Матвею.

— Пей!

Дед берет стаканчик, крестится.

— Дай бог не последнюю.

Дед Матвей выпивает, ищет глазами сало, чтобы закусить. Но сало уже режет на ломтики немецкий автоматчик. Фельдфебель до краев наливает стаканчик. Разом опрокидывает его в рот, жмурится от удовольствия, закусывает салом и луковицей. В несколько секунд солдаты опорожняют флягу.

— Отпустите с богом, господин начальник! — просит дед Матвей. — Мне в город надо… подработать маленько.

Полицай тихо говорит фельдфебелю:

— Отпустите его, господин фельдфебель. Чего с ним возиться? Сам скоро богу душу отдаст…

Немец смеется и машет рукой.

Полицай бросает в пустой мешок инструмент, протягивает мешок деду.

— Иди, дед! Но смотри: ежели что не так, спуску не будет…

— Можете не сумневаться. — Дед Матвей снимает картуз, низко кланяется, идет по дороге.

Вдруг окрик:

— Стой! Стой! Цурюк!

Дед Матвей останавливается. К нему бежит полицай Шмиль.

— Топор отдай, дед! С топором нельзя.

— Какой же я плотник без топора?

— Сказано — с топором нельзя. Иди себе с богом…

Дед Матвей отдает топор полицаю, медленно выходит на дорогу, идет не оглядываясь.

Сумерки застают деда Матвея на окраине города. Он осторожно стучит палкой по забору.

На крыльцо выходит хозяин, пожилой, приземистый и, видно, очень спокойный человек. Это Захар, железнодорожник, бывший моряк.

— Никак, Матвей Егорыч? Откуда ж тебя к нам прибило?

— Да вот пришел, повидаться решил, сродственники как-никак.

— Заходи, гость нежданный.

Дед Матвей входит в дом. Захар предлагает ему раздеться. Тот осматривается, а затем спрашивает:

— Евдокия-то твоя где, ребятишки?

— Один я. Эвакуировались мои.

Хозяин и гость садятся.

Захар. Ну как тетка Анастасия? Жива-здорова?

— Преставилась Анастасьюшка-то моя. Земля ей пухом, — вытирая слезы, сказал дед Матвей.

— Чего?

— Лиходеи проклятые загубили.

— Где же?

— В поселке лесном… Всех баб и детишек!.. Один Алешка, внучек, остался… — Дед Матвей помолчал. Потом спросил: — Как же ты-то один остался?

— В отъезде я был, — ответил Захар. — А мои эвакуировались. Вернулся — никого не застал, а тут и немец пришел… Пришлось якорь бросать.

— Якорь, значит, бросил? — недоверчиво спросил дед Матвей.

— Ты что, не веришь?

— Ты, Захар, врешь больно складно… Ежели у тебя доверия ко мне нету, так и скажи.

— А ты меня на абордаж не бери, поубавь пару!.. Зачем притопал?

— Анастасию мою помянуть!..

— Ну, раз помянуть…

Захар поглядел на деда, молча вышел. Вернулся с поллитровкой, с пучком лука. Налили водки.

— Что ж… — говорит Захар. — Помянем тетку Анастасию!

— Давай сначала за то, чтобы земли российские от фашистского супостата скорее очистить! — провозглашает дед Матвей. — А потом уж и Анастасьюшку помянем!

— Тост хороший… только громко не надо…

Дед Матвей близко наклоняется к Захару.

— Вот что, Захар: ты про партизан слыхал чего?

Захар пристально смотрит деду в глаза.

— Ишь ты, дедушка Матвей, куда крен даешь, шустрый какой. Ну был слух… поезда под откос летят…

— Энти поезда, Захарушка, мы сами под откос пустили.

Захар наливает еще по рюмке. С сомнением смотрит на деда Матвея.

— А кто это — мы? Староват ты вроде для таких де-лов…

— Ну, староват или нет, а якоря в немецкое болото не бросал, как некоторые, — отвечает дед.

Захар засмеялся. Потом наклоняется близко к деду, к самой его бороде, тихо спрашивает:

— Так кто ж это — мы, дед Матвей?

— Давай лучше Анастасию мою помянем! — отвечает дед.

Захар наливает. Выпивают.

— Нда, — качает Захар головой. — Что-то похоже на то, дед Матвей, что сидим-то мы с тобой в одной лодке, а вот гребем в разные стороны…

— А ты, Захарушка, сядь как следует быть, — отвечает дед, — грести сподручнее.

Захар смеется и наливает еще по рюмке.

Озеро. Ночь.

В камышах появляется лодка. В ней — дед Матвей и Захар. Подчаливают к берегу. Оба углубляются в лес.


Избушка в партизанском лагере.

…Тусклый свет «летучей мыши» падает на самодельный деревянный стол. У стола — Николай Сергеевич, худощавый, невысокий, в солдатской гимнастерке. Здесь же — радист. Входят Захар и дед Матвей.

— Здравствуй, дед Матвей, — говорит Николай Сергеевич. — Что тебя привело к нам?

Дед Матвей подходит к нему, стараясь в полумраке рассмотреть его лицо. Затем, улыбаясь беззубым ртом, восклицает:

— А я узнал вас! Вы ж секретарь горкома — Николай Сергеевич! В прошлом году к нам в лесхоз приезжали!

— Узнал, дед, узнал! — смеется Николай Сергеевич. — Ну, с чем пришел, Матвей Егорович?

— Прибыл я до вас от майора Млынского! В лесах его отряд… Связи с вами ищут, чтоб сообща германца бить!

Секретарь горкома посмотрел на деда Матвея и, полуобняв старика, воскликнул:

— Спасибо, Матвей Егорович! Мы ж вас давно ищем! Ты даже не представляешь, какую ты нам радость принес!.. Какое дело сделал!


Склад с горючим.

Ряды колючей проволоки. Вышки с часовыми. За ними лежат тяжелые закамуфлированные цистерны, наполовину врытые в землю. На них — предупреждающие надписи по-немецки: «Не курить». Дальше — штабеля каких-то ящиков, затянутых маскировочной сетью. Взвод Вакуленчука подходит к складу. Моряки залегли у дороги в кювете. Слышен приближающийся хлюпающий звук шагов немецкого караула…

Матросы напряглись, готовясь к прыжку… Солдаты поравнялись с кюветом… Прыжок… Возня… Стон… Звук упавшего на дорогу автомата… Все стихло. Матросы оттащили солдат с дороги. Быстро снимают с них шинели, сапоги и каски.

По приказу Вакуленчука несколько матросов переодеваются. Затем они выстраиваются на дороге. Мичман отдает команды:

— Застегнись, Саша, только не суетись… Чуб убери, Андрюша… Да вы каски-то надвиньте… фрицы… Повторяю: главное, ребята, — охрана у входа и дзоты. Вышка наша… Ну, Милованов, давай командуй… Напра-аво! Шагом марш!.. Каски надвиньте!.. Фрицы! — засмеялся он.

Ровным строем матросы подошли к воротам внешнего ограждения складов. Вакуленчук нажал кнопку звонка… Из контрольной будки вышел солдат. Начал возиться с замком. Открыл. Раздвинул ворота и вышел… Удар!.. Двое подхватили обмякшее тело, оттащили к будке…

Резкий, воющий звук сирены разорвал тишину ночи… Бешено начали стрелять пулеметы. Матросы кинулись к ним…

Впереди бежит Вакуленчук. Он приказывает:

— Пошел! К вышке!.. К вышке!.. Полундра!

С вышки открывают огонь. Мичман бросает гранату. Вышка взрывается.

У амбразуры дзота, неестественно запрокинув голову, лежит матрос… Немецкая каска, как «ванька-встанька», качается у его ног… Пулемет из дзота беспрерывно обстреливает лежащий впереди лес.

В импровизированном окопчике на опушке леса лежат, прижавшись к брустверу, Млынский и Серегин. Пули с глухим стуком врезаются в землю, сбивают с бруствера фонтанчики земли, рикошетят, гудя как шмели…

Когда пулеметы переносят огонь немного в сторону, Млынский приподнимает голову, стряхивает с фуражки землю.

Сашка Полищук подбежал к дзоту. Изловчившись, бросил две гранаты в амбразуру… Взрыв… Стрельба прекратилась…


В открытые ворота склада вбежал взвод подрывников во главе с Млынским.

Сзади, у домиков охраны, слышны автоматные очереди, взрывы гранат… В просветах между деревьями появились языки пламени…

Бойцы быстро закладывают взрывчатку под цистерны.

Четкие, короткие команды отдает Серегин.


Подрывники, разматывая жгуты проводов, ведут их через широкий проход к лесу.

Несколько солдат выносят раненых.

Млынский распоряжается:

— Отходим, Зина, отходим.

— Есть, товарищ майор!

Солдат докладывает:

— Товарищ майор, вторая рота отошла, потери — трое убитых, двенадцать раненых.

Млынский осматривается, оценивая обстановку, и дает команду:

— Уходите на базу!.. Зосимов!

— Я!

— Быстрее к комиссару Алиеву! Пусть отходит!

— Есть, товарищ майор!

Докладывает подбежавший матрос:

— Взвод Вакуленчука отошел.

— Добре, молодцы моряки, — говорит Млынский и смотрит на приближающегося солдата, который протягивал провода.

— Что у тебя?

— Докладываю, что все в порядке.

К майору подбегает разгоряченный Серегин и рапортует:

— Все готово.

— Все отошли?

— Сам проверил!

— Так, будем взрывать.

— Разрешите мне, товарищ майор.

— Давай, капитан.

Серегин быстро берет машинку и, процедив сквозь зубы: «Это вам за лесной поселок», резким движением поворачивает ручку.


Невообразимый, режущий звук, как раскат сильного грома, раздался над лесом. В воздух взлетела цистерна, за ней начали взрываться другие. Огромное пламя огненной стрелой взметнулось вверх. Полыхнуло жаром… Начали лопаться стволы деревьев, издавая звук взрывающихся петард. Все было в огне. Море огня… Какой-то надрывный, все возрастающий гул заполнил лес. К этому страшному по своей реальной ощутимости звуку прибавились глухие, хаотичные удары отдаленных взрывов.


Штаб командующего группой армий фон Хорна.

В кабинете непрерывно трещит телефон, генерал не обращает на него внимания.

В бешенстве он ходит взад-вперед мимо стоящих навытяжку полковника Кемпе и штандартенфюрера Вольфа.

— Господин командующий… — пытается что-то сказать Кемпе.

— Молчать! — оборвал его генерал. — Я прошу объяснить вас, штандартенфюрер Вольф! Что все это значит? Кажется, вы отвечаете за безопасность моих тылов? Кто мне докладывал, что все партизаны уничтожены или блокированы? Кто, я вас спрашиваю?

— Господин командующий, — отвечает Вольф. — Диверсию совершил крупный отряд регулярных русских войск…

— Как?! У меня в тылу русские войска? — остановился фон Хорн. — И я об этом не знаю… Это фантастично! Мои солдаты гибнут в тылу! — все больше распалялся генерал. — И я не могу гарантировать их безопасность…

— Мы принимаем срочные меры, господин командующий, — оправдывался Вольф. — Однако своими силами я не могу уничтожить этот отряд! Прошу дать мне хотя бы полк.

— Нет! Я не дам вам ни одного солдата, Вольф! Ни одного! Вы хотите, чтобы я начал наступление на Москву в сроки, утвержденные фюрером? Да или нет? Запомните, Вольф! Мобилизуйте всех! Полевую жандармерию, зондеркоманду, полицию… Кто еще там у вас есть? Всех! Но ни одного солдата с фронта я не сниму. — Немного успокоившись, спросил: — Что это за отряд? Кто им командует?

— Около восьмисот человек, командует какой-то майор. Его фамилия — Млынский, — поспешно ответил Вольф.

— Слава богу. Хоть это вы знаете. Значит, майор… Из сотен майоров моей армии я знаю чуть больше десятка. А с этим… как его?..

— Млынский, — подсказал Кемпе.

— …я хочу познакомиться поближе. Надеюсь, вы предоставите мне такую возможность, Вольф? Живого или мертвого, я хочу его увидеть. И до начала наступления!

Часть вторая

Глубокая ночь. Из-за туч показался серебряный диск луны, который своими холодными лучами осветил лес, заболоченную поляну, заросшую плакучими ивами, камышом и ольхой.

Погружаясь глубоко в болото, держась за ветки кустарника, осматривая верхушки деревьев, медленно пробирается Вакуленчук. К нему навстречу с автоматами на шее подходят матрос Сашка Полищук и другие моряки.

Вакуленчук. Нашли парашютиста?

Матрос. Нет, командир, все облазили, еще тюк с оружием нашли, а радиста нет.

Мичман тяжело вздохнул, поправил бескозырку на голове, сказал:

— Светает уже, продолжайте поиск!

— Есть продолжать! — отозвался Сашка,

— Ну, пошли.

Все рассредоточились и двинулись вперед, продолжая осматривать поляну. Пройдя двадцать-тридцать метров, Сашка радостно воскликнул:

— Командир, парашют!

Вакуленчук взглянул вверх и увидел зацепившийся за верхушки деревьев купол парашюта.

— Ну-ка просигналь.

В темноте мелькнул огонек фонарика. И снова тьма.

— Командир, не отвечает.

— Не спеши, посвети еще!

— Все, батарейка скисла.

Полная тишина, ни звука.

— Подойдем поближе?

Две фигуры, скрываясь за деревьями, осторожно выходят на поляну. Никого нет..

Неожиданно раздается треск сломанных веток и громкий окрик: «Стой!»

На верхушках трех деревьев, запутавшись в стропах, висел человек. Он вертелся, пытаясь обрезать стропы.

— С благополучным приземлением! — улыбаясь, сказал Вакуленчук.

— Пароль! — ответил строгий голос, и в руке у парашютиста тускло блеснула металлом граната.

— Теперь какой тебе пароль… — засмеялся Сашка, — и так все ясно… Мы третий день ждем…

— Пароль!

— Вот уперся! Командир, вроде баба, — смеется Сашка.

— Ну, Москва! — отозвался Вакуленчук.

— Рязань, — ответил парашютист, спускаясь, и добавил, убрав гранату: — Давайте знакомиться!

— Мичман Вакуленчук, — протянул мичман руку.

— Наташа, — ответил парашютист.

Мичман так и застыл с раскрытым ртом.

Сашка, подойдя почти вплотную к парашютисту, удивленно заметил:

— Верно, баба.. — потом, смутившись, поправился: — То есть женщина…

Девушка тихо засмеялась и весело ответила:

— Не женщина, а ангел с крылышками… Что рты разинули? Помогите снять ящик! Осторожней — радия!

Вакуленчук и Сашка, словно очнувшись, сняли с плеч девушки тяжелую рацию. Освободившись от нее. Наташа деловито сказала:

— Со мной еще тюки с оружием и боеприпасами сбросили, их надо быстро разыскать.

— Их-то нашли, тебя вот одну искали, — сказал Вакуленчук и добавил: — Ну и отчаянный ты парень, Наташа.


Домик геологов в лесу. Здесь расположен штаб Млынского. На крыльцо навстречу Наташе и Вакуленчуку вышел Млынский.

— Товарищ майор! Радист сержант Сафонова прибыла из штаба армии в ваше распоряжение. Материальная часть при мне.

— С приземлением, сержант, — сказал, улыбаясь, Млынский и вдруг обнял и расцеловал в обе щеки Наташу. — С благополучным прибытием, дорогой сержант!

Наташа немного смутилась, но затем, достав свернутый в трубочку конверт, передала его Млынскому.

— От генерала Ермолаева.

Млынский принял пакет, и все трое вошли в домик.


В штабе отряда в домике геологов идет совещание командиров. Лица присутствующих сосредоточенны. Все внимательно слушают Млынского.

— Товарищи командиры! По достоверным данным, полученным разведкой, против нас начинается карательная операция. Фашисты собрали значительные силы и надеются, окружив лагерь, уничтожить отряд. Мы решили не принимать боя, а, оставив заслон, выйти из-под удара и тем самым сохранить отряд- для выполнения главной задачи, которую поставило перед нами командование фронтом. А именно — активными действиями в тылу заставить врага оттянуть с фронта как можно больше немецких солдат для борьбы с нами. — Сделав небольшую паузу и посмотрев на Вакуленчука, сидящего рядом с Зиной, майор продолжал: — В заслоне остается взвод Вакуленчука. Надо продержаться не менее двух часов, мичман. Отход отряда — через сорок минут. Все свободны.


Раннее осеннее утро.

На опушке леса у треноги с картой стоят несколько эсэсовских и армейских офицеров. Среди них — Вилли и Шмидт. Неподалеку — солдаты с рацией. Рядом — танки. Вдали видны пушки.

Чуть поодаль от этой группы, у автомашины с радиоустановкой, динамики которой направлены в сторону леса, — Петренко и несколько полицаев.

Петренко подходит к микрофону, от которого тянутся провода к усилительной установке. Голос предателя разносится вокруг:

— Русские солдаты и матросы, ваше сопротивление бессмысленно. Вы окружены и прижаты к непроходимому болоту. Во избежание кровопролития германское командование предлагает вам сдаться. Вам гарантируется жизнь, раненым — медицинская помощь. Выходите из леса, сдавайтесь! Выходите из леса, сдавайтесь!

Вилли, натягивая кожаные перчатки, улыбается, кивает Шмидту в сторону Петренко.

— Ганс, эта говорильня— пустая трата времени. Сомневаюсь, чтобы бандиты сами вышли из леса. Они в стальном кольце… Пощекочем их авиацией, а затем утопим в болоте.

— Конечно, конечно, — соглашается Шмидт.

Петренко повторяет обращение к отряду Млынского.

— Эй, Петренко! — кричит Шмидт. — Сможете опознать в утопленниках своего бывшего командира, майора Млынского?

— Так точно!.. Этого бандита опознаю в любом виде! — поспешно отвечает Петренко.

Слова предателя разносятся над лесом, но ни один

боец отряда даже не прислушивается к ним. Фашисты, поняв бесполезность своей затеи, начинают карательную операцию.

Низко над поляной в направлении леса пролетают первые звенья «юнкерсов». В небо вздымаются вырванные, искореженные взрывами деревья.

Самолеты волнами заходят на бомбометание, и все новые взрывы уничтожают осенний лес.

— Ракету! — командует немецкий офицер.

В воздух взвилась красная ракета. Начался артиллерийский и минометный обстрел. Цепи солдат двинулись к лесу.


Дикий грохот от разрывов бомб, снарядов и мин заполнил лес. В окопах полного профиля, в круговой обороне, лежат матросы Вакуленчука.

Вакуленчук отдает короткие команды.

— Командир! Как думаешь, наши уже далеко? — кричит сквозь грохот один из матросов.

Вакуленчук смотрит на ручные большие часы.

— Да, — улыбнулся мичман, — пожалуй, уже не догонишь…

Рядом грохочет взрыв. Матрос прижимается к стенке окопа.

Взрывы следуют один за другим. Кажется, какой-то геркулес молотобоец огромным молотом бьет по лесу…

Падают вырванные с корнем деревья, огромные пласты черной земли засыпают траншеи. Сверху летят щепки, куски деревьев. С воем взрываются мины, срезая молодой кустарник и перемешивая его с желтыми листьями и с землей…

Давно разрушен домик геологов. Завалены землянки. Взрывы бомб и разрывы гранат отдаляются. Они уже слышны в глубине леса, позади лежащих в окопах матросов.

— Раненые есть? — спрашивает Вакуленчук.

— Михеев и Сазонов убиты… Боголепов тяжело ранен… — передают по цепи.

— Траншеи расчистить! Николай, бруствер поправь!

— Есть! — отвечает матрос.

— Быстро! — приказывает Вакуленчук. — Раненых — в укрытие!.. Приготовиться! Сейчас полезут!

Матросы устанавливают станковые и ручные пулеметы, раскладывают гранаты.

Вакуленчук вскочил на бруствер окопа. Его все видят.

— Главное, братва, не подпускай вплотную, иначе сомнут. Пулеметчикам чаще менять позиции! Ясно?

Вакуленчук спрыгнул в траншею.

Почти одновременно с двух сторон появились черные фигуры карателей. Они медленно, цепью приближаются к окопам. Полная тишина… Только где-то, далеко позади, слышен гул взрывов…

Лица матросов Вакуленчука… Все замерли, крепко сжимая в руках оружие… Появляясь и исчезая за кустами и стволами деревьев, приближаются цепи солдат с собаками.

Каратели уже близко… Лежат матросы. Суровые, мужественные лица…

Рука Вакуленчука — на спусковом крючке ручного пулемета… Палец нажимает на крючок… Тишину разрывают выстрелы.


Отряд Млынского тремя колоннами вышел к опушке леса. Впереди — открытое место. Болото, покрытое сверху небольшими кустиками и листьями, чуть-чуть колышется. Утренний густой туман укрыл все пространство. Вдали — черная стена леса. Где-то позади слышен гул.

Млынский и Серегин стоят у самого болота. К ним подходит Алиев. Млынский спрашивает у него:

— От Вакуленчука никого нет?

— Никого.

Серегин попробовал наступить ногой на кочку. Она провалилась в трясину. Ухватившись за руку Алиева, он с усилием вытащил мокрую, всю в мелких зеленых зернах ногу…

Млынский смотрит на часы.

— Если еще через час не найдем брод, придется бой принимать здесь. — И обратился к Серегину: — Давай, капитан, команду рыть окопы. Другого выхода не вижу.

Над лесом низко пролетела шестерка «юнкерсов».

Млынский подошел к крайней телеге. На ней лежал раненый. Он слабо поднял руку, приветствуя майора. Млынский, чуть улыбнувшись, крепко пожал его руку и направился дальше. Он обходил отряд. И по тем взглядам, которые бросали на него бойцы, он понимал, что ему ничего не надо говорить… Люди готовы на новый трудный бой.

Млынский остановился у подводы, где Зина давала пить двум раненым матросам. Один из них — крепыш лет двадцати пяти, в гимнастерке с распахнутым воротом, из-под которой виднелась тельняшка, — в беспамятстве тихо стонал. Мишутка с серьезным лицом помогал Зине…

— Что приуныли? — улыбнулся Млынский.

— Все в ажуре, товарищ майор, — ответил один из раненых.

Млынский вопросительно посмотрел на Зину.

Девушка, ничего не ответив, опустила голову.

Млынский ласково погладил по голове Мишутку и медленно пошел дальше. Увидев Алиева и Серегина, остановился.

Серегин. Иван Петрович! Я приказал распрягать лошадей… Телеги поставим перед окопами… устроим завалы из сосен…

— Хорошо, — ответил Млынский и, посмотрев на часы, немного подумав, добавил: — Рой две линии окопов. Во вторую уложим раненых.

— Есть! — И Серегин ушел к солдатам, которые переворачивали телеги и пилили сосны.

Обойдя отряд, Млынский вернулся к болоту и увидел приближавшегося мокрого, опирающегося на большую жердь деда Матвея и плетущегося за ним вымазанного тиной и грязью Алешу.

— Осторожней, — сказал им Млынский.

Дед Матвей и Алеша в изнеможении опустились на землю. Дед снял сапоги, вылил воду и начал выжимать портянки.

Млынский озабоченно спросил:

— Ну что?

Дед Матвей натужно откашлялся.

— Нашли…

— Вот спасибо, Матвей Егорович! Ну давай, давай, где? Далеко?

— Версты две… — сказал дед и, немного помолчав, добавил — Только обозом вот не пройдем… затянет…

— Что же делать? Как долго еще туман продержится? — спросил Млынский.

Дед прищуренным глазом взглянул на солнце.

— Ну, часа два, не боле…

Млынский обернулся, крикнул:

— Отставить окопы! Рубить жерди! Приготовиться! Раненых и боеприпасы нести на руках!

Над лесом, противно гудя, пролетела «рама».

Алеша проводил самолет глазами и зло заметил:

— У, гад!.. Высматривает…


Осенний ясный день. Матросы Вакуленчука продолжают тяжелый, неравный бой с карателями, которым ценой больших потерь удается приблизиться к лагерю Млынского.

В живых осталось трое — Вакуленчук и два матроса.

Вокруг царит невообразимый хаос… Трупы карателей валяются у самого бруствера. Рядом горит подбитый немецкий танк.

Мичман, оторвавшись от пулемета, бросает три гранаты… Осыпавшаяся земля мелкими комочками облепила его одежду… Бой неожиданно стих.

Вакуленчук посмотрел на часы… Прошло два часа… Он быстро пробежал по окопу.

— Андрей! — крикнул он, подбегая к мокрому, в одной тельняшке, курносому парню. Струйки пота, смешавшись с грязью, оставляли на его лице длинные бороздки. — Будем отходить, понял? Я пойду посмотрю — может, еще кто живой.

Матрос. Добро.

Вакуленчук увидел второго матроса, Сашку.

— Живой, ну и молодец. Будем отходить, ясно?

— Есть!

— Если меня подсекут, планшетку захватишь ты.

— Есть, командир!

Вакуленчук обходит убитых, накрывая их плащ-палатками. За окопом наткнулся еще на одного матроса. Наклонившись к нему, потрогал лоб… Еле слышный стон скорее почувствовал, чем услышал Вакуленчук.

— Жив, Коля! — радостно воскликнул он. — Хорошо! Потерпи! Сейчас носилки сообразим. Потерпи. На прорыв пойдем.

Николай ничего не ответил, только его голубые глаза в упор смотрели на Вакуленчука. Потом матрос покачал головой и чуть слышно сказал:

— Со мной… не пройдешь… Пристрели, Васильич!..

— Брось дурить! — оборвал его мичман. — Понял? Потерпи, потерпи. Полежи, сейчас вернусь. Ну?

Матрос улыбнулся бескровными губами и проводил его взглядом.

Вакуленчук кинулся туда, где у пулемета его ждали Андрей и Сашка.

— Сашка, прикроешь! — отдает короткий приказ мичман.

— Ладно.

Вакуленчук взвалил на плечи Николая и, крикнув: «Братва, полундра!» — выскочил из окопа. За ним, стреляя из пулемета и бросая гранаты, последовали Сашка и Андрей.

Вакуленчук, не чувствуя тяжести тела Николая, с необыкновенной ловкостью проскочил через цепь карателей.

Только взрывы разбрасываемых Андреем гранат и трескотня пулемета Сашки сопровождали этот безумный и страшный в своей реальной отчетливости бег…

Каратели не успели опомниться, как матросы были уже за их цепью. И только когда они достигли спасительного леса, раздались запоздалые очереди из автоматов.


Лес у болота. По указанному дедом Матвеем направлению по болоту проходит отряд Млынского. Бойцы, опираясь на длинные жерди, осторожно, тяжело и медленно продвигаются вперед. На самодельных носилках несут раненых. На плечах — боезапас. Вдали постепенно смолкает грохот орудий.


По лесу продолжает бежать Вакуленчук. За ним, отстреливаясь, бегут два матроса. Послышался лай собак. Каратели, стреляя в бегущих моряков, преследуют их, но понемногу отстают.

Стремительный бег через кусты и бурелом продолжался до тех пор, пока Вакуленчук не свалился в большую свежую воронку. Немного отдышавшись, вытер рукавом иссеченное в кровь лицо. Потом склонился над Николаем. Тот не подавал признаков жизни.

Вакуленчук поспешно разорвал его гимнастерку, приложился ухом к груди… Затем, приподняв голову Николая, закрыл ему глаза. На коленях, сгребая руками сыроватую землю, стал закапывать на дне воронки тело Друга.

Сверху, с края воронки, на него смотрели тяжело дышавшие Сашка и Андрей.


Лес у болота.

…Трое моряков вышли к месту, где был последний привал отряда Млынского, когда солнце было уже высоко. Отблески его лучей отражались на поверхности тихо колыхавшегося болота…

Был удивительно погожий осенний день… У самого болота на перевернутой повозке сидел дед Матвей. Он глянул на Андрея, на ходу поправлявшего зубами повязку немного выше локтя.

— Я уж думал, что зря сижу. — Дед встал. — Пошли, сынки, пошли. — И повел моряков через болото догонять отряд Млынского.


На том месте, где еще недавно матросы Вакуленчука сдерживали атаки карателей, несколько немецких офицеров осматривают позиции. Земля здесь вспахана взрывами бомб, снарядов и гранат, валяются вывороченные с корнем деревья и трупы солдат…

С группой немецких солдат подходят начальник полиции Раздоркин и Петренко.

— Ну? — спрашивает их Шмидт.

Полицаи, вымазанные в тине с головы до ног, угрюмо молчат. Докладывает немецкий фельдфебель:

— Они утверждают, что болота непроходимы, штурмбанфюрер!

Гестаповец вплотную подошел к полицаям.

— Значит, непроходимы? — Он хлестнул но лицу Раздоркина, приговаривая: — Воевать — это тебе не взятки брать, скотина! Петренко! Примешь сейф и дела у этого болвана!

— Благодарю! Оправдаю!.. — суетливо поклонился Петренко.

Гестаповец, не дослушав, отошел от него.


Железнодорожный путь в лесу. У полотна небольшая группа советских военнопленных складывает в штабеля шпалы. У всех измученный вид. Еле передвигаются.

Пленных охраняют два полицая с винтовками и с повязками на рукавах. Одни из них — Охрим Шмиль. Мимо проезжает дрезина с немецкими солдатами. Проходит патруль.

Среди пленных — сержант Бондаренко. Его руки обвязаны серыми тряпками, сквозь которые проступают пятна запекшейся крови.

Напарник Шмиля прикрикивает:

— Ну, шевелись, шевелись, дармоеды!.. Быстрей! Быстрей!

Пленные безучастно взваливают на себя очередную шпалу и, медленно передвигаясь, подносят ее к штабелю. К полицаю подходит Шмиль.

— Тихон!

— A-а, Шмиль…

— Видишь — доходяги!.. — Шмиль протягивает Тихону пачку сигарет.

— Ох ты! Где раздобыл, Охрим? — рассматривая пачку, спрашивает Тихон.

— Следователь из гестапо вчера угостил.

— Кх, кх, кх, горчит!.. — затягиваясь, говорит Тихон. — Наш самосад получше и покрепче будет.

Охрим оборачивается и смотрит вдоль железнодорожного полотна. Никого нет… Резко повернувшись к Тихону, бьет его прикладом винтовки по голове… Тихон, охнув, медленно оседает на землю…

Военнопленные застыли… С удивлением смотрят на полицаев.

— Чего рты разинули?! — кричит Охрим. — А ну, быстро ко мне! Быстро!

Не понимая, что происходит, пленные не двигаются с места.

Охрим подзывает Бондаренко:

— Иди сюда! Да быстрее! — Отдает ему винтовку Тихона. — Бери за голову, — показывает на лежащего, — и в кусты!.. — И вместе с Бондаренко оттаскивает с дороги труп полицая.

— А теперь, ребята, — обращается он к пленным, — быстро за мной, в лес!.. Скорей, скорей, ребята! — командует Охрим.

Пленные во главе с Охримом скрываются в густых зарослях леса.

Тяжело дыша, они выходят на небольшую поляну. Двое с трудом идущих солдат, задыхаясь, просят:

— Подождите, братцы… передохнуть надо!

Охрим смотрит на них.

— Нельзя, хватятся — догонят. Вперед!

…Все продолжают идти. Разные лица — молодые и старые. Пожилой человек резко припадает на левую ногу. У него восточного склада лицо, заметный акцент. Это Октай.

Один из военнопленных выделяется своим нервным, почти горячечным состоянием. Он худ, густо оброс, голос его хрипловат. Это Игнат. Тяжело ступает Бондаренко.

— Куда же нам теперь деваться? — спрашивает Игнат. — Уйти ушли, а куда придем?

— В лес, и чем дальше, тем лучше! — отвечает Охрим.

— Семен, — говорит Игнат, обращаясь к Бондаренко, — помнится, ты говорил, что знаешь этот лес.

— Знаю.

— Ну и веди!


Землянка Млынского. При свете коптилки сидят Млынский, Алиев и полицай Охрим.

— Охрим Шмиль? Верно? — спрашивает Млынский.

— Все точно! — отвечает Охрим.

— Расскажите, как вы попали в полицаи и почему это вдруг сбежали.

Охрим задумался, посмотрел на Алиева, на Млынского и произнес:

— Я хотел бы, товарищ майор, поговорить с вами один на один.

Алиев уже приподнялся, но его остановил Млынский:

— Останься, Гасан Алиевич! — и, посмотрев на Охрима, жестко сказал: — А от комиссара отряда у меня секретов нет. Так что вам придется отвечать на наши, — он подчеркнул слово «наши», — вопросы, иначе вообще разговора не будет.

Шмиль еще раз посмотрел на Алиева, перевел взгляд на Млынского и после паузы ответил:

— Вы правы, вы здесь хозяин!.. А нам надо обязательно поговорить, — и, тяжело вздохнув, добавил: — Я заслан к вам из гестапо!..

Млынский и Алиев переглядываются.

— С какой целью? — спрашивает Млынский.

— Убить командира. Комиссара тоже. Еще ликвидировать рацию и радиста.

— Не много ли задач перед вами поставило гестапо? — усмехнулся Млынский.

— Многовато. Я тоже так думаю, — сказал Шмиль.

— Значит, весь побег с освобождением пленных был инсценирован? — спросил Алиев.

— Да.

— А убийство полицая?

— А этого я тюкнул по-настоящему.

— Скажите, как вы рассчитывали выполнить свое задание? — спросил Млынский.

— Для этого в группу пленных специально был включен Семен Бондаренко. Рассчитывали — когда выйдем на вас, через него и мне будет больше доверия. А какой-то перебежчик Петренко его опознал среди пленных.

— Так… Кто еще из агентов гестапо проник в наш отряд?

— Не знаю, но могли кого-нибудь заслать, — сказал Шмиль. После паузы он спросил: — Можно мне задать вам вопрос?

— Слушаю вас, — сказал майор.

— Ваша семья успела эвакуироваться? Гестапо усиленно разыскивает вашу жену и детей. По некоторым сведениям, они не успели уехать. Где-то скрываются. По всей Смоленщине объявлен розыск. Хоть это от нас далеко, но слухи дошли.

— Кто вы, Охрим Шмиль? — в упор спрашивает Млынский.

— Больше того, что я сказал, я сообщить не могу… Мне бы в город надо вернуться…

Немного подумав, командир отряда сказал:

— В город вам нельзя возвращаться, не выполнив задания гестапо. Останетесь здесь, пока все не прояснится…

— Ясно, — кивнул Охрим.

— Идите.

Охрим вышел.

Млынский проводил его взглядом, вздохнул, достал из нагрудного кармана фотографию жены с двумя детьми, стал внимательно разглядывать ее.

Алиев спросил:

— Разве могло случиться, чтобы они не уехали, Иван Петрович?

Млынский после небольшой паузы, все еще глядя на фотографию, глухо ответил:

— Всякое могло случиться… Мать очень болела… — Положив фотографию в карман, сказал Алиеву твердым, обычным голосом: — Пойдем, Гасан Алиевич, проверим готовность людей к переходу. Нужно спешить, скоро зима…


В густых зарослях черного леса расположился отряд Млынского. Небольшая поляна. Вокруг — несколько свежевырытых землянок. У одной из них на козлах висит котел.

На поляне в строю стоят бывшие пленные. В конце строя — Охрим. Передвигаясь вдоль шеренги, Серегин задает освобожденным солдатам вопросы. Обращается к первому из них. Тот представляется:

— Сержант Бейсамбаев Октай! 44-й полк 131-й стрелковой дивизии. В плен попал в июле под Ровно.

Серегин ведет запись в блокноте.

— Как это случилось? — спрашивает он.

— Контужен был, — отвечает Октай. — Подобрали…

— Воевать будешь?

— Так точно, товарищ капитан! — радостно восклицает Октай. — Буду!

Серегин переходит к следующему.

— Рядовой Игнат Осыка! 9-й отдельный стройбат. В плен попал в сентябре.

— Где?

— Под Шосткой, укрепрайон строили.

— Как попал в плен?

— Ну… окружили… С перепугу и сдался.

Бойцы засмеялись.

— Так ты и у нас с перепугу сдашься? — говорит Серегин под общий смех бойцов.

— Нет, товарищ командир, я теперь ученый!

— Ну, в бою увидим, чему тебя научили…

Из землянки выходит Алиев. Подходит к выстроившимся солдатам.

Серегин, увидев его, скомандовал:

— Смирно!

Все вытянулись.

Серегин докладывает:

— Товарищ комиссар, группа бывших военнопленных в составе восьми человек построена.

Алиев обращается к бойцам:

— Вольно, товарищи! Вы находитесь в полку регулярной Красной Армии. Завтра примете присягу. Вы на себе испытали, что такое фашистский плен. Мы дадим вам оружие, и у вас будет возможность отомстить врагу. А теперь идите вымойтесь, поешьте и получите обмундирование. Товарищ Бондаренко, командуй, — заканчивает комиссар.

Бондаренко отдает приказ:

— Нале-ево! Шагом марш!

Отделение двинулось с поляны. Навстречу ему идет Наташа. Она смотрит на проходящих солдат, на Бондаренко. Пройдя несколько шагов, обернулась. Остановилась… Обернулся и Бондаренко… Оба застыли… Затем бросились друг к другу…

— Наташка! — крепко обняв, целует ее Бондаренко.

— Сенечка, Сеня! Нашелся!

На них изумленно смотрят Алиев и Серегин.

Наташа поворачивается к ним. Бондаренко смотрит на удаляющееся отделение. Он не знает, что делать… Растерялся… Наташа держит его за руку. Смущаясь, он идет за ней.

Наташа радостно улыбается и подталкивает к Алиеву Бондаренко.

— Гасан Алиевич, Гасан Алиевич… — Потом поправляется: — Товарищ капитан, это мои муж! Я думала, он погиб, а он здесь! Семен Бондаренко!

Все улыбаются. Алиев говорит:

— А мы с ним давно знакомы, Наташа.

Серегин добавляет:

— Между прочим, ие без его помощи и ты сюда попала.

Все смеются, Бондаренко совсем смутился.


Штаб фон Хорна.

Идет оперативное совещание. За длинным столом сидят генералы и офицеры. Докладывает начальник оперативного отдела армии полковник Кемпе:

— …В полосе наступления наших войск беспокоит правый открытый фланг… — Показывает на карте, — Возможная контратака русских с направления Глуховка— Дорофеевка может поставить в сложное положение нашу танковую группировку.

— Какие части мы можем перебросить для укрепления правого фланга? — спрашивает фон Хорн.

— Господин командующий, — говорит пожилой генерал, — почти все армейские резервы уже включены в ударные группировки.

— Что же у нас в резерве?

— Танковый полк дивизии СС «Рейх» и один мотобатальон.

— Да, не много, — говорит фон Хорн и приказывает адъютанту Крюгеру: — Соедините меня с генерал-фельдмаршалом.

— Слушаюсь. — Крюгер выходит.

— Какое прикрытие может обеспечить авиация? — обращается фон Хорн к молодому авиационному генералу, сидящему у края стола.

— 1-я и 2-я эскадрильи сосредоточены на полевых, аэродромах, — докладывает генерал.

— Погода вас не беспокоит, генерал?

— Меня беспокоят партизаны, господин командующий!

— Какие еще партизаны?! — раздраженно спрашивает фон Хорн.

— Сегодня ночью было совершено нападение на один из моих аэродромов, уничтожены на земле две эскадрильи истребителей… Погибли летчики из эскадрильи «Кондор»…

— Что?! — воскликнул фон Хорн и резко повернулся к полковнику Кемпе. — Полковник Кемпе, почему я узнаю об этом последним?

— Я хотел доложить вам об этом в конце совещания… — поспешно отвечает Кемпе.

— Вы обязаны были доложить немедленно! — резко обрывает его фон Хорн. — Штандартенфюрер Вольф! В чем дело?

Штандартенфюрер Вольф встал.

— Господин командующий, в тылу армии действует отряд регулярных войск русских под командованием майора Млынского.

— Млынский?! — рассвирепел фон Хорн. — Снова Млынский?!..

Генерала прервал глуховатый, прерывистый телефонный звонок. Фон Хорн поднял трубку.

— Господин фельдмаршал, я позволю себе еще раз напомнить о моем открытом правом фланге. Чем ближе мы к Москве, тем ожесточеннее сопротивление русских войск… — сменив резкий тон, тихо проговорил он.

Его прервал голос в трубке:

— Дорогой Хорн, 33-я мотодивизия уже на пути к вам. Это все, что я могу вам подбросить.

— Господин фельдмаршал, при такой растянутости фронта одной дивизии мало.

Голос в трубке:

— В случае необходимости сманеврируйте частями вашей армии и не волнуйтесь, генерал! У русских будут другие заботы кроме вашего правого фланга… Желаю успеха! — И голос в трубке умолк.

Во время этого разговора офицер связи, бесшумно вошедший в кабинет, передал полковнику Кемпе телеграмму. Тот торопливо пробежал ее глазами и, выждав, когда генерал закончит разговор по телефону, поднялся. Он был бледен.

— Господин командующий… — чуть заикаясь, начал Кемпе. — Только что сообщили: совершена диверсия на железной дороге в районе Плавска. 33-я мотодивизия понесла большие потери.

Фон Хорн медленно опустил трубку на рычаг и посмотрел на Вольфа.

— Вы докладывали, что все партизаны уничтожены или блокированы.

— Это не партизаны. Это регулярные войска, и, чтобы их уничтожить, нужны войсковые части…

— Нет, Вольф! — перебил его генерал. — Вы уже получили полк, и он понес большие потери. Повторяю: больше ни одного солдата. Ни одного! Запомните это, штандартенфюрер, хорошенько! Обходитесь своими силами.


Землянка радиста. Наклонившись над рацией, Наташа принимает радиограмму из штаба армии и тут же вслух читает Млынскому:

— «Оборудуйте новую базу отряда ближе к городу и к основной линии коммуникаций фон Хорна. Точка. В районе города действует разведгруппа фронта. Точка. Командир — капитан Афанасьев. Точка. Пароль для связи: «В Москве безоблачное небо». Точка. Отзыв: «В Берлине скоро будет пасмурно». Точка. В контакт вступит по необходимости только с вами. Точка. Ермолаев».

Внимательно выслушав указание командующего армией, Млынский произнес:

— Хорошо. Записывай, Наташа: «Отряд переходит на новую базу в квадрате 37–43. Ждем боеприпасы, медикаменты, зимнее обмундирование в районе деревни Шуи».


Небольшая деревенька. Никакого движения. Ни единого дымка. Тишина…

Отряд остановился вблизи деревни. На разведку направлен Вакуленчук с матросами. Возвращаясь, он докладывает Млынскому:

— Пустая деревня, товарищ майор. Ни души.

Млынский. Ты хорошо смотрел? Мин нет?

Вакуленчук. Ну полный порядок.

Подошедший Серегин предлагает:

— Товарищ майор, может, привал устроим? Люди устали, обогреться бы надо.

— Хорошо, — соглашается Млынский и отдает Серегину распоряжение: — Выстави охранение подальше от деревни, чтобы не было никаких неожиданностей.

— Есть! — ответил Серегин.


Изба Клавдии Герасимовны в заброшенной деревне. Млынский, Алиев и Серегин — в избе, топится печка. Тепло. Здесь же — Наташа.

Млынский. Наташа, выйдешь на связь во второе запасное время, а то немцы запеленгуют нас раньше, чем отдохнуть успеем.

— Передачу отсюда вести?

— Нет, из леса, отойдя километров на пять… — Посмотрел на карту. — Бондаренко проводит тебя. — Обращается к Серегину: — А сейчас отдыхать!

Входит солдат.

— Товарищ майор! Тут до вас добиваются…

— Кто?

— Женщина! Вышла на охранение… Горковенко приказал отвести ее к вам! Я говорю — нельзя, командир отдыхает, а она прямо на штык прет…

— Что же это, я в свой дом должна по докладу входить? Здравствуйте, — прерывает солдата входящая в избу высокая, худая, обвязанная платком по самые глаза женщина.

Млынский быстро ответил:

— Здравствуйте! — и обратился к солдату: — Можете быть свободны.

Солдат уходит.

Женщина по-хозяйски окинула взглядом всех присутствующих; не торопясь, сняла полушубок, с головы — платок, встряхнула его. Села на лавку, сняла сапоги, надела чувяки и подошла к Млынскому.

— Ну, будем знакомиться, — с улыбкой сказала она. — Клавдия! Колхозный бригадир, а теперь — председатель.

Млынский переглянулся с Алиевым.

— Клавдия… а по батюшке как?

— Клавдия Герасимовна.

— Вы извините, мы тут без вас…

— Да это уж вы меня извините, хозяйка такая плохая. Я сейчас, мигом. Ой, у вас и… и картошка-то уже готовая.

— Где же ваш колхоз, Клавдия Герасимовна? — спрашивает Алиев.

— Да как — где? — удивилась она. — Здесь! Колхоз имени Ленина. Правда, сейчас мы в лесу.

— А что же вы в лесу делаете?

— Ничего… живем, работаем…

— И много в лесу колхозников?

— Баб-то у нас… семьдесят три, мужиков — двое. Ну, детишки… Коровы, овцы, свиньи, куры даже есть. — Она внимательно посмотрела на Млынского и с надеждой спросила: — А вы к нам насовсем? Или временно? — И, не дожидаясь ответа, продолжала: — А то ить мне распорядиться надоть!..

— Здесь — временно, — ответил Млынский, — а вообще— насовсем! Недалеко от вас будем! Соседи…

Клавдия Герасимовна молча посмотрела на него, на Алиева и, вдруг засуетившись, начала накрывать на стол, поставила чугунок с картошкой, миску с соленой капустой. Откуда-то из-за двери достала завернутую в тряпку бутылку водки, осторожно поставила на стол.

Млынский попробовал капусту, кивнул Алиеву, показывая на вилок.

— Вот, Гасан, вкусно, очень вкусно.

Клавдия Герасимовна придвигает к майору водку.

— Командуйте!

Млынский взял бутылку.

— Да, никак, довоенная, смотри! Ну пожалуйста, давайте разливайте.

Хозяйка разливает водку, берет стопку.

— Со знакомством!

— За победу!

Все выпивают, начинают закусывать. Млынский хвалит капусту.

— Кушайте на здоровье, кушайте, — угощает Клавдия Герасимовна.

Командир отряда, сочувственно глядя на Клавдию Герасимовну, интересуется:

— Тяжело без мужчин хозяйство вести?

— Без мужика всегда тяжело, но справляемся. Вот ведь что бывало: мужики наши и выпивали, да чо греха таить, и кулаком иногда баловались, всяко было. А вот ушли на войну — и осиротели мы… Кушайте… Бабы у нас хорошие, справные, работящие. Вот собрались на сходку и порешили не распускать колхоз, так всем миром и снялись. Вот меня тогда председателем-то заместо Алексеича и избрали. Он на фронте воюет.

В беседу, оторвавшись от еды, вступает Серегин:

— А зачем в лес-то ушли? Немцы-то шли стороной, могли бы в деревне жить.

— А чо же нам, его дожидаться, что ли? Мы в деревне деда Егора оставили. Он хучь и хворый, а службу свою славно несет.

— Ну а откуда узнали, что мы в деревню пришли? — спросил Серегин.

— Так вот дед Егор-то и сообщил. Он же разведку вашу увидел. Ну, потом уже все войско. Пришел на заставу и племяшу моему Фролке шепнул…

— Так у вас и заставы есть? — удивился Алиев.

— А как же! По всем правилам, — улыбается Клавдия Герасимовна. — Чтоб от немца хозяйство сберечь, надоть и разведку иметь. — Оглядев всех ласковым взглядом, она продолжала: — Располагайтесь тут, кушайте, а я побегу в лес. Радость такую бабам своим рассказать надо… Помощь, может, какая требуется?.. Говори, командир, не стесняйся. Мы всем колхозом поможем!

Млынский переглянулся с Алиевым, встал, подошел к Клавдии Герасимовне и, глядя ей прямо в глаза, сказал:

— Дорогой ты наш человек, Клавдия Герасимовна! Большое тебе спасибо от всех нас… от всей Красной Армии!..

Клавдия Герасимовна. Сталин-то жив-здоров? Москва стоит?

— Жив-здоров. И Москва, и Ленинград стоят.

— А мы и не сумлевались. Ну, я побегу.


В той же самой комнате, где когда-то допрашивали Петренко, за большим столом сидит гестаповец Шмидт. Напротив него, ссутулившись, — женщина с приятным, но очень усталым лицом. В глубине комнаты на диване — штандартенфюрер Вольф.

— Госпожа Млынская, вы можете, вы обязаны спасти мужа своего. Да-да, спасти. Это очень просто. Напишите ему записку, несколько слов. Разве это предательство?

— Что я должна написать?

— Опишите общее положение вещей таким, каково оно есть в действительности. Ваш муж несколько месяцев находится в лесу, отрезан от мира и не знает, что наши солдаты уже разглядывают в бинокли Москву. Напишите еще, что очень скучаете, что дети ваши больны. Ведь это все правда, не так ли? Мы гарантируем жизнь ему и его солдатам.

— Я ничего не буду писать, — после небольшой паузы ответила Млынская.

— Фанатичка! — взорвался Шмидт. — С вами бессмысленно разговаривать! Из вас нужно выбивать фанатизм! И мы сделаем это!

Вольф поморщился и направился к двери. У порога он обернулся.

— Не тратьте времени на угрозы, Шмидт, — бросил он по-немецки.

— Я вас понял, господин штандартенфюрер.


Зима. Лес. По дороге на мотоцикле едет офицер немецкой армии в форме обер-лейтенанта. Перед сваленным деревом он остановился и осторожно подошел к нему.

Треск сломанной ветки прозвучал за его спиной, как выстрел.

Повернувшись, он увидел направленный на него немецкий автомат и услышал окрик:

— Хенде хох!

Мгновение… ударом ноги он выбил автомат из чьих-то рук, но кто-то сзади крепко схватил его за шею, пытаясь согнуть голову…

Он перекинул через себя этого человека, по сам, не удержавшись, упал. На него набросилось несколько человек. Лежа на земле, он пытался еще вырваться, но руки уже были загнуты за спину, а запястья — стянуты жестким, врезавшимся в тело ремнем.

— Ух, гад фашистский! — ругался матрос Сашка, держась за руку.

— Ишь, гусь какой…

Обер-лейтенант только дернулся.

Лукьянов подтолкнул его дулом в спину.

— Иди, гад, иди!


На рассвете часовой разбудил майора Млынского и доложил:

— Там Полищук и Лукьянов «языка» привели.

— Впусти, — сказал Млынский.

Проснулся спавший рядом Алиев.

…В избу входят Сашка и Лукьянов, очень уставшие. Обер-лейтенант, посиневший от холода, в разорванной шинели, прислонился к косяку двери. Сашка кладет на стол документы и оружие пленного.

— Товарищ майор, в лесу поймали.

Лукьянов. Офицер.

Млынский подошел к обер-лейтенанту. Посмотрел на него и сказал солдатам:

— Ну спасибо, ребята. Молодцы.

Алиев раскрыл свой планшет.

— Фамилия, имя, звание?

Обер-лейтенант внимательно посмотрел на Млынского и ответил по-русски:

— Прикажите развязать мне руки!

— Развяжите!

Офицер подошел к скамейке, тяжело опустился на нее и сказал:

— Нам нужно поговорить наедине.

Млынский взглянул на Алиева, посмотрел на офицера. Алиев молча кивнул и вышел из избы. Удивленные Сашка и Лукьянов — следом.

Млынский молча смотрит на обер-лейтенанта.

— Вы майор Млынский? — спросил офицер.

— Предположим, — ответил Млынский.

— В Москве безоблачное небо!..

— Что вы сказали? — спросил майор.

— В Москве безоблачное небо!.. — четко повторил офицер.

— Капитан Афанасьев!.. В Берлине скоро будет пасмурно!.. — ответил Млынский. — Мы ж вас повсюду разыскиваем!

Афанасьев молча подошел к печке, взял чайник, налил себе кипятку. Небольшими частыми глотками начал пить. Медленно снял шинель, фуражку и присел к столу.

— Мне нужно связаться с Центром.

Млынский достал кусок сала, хлеб и бутылку с оставшейся на дне водкой.

— Нате, выпейте, согреетесь.

Афанасьев налил себе, залпом выпил, закусил кусочком сала. Закурив сигарету, прислонился к теплой печке.

— Случилась беда, товарищ майор!.. Мой радист и рация погибли… Связи с фронтом нет. Явок в городе у меня тоже нет. Ну а сам я в плену у вас. — И грустно улыбнулся.

— Что же произошло?

— Не знаю, — устало сказал Афанасьев. — Засекли пеленгаторы или выдал кто… пока не знаю.

— А явки? Что с ними?

— На всех — сигнал опасности. Одна уничтожена. Надо срочно связаться с Центром.

— Егорычев! — крикнул майор.

Вошел часовой.

— Вакуленчука быстро ко мне!

— Есть! — Часовой ушел.

— Не вышел на встречу и мой запасной связной, служивший в полиции, — продолжал Афанасьев. — Кстати, вы получили наше предупреждение о гестаповских агентах в отряде?

— Да, спасибо, но еще до вашего сообщения к нам в отряд пришел с повинной полицай Охрим Шмиль. Правда, он ничего не сказал об остальных заброшенных к нам гестапо.

— Темнил?

— Похоже, не знает. Ну, на всякий случай мы ведем наблюдение за всеми пришедшими к нам в отряд. Что-то недоговаривает этот Шмиль, а что — понять не могу.

— Надо бы с ним побеседовать… Может, удастся узнать что-нибудь о моем пропавшем связном.

— А вы его знаете?

— Только словесный портрет.

Входит Вакуленчук.

— Разрешите?

— Да, мичман. Охрима Шмиля ко мне и предупреди Наташу, чтоб готовила рацию, срочно.

— Есть! — ответил мичман, удивленно покосившись на «обер-лейтенанта».

— Он далеко? — опросил Афанасьев.

— Да нет, здесь рядом. — Вакуленчук вышел.

Млынский протянул Афанасьеву телогрейку.

— Возьмите пока…

— Благодарю вас, — сказал Афанасьев. Взял телогрейку, поднялся, услышав, как хлопнула дверь в сенях. — Я оттуда, из-за занавески, погляжу на этого типа.


Едва Афанасьев скрылся за занавеской, как Вакуленчук привел заспанного Охрима.

— Разрешите?

— Расскажите, Шмиль, о всех сотрудниках полиции, которые служат в городе, — сказал майор.

— О тех, которых знаю?

— Ну разумеется.

— Я служил в караульном взводе… Иногда мы обслуживали комендатуру и гестапо.

Млынский. Так, по порядку. О полицаях вашего взвода. Как они выглядят. Поподробнее.

Шмиль. Ну, нас было человек двадцать пять, и…

Из-за занавески неожиданно выходит Афанасьев. Шмиль, мельком взглянув на него, отворачивается.

— Скажите, Шмиль, — спрашивает Афанасьев, — где вы бывали каждый вторник между часом и двумя?

Млынский удивленно посмотрел на Афанасьева. А Шмиль, подумав, спокойно произнес:

— На Центральной улице, в галантерейной лавке, над дверями которой висит подкова.

— Зачем?

— Ко мне должен был подойти человек с вопросом…

— У вас нет зажигалки? — сказал Афанасьев.

— Зажигалки нет, есть спички довоенного производства.

— Ну здравствуй, — улыбнулся в ответ Афанасьев и повернулся к Млынскому. — Вот, товарищ майор, прошу любить и жаловать: мой пропавший связной. Да, не думал я вас здесь встретить…

— Так получилось, — сказал Охрим и добавил, обращаясь к Млынскому: — Простите, что все не мог вам сказать, товарищ майор.

— Понятно, товарищ Шмиль, — кивнул майор и протянул ему руку. — Ну, давайте мозговать, как быть дальше.

Афанасьев. Мне нужно все время быть в городе.

Млынский. Тогда вам потребуется постоянная связь.

Афанасьев. И явка тоже.

— Я просил меня отпустить, — сказал Охрим, — но мне отказали.

Афанасьев. Вам нельзя появляться в городе, не выполнив задания гестапо. Ну, связь мы наладим.

Млынский, помолчав, сказал:

— А что касается явки, то у меня есть на примете один человек в городе — отец Павел. Можно держать связь через него.

Афанасьев, взглянув на майора, усмехнулся.

— Чему вы улыбаетесь, капитан?

— Да так… давно я к этому попу приглядываюсь…

Оба рассмеялись.


Штаб генерала Ермолаева. В кабинете — Ермолаев и член Военного совета фронта Садовников.

— Фашисты заканчивают сосредоточение своих сил, — говорит Ермолаев. — И в ближайшие дни можно ожидать наступления.

— Какие дивизии у них на главном направлении удара? — спрашивает Садовников.

— 2-я, 12-я и танковая «Рейх».

— Это точные сведения?

— Да, получены из разных источников и подтверждены капитаном Афанасьевым.

— Они ничего не сняли для укрепления своих тылов? Вы докладывали, что отряд майора Млынского активна действует на коммуникациях противника.

— Фон Хорн — старая лиса. Он не снял с фронта ни одного солдата.

— Что будем делать, Сергей Павлович?

Ермолаев подходит к большой оперативной карте, занимающей всю стену кабинета. Молча рассматривает ее. К карте подошел и Садовников.

— Они могут прорвать нашу оборону, — замечает Ермолаев. — У нас здесь, — доказывает на карту, — только

три дивизии, измотанные в боях, и по численности фактически полки… и артучилище…

Садовников, не отрывая глаз от карты, спрашивает:

— Что у нас в резерве?

— Две танковые бригады и дивизия Казакова.

— А что если, не дожидаясь наступления противника, опередить его нанесением контрудара… — размышляет Садовников.

— Чем?

— Ввести резервы.

— Ну, если фон Хорн перебросит с другого участка свежие силы, тогда нам будет тяжело.

Садовников смотрит на карту.

— Откуда он может снять свои части?

— Допустим, с левого фланга…

— Это 18-я танковая.

— Совершенно верно.

Немного подумав, Садовников предлагает:

— А что если сосед справа поможет ударить вместе с вами?

— Хорошо бы.

Член Военного совета продолжает рассуждать:

— Значит, мы с вами должны подумать, каким образом мы можем воспрепятствовать переброске частей противника.

Поддерживая эту мысль Садовникова, Ермолаев замечает:

— Это можно было бы сделать, если бы хотя бы на несколько дней вывести из строя узловую станцию, взорвать мост вот на этой дороге. И тогда при теперешних погодных условиях противник был бы лишен возможности маневра.

— Тогда, может быть, подключить авиацию и разбомбить этот узел? — продолжает Садовников.

— Это малоэффективно. У них там сильная противовоздушная оборона. А при такой погоде невозможно прицельное бомбометание.

— А что если… одновременно с авиацией подключить отряд Млынского?.. Летчики начнут, а Млынский закончит, — предлагает Садовников.

— Резонно, резонно! — немного подумав, отвечает Ермолаев. — Но для этого нужно, чтобы удары были нанесены накануне наступления. Надо точно знать час наступления фон Хорна…


Лагерь Млынского.

В избу входит дед Матвей. Млынский спрашивает егоз

— Готов, Матвей Егорович?

— Солдат всегда готов, товарищ майор! — с хитрецой отвечает дед Матвей.

— Ну, присядь на дорожку. Чайку выпьешь? — Млынский берет чайник.

— Да нет, я уже попил.

— Оружие у тебя есть?

— Есть, а как же!

— Покажи.

Дед Матвей достает пистолет и показывает его командиру. Млынский мягко забирает у деда оружие.

— Береженого бог бережет. Отдам, когда вернешься. Задание у тебя ответственное. Штаб фронта ждет.

— Понимаю, Иван Петрович.

Млынский продолжает напутствовать Матвея Егоровича:

— Ты… погоди. Ты к отцу Павлу сразу не иди… Потрись в церкви, оглянись, не притащил ли хвоста… Ну, как водится, свечку поставь, помолись…

Дед Матвей с грустью в глазах говорит:

— Свечку поставить можно. Анастасьюшке моей.

— Ну вот… Не забыл молитвы-то?

— «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое…». Помню, надо же… — усмехнулся дед Матвей. — Я ведь в бога давно не верю, Иван Петрович.

— Ну, ты и теперь не верь. А все-таки храм божий. Млынский и дед Матвей смеются.


Лес у станции. Глубокий снег. По лесу идут для смены караула Охрим, Игнат и впереди них Вакуленчук.

Они вышли к опушке леса. Впереди — заснеженное поле. Вдали на пригорке — станция. Мичман прикладывает обе руки ко рту — и раздается крик кукушки. Из густого кустарника поднимается голова солдата. Он и его напарник подходят к Вакуленчуку.

— Смена пришла! — говорит Вакуленчук. — Намерзлись?

— Два часа лишних пролежали, — ворчит солдат.

— Как на станции?

— Шесть эшелонов прошли на север, к фронту, три из них — с танками. Четыре вернулись порожняком и два эшелона — с ранеными.

Вакуленчук берет у Игната бинокль, смотрит, возвращает бинокль. На станции видны маневровые паровозы, вагоны, цистерны, вышки с пулеметами. Медленно двинулся и вытянулся кишкой состав с цистернами. Два паровоза, набирая скорость, вытаскивают его на выходные семафоры. Вакуленчук приказывает Игнату принять пост и напутствует:

— Будь повнимательней. Смену пришлю к ночи.

— Есть, командир! — отвечает Игнат.

Вакуленчук с двумя солдатами скрылись в лесу.

На посту расположились Игнат и Шмиль. Игнат смотрит в бинокль. По железной дороге едет дрезина.

— Прижился ты, Охрим, в лесу-то! — закурив, говорит Игнат.

— Кури осторожней, — делает ему замечание Охрим.

— А ты, я гляжу, пугливый стал, даже чересчур! — замечает Игнат. — Небось забыл про своих хозяев-то, а? — смотрит на Охрима.

Охрим насторожился.

— Чего смолк? Испугался? Ха-ха-ха!…..засмеялся

Игнат и внятно произнес: — Тебе привет от Совы!..

Охрим ничего не ответил.

— Слышь, Охрим? Тебе привет от Совы!.. — повторил Игнат.

— Сова живет у дятла!.. — ответил Охрим.

— У дятла!.. — подтвердил, улыбаясь, Игнат и добавил — Ну вот и обменялись по всей форме… Засиделись мы тут с тобой и ничего не сделали!.. Не сносить нам головы… В общем, сегодня вечером надо устроить панихиду.

— Не рано ли?.. — замечает Охрим.

— Смотри, чтоб поздно не было! — зло обрывает его Игнат. — Они еще чего-то затевают. Я возьму на себя Млынского, комиссарчика и Серегина, они всегда в одно время в избе собираются… А ты Наташку и рацию кончишь. Чтобы одновременно… После развода придешь на кухню, там у меня гранаты припасены… Сделаем — и тиканем!

— Ладно! — угрюмо ответил Охрим.


Землянка радиста.

Наташа расшифровывает радиограмму, рядом стоит Млынский.

— Что там? — нетерпеливо спрашивает он.

— Опять запрос насчет разведданных, — отвечает Наташа, передавая листок Млынскому.

— Когда следующий сеанс?

— Дали время через каждые два часа… Очень ждут…


Входит Алиев.

— Дед Матвей появился.

— Где он?

— На заставу приполз. Совсем плох старик. Зина уже там.

— Наташа, передай: на связь выйдем позже, — говорит Млынский и вместе с Алиевым выходит из землянки.


На ложе из сосновых веток полулежал дед Матвей. Пламя от небольшого костра, прикрытого сбоку пологом плащ-палатки, бросало слабые отсветы на его лицо. Он тяжело дышал. Потные волосы вылезли из-под рваной ушанки. Зина растирала ему обмороженные ноги. Солдат охранения помогал ей. Увидев Млынского, дед отстранил Зину.

Майор наклонился над дедом Матвеем.

— Матвей Егорович!..

— Прости, Иван Петрович… — слабым голосом произнес старик, — подвел тебя дед Матвей… Заставы кругом, никак не пройти. Полем хотел было… да вот… снег куды большой. Прости… — Он попытался подняться.

— Лежи-лежи, Матвей Егорович, — сказал Млынский. — Зина, продолжай…

Зина снова принялась растирать деду ноги.

— Внутрь немного бы, а? — сказал дед.

— Сейчас, сейчас, — засуетилась Зина.

— Значит, пройти никак нельзя? — вздохнул Млынский.

— Я нынче не дойду, притомился… — тихо сказал дед.

— Я пришлю людей с носилками, — сказал Млынский Зине. — Перенесите его ко мне в домик…


Темная ночь. За кухней-землянкой в лесу стоят двое: Охрим и Игнат. Из-под присыпанного снегом валежника Игнат достает гранаты.

— Значит, договорились! — шепчет Игнат. — Вернется Млынский с Алиевым, свистну — начинай. Часового у входа снимешь. Наташка в землянке одна должна быть.

Семен — в карауле сегодня… Пять гранат хватит и на нее и на радию… — Передает гранату Охриму.

— Дай еще одну гранату, — просит Охрим.

Треснула ветка. Игнат резко повернулся… Тишина,

— Ты чего? — тихо спрашивает Охрим.

— Вроде бы шорох был.

— Ветер… — говорит Охрим. — Так дай еще одну!

— На, — протягивая гранату, шепчет Игнат.

— Может, еще и пистолет дашь?

— Ох жадный ты, Охрим, обойдешься гранатами.

Вдруг резкий луч фонарика ослепил Игната. Он от неожиданности на мгновение закрыл глаза, и тут же Охрим схватил его. Но Игнат с силой оттолкнул Охрима от себя, отскочил в сторону, выкрикнул: «Эх, ты, подлюка, легавый!» — дважды выстрелил из пистолета и побежал в лес. Охрим, схватившись за живот, застонал и упал на снег.

Из-за кустов выскакивают три матроса.

Впереди — Сашка. Он дает по убегающему Игнату очередь из автомата. Игнат, прячась за деревьями, бросает в матросов одну за другой две гранаты. Раздаются оглушительные взрывы.

Матросы продолжают стрельбу. Игнат, выронив пистолет, зашатался, упал за кустами мертвый. Луч фонарика высветил на снегу его тело. Невдалеке пытался подняться тяжело раненный Охрим.


Лагерь Млынского.

Дед Матвей лежит в избе на скамье, укрытый овчиной. Алеша, внук деда Матвея, поправляет тулуп, подтыкая его, чтоб не поддувало. Зина потрогала лоб деда Матвея, сказала:

— Леш, слетай ко мне в землянку, там металлическая коробка на полке под марлей, в ней аспирин. В общем, Мишутку разбуди, он тебе покажет. Давай.

Алеша выскочил из комнаты, едва не налетев на

Млынского, Алиева и Вакуленчука. Млынский, взглянув на деда, спросил у Зины:

— Ну как он?

— Да хуже ему, горит дед Матвей.

Млынский сел, снял шапку и с горечью сказал:

— Пришла беда — открывай ворота…

Дед Матвей заворочался и вдруг негромко произнес:

— Иван Петрович…

Майор не дал ему договорить:

— Ты лежи, лежи, Матвей Егорович, не волнуйся. Что-нибудь придумаем.

Дед Матвей настойчиво продолжал:

— Иван Петрович, Алешку с Мишуткой отправить надо. Они пройдут…

Млынский бросил на него взгляд.

— Да что ты, дед! Риск-то какой!..

— Для тебя — большой, для меня — чуть поменьше, а для них… мальцы… им сподручней прошмыгнуть. Да и Алешка дорогу знает…

— Дети, Матвей Егорович! Жалко, — сказал Алиев.

— А мне что, не жалко? — резко отвечает дед Матвей. — Алешка-то ведь внучек мой, единственная родная душа на свете… Иван Петрович, Москва ведь ждет. Может, сам Сталин ждет. Я Алешке объясню, что и как… Ты только охрану им понадежнее дай, чтоб до самых немецких постов проводили…

Млынский молчит.

— Товарищ майор, — вступает в разговор Зина. — Разрешите мне? Честное слово, пройду.

— Да не пройдешь ты, Зина, — устало сказал дед Матвей. — Первый немец тебя сграбастает… И Петренко по городу шарит, узнает враз…

— Зина, идите к себе в санчасть, Охрим Шмиль тяжело ранен, — сказал майор и повернулся к Алиеву. — Придется посылать мальчишек, Гасан, другого выхода не вижу.

— Да, — соглашается комиссар.

Млынский отдает приказание Вакуленчуку:

— Готовьте ребят в дорогу!

— Есть! — отвечает мичман.


В церкви идет утренняя служба.

Молящихся немного: старушки в черных платках, несколько стариков с бородами и лысеющими головами, плохо одетые, закутанные в платки и шарфы дети.

На большом иконостасе в золотом окладе висит икона божьей матери.

Ветер врывается в разбитую снарядами крышу. Она прикрыта листами железа, которые издают неприятный скрипящий звук. На длинной тяжелой цепи, чуть-чуть покачиваясь, висит огромная, наполовину разбитая хрустальная люстра.

Служба подходит к концу. Закончилась проповедь, прочитанная отцом Павлом. Церковный хор поет последнюю молитву, гулко разносящуюся под сводами церкви: «Господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй, благослови…»

На возвышении стоит отец Павел. Серебряный крест висит на его груди. Когда хор закончил петь, он широко перекрестился, произнес заключительные слова службы: «Христос, истинный бог наш, молитвами пречистне своея матере и всех святых. Помилует и спасет нас, яко благо-человеколюбец». Затем взял обеими руками большой крест и, осеняя им молящихся, спустился с возвышения. Верующие подходили целовать руку отца Павла и крест. С некоторыми он разговаривал, что-то советовал, кого-то успокаивал. Люди уходили, прикладываясь к иконе, висящей па тяжелой колонне, поддерживающей своды церкви.

Алеша и Мишутка, держа в руках шапки, подошли к отцу Павлу. Нагнувшись, он что-то говорил внимательно слушавшей его маленькой сухонькой старушке. Она перекрестилась, поцеловала крест, руку отца Павла и сказала:

— Помолись за меня, батюшка. — Отвесив несколько поклонов, ушла.

Алеша поцеловал крест и сказал:

— Благослови, отец Павел. — И когда священник положил ему руку на голову, прошептал: — Вам поклон от Александра Карповича.

— А где он теперь живет, сын мой? — тихо спросил отец Павел.

— У Чистых прудов, дом семь, — быстро ответил Алеша и добавил: — Он просит вас благословить его…

— Придешь ко всенощной в четыре часа. Я передам для него просвирку.

Алеша поцеловал протянутую руку и отошел в сторону.

Подходит Мишутка.

— Благослови, батюшка.

— Иди, сынок, иди.

Благословив Мишутку и стоявшего на костылях старика калеку, отец Павел степенно удалился в царские врата, на которых во многих местах была содрана позолота.


Алеша и Мишутка идут по обочине проселочной дороги с низким кустарником с обеих сторон. За ними, в неясной морозной дымке, на горизонте, проглядывался город.

— Леш! Есть охота! — сказал Мишутка.

— Ну, ты даешь, Мишка! Туда всю дорогу жевал, в городе ел, сало мое слямзил. Все тебе мало!..

— Сала-то там было! — угрюмо ответил Мишутка.

— Натощак идти легче!.. Ты снежку вместо мороженого, — засмеялся Алеша.

— Леш!.. Дай просвирку откусить… — заныл Мишутка.

— Я те дам! — с угрозой произнес Алеша. — Забудь про нее.

— Леш, ну дай откусить…

— Отстань, Мишка.

Из-за поворота выехала легковая машина. Она быстро проскочила мимо них. В машине рядом с водителем сидел Шмидт. Сзади — Петренко и Вилли. Петренко обернулся и посмотрел на удаляющихся ребят. Вилли спросил:

— Что вы там рассматриваете, господин Петренко?

— Мне показалось, что я знаю этих ребят, — ответил Петренко и, немного подумав, предложил: — Давайте вернемся!.. Я, кажется, видел их в отряде Млынского…

— Хи-хи-хи!.. Вам везде мерещится отряд Млынского, — весело заметил сосед Петренко.

— И все-таки, господа, давайте их проверим! — с обидой в голосе сказал Петренко.

— Ну что, Ганс, вернемся? — нерешительно спросил Вилли у Шмидта.

— Я не люблю возвращаться, Вилли! Плохая примета… — ответил Шмидт. — Но если господин Петренко настаивает…

— Вот именно.

— Франц, поехали назад! — приказывает Шмидт шоферу.

Машина разворачивается и едет в сторону ребят:


В кустах у поворота дороги лежат Вакуленчук и группа бойцов. Они видят приближающихся мальчишек и двинувшуюся вслед за ними машину. Ребятам осталось пройти метров пятьдесят, чтобы скрыться за поворотом. Но они идут не спеша…

Машина приближается.

Вакуленчук побежал вдоль кустарника.

Машина все ближе. Не успеть!.. Сейчас она догонит мальчишек.

Он выскакивает на дорогу, кричит: «Ложись!» — и бросает гранату.

Ребята падают в снег рядом с машиной.

Взрыв…

Вакуленчук на бегу, почти в упор прошивает очередью из автомата остановившуюся машину. Бросает вторую гранату.

Машина, потеряв управление, летит под откос, переворачивается, загорается. Из нее выскакивают Петренко, Вилли и Шмидт.

Из леса появляются три солдата из отряда Млынского. Стреляя, бежит Петренко. Его из автомата убивает Вакуленчук.

Вспыхивает факелом машина, разбрызгивая вокруг себя горящий бензин.

Солдаты несколькими очередями срезали бегущего в горящей одежде Вилли.

Шмидт стреляет в Вакуленчука. Мичман, выронив автомат, падает. Один из солдат очередью из автомата убивает Шмидта.

Когда короткий бой затих, Мишутка бросился к Вакуленчуку. Склонив голову на грудь лежащего мичмана, заплакал.


В землянке Наташа передает текст радиограммы…

Писк морзянки превращается в слова текста:

«Наступление фон Хорна начнется семнадцатого ноября в шесть часов тридцать минут… — отстукивает точки-тире рука Наташи. — Выполнению поставленной вами задачи готовы. Млынский».

В штабе Млынского идет совещание командного состава. Все с напряженным вниманием слушают секретаря горкома партии Николая Сергеевича:

— Горе лютует на нашей земле. Враг не щадит ни стариков, ни детей, но нас не сломить. Весь народ поднялся на борьбу с фашистскими захватчиками. Нас, партизан, воодушевляет, товарищи, что в этот бой мы идем с вами, бойцами Красной Армии. Смерть фашистским захватчикам! — Закончив, Николай Сергеевич садится за стол.

К присутствующим обращается Млынский:

— Товарищи командиры, еще раз уточняю задачу! Рота Розанова выходит на шоссе, взрывает мост и контролирует дорогу. Ни одна машина, ни один солдат не должны пройти ни в сторону станции, ни от нее…

— Ясно, товарищ майор! — сказал Розанов.

— Капитан Серегин с тремя взводами и партизанами Николая Сергеевича ликвидируют охрану узла, комендатуру и прикрывают отход отряда.

— Есть! — отвечает Серегин.

— Старший лейтенант Хват с двумя взводами уничтожает вокзал, пакгауз и водокачку.

— Понятно, товарищ майор.

— Комиссар Алиев с саперами взрывают пути и поворотный круг и в первую очередь — входные и выходные стрелки.

— Ясно, — кивает Алиев.

— Лукьянов!

— Здесь я, товарищ майор! — отозвался Лукьянов.

— Со своими ребятами сталкиваешь составы с рельсов. Начнете с эшелона с танками.

— Устроим завальчик.

Все смеются.

Млынский. Ну, посмотрим. (И обращается к подпольщику-железнодорожнику.) Захар Петрович, машинисты не подведут?

Захар (твердо), Порядок, товарищ майор, люди надежные.

Млынский. Хорошо. Бейсамбаеву с отделением обеспечить эвакуацию раненых в лес. Зина их примет.

Бейсамбаев. Ясно!

Зина. Есть, товарищ майор!

Млынский смотрит на часы и говорит:

— Все. Вопросы?

Цель операции и конкретные задачи каждому ясны. Вопросов не возникло.

Майор продолжал:

— Так, понятно. Через час выступаем. К ночи как раз выйдем на исходные позиции. Все свободны.


Участники совещания, переговариваясь, уходят. В комнате остались Млынский и Николай Сергеевич. Николай Сергеевич берет свой автомат, вешает его через плечо, майор надевает шинель. На него очень внимательно и сочувственно смотрит секретарь горкома и с трудом произносит:

— Иван Петрович, ты про своих что-нибудь знаешь?

— Вот уже на фронте получил от них письмо. Собирались эвакуироваться, но мать очень болела. — И после паузы спросил: — А что?

Николай Сергеевич сел, сразу не отвечает. К нему подходит Млынский и, уже не скрывая волнения, вновь спрашивает:

— А ты что? Что-нибудь знаешь?

— Они не успели эвакуироваться, не успели. Потом их забрали в гестапо.

Млынского все более охватывает предчувствие непоправимой беды.

— Говори!

— Мужайся, Иван.

— Говори…

Николай Сергеевич сдавленным голосом тихо произносит:

— Вчера ночью их…

Млынский сгорбился, тяжело опустился на скамейку.

Перед его мысленным взором предстали старенькая мать, жена, дети, их короткая, порой трудная жизнь. В сердце острой болью отдалась горечь тяжелой утраты.

Через несколько минут он встал, дрожащими руками надел ремень, поправил кобуру, выпрямился и, взглянув на часы, твердым голосом сказал:

— Нам пора!


Лагерь Млынского кипит как муравейник. Вокруг всё в движении. На сани грузят ящики с гранатами и толом. Навьючивают на лошадей пулеметы. Рота Розанова уже ушла из лагеря. Выстраивает своих людей и Хват. Он подходит к каждому, проверяет экипировку. Два солдата в сопровождении Зины несут несколько сумок с медикаментами. Заканчиваются последние приготовления. Отряд отправляется на новую дерзкую операцию.


Крупный железнодорожный узел. Ночь. Много путей. Вытянулись длинные составы. На платформах — танки, орудия, автомашины. Стоят составы с цистернами. Два небольших маневровых паровоза передвигают вагоны, формируя состав. На главном пути останавливается длинный состав с горючим.

В конце станции тяжелый паровоз заправляется у водокачки водой. За красным кирпичным пакгаузом, на площадках — зенитные орудия. Такие же орудия — недалеко от сторожевых вышек, расположенных на небольшом расстоянии друг от друга. Два ряда проволоки опоясывают границы станции, открывая только входные и выходные стрелки у семафоров.

Недалеко от станции начинается лес. В зарослях густого кустарника, у края леса, стоят несколько человек. Среди них — Млынский со своим штабом и секретарь подпольного горкома партии Николай Сергеевич.

Млынский сказал, грустно улыбнувшись:

— Жалко станцию… Строили, а теперь сами и порушим так, чтобы камня на камне от нее не осталось.

— Выстроим, — сказал Николай Сергеевич, — краше прежней… — и, вздохнув, добавил: — Вот только людей не вернуть.

Млынский смотрит на часы.

— Выходите на исходные!.. Ну, счастливо!

В соответствии с боевым заданием бойцы отряда двинулись к станции.

Слышится шум приближающихся советских бомбардировщиков. Они заходят над станцией и сбрасывают на нее бомбы.

Первые бомбы разорвались во дворе немецкой казармы. Другие — у складских помещений недалеко от леса.

Открыли огонь зенитные пушки и пулеметы. Линии трассирующих пуль расчертили черное небо. Два прожектора шарили по небу, стараясь схватить в перекрещении своих лучей невидимые в ночи самолеты.

Взрывы бомб, залпы зениток и очереди пулеметов слились в сплошной гул. Млынский со своим штабом, воспользовавшись налетом авиации, подтянул отряд вплотную к железнодорожной станции. Высоко в небо взвилась красная ракета… и сразу же где-то впереди раздались автоматные очереди, разорвались гранаты. Отряд Млынского начал бой за станцию.

Солдаты быстро и четко снимают немецкие посты, передвигаются дальше, вступают с гитлеровцами в рукопашный бой. Подрывники закладывают мины под вагоны. Взрывы… Горят составы с горючим…

В свете пламени пожара видны маленькие фигурки мечущихся немцев.

Взрывы вспыхивают на всем протяжении железнодорожных путей.

Комиссар Алиев бежит с группой солдат, он командует:

— За мной!

Длинный состав с танками на платформах, медленно, тяжело подталкиваемый маневровым паровозом, двинулся к выходным стрелкам, Млынский подбегает к Захару и, показывая на этот состав, спрашивает:

— Что с этим эшелоном?

Паровоз иодцепилп, отгоняем.

— Давай быстрей, времени нет!

— Есть!

В это время сильный взрыв потряс воздух… Состав приближался к выходному семафору… Первые платформы, плавно переворачиваясь, со скрежетом валились с насыпи. Два крытых вагона встали на дыбы и развалились.

К Млынскому подбегает лейтенант Хват.

— Товарищ майор, водокачка заминирована.

— Хорошо, взрывайте.

— Есть!

Проходят считанные минуты, и водокачка рухнула.

…Высоко в небе вспыхнул самолет и ярким горящим комом упал где-то за станцией…

…Станция в огне. Густой черный дым заволакивает все вокруг. Уже ничего не было видно… И только вспыхивали огоньки отдельных взрывов.


Бежит солдат, он останавливается перед Млынским.

— Товарищ майор, немцы к дороге прорвались.

— А, черт! Капитан Серегин, ликвидируйте прорыв!

— Есть, товарищ майор! — И Серегин с группой бойцов бросился к месту прорыва наперерез гитлеровцам. Он выхватывает противотанковую гранату и бросает под бронетранспортер. Бойцы в упор расстреливают фашистов, но в это мгновение падает сраженный вражеской пулей Серегин. Его тело Бейсамбаев относит к лесу. Бойцы с удвоенной яростью бросаются на врага. Гитлеровцы обратились в бегство.

Подходит Николай Сергеевич.

— Иван Петрович, подходы к станции заминировали.

— Хорошо, Николай Сергеевич!


К лесу начали подносить раненых. Зина делала им перевязки и укладывала на сани. Принесли раненого Хвата.

Млынский появился у здания горящей станции. Подошли Алиев со своими солдатами, Лукьянов, Николай Сергеевич с группой партизан.

Все взволнованы боем. У многих лица черны от гари.

Станция догорает. Все, что могло быть разрушено, — разрушено. Горели опрокинутые вагоны и цистерны, торчали рельсы взорванных путей.

Млынский посмотрел на часы.

— Отходим! Ракеты! — отдал он короткий приказ.


Высоко над рекой — новый красавец мост. Его легкие, ажурные фермы высвечиваются в свете падающих сигнальных ракет. Бесшумно сняв часовых, к мосту устремились бойцы отряда и партизаны. Они быстро закладывают под конструкции моста ящики с толом. Поджигают бикфордов шнур и отбегают. Один за другим раздаются сильные взрывы. Мост разваливается, его фермы падают в воду, поднимая огромные столбы брызг.


В выдолбленном в земле укрытии расположился командный пункт штаба фон Хорна.

У стереотрубы — фон Хорн, рядом — полковник Кем-пе. Чуть поодаль — генерал авиации, у стола с телефонами — штандартенфюрер Вольф.

Впереди — большое заснеженное поле, упирающееся в далекий густой лес. Там, в конце поля, у самого леса, — линия обороны советских войск. Окопов не видно. Все запорошено снегом.

Заговорили немецкие батареи… В лесу видны вспышки взрывов… Началась артиллерийская дуэль.

Фон Хорн обернулся к генералу авиации.

— Авиация готова, генерал?

— Низкая облачность, господин командующий. Прицельное бомбометание обеспечить трудно…

— Предупредите своих асов: не будут видеть земли — не бомбить! А то разбомбят мои танки…

— Господин генерал-полковник, — докладывает Кемпе, — дивизия СС «Рейх» вышла на исходные!

— Отлично, полковник.

На КП быстро входит офицер. Переводит дыхание, докладывает:

— Господин генерал-полковник! Генерала Бергера с правого фланга обходят русские танки с пехотой!

— Вы не ошиблись? — спрашивает фон Хорн.

— Нет, господин генерал-полковник! — отвечает офицер. — Я был обстрелян!

Фон Хорн, Кемпе, Вольф и генерал авиации склоняются над картой.

— Где вы наткнулись на них?

Офицер показывает на карте.

— Они ударили по правому флангу.

Фон Хорн, проведя рукой по карте, взглянул на Кемпе, задумался…

— Но это же самоубийство. Они сами лезут в котел… Надо пропустить их и отсечь! — И повернулся к офицеру-связисту. — Соедините меня с Бергером.

Связист докладывает, что Бергер у телефона.

Фон Хорн берет трубку.

— Бергер, что там у вас? — Слушает, повторяет: — Смяли ваш правый фланг? Какими силами?.. Две танковые бригады? Вы не ошиблись?.. Пропустите их и замкните фронт… Я переброшу к вам из резерва 18-ю танковую дивизию… Спокойней, Бергер! — Смотрит на часы. — Через час я начинаю наступление!.. — Кладет трубку. — Кемпе, распорядитесь о переброске 18-й танковой к генералу Бергеру! — приказывает фон Хорн, возвращаясь к стереотрубе.

Кемпе мрачно посмотрел на фон Хорна, стоящего в глубине блиндажа.

— Господин генерал-полковник… — робко сказал Кемпе.

— Выполняйте приказ! — не отрываясь от стереотрубы, бросил фон Хорн.

— Мы не можем перебросить 18-ю танковую дивизию…

— Что?! — резко повернулся фон Хорн. — Что вы сказали?

— Только что сообщили, что отряд Млынского уничтожил узловую станцию и взорвал мост на шоссейной дороге, — произнес Кемпе и, опустив глаза, добавил: — А других дорог нет…

Общее молчание. Фон Хорн обвел взглядом офицеров. Остановился на Вольфе.

— Млынский… Млынский!.. — как бы про себя повторил фон Хорн и снова: — Млынский… майор… помню… — И после паузы, не отрывая взгляда от Вольфа, еле сдерживаясь, сказал: — Это будет стоить вам головы, штандартенфюрер Вольф… А вас, генерал, — обратился он к стоящему рядом генералу авиации, — я отдам под суд! — Последние слова он уже выкрикнул.

Фон Хорн подошел к карте, некоторое время что-то прикидывал… Помолчал, потом, ни на кого не глядя, тихо сказал:

— Русские устраивают нам котел… Армия Ермолаева перешла в наступление… Не они, а мы попадаем в окружение… — И после паузы: — Кемпе, срочно переходите к обороне! — Немного подумав, добавил: — Разверните вторую дивизию фронтом на север. Выдвиньте из моего резерва артбригаду. — Еще помолчал. — Пустите в наступление танковую дивизию СС «Рейх»… Она хоть немного задержит удар русских. Сворачивайте КП. Переезжаем в штаб армии. Если не успеем развернуться, они выйдут на наши тылы…


На окраине леса, на крутом берегу реки, выстроился отряд Млынского. Развернуто знамя полка.

Между молоденькими березками— большая братская могила. Рядом стоят женщины, дети и старики из окрестных деревень. В каре, впритык друг к другу, — сани. На них лежат раненые бойцы.

Выступает Млынский:

— Сегодня мы прощаемся с нашими товарищами, которые отдали свои жизни за свободу и независимость Родины.

Он стоит на небольшом ящике из-под снарядов. Рядом— Алиев.

— Над могилой наших боевых друзей мы клянемся не давать врагу ни минуты покоя — ни днем, ни ночью! Пока бьются наши сердца, пока руки держат оружие и пока последний захватчик не перестанет топтать землю наших отцов и дедов…

Слова командира все слушают в абсолютной тишине. Сосредоточенны лица Алиева, Бондаренко, деда Матвея, Зины…

Майор продолжает:

— Пройдут годы. Вырастут наши дети. Они будут гордиться своими отцами и матерями. Они расскажут нашим внукам о тех, кто сегодня, не щадя собственной жизни, защищает священную нашу землю. Мы уходим дальше на запад. Впереди — нелегкий и длинный путь. Мы клянемся, что пройдем сквозь огонь и стужу, сквозь смерть и муки и уничтожим фашистского зверя в его собственном логове. Мы вернемся. Мы вернемся с победой! Клянемся!

Все бойцы торжественно произносят:

— Клянемся!.. Клянемся!.. Клянемся!

На фоне развернутого знамени полка мимо Млынского проходят солдаты его отряда…

ФРОНТ ЗА ЛИНИЕЙ ФРОНТА

Часть первая

В этот зимний день на опушке леса, под крутым обрывом реки, отряд прощался с погибшими товарищами. Раненые, белея повязками с бурыми пятнами крови, тоже стояли в строю.

На морозном ветру было развернуто знамя.

Между молоденькими тонкими березками темнел на снегу прямоугольник свежевырытой земли — братская могила.

Командир отряда майор Млынский, стоя на ящике из-под снарядов, говорил хрипловато и глухо, но слова далеко разносились в прозрачном холодном воздухе:

— Сегодня мы прощаемся с товарищами, которые отдали свои жизни за свободу и независимость Родины… — Майор побледнел от волнения, у него перехватило дыхание, он встретился взглядом с комиссаром отряда Алиевым, стоявшим рядом. Голос его окреп, стал звонче. — Над могилой наших боевых друзей мы клянемся не давать врагу ни минуты покоя — ни днем, ни ночью! Пока бьются наши сердца, пока руки держат оружие и пока последний захватчик не перестанет топтать землю наших отцов и дедов…

Бойцы, замершие в строю, слушали своего командира. Ни один мускул не дрогнул на лицах под режущим морозным ветром, только глаза сверкали на солнце, как льдинки.

— Пройдут годы. Вырастут наши дети. Они будут гордиться своими отцами и матерями. Они расскажут нашим внукам о тех, кто сегодня, не щадя собственной жизни, защищает священную нашу землю, — летели к каждому сердцу слова майора Млынского. — Мы уходим дальше на запад. Впереди — нелегкий и длинный путь. Мы клянемся, что пройдем сквозь огонь и стужу, сквозь смерть и муки и уничтожим фашистского зверя в его собственном логове. Мы вернемся. Мы вернемся с победой! Клянемся!

— Клянемся! — в едином порыве откликнулись сотни бойцов отряда.

Простившись с товарищами, они уходили по заснеженным полям дальше на запад, в тыл врага, чтобы с честью выполнить священную клятву.


С того ясного зимнего дня прошло два года. Третья зима Великой Отечественной войны была не холодной, но вьюжной, с обильным тяжелым снегом.

После боев на Днепре на фронтах наступило затишье. Фашисты пытались оправиться от сурового лета 1943 года, советские войска копили силы для новых ударов…

Снежный буран бушевал иа землях Полесья и Белоруссии в новогоднюю ночь. Он раскачивал вековые деревья, валил сухостой, склонял к земле молодые березки, поднимал столбы снежной пыли, с воем и свистом проносился по лесным чащобам и над полями, нагромождал сугробы, переметал дороги… Но даже эта ярость природы не могла остановить машину войны. Она скрежетала, буксовала, но двигалась, как двигались сквозь пургу эшелоны к фронту. Впереди — платформа, груженная шпалами, потом — платформа с крупнокалиберными пулеметами, к прицелам которых трусливо припали немецкие солдаты в шинелях мышиного цвета, в глубоко надвинутых на лоб касках; наконец, паровоз, вагоны и еще один паровоз, толкач. Все это медленно продиралось в зимней ночной темноте по временно оккупированной советской территории, где на каждом шагу врага подстерегала смертельная опасность.


Дверь сторожки раскрылась, ворвавшийся ветер едва не задул фонарь на столе, за которым над картой склонились командир отряда майор Млынский, комиссар Алиев и начальник штаба капитан Хват.

Млынский, прикрывшись ладонью от света, пытался разглядеть, кто вошел.

— Ерофеич, ты?

— Да нет, бери выше, товарищ командир Особого отряда! — ответил человек в заснеженном полушубке, в белой от снега шапке и с саблей на боку.

Млынский сразу пошел навстречу.

— Николай Васильевич! Какими судьбами?

— Тревожными, брат…

Они обнялись.

— Снимай-ка полушубок… Прошу любить и жаловать, — обратился Млынский к остальным командирам, — товарищ Семиренко…

— А мы знакомы, — сказал Семиренко, пожимая руки Алиеву и Хвату. — Здравствуй, комиссар… А ты теперь, Хват, начальник штаба?

— Так точно, товарищ секретарь обкома, — доложил по-военному Хват.

— Ну вот, прошу позаботиться о моих людях. Добро?

— Есть! — Хват посмотрел на Млынского, который кивнул одобрительно, надел шапку и вышел.

— И скажи Ерофеичу — чаю! — крикнул вдогонку Хвату Млынский.

— Чаю — и сразу к делу, — сказал Семиренко, садясь к столу. — Вчера в двадцать два часа авиацией был разрушен Рындинский мост…

— Мы знаем, — сказал Алиев.

— За сутки на разъездах с обеих сторон скопилось много эшелонов с боеприпасами, горючим, продовольствием и один с амуницией, теплыми вещами для фрицев…

— В два пятнадцать на западный берег прибыл еще один эшелон с танками, — заметил Млынский.

— Ишь, чертов сын, все уже знает, — улыбнулся Семиренко. — Так вот, с востока вечером подошел поезд с людьми, которых везут на работы в Германию, поэтому летчики не смогли закончить свою работу…

— А мы и мозгуем тут, как им помочь, — сказал Алиев.

— Давайте, хлопчики, вместе, — сказал Семиренко. — Вы и отряд «Россия» нажмем с двух сторон!.. Ну вот и твой Ерофеич с чаем…

В сторожку вместе с паром вошел пожилой боец с самоваром, ворча под нос:

— Вам надо какой самовар? Трехведерный. А этот недомерок — двадцать раз кипятить. Говоришь, говоришь — все без толку…

— С наступающим Новым годом тебя, Ерофеич! — с веселой улыбкой сказал Семиренко.


В вагоне первого класса штурмбанфюрер Занге не спал. Откинув голову на спинку сиденья, он слушал, как хлестала метель по тонким стенкам вагона. К тому же кто-то пьяно шумел в соседнем купе. Щелкнув портсигаром, штурмбанфюрер достал сигарету. Лежавший на соседней полке пожилой полковник грузно заворочался и сказал брезгливо:

— Не курите в купе, пожалуйста, господин штурмбанфюрер.

Занге молча поднялся и вышел.

Коридор был слабо освещен дежурными лампочками. Поезд едва тащился.

Занге закурил сигарету. Взгляд его невольно притягивала полуоткрытая дверь соседнего купе. На столике в купе стояла длинная бутылка шредеровской водки, наполовину пустая, раскрытые консервные банки.

Подполковник в расстегнутом кителе, с красным от возбуждения и водки лицом стучал кулаком по колену своего собеседника, который сидел напротив него и не виден был Занге из коридора.

— Нужно фактам смотреть в лицо, — жарко дыша, говорил подполковник. — Два первых раунда в этой войне мы проиграли! Вы разбираетесь в боксе? Мы проиграли два раунда по очкам! Третий, черт возьми, мы обязаны выиграть! Только нокаутом!.. Мы уничтожим противника либо погибнем. Другого выхода нет!.. Выпьем за нокаут в наступающем сорок четвертом году!

Подполковник потянулся к бутылке, но она неожиданно ускользнула от него, повалившись от резкого толчка: это поезд судорожно дернулся и остановился. Отъехала в сторону дверь купе, и сидевшие в нем увидели в коридоре фигуру эсэсовца.

Подполковник все же подхватил бутылку, из которой вытекала водка, плеснул в свой стаканчик и, залпом выпив, поднялся.

— Я посмотрю, что случилось.. — Он прошел мимо Занге, с пьяной бравадой заглянув ему прямо в глаза, и вышел в тамбур…

— Фридрих, куда вы? — крикнул кто-то вслед ему из купе.

Подполковник отмахнулся, шагнул на площадку вагона и распахнул наружную дверь. Ветер мокрым снегом хлестнул ему в лицо. Но он спустился вниз и сразу же провалился по колено в снег.

Мутными пятнами белели прожекторы на вышках вокруг разъезда. Тяжелые пулеметы ритмично и глухо стучали: «ду-ду-ду-ду-ду». Это часовые стреляли с вышек в темноту так, на всякий случай, чтобы не было страшно.

Подполковник с пьяным упорством, увязая в снегу, шагнул от вагона и… тотчас пропал, будто белые черти закружили его и унесли.

Метель усиливалась. Буквально в двух-трех шагах ничего уже не было видно. Вагоны заносило снегом. Паровозы бесполезно пыхтели на месте.

У теплушек с окнами, затянутыми колючей проволокой, рвались с поводков овчарки, бешено лая в тревожную вьюжную ночь.

Горбились под брезентом танки на платформах. И их заносило снегом…


На опушке леса, откуда прожекторы разъезда казались едва различимыми пятнышками, командир взвода разведки, широкоплечий, в белом маскхалате, обвешанный по поясу гранатами лейтенант Горшков заканчивал доклад командиру отряда майору Млынскому:

— Только что подкатил состав из классных вагонов, с офицерьем. Самое время врезать им поздравленьице с Новым годом, товарищ майор! С фейерверком!..

Млынский улыбнулся, разведчик ему нравился.

— Бондаренко, Бейсамбаев! — позвал майор.

Из тьмы возникли командиры рот. На полушубках и шапках — снег, видно, долго ждали, когда позовут на дело.

— Пойдете на левый берег, — сказал майор. — Ваши роты помогут партизанам отряда «Россия».

— Есть! — ответил Бейсамбаев.

— Поезд с рабочими захватить первым ударом, — продолжал майор. — Людей из вагонов вывести — и немедленно в лес, а до этого эшелоны с боеприпасами не трогать!

— Ясно! — сказал Бондаренко.

— Чтоб не было паники, часовых снять без шума… добавил секретарь обкома Семиренко.

— Правильно, — согласился Млынский. — По вашему сигналу и мы начнем.

— Я с ними пойду, а, Иван Петрович? — сказал Алиев.

— Вот это отличное подкрепление! — не дав ответить майору, хлопнул по плечу Алиева секретарь обкома. И доверительно — Бондаренко и Хвату: — Хлопчики, у меня до вас просьба: не сожгите вагоны с теплой одеждой. Она ж наша, у людей прямо с плеч на морозе снимали, сучьи дети…

Млынский протянул Алиеву руку.

— Счастливо… Зину с собой возьми… И санитаров побольше…

— А вы с кем останетесь? — сердито спросила Зина, появившись из-за спин командиров.

— Там могут быть дети, — сказал майор. Посмотрел на часы. — Через час жду сигнала.


В холодных вагонах узницы жались друг к другу, пытаясь согреться. От холода и голода Ирина Петровна, как большинство, была в каком-то полуобморочном состоянии. Неожиданно что-то заставило ее вздрогнуть и открыть глаза. Что это было — звук или предчувствие каких-то событий, она не успела понять…

Белые сугробы шелохнулись и ожили. Разведчики лейтенанта Горшкова бесшумно убирали часовых.

Рванулась овчарка — и Сашка Полищук, сбитый с ног, покатился под откос…

Алиев и Семиренко откатили двери одного из вагонов.

— Не бойтесь, — сказал Алиев. — Мы бойцы Красной Армии. Выходите!.. Ах, девушки, своих не узнали? — сверкнул белозубой улыбкой. — А ну побыстрее!

Они раскрывали двери у следующего вагона. Из первого женщины уже выпрыгивали на снег.

— Туда, по цепочке к лесу! — говорили подбежавшие, бойцы, принимая их из вагонов.

— Больные есть? Раненые? — спрашивала Зина.

Женщины плакали, обнимая освободителей…

А в другом конце эшелона шла еще рукопашная схватка. Дрались разведчики и охрана — молча, со смертельной яростью. Грохнул чей-то случайный выстрел. К эшелону сразу же метнулись прожекторы с вышек, вырывая из темноты разбегающихся людей. Ударили пулеметы по вагонам, кроша в щепы деревянную обшивку…

Ирина Петровна упала на пол. Рядом — девушка с залитым кровью лицом… Мертвая.

Над разъездом взвилась ракета.

Млынский на другом берегу реки поднялся из снега, вытер лицо, взмахнул пистолетом.

— Пошли!

Встали бойцы, первым — ординарец Млынского сержант Ерофеев. Побежали, проваливаясь в снегу, стреляя по темнеющим громадам вагонов.

Партизанские пулеметы били по вышкам, по прожекторам… В метели гремело: «Ура-а! За Родину!»

Немцы со сна, выскакивая из вагонов, отвечали партизанам редкой и беспорядочной стрельбой.

Из блиндажей выбегали эсэсовцы охранных рот.

Алиев открывал двери второго вагона от хвоста эшелона, когда почувствовал резкий толчок в грудь. Прислонился к вагону, сгреб с буфера свежий снег и сунул его под шинель, туда, где нестерпимо пекло. Мимо пробежал Хват, откатил со скрежетом двери. Из вагона, тесно набитого людьми, тотчас же высыпали женщины. Они обнимали капитана, тормошили его.

— Эх, девоньки! — крикнул Хват, поправляя шапку. — Некогда целоваться! Бегите в лес! — И махнул автоматом, указывая направление.

Ирина Петровна побежала вместе со всеми. Вокруг грохотали выстрелы, звонко щелкали пули о рельсы.

Ирина Петровна споткнулась и, задержавшись, увидела человека между вагонами. Он как будто отдыхал, прислонившись к вагону.

— Что с вами? — спросила она.

— Ничего. — Алиев вынул руку со снегом из-за борта шинели. Снег был темный от крови.

Ирина Петровна торопливо стала расстегивать ремни и пуговицы шинели Алиева.

— Есть у вас бинт или что-нибудь? — спросила она.

— Есть. — Он достал пакет из кармана.

— Все будет хорошо, родненький. Я врач. Все будет хорошо, — приговаривала Ирина Петровна, разрывая пакет.


В районе моста взрывались гранаты.

В окопах дрались врукопашную с эсэсовцами.

Несколько немецких танкистов, сорвав брезент, влезли в танки, стоявшие на платформах, и открыли огонь.

Взрывной волной Млынского швырнуло на снег. Он приподнялся, махнул рукой, подзывая связного.

— Передай Юрченко приказ: уничтожить танки! — крикнул Млынский.

— У вас кровь из ушей, товарищ майор, — сказал Ерофеев.

— Иди!.. Бегом!


Партизаны забрасывали танки гранатами и поджигали бутылками с горючей смесью. Танкисты, вылезавшие из люков горящих машин, попадали под выстрелы партизан.

Занге полз между колесами под вагонами. Пули щелкали, поднимая фонтанчики снега.

Загорелись и стали рваться цистерны у стоявшего рядом состава с горючим. Занге упрямо полз под вагонами к паровозу-толкачу. У паровоза поднялся, отцепил его от состава и ловко, как кошка, взобрался в кочегарку. Машинист был убит. В раскрытой топке гудело пламя. Занге захлопнул дверцу топки йогой, перевел рычаг реверса. Паровоз окутался паром и двинулся задним ходом.

Занге выглянул, выстрелил в человека, пытавшегося уцепиться за поручни. Паровоз уходил от разъезда, охваченного пламенем горевшего бензина… Грохот рвущихся боеприпасов…


На левом берегу партизаны отошли от горящих вагонов к лесу. Раненых и отбитое имущество везли на санях. Алиев шел стиснув зубы. Рядом с ним — Ирина Петровна.

— Сядьте в сани, — сказала она.

— Вот что. — Алиев остановился. — Не говорите, пожалуйста, никому, что я ранен.

— Возьмете меня в отряд?

Алиев промолчал или не успел ответить: их нагнала Зина.

— Гасан Алиевич! Товарищ комиссар! Отбили около четырехсот человек. Есть раненые и больные. Промерзли. Если не накормим сейчас горячим, не знаю, сколько выживет…

— Немножко еще отойдем. Скажи, пусть потерпят. Вот возьми в помощь девушку. — Алиев кивнул в сторону Ирины Петровны. — Она врач…

Зина недоверчивым взглядом окинула Ирину Петровну.

— Откуда известно, что врач?

— Ну, это я тебе говорю, ты мне веришь? — улыбнулся Алиев.

— Идем, — позвала Зина новенькую.

Млынский сошел с тропы, пропуская людей. Посмотрел назад, на разъезд, где все еще продолжало гореть и громыхать.

Люди шли увешанные трофейным оружием, несли на плечах раненых, шли усталые, но довольные удачным боем, шли, не обращая внимания на продолжавшуюся метель. То здесь, то там раздавался дружный смех.

Млынский увидел немецкого офицера в кителе, без фуражки, идущего по тропе неровной походкой. Бойцы смеялись над ним. Млынский нахмурился.

— Юрченко! — окликнул майор командира взвода. — Что за цирк?

Юрченко подошел и, козырнув, протянул документы пленного.

— Взяли прямо в поле, товарищ майор. Без оружия, без шинели, идет и плачет как маленький…

Бойцы опять рассмеялись.

Млынский не улыбнулся.

— Ранен? — спросил он.

— Кто? Немец? — удивился Юрченко. — Да он пьян в драбадан, товарищ майор.

Немец был уже знакомый нам подполковник из поезда.

— Мне вернут мои вещи, мой чемодан? — сказал подполковник.

— Был у него чемодан? — спросил майор командира взвода.

— Да не было с ним ни черта, товарищ майор! Всю дорогу ноет про свой чемодан. Чуть богу душу не отдал, а…

— Да-да, чемодан! — повторил подполковник по-русски и продолжал по-немецки: — Это ужасно…

Но Млынский уже не слушал его.

— Оденьте его во что-нибудь, — распорядился он, уходя. — И шире шаг!

Для подполковника кто-то передал красноармейскую шинель. Юрченко развернул ее. Немец машинально подставил руки, повернулся спиной, полагая, что на него наденут шинель. Юрченко накинул ее на плечи подполковника, нахлобучил на голову ушанку и легонько ткнул коленкой под зад.

— Ладно, иди, фон благородие…

Подполковник шагнул, качая головой и что-то бормоча про себя.


…К рассвету метель утихла. Над лесом вставало морозное солнце. Золотились стволы сосен, и свечами горели меж ними укутанные снегом ели.

Отряд Млынского и партизанский отряд «Россия» расходились каждый своей дорогой. Вместе с партизанами уходил длинный санный обоз и все женщины, освобожденные минувшей ночью.


У развилки лесных дорог Млынский и его товарищи провожали секретаря обкома Семиренко. Следом коноводы вели оседланных лошадей.

Под елями, рядом с дорогой, стояло несколько саней, в которых лежали раненые. Зина и Ирина Петровна заканчивали перевязку перед дальней дорогой.

— Врач у меня лежит с тяжелым ранением. Ждать, пока пришлют с Большой земли, невозможно… — говорил Млынский Семиренко.

— Оставляй Ирину Петровну и не сомневайся. Она у нас до войны в первой больнице работала. Жила одна, с мужиками поведения строгого. Ее так и звали: девушка с характером…

— Что же, если ты советуешь…

Секретарь обкома, которому никак не удавалось застегнуть пояс с саблей поверх полушубка, заметил улыбку Млынского и смутился.

— В пешем строю мешается… Все надеюсь, доведет-ся-таки фашиста саблей достать…

Млынский сказал:

— Жаль расставаться…

— Еще бы! — Семиренко погладил саблю. — С двадцатого храню. Сам Котовский вручал, не жук, брат, чихнул…

— Я говорю, с тобой расставаться жалко, Васильич…

— А… Не на век же! Такие дела еще впереди! Ну, с Новым годом! Чую, хороший год будет. Давай поцелуемся, что ли…

Они обнялись. Потом Семиренко стиснул Алиева.

— Спасибо, комиссар!

Алиев изменился в лице от боли и невольно застонал.

— Гасан, ты что? — спросил Млынский встревоженно.

Ирина Петровна, все время поглядывавшая в сторону Алиева, была уже рядом.

— Он ранен, товарищ командир. В грудь.

Алиев чертыхнулся по-азербайджански, сердито сверкнул глазами.

— Задело немного.

— Прости, дружище, — сказал Семиренко.

Млынский посмотрел на Зину.

— Если б я знала… — сказала она. — Ложитесь в сани, товарищ комиссар!

— Ложись, Гасан, — поддержал ее Млынский.

— Ну хорошо… Ложусь. Зачем такой шум? — улыбнулся Алиев.

Коноводы подвели лошадей. Семиренко и партизаны сели в седла и сразу же приняли лихой вид.

Млынский крикнул шутливо:

— С новым пополнением ты теперь не соскучишься!..

— Хорошее пополнение. — Секретарь улыбнулся Ирине Петровне и за словом в карман не полез: — А лучшую-то у себя оставляешь. До войны к ней в больницу не лечиться, а смотреть на нее ходили… Ну, бывайте здорованьки! Эх!

Партизаны хлестнули коней и поскакали, только комья снега летели из-под копыт.


Штурмбанфюрер Занге, в расстегнутом кожаном черном пальто, которое он еще не успел привести в порядок после ночной передряги, вошел в приемную начальника отдела безопасности группы армий. Непрестанно звонили телефоны.

— Адъютант бригаденфюрера Вольфа! — сказал, сняв трубку одного из трех телефонов, немолодой оберштурм-фюрер, похожий в своих роговых очках скорее на школьного учителя, чем на гестаповца. — Сожалею, но не могу соединить с ним вас, господин комендант…

Занге решительно направился к дверям кабинета, на ходу отстранив адъютанта, пытавшегося загородить ему дорогу.

Сквозь двойные двери шум не проникал в кабинет бригаденфюрера Вольфа. Здесь, в полумраке (шторы для затемнения на окнах едва были приподняты), царили совсем иные звуки. Глубоко сидя в кресле и упершись в грудь подбородком, бригаденфюрер слушал фортепьянный концерт. В автоматической радиоле «Филипс» мягко, без шипения крутился большой диск пластинки.

— Музыка по-прежнему успокаивает нервы? — спросил вместо приветствия Занге.

— A-а, ты еще жив? — ответил Вольф, взглянув на вошедшего исподлобья, не подняв головы. Вяло шевельнув рукой, он велел адъютанту, стоявшему позади Занге, выйти.

Пока Занге снимал пальто, Вольф приглушил музыку.

— С Новым годом! — сказал Занге, глянув на аккуратную елочку, украшенную цветными шарами и свечками. — Как дети и Герта?

— Спасибо, пока все в порядке. Садись. — Вольф достал из бара, вмонтированного в тумбу стола, бутылку с коньяком и рюмки.

Занге сел. Разливая коньяк, Вольф на секунду задержал свой взгляд на новеньком рыцарском кресте на шее Занге.

— Поздравляю, — буркнул Вольф, подняв рюмку.

— Благодарю, бригаденфюрер. — Занге поправил крест, взял рюмку. — Рад, что будем работать вместе.

— Я получил шифровку с приказом о помощи тебе и содействии.

— Мне нужно встретиться с фон Хорном. Ты можешь организовать это быстро?

— У меня по горло своих забот… — ворчливо ответил Вольф.

— У тебя неприятности?

— Ты о чем?

— Ладно, Вольф. Я ведь прямо оттуда, из этого ада у моста.

— За два с половиной года мы потеряли здесь тысячи паровозов и десятки тысяч вагонов с техникой и людьми. Так что каша у моста, из которой тебе посчастливилось выбраться, — эпизод, вот и все. А неприятности у меня еще будут: пропал подполковник Фридрих Бютцов с секретными документами, и через час мне предстоит доложить об этом командующему, генералу фон Хорну.


Документы подполковника Бютцова лежали на дощатом столе перед Млынским. Сам подполковник сидел напротив, напряженно выпрямив спину. Он был трезв и напуган всем случившимся с ним, хотя пытался держаться достойно.

В лесной сторожке было жарко натоплено. Поленья трещали в печке. Ерофеев молча убирал со стола и сердито сопел, стараясь не смотреть на немца. У окна, привалившись плечом к стене, стоял командир разведки отряда лейтенант Горшков.

— Вы служите в Берлине? Так, подполковник Бютцов? — спросил по-немецки Млынский, но пленный упрямо молчал, упершись взглядом в тот конец стола, с которого вестовой убирал посуду. — Цель вашей командировки на фронт? — И по-русски Горшкову: — Кормили его?

— Носили… — ответил Горшков. — А ел или нет…

— Я бы его накормил, — ворчал Ерофеев, сердито гремя посудой, — свинцовым горохом…

— Ты печку раскочегарил, искры небось до небес, демаскируют. Иди погляди, — сказал ему Млынский.

— Ладно, сейчас уйду, — ответил старик.

Млынский снова обратился к пленному:

— Вы будете отвечать?

Немец наконец-то взглянул на майора.

— Я немецкий офицер, присягал в верности родине и не хочу причинять ей вреда…

— Черт! — тихо выругался Горшков. — Теперь будем время терять, политграмоте обучать его…

Немец опасливо на него покосился.

Млынский продолжал по-немецки:

— Что ж, подполковник Бютцов, если вы не видите разницы между Германией и фашизмом, которому вы так ревностно служите, вы рискуете разделить его участь…

В это время в дверях сторожки вместе с клубами морозного пара появился Хват.

— Разрешите, товарищ майор?

— Конечно, почему опоздали к ужину?

— Я с бойцами поем, — ответил Хват и положил перед Млынским листок бумаги. — Вот, подпишите сводку.

Пока Млынский читал, Горшков наклонился к пленному и сказал по-немецки тихо:

— У нас мало времени, понял?

Подписав сводку, Млынский вернул ее Хвату.

— Передай и проведай Алиева. Я скоро зайду.

— Есть! — Хват четко повернулся и вышел.

— Никогда ног не вытрет, длинный черт, — проворчал вестовой.

— Ерофеич! — сердито сказал майор.

— Ну иду, иду…

Пленный посмотрел майору в глаза.

— Господин майор, если я расскажу все, что знаю, вы сохраните мне жизнь?


В бетонный бункер бомбоубежища командующего группой армий генерал-полковника фон Хорна глухим ворчанием доносились отголоски того, что происходило там, наверху, где советская авиация бомбила военные объекты города.

Хотя в бункере, кроме бригаденфюрера Вольфа, не было никого, фон Хорн говорил, понизив голос:

— Если не найдете живого подполковника Бютцова, значит, он убит и иного сообщения быть не должно. Это вам ясно, Вольф?

— Так точно, господин командующий.

— Но о судьбе документов, которые вез фон Бютцов, вы и я должны знать совершенно определенно.

— Обязан предупредить, господин командующий: у нас имеются данные об утечке информаций непосредственно из вашего штаба.

— Вольф, это ваша забота…

Телефонный звонок прервал беседу. Фон Хорн поднял трубку.

— Отбой воздушной тревоги, господин генерал, — послышался голос адъютанта.

— Спасибо, Крюгер. — Положив трубку, фон Хорн сказал Вольфу: — Идемте наверх, здесь все-таки душно. Учтите: на поиски документов Бютцова у вас только сутки.

В приемной командующего адъютант генерала манор Крюгер поднялся из-за стола им навстречу, но, опередив его, к фон Хорну шагнул ожидавший приема Занге.

— Хайль Гитлер! — гаркнул он, вскинув руку.

— Хайль, — тихо ответил фон Хори и торопливо прошел мимо Занге.

Следуя за генералом и Вольфом, адъютант прикрыл за ними дверь кабинета. Он старался не смотреть на штурмбанфюрера Занге, продолжавшего стоять посреди приемной.


В кабинете фон Хорн зашипел на Вольфа:

— Я же предупреждал, что не хочу иметь ничего общего с этими мясниками! Это они озлобили против нас население. Зачем вы сводите меня с ним, Вольф?

— Я позволю себе напомнить ваши слова, господин командующий: «Всякая мягкость есть проявление слабости и чревата опасностью». Люди Занге делают свое дело…

Фон Хорн тем временем подошел к своему креслу, включил лампу, но света не было. Генерал нажал кнопку вызова адъютанта. Крюгер тотчас же появился.

— Свет… — указал генерал на лампу. — Немедленно чтобы исправили.

— Слушаюсь! — Крюгер, щелкнув каблуками, исчез.

— Да, я говорил и повторяю: партизаны должны безжалостно уничтожаться, — сказал фон Хори.

— Смерть не страшна им, господин генерал, — устало ответил Вольф. — И они доказали это на деле. Сколько раз мы доносили в Берлин об уничтожении отряда Млынского, а он продолжает действовать, будто издеваясь над нами. Вчерашний разгром у Рындинского моста — его рук дело. Это не просто партизанский отряд, это крупнейшая база русской разведки у нас под сердцем.

— Снова Млынский… — задумчиво произнес генерал.

— Методы обычной борьбы с ним оказались неэффективными. Занге привез смелый план, утвержденный рейхсфюрером. Благодаря ему, я уверен, мы покончим с отрядом Млынского.

В дверях снова появился Крюгер.

— Прибыл дежурный помощник коменданта штаба обер-лейтенант Цвюнше. Разрешите ему заменить вашу лампу?

— Пусть подождет. Пригласите штурмбанфюрера Занге.

— Слушаюсь! — Крюгер вышел в приемную, где ждали Цвюнше с настольной лампой и Занге, читавший какую-то книжечку на русском языке.

— Командующий ждет вас, штурмбанфюрер, — пригласил его Крюгер.

Занге, отложив брошюру, поднялся и, одернув китель, вошел в кабинет.

Цвюнше взял с кресла брошюру, это оказался Боевой устав Красной Армии. Цвюнше присвистнул.

— Что за гусь? — спросил он.

— Штурмбанфюрер Занге, крупный специалист по борьбе с партизанами.

— Ну слава богу. Теперь будем спать спокойно.


Алиев лежал на топчане в маленьком закуточке медсестры Зины, где хранились лекарства и всякий перевязочный материал. Млынский подкрутил фитиль керосиновой лампы, стал виден сидевший в углу на ящике Хват. Майор поправил на раненом одеяло. Алиев закашлялся. Время от времени этот кашель мучил его, отдаваясь жгучей болью в груди.

— Эх, не вовремя, комиссар. — Млынский покачал головой. — Если этот пленный не врет — а врать ему смысла мало, — у нас тут будут большие дела. Немцы в спешном порядке создают мощные укрепления. Из Франции перебрасываются танковые и моторизованные дивизии. Все это якобы для того, чтобы удержать здесь фронт любой ценой, пока в Германии форсированно ведутся работы по созданию какого-то сверхоружия, «оружия возмездия», как назвал его подполковник. Кстати, он вез с собой утвержденную в Берлине схему инженерных работ нового укрепрайона.

— Он отдал схему? — спросил Алиев, приподнявшись.

— Нет, осталась в вагоне.

— Черт возьми! — Хват привстал, насколько позволял его росту потолок землянки. — Я сейчас полуроту на сани!..

— Поздно, — сказал Млынский. — Да и где б ты искал тот чемодан? У меня другая идея…

— А что за оружие это «возмездие»? — спросил Алиев.

— Пленный отвечать отказался. Говорит, что только в Москве расскажет большому начальству.

— Та брехня все это, — сказал Хват. — Набивает цену…

— Возможно, — сказал Алиев. — Но не забывайте, что до Москвы от немецких окопов не больше пятисот километров!

Алешку в город надо посылать, — сказал майор. — С документами пленного. Пусть Афанасьев проверит.

— Я скоро встану, — сказал Алиев, слабо пожимая на прощание руку Хвату и Млынскому.


Командиры вошли в большую землянку, где в несколько рядов стояли деревянные топчаны с ранеными бойцами. Неподалеку от выхода ярко выделялся в сумраке угол операционной, завешанной простынями. По ним, как на экране, скользили тени врача и медсестер, занятых операцией.

Млынский, проходя, отогнул простыню, спросил Ирину Петровну, лицо которой было прикрыто марлей:

— Нужно что-нибудь, доктор?

— Самолет. Девять человек с тяжелыми полостными. В здешних условиях… — Она покачала головой.

— Будет самолет, — сказал Млынский.

Ему показалось, что Ирина Петровна еще что-то хотела сказать. Он помедлил немного, но она промолчала. Млынский вышел из госпитальной землянки. Был тихий зимний вечер. По тропке меж сосен Млынский и Хват прошли к штабной сторожке. У крыльца их ждали Горшков и Алеша, уже повзрослевший паренек лет пятнадцати, одетый для дальней дороги.

— Все готово, товарищ майор! — доложил Горшков.

— Бумаги зашили? — Млынский пощупал плечо паренька.

— Так точно! — ответил Горшков.

Майор склонился к Алеше.

— Будь осторожен, сынок. Деду большой привет. Скажи, скучаем тут без него…

— Я сделаю все. Не беспокойтесь, Иван Петрович, — сказал паренек.


На окраине города, недавно отбитого у фашистов, в небольшом доме, окруженном большим, заваленным снегом садом, размещался штаб фронта. Все помещение подвала было занято стоявшей в ряд вдоль стен приемопередающей аппаратурой. Около десятка радистов одновременно работали на рациях.

Сержант, приняв радиограмму, передал ее шифровальщику. Через некоторое время офицер диктовал ее содержание машинистке:

— «…по 2 января 1944 года взорвано три эшелона с боеприпасами, четыре — с боевой техникой, сожжено семь эшелонов с горючим, уничтожено свыше двух тысяч гитлеровских солдат и офицеров…»

В маленькой комнатке машбюро было шумно — стучали машинки и несколько офицеров одновременно диктовали сводки:

— «От Семиренко:…в связи с приближением фронта в ближайшие дни переходим на запасную базу обкома в Полесье…»

— «От Афанасьева:…в штаб группы армий прибыл специалист по провокациям и антипартизанской войне штурмбанфюрер СС Занге. Ожидается усиление карательных действий…»

— «От Млынского:…развернулись большие работы по созданию сильно укрепленной, глубоко эшелонированной обороны на линии…»


В кабинете командующего фронтом генерал-полковника Ермолаева шел Военный совет. За длинным широким столом, на котором лежали оперативные карты, расположились члены Военного совета. Начальник разведуправления фронта, подтянутый, моложавый генерал-майор Елисеев, перебирая в руках разведсводки и показывая карандашом на карте, стоя докладывал Военному совету:

— Авиаразведка подтверждает данные, полученные от Млынского и Афанасьева: противник развернул работы по созданию мощных укрепрайонов. Фон Хорну переданы в резерв значительные силы. В тылах и на коммуникациях нашего фронта отмечена усиленная активность разведки противника. Обезврежено двадцать диверсионных групп…

— Фашисты хотят выиграть время и затевают какую-то крупную игру, — сказал член Военного совета фронта генерал-лейтенант Садовников. — Думаю, в этой связи сообщения Млынского о так называемом «оружии возмездия» представляют особый интерес… Об этом надо доложить немедленно в Ставку.

— Согласен, — кивнул Ермолаев. — Разведуправлению фронта усилить внимание к укрепленным районам противника!

— Есть! — сказал Елисеев и, немного помедлив, спросил — Разрешите, товарищ командующий, привлечь к решению этой задачи майора Млынского?

— Согласен, — подтвердил Ермолаев.


Ранним морозным утром по дороге, которую переметала поземка, легким шагом к городу, видневшемуся вдали, шел Алеша. Изредка его обгоняли тяжелые немецкие грузовики, еще реже попадались крестьянские возы да с воем проносились связные на мотоциклах.

Полицейский патруль задержал Алешу на окраине небольшого поселка.

— А ну стой! Документы!

— Какой документ? Мне пятнадцати нету… Я в деревню ходил, на продукты чего-нибудь обменять, — канючил Алеша, снимая с плеча тощий мешок. — Вот, глядите…

— А ну, ублюдок, заткнись! Брось мешок, выворачивай карманы!

Алеша послушно исполнил приказание, продолжая хныкать:

— Нету у меня ничего…

Один из полицаев — здоровенный бугай — взял Алешу за шиворот и подтолкнул к крытому грузовику, который стоял на обочине дороги.

— Работать надо или воровать, а не шляться без толку, не маленький!

Алешу швырнули в кузов, где уже было несколько таких же, как он, или, может, постарше, девушек и парней.

Полицай, отряхивая ладони, сказал напарнику:

— Есть ему пятнадцать или нету, проверять не будут. — И крикнул Алеше: — Ты еще «спасибо» скажешь, щенок, что поедешь работать в Германию, а не сдохнешь здесь с голодухи или от нашей пули!..


Неподалеку от города, у самого леса, находилось разрушенное здание бывшего санатория. К нему вела плохо расчищенная дорога, по которой с трудом пробирался «Мерседес» бригаденфюрера Вольфа в сопровождении эскорта мотоциклистов.

Здание было огорожено забором из колючей проволоки. У ворот двое часовых в длинных овчинных шубах и меховых шапках остановили машину.

Только тщательно сверив фотографии в документах с оригиналами и проверив наличие особых отметок, один из часовых дал знак открыть ворота. Эскорт мотоциклистов не пропустили.

Метров через пятьдесят за воротами дорога неожиданно кончалась небольшой площадкой. Дальше, мимо разбитого здания, через бывший парк к лесу вела меж сугробов лишь узкая тропа.

— Отсюда придется идти пешком, бригаденфюрер, — сказал Занге, выходя из машины и придерживая дверцу в ожидании, пока выйдет Вольф.

Занге, в теплых сапогах и коротком белом бушлате десантника с откинутым капюшоном, шел по снежной тропинке быстро и уверенно. Вольф едва поспевал за ним.

Вокруг был безмолвный, угрюмый лес.

Неожиданно от ствола могучей сосны отделилась фигура в длинной шубе, как у тех часовых у ворот. Русский граненый штык, казалось, был направлен прямо в грудь бригаденфюреру, а оклик по-русски: «Стой! Кто идет?» — заставил Вольфа вздрогнуть и потянуться к кобуре парабеллума.

— Мороз, — спокойно ответил по-русски Занге.

— Медведь, проходи. — И фигура исчезла, будто ее и не было.

Занге двинулся дальше, чуть улыбаясь, довольный произведенным эффектом.

Так же неожиданно открылся замаскированный вход в землянку. Занге пропустил вперед бригаденфюрера Вольфа.

Землянка была обжитой и даже уютной: обшитая тесом, чистая, освещенная аккумуляторной лампочкой, с коробкой полевого телефона на дощатом столе и раскаленной железной печкой.

— Можно снять шинель, здесь тепло, — сказал Занге.

— Смотри как обжился! — Вольф, раздевшись, сел на лавку поближе к печке. Огляделся. — Не хватает фотографий девочек из журналов…

— Завтра и с этим придется расстаться.

— Да, надо спешить. До начала контрнаступления с подпольем и Млынским должно быть покончено. Алерт прибыл?

Занге кивнул:

— Это наш самый лучший агент… У нас все готово, бригаденфюрер.

— Машины заказаны?

— Вольф, даже ты не понимаешь всей специфики нашей работы, чего же требовать от других? Мы выступаем ночью, в пешем строю, звериными тропами… Если нас случайно увидит даже ребенок, он должен быть немедленно без жалости уничтожен!

— А боеприпасы и продовольствие на чем повезете?

— Все, что нам пока нужно, унесем на руках. Остальным мы должны обеспечить себя за счет противника. — Занге улыбнулся.

— Да поможет вам бог! — сказал Вольф.

— Скажешь несколько слов на дорогу?

Вольф кивнул. Занге покрутил рукоятку телефона и в трубку сказал по-русски;

— Кляйн? Постройте людей.


В бывшем мучном амбаре, холодном и темном, заперто было около ста молодых людей. Хотя и без того было тесно, люди жались друг к другу, стараясь согреться.

Свет едва проникал сквозь узкие щели.

Алеша сидел у самой двери. Рядом— девушки лет но семнадцати. Одна из них тихо плакала.

С улицы женский голос позвал:

— Машенька!

Несколько девушек кинулись к двери.

— Мама!.. Мамочка!.. Мама!..

Грубый голос за дверью амбара приказал:

— А ну! Геть отсюдова!

— Дочка там у меня, — всхлипывал женский голос. — Ничего не взяла с собой… Только вот кожушок передать…

— Убирайся, тебе говорят! Ну! Ведьма старая…

Алеше было видно в щель, как полицай прикладом отгонял от амбара женщину.

— Мама! — крикнула девушка, что стояла на коленях рядом с Алешей и тоже смотрела в щель — Уходите! Не просите их ни о чем! Не унижайтесь, мама! Я здорова! Не пропаду!..

— Маша!

Снова окрик:

— Молчать!

Неожиданно грохнул выстрел… В амбаре ахнули и затихли. А выстрелы застучали вдруг один за другим, как град по железной крыше.

Алеша видел в щель, как побежала от амбара женщина, как взмахнул руками и упал полицай. Промчалась куда-то лошадь с пустыми санями. Мелькнуло несколько полицаев, пытавшихся отстреливаться на бегу. Потом увидел полушубки и шапки с красными лентами.

Еще минута — и по двери амбара застучали приклады, лязгнул отбитый засов. Дверь широко распахнулась, и двое румяных, разгоряченных боем парней с автоматами и красными бантами на полушубках, улыбаясь, крикнули:

— Выходи, ребята, приехали!

— Разбегайся, да больше не попадайся!

Толпа хлынула из амбара.

Парней, освободивших их, девушки окружили, гомон стоял такой, что ни единого слова нельзя было разобрать.

Алеша выбрался из толпы и почти сразу же наткнулся на труп полицая, лежавшего навзничь, раскинув руки. Это был тот самый здоровенный бугай, что недавно задержал его на дороге. Алеша нагнулся поднять карабин, но чья-то нога наступила на карабин чуть раньше. Высокий человек в кожаной куртке строго сказал Алеше:

— Мальчик, рано с оружием баловать. Марш домой!

Алеша не стал с ним спорить, пошел по улице, где лежали убитые полицаи и двое партизан в полушубках с красными бантами.

У длинных складов, к которым подходила ветка железной дороги, Алеша задержался. Двери складов были распахнуты, часовые у ворот лежали убитые. Из складов выносили мешки, ящики с продовольствием, грузили на сани.

В поселке хозяйничали партизаны. Ходили по улицам, стучали в двери домов.

— Выходите, товарищи! Все — к складам! Разбирайте продовольствие!

Небольшая группа местных жителей уже собралась у складов, но войти никто не решался. Высокий человек к кожаной куртке взобрался на сани.

— Товарищи! Граждане! Это ваши продукты! Ваши! Их отняли у вас и собирались везти в Германию. Нам всего не забрать. Разбирайте вы, уносите сколько сумеете. Остальное все равно подожжем…

— Эх, была не была! — Какой-то старик, швырнув шапку на землю, бросился к складу.

— Не бойтесь, товарищи! Партизаны отряда «За Родину» не дадут вас больше в обиду гадам! Мы теперь в окрестных лесах всерьез и надолго!.. — говорил человек в кожаной куртке.

Люди потащили к домам мешки.

Алеша увидел девушек, что были с ним рядом в амбаре: Машу и подружку ее. За ними шла Машина мать, причитая:

— Ох, девочка, да что ж это, милая? Да куда ж ты опять? Домой иди, говорю!..

Маша окликнула:

— Алеша! Ты куда?

— Я? Домой. Мне домой надо, к деду…

— А мы хотели в отряд. Не берут. Говорят, молодые, мол, девушки, говорят… — Маша явно расстроилась.

— Ну, пока, — смущенно сказал Алеша.

— До свиданья…

Девушки смотрели вслед уходящему к лесу Алеше, когда к ним подошел человек в кожаной куртке.

— Вы просились в отряд, девчата?

— А что, можно, да? — обрадовались девушки.

— Нет, нельзя. А надежные люди нам вот как нужны. Вы местные?

— Здешние, вон наш дом…

Они направились к дому.

— Вот что, девушки, просьба к вам у меня большая… Вы комсомолки? — спросил Высокий.

— Да, а как же, — сказала подруга Маши.

— Значит, боевое задание: ногу пареньку одному штыком пропороли гады, потерял много крови, боимся, в лес до базы не довезем…

— Оставьте у нас! Мы вылечим и спрячем! С собаками не найдут! — горячо откликнулась Маша.

— О господи!.. — только вздохнула Машина мать, которая шла все это время сзади.

— Мамочка! — обернувшись, укоризненно сказала Маша.

— Молодцы, девчата! Иного не ожидал! Все это ненадолго, мамаша. Дня через два заберем… Сейчас пронесут огородами, чтоб не видел никто…

Раненого принесли двое на самодельных носилках. Он стонал и был вроде бы без сознания. Девушки помогли втащить его на чердак. Уложили на сено. Те двое, что принесли его, положили рядом с ним автомат, гранату, мешок с продуктами и молча ушли.

Маша склонилась над раненым. Парень трудно дышал. Маша сняла с него шапку — рассыпались русые кудри.

— Красивый какой!.. — восхищенно сказала подруга.

— Неси горячей воды, балаболка, — оборвала ее Маша. И ласково убрала русую прядь с мокрого лба раненого…


По улице оккупированного города мимо разрушенных и сгоревших зданий ладная лошадка медленно тащила сани, на облучке которых сгорбившись сидел дед Матвей. Полозья саней скрипели по битому стеклу, кускам кирпича и штукатурки. Грохоча гусеницами, прополз замаскированный под грязный снег бронетранспортер, проезжали легковые машины с надменными офицерами, проносились мотоциклы с укрепленными на колясках пулеметами, стучали коваными сапогами солдатские патрули… У перекрестков маячили полицаи с белыми повязками. Редкие прохожие, в основном пожилые женщины, старались пройти по улице как можно быстрее и незаметнее.

На уцелевших домах кое-где висели вывески на немецком и русском языках. Одна из них — антикварного магазина «Стессель и сын» — была побольше других и побогаче.

Дед Матвей доехал до привокзальной площади и остановился у столба, невдалеке от разбитого здания станции. Следом за дедом пристроились трое, пытавших счастья извозчичьим промыслом. Ждали поезда…

Дед Матвей, наверное, задремал, потому что не заметил, как появился Алеша.

— Дед, а дед! Проснись! Я гостинцы тебе принес… — теребил он его за рукав.

— Лешка! — Дед Матвей наклонился, поцеловал Алешу. После этого украдкой оглянулся. — Ты чего это по городу шастаешь? Надо было дома дождаться.

— Ты ж голодный небось, да и времени нету, — ответил тихо Алеша.

Но на них никто не обращал внимания. Алеша развернул узелок с пирогами и яйцами.

— Как там наши-то? — спросил дед Матвей.

— Живы все. Дядя Ваня привет тебе шлет, сказал — передай, скучаем…

— Ах ты господи… — Дед вздохнул.

В это время к стоянке лихо подъехала тройка упитанных серых коней, запряженных в легкие сани, расписанные на мотивы русских сказок и укрытые меховым пологом. Над крепкой красивой шеей коренной лошади, с которой свисала длинная грива, возвышалась разукрашенная никелированными и позолоченными пластинками дуга.

— Эй, убогие, поберегись! — крикнул с облучка кряжистый мужик с наглой, раскрасневшейся от мороза рожей. Расписные сани накатились на лошадь деда, так что та шарахнулась, дернув головой. Дед едва удержался на облучке, узелок упал под полозья в разъезженный мокрый снег.

— Что же ты лезешь на людей, ирод ты окаянный! — возмутился дед Матвей.

— Тихо, старый, молчи, пока цел, — лениво ответил мужик.

— Дед, не надо, поедем отсюда, дед… — просил и тянул его за полу армяка Алеша.

— Вот холуйская рожа! — не унимался дед.

— А вот я тебя щас вместе с клячей в гестапу сведу, — сказал мужик, слезая с саней.

Дед Матвей хлестнул лошадь. Алеша сначала бежал рядом с санями, держась за бортик, потом вскочил в сани и примостился рядом с дедом. Они свернули в узенький и кривой переулок и вскоре затерялись меж домами предместья…


В небольшом ресторанчике офицерского клуба было уютно и тихо. Мягкий зимний свет едва пробивался сквозь зашторенные белым шелком окна, углы зала тонули в полумраке, и только за одним столом, на котором стоял канделябр, обедало несколько офицеров. Трое из них были, по-видимому, фронтовики, выздоравливающие после ранения: танкист с черной повязкой, закрывающей выбитый глаз, летчик с палочкой и немолодой уже врач в очках, с поврежденной рукой. Четвертым был капитан интендантской службы с веселым и беззаботным лицом гуляки и всеобщего любимца, он и распоряжался сейчас за столом.

— Кельнер! — громко позвал капитан. — Позвольте мне, господа! — И быстро, словно приготовил заранее, извлек кредитку и, сунув ее официанту, махнул рукой, чтобы тот ушел. — Спасибо, Генрих.

— Так не пойдет, капитан! — грубо сказал одноглазый танкист. — Какого черта вы суетесь со своими деньгами?

Капитан ничуть не обиделся и широко улыбнулся.

— Я открою вам тайну: с поросенком, которого мы только что съели, я знаком был несколько раньше. Я приобрел его у крестьянина за десять марок и продал в числе других управляющему рестораном по пятьдесят рейхсмарок за штуку. Я заработал на этом обеде, друзья…

Офицеры расхохотались. Они продолжали смеяться и тогда, когда вышли из клуба.

— До вечера, господа. — И капитан, дотронувшись до козырька фуражки, решительным шагом направился к саням деда Матвея, которого приметил сразу же, как только вышел из ресторана.

— Ловкий парень, — заметил добродушно врач.

— Хотел бы я посмотреть на этого ловкого парня в окопах, — сказал танкист.

— Ты его не увидишь в окопах, потому что он ловкий парень, — усмехнулся летчик.

…Лошадка плелась по пустынной улице.

— Что случилось, Матвей Егорович? — спросил капитан негромко по-русски.

Дед Матвей ответил, не оборачиваясь:

— Срочный пакет от Ивана Петровича. Там, под кошмой, как всегда.

Капитан, запустив руку глубоко под кошму и сено вдоль бортика, достал пакет и незаметно сунул его в карман шинели.

— Вечером буду ждать вас здесь же, у клуба, — сказал дед Матвей. — Только выходите пораньше, а то нету пакостней дела развозить пьяных офицеров с ихними шлюхами. Вот работенку нашел на старости лет, прости господи…

— Ладно, дед, не ворчи. Спасибо.

Сунув деду Матвею кредитку, капитан выпрыгнул из саней и исчез в подъезде здания, в котором размещался продовольственный отдел интендантского управления группы армий. Поднявшись к себе в кабинет, капитан запер дверь на ключ, вскрыл полученный от деда Матвея пакет с документами подполковника фон Бютцова и шифровкой, в которой помимо всего прочего было и описание чемодана: «…свиной кожи, светло-коричневый, с двумя ремнями и накладными замочками…»


Между тем точно такой же чемодан, а может быть тот самый, солдат выносил из вагона разбитого поезда, что пришел недавно на станцию, и, небрежно швырнув на тележку с десятком других чемоданов, повез к пакгаузу из гофрированного железа мимо вагонов, которые разгружали другие солдаты…

Капитан вышел из здания управления, сел за руль легковой машины, камуфлированной, как почти все в этом городе, под грязный снег. Он остановил машину перед домиком, где размещалась военная комендатура станции.

В коридоре комендатуры капитан натолкнулся на фельдфебеля-нестроевика в очках с толстенными стеклами. Он только что вошел со двора.

— Фельдфебель!

— Слушаю, господин капитан!

— Что у вас тут? Тотальная мобилизация? Где комендант?

— Если у господина капитана что-либо срочное, может, я смогу помочь?

— Родители мне передали посылку к Новому году, но поезд, в котором ее везли, я слышал, попал в мясорубку у моста. Я бы отблагодарил вас, фельдфебель…

— Вам повезло. Все бесхозные вещи только что привезли и сгрузили в первый пакгауз. Их сейчас разбирают. Так что вы поспешите, господин капитан…

Капитан шагал по пустынной платформе мимо поезда с разбитыми вагонами, к которому уже подцепили паровоз.


…А в это время в пакгаузе бригаденфюрер Вольф наблюдал за тем, как потрошили один за другим чемоданы.

Вываливались на бетонный пол мундиры, рубашки, мелкие личные вещи. Чьи-то фотографии топтали солдатские сапоги…

Толстый чемодан из свиной кожи еще лежал в груде других, не тронутый.

…До пакгауза оставалось метров сто пятьдесят. Капитан немного замедлил шаг, закурил сигарету, огляделся…

Солдат выволок желтый чемодан, расстегнул ремни…

Последний вагон разбитого поезда обогнал капитана, уверенно шагавшего к пакгаузу, до которого было рукой подать…

Сорвав с чемодана замки, солдат вытряхнул обычные вещи командированного офицера… Упал и раскрылся несессер крокодиловой кожи. Солдат швырнул чемодан.

Офицер, стоявший неподалеку от Вольфа, нагнулся, проверил едва приметный карман на внутренней стороне крышки чемодана. Осторожно вынул черную нанку с тисненым орлом.

Вольф, следивший за ним, тотчас же оказался рядом.

…… Дайте это сюда! — Он почти что вырвал у офицера папку, провел рукой по сургучным печатям: целы!

Вольф направился к выходу, за ним поспешили два офицера-эсэсовца.

Капитан столкнулся с ними у самых дверей пакгауза. Оглядев его подозрительно с головы до ног, Вольф спросил:

— Кто вы такой, и что вам здесь нужно?

— Разрешите доложить, бригаденфюрер? — Капитан вытянулся по струнке, приложив руку к козырьку фуражки. — Офицер продотдела интендантского управления капитан Георг Райснер! Ищу военного коменданта. В адрес нашего отдела должны прибыть два вагона капусты…

Вольф молча повернулся и зашагал к машине.

Черная папка, расстегнутая, с сорванными печатями, покоилась на столе перед фон Хорном. Генерал, положив на нее тонкую, словно из воска руку, говорил негромко, обращаясь к офицерам своего штаба и командующим армиями. Генералы и офицеры — их было здесь около двадцати— сидели за длинным столом в конференц-зале штаба. Перед каждым — листы бумаги, сводки боевых действий, остро отточенные карандаши.

— Я буду предавать суду военного трибунала каждого офицера или генерала, — говорил фон Хорн, — который оставит позиции без моего приказа. В сорок первом у нас украли победу. Теперь перед нами стоит задача исправить ошибки прошлого. Самая лучшая оборона — это нанесение мощного контрудара по русским. Опираясь на созданные нами укрепрайоны, оснащенные новым оружием, мы разгромим противника. Мой фюрер сказал мне сегодня: судьба кампании сорок четвертого года в ваших руках, фон Хорн… — Последнюю фразу генерал произнес задумчиво склонив голову, словно под бременем возложенной на него ответственности. Но спустя секунду продолжал другим, деловым тоном: — Честь разработки контрнаступательной операции «Бисмарк» поручена нашему штабу. Времени у нас немного, однако следует помнить: чем тщательней подготовка, тем вероятней успех. О соблюдении строжайшей секретности во всем, что касается операции «Бисмарк», напоминать вам больше не буду. Это прерогатива бригаденфюрера Вольфа. Его и начальника инженерных войск генерала Шварценберга прошу остаться.

Офицеры и генералы встали и вышли из конференц-зала. Когда остались только те, кто был назван фон Хорном, адъютант генерала майор Крюгер расстелил на столе оперативную карту.

— Докладывайте, генерал, — сказал фон Хорн, обращаясь к Шварценбергу.

— Господин командующий! Мы ведем строительные работы широким фронтом, с привлечением военнопленных и местного населения. Об этом, безусловно, узнает противник и будет искать слабые места в нашей обороне.

— Есть у нас такие места?

— Так точно! Обратите внимание на квадрат 27 в самом центре. — Шварценберг обвел его карандашом на карте. — Зона А почти не укреплена на глубину двадцати пяти километров… Дальше начинается зона Б.

— Генерал, я доволен вами. — Фон Хорн протянул Шварценбергу черную папку. — Здесь — план ваших дальнейших работ в зоне Б, утвержденный в Берлине. Желаю успеха. Хайль Гитлер!

— Хайль! — Шварценберг вскинул руку и, четко повернувшись на каблуках, вышел из зала.

Фон Хорн взял под руку Вольфа и сказал доверительно:

— Черная папка — на месте, а в том, что убит подполковник фон Бютцов, — рок войны и виновных нет. Но к началу развертывания операции «Бисмарк» тылы моих армий должны быть очищены от агентуры русских, партизаны— уничтожены полностью или блокированы. В зону Б даже мышь не должна проникнуть, бригаденфюрер!

— Эйнзатцгруппа Занге приступила к работе, господин командующий. О сложности и необычности операции вам известно…

— Поторопите их, Вольф. С Млынским давно пора покончить!

Разговаривая, они вышли из зала в небольшой вестибюль, прошли мимо помощника коменданта штаба обер-лейтенанта Цвюнше, ожидавшего, когда начальство наконец освободит помещение, и спустились по лестнице.

Цвюнше вошел в конференц-зал и спросил у майора Крюгера:

— Помещение свободно, господин майор?

— Да. Будьте любезны, Цвюнше, сдайте карты в оперативную часть. — Крюгер сворачивал карты. — И проветрите здесь, пожалуйста.


Антикварный магазин «Стессель и сын» занимал помещение бывшего краеведческого музея. Это было, пожалуй, самое процветающее коммерческое заведение города.

В просторных торговых залах двухэтажного здания еще стояли чудом сохранившиеся экспонаты музея. Чучела волка, медведя, муляжи и картины, изображавшие быт доисторического человека, придавали магазину своеобразный колорит. Торговля шла бойко. Здесь было все, что только можно было купить, украсть, отнять, обменять на кусочек мыла или горсточку соли или просто взять, оставив взамен ее владельцу всего лишь жизнь… Подсвечники, люстры, ковры, хрусталь, картины, старинная мебель, церковная утварь…

Основную массу покупателей составляли немцы.

Мужчин было мало: офицеры в сопровождении денщиков, готовых отнести покупку, несколько штатских и дежурный агент гестапо, которого все сторонились на всякий случай. Женщины щеголяли в дорогих манто… Хозяин цепко оглядывал всех входящих в магазин и выходящих и, казалось, насквозь прощупывал взглядом свертки с покупками…

Цвюнше он встретил широкой улыбкой.

— Добрый день, господин обер-лейтенант! Что вам будет угодно?

— Меня интересует старинная русская живопись, яичная темпера.

— Ах, иконы… Первый этаж направо, пожалуйста…

Потемневшие от времени иконы штабелями были навалены позади прилавка, за которым стоял Захар, бывший моряк торгового флота, севший на мель в этом городе по случаю войны и фашистской оккупации.

— Гутен таг, герр официр, — сказал Захар подошедшему Цвюнше. — Иконки интересуют? Бнтте. — И показал на выставленные для привлечения покупателей ярко намалеванные иконы в дорогих окладах.

— Надо старинную… Маленькую… Божьей мамы… Богоматери, — с трудом произнес по-русски Цвюнше. — Буду вас отблагодарить. — Он положил на прилавок пачку сигарет.

— Хорошо. Поищем. — Сигареты мигом исчезли с прилавка. — Найдем, — приговаривал Захар.


В предвечерний час, когда развалины города исчезали в сумерках, по заснеженным улочкам, обгоняя солдатские патрули, торопливо семенили старушки, почти все в одном направлении — к церкви. И малиновый звон, созывавший к вечерней молитве, далеко разносился в морозном воздухе.

На церковной паперти было много нищих: калек, стариков и детей — тяжелое время.

Церковь была нетоплена, внутри стоял густой туман от дыхания сотен людей. Свечи в нем едва горели. Захар с трудом протиснулся вперед. Заунывно пел старушечий хор, и густой бас отца Павла, читавшего проповедь, плыл над головами людей к высокому своду.

Увидев Захара, пробившегося в первый ряд, отец Павел торопливо закончил проповедь и сказал устало, обыденно:

— Служба окончена. До свиданья. — Он ушел за золотые ворота.


В боковом приделе за золотыми воротами — маленькая, скромно обставленная, но чистая комнатка отца Павла. Раскрытый сундук для риз, стол да пара стульев, на одном из которых уже сидел Захар. Он поднялся навстречу священнику, пожал протянутую руку.

— Здравствуй, Павел Иванович.

— Здравствуй, — коротко ответил отец Павел и устало опустился на стул. — Тяжко, Захар. Истощилось людское терпение, и мое на пределе…

— Ничего, недолго… И немцы чуют. Как оглашенные гребут под себя…

— Ты опять за иконами?

— Что же делать? Надо, Павел Иванович. Коммерция… А вот тут для тебя. Презент… — Захар вынул пачку сигарет, которую ему дал в магазине Цвюнше. — Если можно — одну сигаретку. Дрянь, немецкий эрзац, а дымить-то нечем…

Бросив несколько сигарет на стол, отец Павел спрятал пачку в широкий рукав своей рясы. И вовремя: в комнатку заглянул дьячок с подозрительной елейной физиономией.

— Батюшка, можно храм запирать?.. Ох, здравствуйте, Захар Спиридонович… А я уж иконы для вас приготовил… Отменные…


В маленькой полутемной аптеке к окошку провизора тянулась небольшая старушечья очередь. Звонко щелкнул звоночек у двери, и вошел отец Павел. Увидев очередь, он собрался было уходить, да старушки остановили его:

— Пожалуйте, батюшка… — И запричитали, крестясь и суетливо сторонясь от окошка: — Бога ради, отец родной…

— Благодарю. — Отец Павел подошел и склонился к окошку. — Здравствуйте, Анна Густавовна.

— Добрый день. — Сухонькая старушка в белом халате, надетом поверх пальто, подняла глаза.

— Вот. — Отец Павел протянул ей сложенную бумажку. — Тут рецепт, как всегда.

— Хорошо. — Анна Густавовна взяла у него бумажку и отложила в сторону. — Завтра будет готово… Заходите.

Поздно вечером к аптеке подъехала легковая машина. Дверь была не заперта, вошел капитан. На звонок появилась Анна Густавовна. Капитан сказал по-немецки:

— Добрый вечер, фрау Анна, — снял фуражку и учтиво поклонился.

— Добрый вечер. У меня все готово для вас. — Она передала белую коробочку, перетянутую резинкой.

— Спасибо. Вы добрая фея. — Капитан поцеловал ей руку.

— Береги себя, мальчик, — прошептала по-русски старушка.


На улице дул сильный ветер. Из темноты появились сани деда Матвея. Капитан повалился в сани.

— Давай-давай! — приказал он старику.

Когда отъехали, капитан поднялся, обнял деда за плечи.

— Вот с этим, — сунул в руку деду маленький пакетик, — Алешку немедленно в лес к Ивану Петровичу.

— Прямо сейчас? — Дед хлестнул лошадь.

— До утра подожди, конечно. А ты знаешь, Егорыч, наши всыпали немцам под Ленинградом!

— Это же дело отметить надо… — Дед обернулся, но в санях никого уже не было. И вокруг было темно и пустынно, только ветер один гулял.

— Ну, человек, убег…


Зина разворачивала окровавленные бинты. Большие, сильные руки хирурга с профессиональной сноровкой и бережностью ощупали воспаленную кожу вокруг раны. Профессор Беляев, дородный мужчина, несколько даже барственного вида, коротко потребовал:

— Зонд! — но отстранил тот, что протянула Ирина Петровна. — Не тот. Игольчатый!

Раненый, лицо которого было покрыто испариной, застонал.

— Потерпи, дружок, потерпи… Ну вот и все. — Беляев сказал несколько слов по-латыни Ирине Петровне и Зине. Потом ободряюще — раненому: — Все хорошо у тебя… Сестра, наложите повязку. И давайте посмотрим следующего.

Врачи перешли к топчану напротив, на котором лежал совсем молоденький боец, почти мальчик, с обескровленным белым лицом…

Все это происходило в госпитальной землянке отряда майора Млынского.


В закутке, где лежал Алиев, сидели Млынский и секретарь подпольного обкома партии Семиренко.

— Ненависть к оккупантам, иногда отчаяние, — говорил Семиренко, — заставляют поднимать на фашистов оружие даже тех, кто и не помышлял об этом совсем недавно. Надо налаживать связи с небольшими отрядами, проверять людей и нацеливать их на главное дело…

Вошел профессор Беляев, за ним — Ирина Петровна. Она остановилась в дверях.

— Ну вот, у нас все, — сказал Беляев.

— Садитесь, профессор, — уступил ему свое место на табурете Млынский.

— Благодарю, лучше дама пусть сядет, — обернулся профессор к Ирине Петровне, но она категорическим жестом отказалась и ушла.

— Ну что ж… А она у вас молодец… Могу вас только поздравить с таким врачом… Из тяжелых двое, пожалуй, не выживут. Тот, с усами, и этот мальчик. Совсем ребенок почти… Нда… А остальных непременно надо эвакуировать на Большую землю…

— Разрешите войти? — раздался голос Горшкова, а потом появился и он сам. — Документы профессора Беляева готовы, товарищ майор. — И Горшков одну за другой стал передавать бумаги Млынскому. — Проездные до Минска и обратно. С компостерами… На пропуске — отметки городской управы. Вот штампы контрольного пункта в Столбцах.

— Спасибо, голубчик, спасибо… Значит, я был в Минске? — спросил профессор у Млынского.

— У дочери, — кивнул майор, передавая ему бумаги.

— А она знает об этом?

— Да, конечно.

— Поедем. — Профессор поднялся. — А вы поправляйтесь, голубчик Гасан Алиевич. — Он протянул Алиеву руку. — Вас лечат прекрасно…

— Спасибо, профессор. После войны приезжайте в Баку.

— Обязательно. И, надеюсь, не так, как я ездил сегодня к дочери, — улыбнулся Беляев.

Семиренко и Беляев вышли из землянки на воздух, их ослепило сияние белого снега и солнца.

Партизанский лагерь жил своей жизнью: невдалеке рота бойцов занималась отработкой рукопашного боя, уходил куда-то лыжный дозор.

Профессора ждали сани, а Семиренко — его неизменная лошадь под седлом и полувзвод кавалеристов охраны.

— Ну, пока, будь здорова! До свиданья, красавица! — крикнул секретарь обкома Ирине Петровне, которая стояла у входа в землянку и прощалась с Беляевым.

— …И Алиева надо эвакуировать обязательно, — говорил профессор Ирине Петровне. — У него есть признаки отечности легкого… До свиданья, доктор. Будьте мужественны…

Сани с профессором и Семиренко с кавалерийским эскортом уехали.

Млынский обернулся к Горшкову.

— Алеша пришел?

— Нет, товарищ майор… третьи сутки людей не снимаю…

— Вышли дозоры по всем дорогам из города.

— Есть! — Горшков отдал честь и ушел.

Собрался было уйти и Млынский, но взгляд его задержался на Ирине Петровне, которая, придерживая у ворота накинутую поверх халата солдатскую шинель, смотрела вслед удалявшимся всадникам.

— Что, красиво? — спросил майор.

— Даже очень, — ответила Ирина Петровна, — и, если вы сейчас заговорите о погоде, я согласна — погода прекрасная, но почему в такую погоду нет самолета? Раненых надо немедленно вывозить!..

— К сожалению, это не только от погоды зависит, Ирина Петровна… — сказал майор. — Все вас хвалят. Когда вы успели обрести такую серьезную практику?

— Это вам подозрительно?

— Нет… — Млынский даже смутился от колючей прямоты ее слов. — Меня… просто по-человечески интересует…

— Я родилась в 1916 году в Ленинграде…

— Я биографию вашу знаю, Ирина Петровна.

— Вот мне и хочется напомнить, что я не девочка и пять лет работаю хирургом.

— Что ж, извините. — Млынский, козырнув, круто повернулся и зашагал, скрипя сапогами по снегу.

Ирина Петровна смотрела ему вслед, закусив губу от досады.


Раненому, которого люди из отряда «За Родину» оставили на чердаке у девушек, становилось все хуже и хуже. Он разметался на сене, громко стонал и бредил.

Девушки хлопотали около него, клали на лоб влажную тряпку и прислушивались к шагам и окрикам немецких патрулей на улице.

Раненый пришел в себя, приподнялся, посмотрел в лица девушек, потом потрогал забинтованную ногу.

— Онемела… Врача бы, девушки, а? — сказал он встревоженно. — Боюсь, не гангрена ли…

При слове «гангрена» Маша от страха закрыла глаза ладонями. Раненый снова откинулся на сено. Девушки стали перешептываться:

— В город надо везти…

— А к кому?

— Найдем. Ленка там… Костя Малышев… Он с подпольем связан, и я уверена… там помогут достать врача и лекарства…

— А как повезем?

— Придумаем… Тихо, уснул…


В лесной сторожке Алеша жадно глотал горячий чай, а Ерофеев, сидя перед ним на корточках, растирал ему спиртом босые ноги.

Алешу все еще била дрожь, но он, превозмогая ее, рассказывал:

— Полицаев расколошматили вдрызг… И который меня схватил, лежит убитый… Сам видел… Захватили склады и продукты людям стали давать… А что дальше было — не знаю. Я ушел, потому что боялся — вы тут подумаете, что со мной что-нибудь случилось…

— А с тобой ничего не случилось, — сказал, покачав головой, майор Млынский.

— Ну а что, я же здесь…

Кроме Млынского, Ерофеева и Алеши в сторожке были еще Хват, Горшков и Бондаренко. На лавке лежало пальтишко Алеши с распоротым плечом. Маленький белый пакетик был в руках у майора.

Хват разглядывал карту.

— Значит, это в Tapaceвичах, говоришь? — спросил он Алешу.

— Да…

— Смотри, лихие ребята в этом отряде «За Родину», — сказал Горшков.

Ерофеев потряс баклажку со спиртом.

— Товарищ майор, может, внутрь ему дать немного? Никак не согреется.

— Растирай, Ерофеич, растирай как следует. — Майор встал, взъерошил Алеше волосы и, уходя, сказал: — Молодец, сынок…

— Я все равно бы убег, — вдогонку ответил паренек.

Млынский спустился в подвал под сторожкой. Подкрутил фитиль лампы над столом. Он старался не шуметь, потому что на лавке у рации спала, с головой укрывшись шинелью, Наташа.

В пакетике, который принес Алеша, был листочек с шифрованным текстом и маленький прямоугольничек из целлофана. Под сильным увеличительным стеклом отчетливо стало видно карту, на которой генерал Шварценберг карандашом отметил квадрат 27.

Млынский склонился над Наташей, осторожно тронул ее за плечо.

— Наташа…


Квадрат 27 был отмечен на оперативной карте командующего фронтом генерал-полковника Ермолаева. В его кабинете находился начальник разведуправления генерал-майор Елисеев, который докладывал:

— Разные источники подтверждают сообщение об усиленном внимании фон Хорна к квадрату 27: из тридцати дивизий, прибывших за последние месяцы, пять пехотных и три танковые дислоцированы в этом сравнительно небольшом районе… в котором, кстати, серьезных оборонительных сооружений у противника нет.

— Достоверно известно, что нет? — жестко спросил Ермолаев.

— Ни агентурой, ни авиаразведкой не зафиксировано, товарищ командующий. Не обмечены они и на карте фон Хорна.

— Где фотокопия карты?

— Млынский только что получил эту пленку. Если ночью будет погода…

— Плохо, генерал! — прервал его Ермолаев. — О чем мне докладывать в Ставку? О том, что ждали погоды?.. Мне нужны факты: номера частей и соединений, их дислокация, расположение укрепленных линий противника… Но главное — знать, почему фон Хорн готовит кулак на этом пятачке. Дайте задание майору Млынскому определить, чем располагают немцы в этом якобы не укрепленном районе. Пусть действует всеми средствами, вплоть до разведки боем! Срочно перебросьте ему боеприпасы, медикаменты и продовольствие. Вывезите раненых и пленного подполковника.

— Будет исполнено, товарищ командующий!


Воз с сеном стоял на городской улице около деревянного одноэтажного домика. Маша осторожно стучала в окно. Ее подружка стояла у воза, тревожно смотря по сторонам. На стук Маши выглянул парень и, узнав ее, вышел на крыльцо в накинутой телогрейке.

— Здравствуй, что случилось?

— Костя, ты должен помочь!

Раненому, который лежал на дне телеги под сеном, в узкую щель было видно крыльцо и стоящих на нем парня с девушкой, но разговора их он не слышал. К тому же по улице мимо воза с треском проехал немецкий патруль на мотоцикле с коляской.

— Маша, я не могу оставить его у себя, — убеждал девушку Костя. — В доме у нас офицер на постое… Вообще удивляюсь твоему легкомыслию — как вы проскочили?

— К обозу пристроились…

— Сумасшедшие…

— Костя, что же нам делать?.. У Лены нельзя. Мы были… Там мать такой крик подняла… Костя, ты ведь знаешь кого-нибудь в городе.

— Никого я не знаю, — сказал резко, но не очень искренне Костя.

— Хотя бы на ночь где-то остановиться… Костя, у него гангрена, наверное, начинается… Они нас выручили, спасли от неволи, а мы… — Девушка готова была заплакать. — Скоро комендантский час…

— Ладно, подожди, — сдался Костя, — шапку надену…


…Воз с сеном был загнан во двор позади церкви. Девушки с тревогой и недоверием оглядывались вокруг. Дьячок с елейной улыбочкой крутился около воза, принюхивался к сену и спрашивал:

— Почем, девоньки? — Он вырвал клок.

Маша оттолкнула его.

— Не трогай! Не продается!

— Ишь ты! Сердитая какая!.. Сенцо-то ворованное небось…

Но ссора не успела разгореться, потому что из пристройки вышли отец Павел и Костя.

— Завозите в сарай, — сказал отец Павел.

— А говорите, не продается, — покачал головой дьячок. — Нехорошо обманывать, нехорошо…

— Ладно. Хватит разглагольствовать! — оборвал его отец Павел. — Иди, выдай девушкам сорок марок…

— Да за что же такие деньги?

— Ну! Делай что говорят. Да заодно помолись как следует за спасенье души своей. Коль в божьем храме торгуешь, так уж не жмись!

— Но! Пошла! — Костя потянул усталую лошадь к сараю.

Раненого уложили за печкой в уголке, отгороженном шкафом.

Маша прощалась:

— До свиданья, Алик…

— До свиданья. Спасибо вам, девушки. Машенька, я никогда не забуду вас…

Костя поторопил:

— Идемте, идемте, а то комендантский час… А мне за врачом еще надо успеть…

Маша последний раз оглянулась на раненого, который слабой прощальной улыбкой ответил на ее взгляд.

Отец Павел сказал, провожая Костю и девушек:

— Только из христианского милосердия, сами понимаете… Мы обязаны помогать своим ближним, особенно в такое смутное время.


Профессор Беляев закончил перевязку и похлопал раненого по руке.

— Спасибо, доктор, — прошептал Алик.

Профессор вышел из-за печки, задернул занавеску и сказал отцу Павлу, который стоял наготове с кувшином воды над тазом:

— Кость не задета. Рана чистая… Поливайте, батюшка, поливайте… Лихорадка, а больше, знаете, мнительность. Организм молодой, здоровый… Еще через два-три дня можно будет забрать от вас.


На просторной поляне, где был утрамбован снег для посадочной полосы, еще догорали сигнальные костры. У края леса стоял едва различимый в сумерках самолет. Моторы его ревели, винты поднимали снежную пыль.

Одни оттаскивали только что выгруженные из самолета ящики с боеприпасами, медикаментами и прочим снаряжением. Другие заносили в самолет раненых. Лошади боялись рева моторов, и сани, привезшие раненых, остановились сравнительно далеко от самолета. Погрузкой раненых руководила Зина.

Летчик торопил:

— Побыстрей, товарищи, побыстрей, светает…

Бондаренко и Бейсамбаев несли на носилках Алиева.

Рядом шли с одной стороны Млынский, с другой — Ирина Петровна.

Встретившись взглядом с Млынским, комиссар постарался улыбнуться.

— Ты не волнуйся, Иван Петрович, все передам кому следует… — Он приложил руку к левой стороне шинели, которой был до подбородка укрыт. — Все здесь, у сердца.

— За это я не волнуюсь, — хрипло сказал майор.

— Что? — не расслышал Алиев из-за рева моторов.

— Подождите! — приказал майор бойцам. — Поставьте-ка носилки здесь. А то не услышим там ни черта друг друга.

Носилки опустили на снег. Млынский встал рядом на одно колено. Молча стояли над комиссаром Бондаренко и Бейсамбаев, чуть в стороне — Ирина Петровна.

— Тревожно мне что-то, Петрович, — сказал Алиев. — А можно мне… остаться, пока вы вернетесь из этого квадрата? Ну хотя бы до следующего самолета? — Он посмотрел на Ирину Петровну, но она отрицательно покачала головой. — Нельзя… Приговор окончательный, обжалованию не подлежит… Тогда прощайте. — Алиев замолк, говорить ему больше не хотелось.

Млынский нагнулся, поцеловал комиссара.

— До твоего возвращения замещать тебя будет Юрченко…

Но Алиев ничего не ответил. Носилки подняли и понесли к самолету. Там их быстро подхватили и втащили в люк.

Мимо Млынского два автоматчика провели к самолету пленного подполковника Бютцова. Подполковник остановился, сказал, обращаясь к Млынскому:

— Я хочу поблагодарить вас, господин майор…

— Идите, Бютцов. Ваша судьба в ваших руках, — ответил по-немецки Млынский.

Пока немец влезал в самолет, из люка на землю спрыгнула Зина. Придерживая шапку, девушка крикнула стоявшим неподалеку Млынскому и Ирине Петровне:

— До свиданья! Я только довезу комиссара! Первым рейсом — назад! Ирина, отвечаешь мне тут! За всех!..

Один из летчиков, что-то крикнув, протянул ей руку, втащил в самолет. Винты взревели, подняв снежные вихри. Самолет покатился от леса на полосу.


Алиев, приподнявшись на локте, видел в иллюминаторе стоявших рядом Млынского и Ирину Петровну, которые все удалялись и удалялись, пока не исчезли в сумерках…


Колонна тяжелых немецких танков медленно двигалась по лесной дороге.

Зарывшись в снег метрах в пятидесяти от нее, наблюдали за движением колонны трое разведчиков в белых маскхалатах. В одном из них можно было узнать лейтенанта Горшкова. Он опустил бинокль.

— Копошатся фрицы, а чего копошатся, не разобрать… Что, хлопцы, пойдем поближе? — И, не дожидаясь согласия, он пополз через поле к рощице, заслонявшей вид на деревню, у которой велись какие-то работы. Вдали двигалась колонна крытых автомашин…

Следом за Горшковым поползли двое других разведчиков.

Ночью в шалаше при свете карманного фонарика Горшков докладывал Млынскому и Юрченко:

— Пленный показал, что неделя только, как из Франции прибыли. Действительно, одеты черт знает как: шинелишки легкие, эти ихние кепки… Немудрено, что у баб платки отнимают… И по-серьезному не укрепляются: так… окопчики да блиндажи. То ли транзитом здесь, то ли сразу наступать собираются…

— Леня, это все хорошо, но это пенки, — сказал майор. — Глубже надо черпать, а, Леня?

— Это верно, товарищ майор…

— Глубже нам не пройти, — вздохнул Юрченко — Слишком густо фашистом нафаршировано…

В шалаш вошла Ирина Петровна.

— Извините, что я мешаю, товарищ майор, но пленные так замерзнут у нас. Разрешите хоть небольшой костер?

— Холодно всем одинаково. Делать исключение для пленных не вижу оснований. Пусть попляшут.

— Вы это серьезно?

— Вполне.

На поляне под елками плясали четверо пленных немцев. Плясали как умели. Бойцы охраны подбадривали:

— А ну веселей, ханурики, веселей!


В кабинет бригаденфюрера Вольфа вошел адъютант.

— Разрешите? — В ответ на кивок адъютант положил на стол перед Вольфом листок с отпечатанным текстом: «Оперативная сводка последнего часа».

Вольф цепким взглядом ухватил суть донесения.

— Благодарю. Соедините меня с командующим.

Через несколько секунд после ухода адъютанта зазвонил один из телефонов. Вольф снял трубку.

— Господин командующий! Получено сообщение: разведка русских пытается проникнуть в квадрат 27…

Разумеется, приняты все меры, господин генерал, только зона А…


Группа разведчиков пробиралась березовым редколесьем. Белые березы на белом снегу и разведчики в белых халатах — все сливалось в призрачном свете зимнего дня. Люди шли осторожно, цепочкой, след в след. Юрченко — впереди. Знаком указал идущему следом бойцу: внимание! Тонкие проволочки натянуты на снегу.

— Мины!

Это сообщение по цепочке передавалось дальше. Замыкающим шел Горшков.

Впереди темнели островки елок. И за одним из этих островков под разлапистой елкой немец прилаживал к плечу приклад пулемета.

Цепочка русских еще не очень ясно проглядывалась между деревьями. Второй солдат пулеметного расчета с улыбкой поманил рукой:

— Давай, Иван, давай… — Он посмотрел в ту сторону, где у такого же елового островка готовился к бою еще один пулеметный расчет.

Юрченко по-прежнему шел впереди. И неожиданно замер, не услышав, а, скорее, интуитивно почувствовав опасность.

И тут же почти в упор ударили пулеметы… Юрченко упал, обливаясь кровью… Остальные тоже рухнули в снег, кто раненый, кто убитый, а кто живой — пока что не разобрать.

Пулеметы били — не поднять головы. Но Горшков все-таки полз от березы к березе… Последний рывок, бросок гранаты — и один пулемет замолк. Второй пулемет уняли огнем автоматов.

Горшков осторожно поднялся. Его примеру последовали еще четыре человека. Остальные лежали белыми сугробами на белом снегу.

Горшков появился во временном лагере усталый и злой, испачканный кровью.

Млынский крикнул:

— Ирина!

Она тотчас же появилась.

— Ранены? — спросила Ирина Петровна.

— Нет. Я укушенный. Может, бешеный!.. Гады! Жабы проклятые!

— Успокойтесь! — сказала Ирина Петровна. — Не машите руками, дайте перевязать.

— Ты понял, Горшков, что они делают? — спросил майор.

— Понял… Они нам делают спектакль, а мы за него платим жизнью…

— Правильно, Леня. Мы видим только то, что они нам хотят показать. Надо уходить, чтобы вернуться другим путем…


В антикварном магазине «Стессель и сын» перед самым закрытием было пустынно. Грустно смотрели глазами-пуговицами чучела медведя и волка, и муляж доисторического ящера выглядел еще нелепей, чем раньше…

Хозяин, собиравшийся закрывать магазин, распахнул услужливо двери.

— Пожалуйста, господин обер-лейтенант…

За прилавком с иконами не было никого.

Цвюнше замедлил шаг в нерешительности, но хозяин крикнул:

— Захар!

И тот появился из служебной двери. Увидев Цвюнше, Захар напрягся, однако сумел изобразить угодливую улыбку.

— Прошу прощения, господин офицер!.. Я ждал… Я думал, вы уже не придете… Вот… — Он достал из-под прилавка небольшую иконку. — Очень древняя, и не очень дорого. Богоматерь. Мадонна, как вы просили… Четыреста марок.

Цвюнше взял иконку, повернул ее к слабому вечернему свету.

— Уже поздно, — сказал он Захару. — И мне трудно ее разглядеть… Во сколько можно прийти за ней завтра?

— Можете не сомневаться, икона первосортная. Приходите, когда вам угодно. Мы открываем в девять. Только будьте любезны задаточек, то есть авансик, значит…

Цвюнше отсчитывал деньги.

— Сто двадцать пять марок. Довольно?

— Премного благодарен. Данке шён. Ауфвидерзейн…


Вечером офицеры оперативного отдела штаба фон Хорна сдавали бумаги и секретные карты подполковнику, который прятал их в сейф. Один из офицеров, собирая бумаги со своего стола, тихо сказал соседу:

— Все. Финита. «Бисмарк» закончен. Это был четвертый план крупной операции, в разработке которой я принимал участие. Интересно, какая участь его ожидает?..

— Подумай лучше, что ожидает тебя, если будешь много болтать, — так же тихо сказал в ответ собеседник офицера.

Подполковник запер сейф, опечатал, а когда все вышли из помещения, опрыскал сейф из специального баллончика составом, который, высыхая, становился прозрачным, невидимым…

Опечатали двери в оперативный отдел. Ключи сдали дежурному помощнику коменданта Цвюнше. Он повесил их на доску с номерами. Потом эту доску закрыли и опечатали тоже. Солдат в проходной тщательно проверил пропуска уходящих офицеров…

Вечером того же дня Захар у отца Павла встретился с Костей.

— Дело несложное, — говорил Захар. — Сегодня ночью хотя бы ненадолго надо оставить без. света штаб фон Хорна…

— Ого! — сказал Костя. — Взорвать подстанцию?

Отец Павел тяжко вздохнул.

— Правильно, Павел Иванович, — сказал Захар. — Взрывать ничего не надо…

Отец Павел поднялся.

— Я скоро вернусь. Подышу воздухом, а пока запру вас снаружи от греха…

— Хорошо, — согласился Захар и, когда отец Павел вышел из комнаты, продолжал: — Должна быть случайность, Костя. Авария, ясно?

— Ага…

— Ты столб со щитом на углу Красноармейской и Гоголя знаешь?

— Собачьи ворота?

— Почему?

— В детстве так называли столб с косой перекладиной. Под ней проходить нельзя… плохая примета…

— Понятно… Возьми напарника…

— Может, Алика? — спросил Костя. — Он хромает еще немного, а в общем здоров и просится в дело.

— Объяснять ему, что для чего, не надо.

— Ясно.


Ночью в штабе фон Хорна было спокойно. Часовые у входа, часовые на лестничной площадке каждого этажа…

В комнате дежурного помощника коменданта сидел Цвюнше, упершись ногой в стол и раскачиваясь на стуле; смотрел на круглые настенные часы, которые показывали пять минут первого…

Тяжелый крытый грузовик, стоявший среди других таких же, замерз, и стартер не срабатывал, только выл в ночной тишине.

— Черт бы взял!.. — ругался Костя. — Хваленая немецкая техника.

— Может, другую? — предложил Алик, опасливо поглядывая в сторону здания школы, темневшего неподалеку.

— То же самое будет. На! Ручкой иди крути! — протянул Костя длинную заводную ручку, которую вытащил из-под сиденья.


Цвюнше сидел в той же позе и смотрел на часы: было уже четверть первого…


Мотор наконец завелся. Костя сразу дал прогазовку. На шум из школы выскочил немец. Крикнул что-то… Но Костя уже включил передачу. Алик едва успел отскочить от бампера, так резко машина рванула с места. Алик уцепился за дверку, вскочил на подножку.

— Ты чуть меня не убил, зараза!..

— Так не убил же! — весело улыбнулся Костя. — Ну держись!

Машина мчалась по улице. Позади грянул выстрел. Фары вырвали из темноты перекресток и столб с косой перекладиной.

— Собачьи ворота! Прыгай! — крикнул Костя.

Машина врезалась в столб.

Вспышка взрыва как молнией осветила убегающих в разные стороны Костю и Алика.

Столб медленно наклонился, оторванные провода искрили, падая на железный кузов машины.

В комнате дежурного коменданта было темно. Цвюнше включил ручной фонарик и вышел в темный вестибюль, где уже громыхали сапогами солдаты охраны. Осветил лицо человека с фонариком на груди.

— Фельдфебель Аллендорф! — сказал Цвюнше. — Удвоить наружную охрану! В помещение штаба без моего разрешения никого не пускать!

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант!

— Посты внутренней охраны проверю лично. Не теряйте времени, сообщите в СД и заодно попытайтесь узнать, в чем дело…

— Слушаюсь! Разрешите идти?

— Идите!

Фельдфебель удалился, стих топот его сапог. Цвюнше остался один. Он натянул перчатки и выключил свой фонарь. Стало темно и тихо.


Вольф прибыл утром, посмотрел из окошка медленно проезжавшей машины на грузовик, который все еще стоял у сбитого столба. Мимо часовых, сделавших карабинами по-ефрейторски на караул, бригаденфюрер вошел в здание штаба.

Дежурный помощник коменданта вышел ему навстречу.

— Разрешите доложить, бригаденфюрер? Во время моего дежурства с ноля часов тридцати минут до трех часов сорока не было подачи электроэнергии. Наружный и внутренний караул был удвоен. На постах — включено дежурное освещение. Других происшествий не было. Дежурный помощник коменданта обер-лейтенант Цвюнше!..

Вольф все время пристально, в упор разглядывал Цвюнше.

— Я доволен вашими действиями, обер-лейтенант, — сказал он. — Сдайте дежурство и идите отдыхать.

Вольф вошел в помещение оперативного отдела и сразу же направился к массивному стальному сейфу. Вынул баллончик и опрыснул сейф. Краска тотчас же проявилась, и на ней отчетливо стали видны отпечатки перчаток: кто-то явно открывал сейф.


Цвюнше подходил к антикварному магазину «Стессель и сын». Магазин был еще закрыт. Управляющий, поднимавший железные шторы, приветливо улыбнулся Цвюнше, который, едва кивнув, прошел дальше. Он не заметил, что следом за ним шел офицер, мало чем отличавшийся от тех, кто был на улице.

В парикмахерской в одном из кресел брился Георг Райснер. Он мельком взглянул на часы. Было без двух минут девять. Хорошенькая парикмахерша, обаятельно улыбаясь и прижимая голову капитана к своей высокой груди, едва прикрытой белым халатиком, ласково массировала щеки Райснера. Запеленутому в простыню соседу Райснера другая девица искусно укладывала на лысину остатки волос. Сосед без умолку болтал:

— И представляешь, Георг, партизаны разграбили склад, я мотаюсь в эти забытые богом Тарасевичи, а СД…

Райснер увидел в зеркале, как обер-лейтенант Цвюнше зашел в гардероб, снял фуражку, положил ее на полку рядом с другими, точно такими же и, аккуратно пригладив волосы, вошел в зал ожидания. Здесь он сел в кресло, прикрывшись газетой, взятой со столика. Вошел еще один офицер, тоже положил свою фуражку на полку, с самого края, и сел рядом с Цвюнше… Оба они сидели спиной к гардеробной.

— Ты слышишь, Георг? — продолжал сосед. — В СД говорят: не ваше, мол, дело! А? Сукины дети…

— У них своя работа, Вальтер, — ответил Райснер. — У нас своя… Спасибо, милая… — Он снял салфетку, поднялся. Сунул в кармашек девушке деньги, потрепал ее легонько за подбородок. — Как-нибудь найдешь для меня свободный вечер, а?

— С удовольствием, господин капитан.

— Жду тебя в управлении, Вальтер, — сказал капитан своему соседу, который только промычал в ответ с закрытым горячей салфеткой ртом.

Райснер прошел мимо ждущих своей очереди офицеров, снял с полки ту самую фуражку, которую только что положил туда Цвюнше, аккуратно надел ее и вышел.

Девушка пригласила Цвюнше на свободное кресло.

— Пожалуйста. Что прикажете?

— Все, что вы умеете, — улыбнулся Цвюнше.

Офицер, пришедший следом за ним, внимательно следил, отложив журнал, как исчезают руки Цвюнше под широкой простыней, которой его укрывала девушка.


Райснер поднялся в свой кабинет, запер на ключ дверь и, сняв фуражку, вынул из нее укрепленные за клеенчатой подкладкой околыша две маленькие капсулы.

Он расстегнул ворот своего мундира, снял небольшую ладанку, висевшую на груди. Спрятав в нее обе капсулы, надел снова ладанку, застегнулся и отпер дверь. В этот момент к нему вошел тот лысый сосед из парикмахерской. Он оказался подполковником.

— Я не досказал тебе, Георг. Слушай, ты должен со мной поехать в Тарасевичи!..


Вольф в своем кабинете говорит адъютанту:

— Оформите приказом коменданта города. — Диктует — «В связи со злодейским убийством офицера германской армии арестовать в качестве заложников настоятеля городской церкви отца Павла, он же Воробьев

Павел Иванович, главного врача городской больницы, профессора Беляева Андрея Андреевича, торговца Егорова Захара Спиридоновича, остальных подберите по нашим досье. Если убийца не будет найден к двенадцати часам 5 марта, заложников мы казним…» И так далее. Листовку немедленно отпечатать и расклеить до вечера. Второе. Завтра же поместить в газетах города, немецкой и русской, некролог: «Вчера бандиты злодейски убили из-за угла офицера германской армии, преданного сына своей отчизны, обер-лейтеианта Отто Зигфрида Цвюнше». Выражение скорби и все такое по форме… Парикмахерскую перетрясти всю до волоска и пылинки, установить всех, кто там был в момент прихода Цвюнше, с кем он там встречался раньше, и тщательно их проверить.


Между тем обер-лейтенант Цвюнше еще шел по улице. Неожиданно около тротуара остановилась легковая машина. Двое в штатском вышли из нее. Цвюнше получил удар сзади по голове, в следующую секунду его втащили в машину, и она уехала. Редкие прохожие даже не успели понять, в чем дело.


Другая машина с гестаповцами, одетыми в штатское, подъехала к магазину «Стессель и сын».

Захар увидел, как трое решительно вошли в магазин, как мгновенно подтянулся и напрягся сыщик, узнавший своих…

Трое двинулись напрямик через толпу к прилавку, за которым стоял Захар. Сомнений у него больше не было: это за ним. Захар вынул из-за оклада иконы, постоянно лежавшей у него под прилавком, наган. Он стоял и, казалось, совершенно спокойно ждал приближения гестаповцев. Но когда они подошли почти вплотную к прилавку, Захар неожиданно обрушил на них стеллаж с иконами. Тяжелые доски с грохотом падали на гестаповцев. В магазине началась паника.

Захар, воспользовавшись суматохой, бросился к окну. Сыщик выстрелил в него, но промахнулся. Выбив ногой стекло, Захар обернулся и двумя выстрелами уложил сыщика и одного из приехавших… Затем выпрыгнул из окна в переулок. Он добежал почти до угла, когда его настигли пули гестаповцев.


Вольф спустился в подвал гестапо, где находились камеры-одиночки для заключенных, узкие как гробы, и просторные комнаты пыток. В сопровождении своего адъютанта и здорового верзилы гестаповца с ключами от камер Вольф переходил от двери к двери, заглядывая в глазок.

Отец Павел стоял у стены неподвижно, с закрытыми глазами и что-то шептал неслышно. Возможно, молился…

Профессор Беляев нервно ходил по камере взад-вперед, потирая большие красивые руки хирурга…

Вольф вошел в просторную комнату, посреди которой на стуле сидел человек спиной к двери. Это был Цвюнше.

Вольф подошел вплотную, нагнулся.

— Где пленка? Скажите — и мы надолго забудем о вашем существовании… Проглотил? Уничтожил? Передал? Кому?

— Это недоразумение, — сказал Цвюнше. — Я ничего не знаю.

— Я все знаю! — в лицо ему крикнул Вольф. — Вся твоя агентура здесь: и поп, и врач, и торговец иконами — все! А если не все, остальные здесь скоро будут. Даже Млынский.

— Я никого не знаю…

— Вы, наверное, не понимаете своего положения, а?..

Вот, смотрите! — Он развернул газетный листок с портретом Цвюнше в траурной рамке. — Это завтрашний номер. Вы ведь уже мертвец!.. Я давно слежу за вами. Вы передали русским сведения о квадрате 27. Вы сняли план операции «Бисмарк». Я знаю — вы!.. Где пленка?

Цвюнше молча отвернулся…

— Что же… — вздохнул Вольф. — Мне жаль вас, Цвюнше…


Командующий фронтом генерал-полковник Ермолаев жил при штабе, занимая две небольшие комнаты.

Генерал, одетый по-домашнему, в мягких бурках и свитере, поверх которого на плечи был накинут китель, ходил по гостиной от двери к столу и обратно, думал. У стола задержался, разворошил рукой несколько фотографий, лежавших в раскрытой папке. Это были фотокопии схем и немецких штабных карт различного масштаба. Одну из фотографий — со знакомыми очертаниями квадрата 27 — взял, подержал немного и снова бросил поверх остальных.

На осторожный стук в дверь Ермолаев обернулся.

— Войдите!

В дверях появилась ладная фигура начальника разведуправления фронта генерала Елисеева.

— По вашему приказанию прибыл, товарищ командующий. — В руках у него была наготове папка с материалами для доклада.

— Проходи, Федор Федорович, садись, — пригласил Ермолаев. — Бумаги отложи пока. — Он взял у Елисеева папку. — Ты смотри, как складно выходит: и план операции «Бисмарк», и приказ о перегруппировке войск — все святые тайны наступления Хорна! У нас все есть! Как начальник разведки фронта, ты можешь гордиться своей работой, но, согласись, не слишком ли густо и гладко?

— Не так уж гладко… Простите, товарищ командующий, но, выполняя это задание, погиб один из лучших наших товарищей, немецкий антифашист Цвюнше, арестованы и подвергнуты жесточайшим пыткам подпольщики… Дорогой ценой нам достались сведения об этом проклятом квадрате…

— Да… — Ермолаев вздохнул. — Я знаю, что сведения о плане «Бисмарк» достались нам дорого, но ошибка в оценке этих сведений может стать намного дороже, генерал Елисеев.

Елисеев выпрямился.

— Так точно, товарищ командующий! Мы принимаем все меры…

— Федор Федорович, — мягко сказал Ермолаев, — еще раз внимательно просмотрите донесения Млынского о рейде по тылам группировки фон Хорна.

— Есть!

— По-моему, в последней радиограмме есть неуверенность в том, что этот район является только плаццармом для наступления… Новых данных от него еще не было?

— Пока нет, товарищ командующий.


Часть отряда майора Млынского возвращалась глухими лесными чащобами. Сырой весенний ветер свистел в ветвях еще голых деревьев. Оттаявшие болота и разбухшие от половодья лесные речушки бойцы переходили вброд. Самодельные носилки с ранеными несли на плечах.

Переходя одну из речек, вода в которой поднималась выше колен, Бондаренко оглянулся, поторапливая людей, и увидел на берегу Млынского и Ирину Петровну, только что подошедшую и в нерешительности остановившуюся перед высокой водой.

Ирина Петровна взглянула на Млынского, но он не успел ничего ни сказать, ни сделать, потому что сзади подошел Горшков и, не раздумывая, подхватил девушку на руки. Из-за его плеча Ирина Петровна смотрела на раздосадованного и немного растерявшегося майора, по-прежнему стоявшего на том же месте. Она улыбнулась, Млынский поправил шапку и спустился следом к реке. За ним — не отстававший ни на шаг связной майора Ерофеев.

На другом берегу Горшков аккуратно опустил Ирину Петровну на землю, что-то хотел сказать, но, увидев, что девушка смотрит на Млынского, смущенно пробормотал:

— Извините, доктор, — и пошел торопливо дальше.

— Спасибо, Леня! — крикнула вслед ему Ирина Петровна и, не дожидаясь, пока Млынский выйдет на берег, зашагала рядом с носилками, на которых лежал боец, раненный в том бою, когда был убит Юрченко.

На опушке леса, не выходя за кромку, остановились. Бойцы сразу стали переобуваться, выливая воду из разбухших сапог. Некоторые тут же легли и уснули.


Из авангарда вернулся Горшков, сопровождая кряжистого старика в треухе с эмблемой лесника. Старик снял шапку и поклонился Млынскому.

— Здравствуй, Иван Петрович!

— Солодов? Здравствуйте! — Майор протянул ему руку.

— Семиренко Николай Васильевич предупредил: проходить, возможно, тут будете…

— Где он сейчас? Нам надо срочно увидеться… — Млынский посмотрел на Ерофеева, который перематывал сырые портянки. — Людям бы вот только передохнуть и обсушиться немного…

— Секретарь сам придет до тебя, Иван Петрович, — сказал старик. — Где вас искать?

— Тут две деревни, — Горшков протянул майору планшетку с картой, — Смородино и Селищи…

— Спасибо, лейтенант, — отстранил Млынский планшетку. — В этих местах я без карты…

— В Смородине староста наш человек, — сказал старик, — а в Селищах… Знакомый твой там. Завхозом был в школе…

— Лукьяныч? — Млынский покачал головой, будто бы сомневаясь.

— Герасим Лукьяныч Павлушкин, — подтвердил старик. — Служит оккупанту, как пес цепной, и считает себя хозяином жизни.

— Передайте Семиренко — буду ждать его в Селищах, — сказал майор.

— Ясно, — кивнул старик.


Вечерняя деревня подремывала в сумерках. За окошками темно — берегли, видно, свет. Пустынно на улице, даже ребятишек нет. И только дымки, вытекавшие из труб, говорили о том, что деревня еще не вымерла.

На том краю, что был ближе к лесу, бабка поднимала воротом ведро из колодца. Увидела — кто-то идет. Щурясь, бабка приглядывалась к прохожему, который шел будто свой, не таясь, выбирая места посуше… В серой шинели, в шапке со звездой, с наганом сбоку… Бабка раскрыла рот, словно бы собираясь крикнуть, и тут же зажала его ладонью.

— Здравствуйте, — сказал Млынский и, не задерживаясь, зашагал по деревенской улице дальше.

Задыхаясь от злобы, рвалась с цепи с хриплым лаем собака.

Мальчонка лет тринадцати постучал в окошко одного из домов.

— Ну кто там? — спросил грубый голос.

— Дяденька, Герасим Лукьяныч велел вас позвать, — сказал подросток.

— А, черт…

У дверей, прижавшись к степе, стоили Бондаренко и двое бойцов из его роты. Лязгнул засов, и на крыльцо вышел человек в накинутом полупальто с белой полицейской повязкой на рукаве. Резкий удар — и из рук полицая выпал карабин.


Двух других полицаев, коротавших время в сельской управе за самогонкой и картами, взял без лишнего шума Горшков. Когда он вошел, один было вскинулся, потянулся к винтовке, но опередивший его Горшков коротким ударом приклада отбросил полицая к стене. А тот, что сидел спиной к двери, так и остался сидеть не шелохнувшись и даже карты не положил. Рядом с ним на столе стояла коробка полевого телефона.

Горшков сел на место сбитого им полицая, поднял его карты, вздохнул и сказал спокойно:

— Если будут звонить, ответишь, что все в порядке. Ход твой? Ну ходи…

Бойцы Горшкова тем временем подобрали винтовки полицаев и, сбив замок со шкафа, вытряхивали из него бумаги…


…А на вечерней улице дремавшей деревни по-прежнему было пустынно и тихо.

Большой пятистенный бревенчатый дом стоял на отшибе от деревни, у мельницы. Рядом с домом — сарай с сухими дровами и стог сена. Между сараем и домом была натянута проволока, к которой цепью привязана собака. На двор, отгороженный плетнем, из раскрытого сарая был вытащен однолемешный плуг. Лошадь у коновязи, мирно пофыркивая, подбирала из ясель остатки сена. Рядом на колоде сидел пожилой, но крепкий еще мужчина в овчинной телогрейке и шапке и чинил сбрую. Справа, так чтобы сподручнее было взять, стоял карабин, прислоненный к колоде.

Собака глухо зарычала. Мужчина поднял голову, увидел человека, неторопливо шедшего к нему от деревни. Его одинокая фигура — подробностей в сумерках было не разобрать — не встревожила хозяина, продолжавшего, поглядывая на приближающегося человека, спокойно заниматься своим делом. Успокоилась и собака.

Когда хозяин понял свою промашку, было поздно: Млынский уже входил во двор.

Взгляд хозяина метнулся к карабину, к лошади, но он ничего уже не мог сделать, к тому же увидел еще двоих, которые стояли, облокотившись на жердины плетня, у сарая. Как они подошли, хозяин проглядел, отвлеченный появлением Млынского.

— Здравствуй, Лукьяныч, — сказал майор.

Павлушкин медленно поднялся.

— Здравствуйте. — И закашлялся.

Млынский отодвинул карабин и присел на колоду. Опустился на свое место и хозяин. Некоторое время сидели молча, потом Павлушкин полез в карман, но спохватился под взглядом Млынского.

— Закурить… можно?

— Кури.

Павлушкин достал кисет, из него — газету, сложенную для закрутки, оторвал от нее листок, стал насыпать табак… Руки дрожали, табак просыпался; ветер вырвал из разом ослабевших пальцев листок, и Павлушкин безвольно опустил меж колен руки с кисетом…

— Расскажи, — нарушил молчание Млынский.

— Охота душу себе травить?

— Ждал?

— Конечно. И гарнизон стоял. А вы все не шли…

— Дел было много…

Млынский поднялся, подхватил карабин.

— Не здесь, — сказал Павлушкин, как-то воровато оглянувшись на окна дома и продолжая сидеть.

— Что?

— Если можно, не здесь, — повторил Павлушкин.

— Не убивать я пришел, Лукьяныч. — Манор тоже невольно посмотрел в сторону дома. — Пусть односельчане судят тебя. Как приговорят, так и будет. Идем.

Павлушкин поднялся. И тут же раскрылась дверь и на пороге появилась женщина, простоволосая, в валенках на босу ногу.

— Герасим Лукьяныч, зови гостя ужинать, — предложила она.

Павлушкин с надеждой взглянул на майора.

— Спасибо, хозяйка, времени нет, — ответил Млынский, забрасывая карабин за плечо.

— Что ж… А тебя ждать, Герасим?

— Меня? — переспросил Павлушкин. — Нет, не жди. — И он зашагал со двора не оглядываясь.


Павлушкин сам толкнул дверь и вошел в комнату управы, освещенную двумя керосиновыми лампами. Здесь майора ждали Горшков, Бондаренко и Ирина Петровна.

Горшков, шагнувший навстречу, подхватил карабин, брошенный Млынским, который кивком указал на Павлушкина.

— Найдется старосту куда-нибудь до утра пристроить?

Горшков подкинул связку ключей на ладони.

— У них с этим делом налажено. Ну, иди сам теперь посиди. — И он подтолкнул Павлушкина стволом карабина к двери с железными скобами.

Бондаренко докладывал:

— Товарищ майор, люди размещены по домам, боевое охранение выставлено в сторону леса и у дороги. Полицаи арестованы. Потерь у нас нет.

— Добре, хлопцы, — сказал майор. — Бондаренко, дай команду: людям к ужину выдать боевые сто грамм…

— Есть! — Лицо Бондаренко расплылось в улыбке, и, прихватив шапку, он исчез.

Ирина Петровна ждала своей очереди доложить майору. Она расправила шинель под ремнем, туго перехватившим тонкую талию…

— Товарищ командир, раненые — в школе…


Самодельная коптилка освещала тусклым красноватым светом голые бревна стен, четыре окна, завешанные серыми одеялами, побеленную печь, сдвинутые к стенам столы и скамьи и небольшую черную доску над ними — всю нехитрую обстановку классной комнаты. На плащ-палатках, разостланных на соломе, лежали раненые — человек семь. В печке плясал огонь, было жарко натоплено. У санитара, поившего раненого из жестяной кружки, да и у самого раненого лица были мокры от пота. Около стола, на котором стояла коптилка, девушка с треском рвала на узкие полосы простыню.

Раненый, лежавший у двери, разглядев Млынского, вошедшего в комнату, попытался привстать.

— Ты что, Гарковенко? Лежи, — тихо сказал майор. — Как настроение?

— Та ничего… Закурить бы вот…

— Сейчас…

Пока Млынский доставал кисет и рассматривал помещение, Ирина Петровна присела рядом с раненым. Раненый улыбнулся воспаленными губами.

— Теперь будем жить, доктор…

Кисет майора бережно передавали из рук в руки. Тому, у кого руки были ранены, цигарку крутил товарищ…

Млынский смотрел на девушку: худенькая, узкие плечики, большие глаза на бледном лице… Она была похожа, скорее, на подростка…

— Здравствуйте, — сняв шапку, сказал ей Млынский.

— Здравствуйте. — Девушка держалась естественно и просто и этим сразу располагала к себе.

— Вы учительница?

— Да, я учу детей.

— Здешняя?

Девушка покачала головой.

— Из Новгорода. Ехала в Крым на каникулы, а вот… Я ведь еще учусь… Училась в педтехникуме.

— В эту школу вас кто-то поставил?.. Управа? Немцы?

— Да вы что? — Девушка гордо вздернула подбородок. — Почему вы такое подумали? Я не пешка, чтобы меня ставили…

Млынский мягко улыбнулся.

— Здесь жила учительница, — продолжала она, — настоящая, Анна Андреевна Млынская…

При этих словах Ирина Петровна, снимавшая с одного из раненых старую, заскорузлую от запекшейся крови повязку, резко обернулась.

Майор с застывшей улыбкой смотрел на девушку, которая горячо говорила:

— Она сказала: «Наши дети должны учиться». Ее отговаривали и пугали — не до жиру, мол, как-нибудь выжить бы… А она на своем стояла и занималась с ребятами у себя дома, потому что в школе жили фашисты, пока она не сгорела. Говорили, кто-то из наших мальчиков поджег. После этого староста наш, Павлушкин, выдал список всех комсомольцев. Их забрали сначала в тюрьму, а потом на работы… тех, кто в живых остался, расстреляли… — Рассказывая, девушка продолжала рвать простыню на полосы с какой-то упорной и тихой яростью. — А меня не тронули, тогда ничего обо мне не знали. Анна Андреевна подобрала меня на дороге, когда я сюда добиралась…

Молча слушали этот рассказ Ирина Петровна и раненые, кое-кто и про цигарку забыл, и тлел зазря драгоценный табак.

— Когда я немного поправилась, — продолжала девушка, — стала ей помогать… И вдруг — гестапо! Взяли Анну Андреевну и ребят ее.

— Как это было? — спросил осевшим голосом Млынский.

— Ужасно… Днем. Шел урок. Я услышала шум и вижу в окно — машина. Из нее вышли трое, вломились в дом. Один хорошо говорил по-русски. Я запомнила фамилию — Кляйн, потому что «кляйн» по-немецки «маленький», а он двухметровый верзила… Он спросил: «Вы Млынская Анна Андреевна?» — «Да». — «Собирайтесь! И детей своих собирайте и старуху. Остальные все — вон! Живо!» Нас выгнали всех. И меня. Наверное, за ученицу приняли… Анна Андреевна успела шепнутьз «Уходи, Катюша, уводи подальше ребят…» Но мы далеко не ушли, видели, как немцы силой выволокли из дома Анну Андреевну. Девочку она прижимала к себе, а Володя, старший, пытался вырваться, но этот Кляйн его крепко держал, затем впихнул в машину следом за Анной Андреевной, и все уехали. А солдаты стали плескать на стены бензин… Тогда мы кинулись в дом и вынесли бабушку. Но она была уже мертва…

Девушка умолкла.

Млынский долго смотрел на огонь в печи. Потом повернулся и вышел из дома.

Ирина Петровна метнулась следом, прихватив со стола забытую майором шапку.

Млынский шагал не разбирая дороги, где по лужам, где посуху, без шапки, в распахнутой шинели…

Ирина Петровна шла за ним, не смея ни догнать его, ни окликнуть.

Млынский вышел к серому бугру пепелища, над которым белела во тьме полуразвалившаяся русская печь…

Остановился и некоторое время стоял неподвижно. Услышав за спиной осторожные шаги, обернулся.

Подошла Ирина Петровна, протянула шапку. Млынский взял ее, но надел не сразу.

Откуда-то донеслась протяжная русская песня… Млынский и Ирина Петровна молча шли рядом по улице.

Песня звучала все слышнее, все ближе…

Часть вторая

Охрим Шмиль переходил линию фронта перед рассветом. Был конец марта, снег уже сошел с полей и оставался лишь в глубоких воронках, которыми была перепахана ничейная полоса земли. Шмиль полз, разбивая локтями хрупкий ледок в мелких рытвинах и колеях, проложенных танками, обгоревшие громады которых чернели то здесь, то там. В прозрачном свете взлетающих и падающих ракет двигались тени этих чудовищ. Видны были тени от столбов с обвисшей колючей проволокой и маленькие тени от бугорков в серых или зеленых шинелях. Иногда Охриму приходилось переползать через вмерзшие или полузасыпанные тела убитых… Одна из ракет зашипела почти над самой головой ползущего Охрима.


Это движение было замечено из наших окопов. Офицер указал направление дозорному расчету пулеметчиков. Длинная очередь трассирующих пуль прошла над Охримом. Он вжался в землю, распластался на ней, расплескав щекой мутную жижу маленькой лужицы. Пули прошли над спиной, ударили в землю чуть впереди и срикошетили с тяжелым шмелиным жужжанием.

Этот шум всполошил боевое охранение гитлеровцев.

В небе повисла гирлянда ракет. Солдат, приникнув щекой к прикладу пулемета, был готов открыть огонь, ждал только приказа фельдфебеля, который вглядывался в сторону противника. Наконец он увидел человека, ползущего к ним под огнем из русских окопов.

— Не стрелять! — крикнул фельдфебель и взял телефонную трубку.

И почти тотчас же окоп, в котором находился наш пулемет, был накрыт огнем миномета. Мины со свистом, одна за другой ложились рядом, расплескивая осколки и землю…

Солдаты втащили Охрима в траншею. Охрим опустился на дно траншеи на корточки, тяжело дышал. Немцы молча смотрели на перебежчика.

Из темноты появился офицер.

— Что случилось?

Солдаты вытянулись. Медленно, с трудом поднялся Охрим. Зубами разорвал по шву воротник шинели и, достав прямоугольничек из мягкого белого картона — визитную карточку бригаденфюрера Вольфа, — передал его офицеру.

— Идем, — кивнул головой тот.

Солдаты, проводив их взглядом, снова стали смотреть на разделившую окопы противников ничейную землю, над которой по-прежнему с той и другой стороны взлетали ракеты…


Бригаденфюрер Вольф сидел в своем кабинете, удобно устроившись в мягком кожаном кресле, и, щурясь, разглядывал сквозь дым сигары Охрима Шмиля, который стоял перед ним навытяжку. На лацкане пиджака у Шмиля висела бронзовая медаль.

В сумрачной глубине кабинета, прислонившись спиной к изразцовой печке, со скрещенными на груди руками стоял штурмбанфюрер Занге.

— Шмиль, — сказал Вольф, — эту медаль за храбрость ты заслужил. Кроме того, тебе будут выданы деньги.

— Благодарю, господин генерал! — поклонился Шмиль.

— Хорошие деньги, Шмиль, — продолжал Вольф. — Но мы их даем не только за прошлое. Тебе придется еще поработать, тем более что числится за тобой должок: ты не выполнил главное наше задание — ликвидировать Млынского.

Шмиль опустил виновато голову.

Заиге медленным шагом подошел к столу, не глядя на Охрима, будто вовсе не замечая его присутствия.

— Этот Шмиль очень везучий парень. Побывать у черта в зубах и вернуться живым не всякому удается…

— Расскажите-ка, Шмиль! — приказал Вольф. — Подозрительность штурмбанфюрера из профессиональной необходимости превратилась в черту характера. — Последние слова Вольфа несомненно были сказаны для Занге.

Шмиль преданно глядел Вольфу в глаза.

— Я был ранен в отряде Млынского до того, как успел подготовиться к покушению. Ранение было тяжелым, меня увезли самолетом через линию фронта в тыловой госпиталь. После выздоровления я был направлен на передовую и при первой возможности перешел…

— С тех пор он семь раз переходил линию фронта, выполняя мои задания, — сказал Вольф и спросил у Занге: — Ты удовлетворен?

— Да, — коротко ответил Занге. — Млынского он узнает в лицо?

Вольф вопросительно посмотрел на Охрима.

— Думаю, мы с майором узнаем друг друга, — ответил Охрим.

— Хорошо, — кивнул Занге. — Он подойдет.

Вольф улыбнулся.

— Еще бы… Иди, Шмиль. Когда будешь нужен — вызовем.

— Слушаюсь, господин генерал! До свиданья, госпо-дин штурмбанфюрер, — поклонился Охрим Занге.

— Ну иди, иди, — махнул рукой Вольф и, когда вышел из кабинета Охрим, сказал: — Один из лучших моих агентов. Сейчас он нацелен на городское подполье. Кстати, Алерт на полном доверии у большевиков, с которыми связан. Пора приступать к решительным действиям.


Ранним утром в окно школы раздался стук.

Женщина в платке, накинутом на плечи, позвала:

— Катерина! Катерина!

Девушка приоткрыла окно.

— Что? — спросила испуганно.

— Докторша партизанская у тебя стоит?

— Здесь…

Ирина Петровна подошла к окну, сонно протирая глаза.

— Что случилось?

— Здравствуйте… Женщина трудится… Лосенкова Анна… Помогите, не хватает силов у нее, никак не родит…

— Иду. — Ирина Петровна, прихватив свою сумку, вышла, обернулась к окну, в котором еще стояла учительница. — Если что, где искать меня, знаешь?

— Знаю…

— Ну пошли…


…В печи кипела вода в чугунках и ведре. Суетилась женщина у кровати, отгороженной ситцевой занавеской от печки, с которой свисали три неостриженные светлые головки. И когда раздавался крик матери, две младшие девочки начинали всхлипывать, а старшая крепилась, кусая губы.

Вошли Ирина Петровна и женщина, которая ходила за ней. Раздеваясь, Ирина Петровна сразу увидела девочек. Вынула обмылок из сумки, приказала женщине, вышедшей к ней навстречу:

— Полейте!.. Давно?

— Полсуток уже, — ответила та, выливая из ковшика воду на руки доктору. — Совсем ослабела…

— А муж где?

— Так нету. Забрали ироды мужика…

— Полотенце! — сказала Ирина Петровна.

— Вот… — Женщина подала заранее приготовленный чистый рушник.

— Правда, будто Павлушкина, старосту, судить будут нынче? — спросила та, что пришла с Ириной Петровной.

— Наверное…

— Так он и продал Лосенкова, мужика ее, за то, что он хлеб давал партизанам. А как не дашь?.. Свои.

Снова закричала роженица. Ирина Петровна, оставив полотенце, подошла к ней.

— Ну вот, родная, теперь не волнуйся… Все будет хорошо. Не впервой ведь… а?

Женщина тяжело дышала. Лицо было мокрым от слез и пота. И все же она, улыбнувшись Ирине Петровне, кивнула:

— Ага…


На рассвете группа всадников появилась на опушке леса. Перед ними в туманной утренней мгле утопала деревня.

Млынский спал у окна на лавке, укрытый шинелью, Ерофеев — у двери. Он приподнялся на локте, насторожился. Услышав шум за дверью, вынул на всякий случай пистолет из-под вещмешка, лежавшего в изголовье.

— Ерофеич! — раздался голос Горшкова. — Не пальни спросонья в гостей.

— Черти носят! — проворчал Ерофеев.

Млынский резким движением сел на лавке.

— Что? — И сна уже ни в одном глазу. На крыльце громыхали сапоги, — Отвори! — Млынский застегнул воротник гимнастерки.

В горницу, звякнув шпорами, вошел Семиренко с неизменной шашкой у пояса, следом — человек в полушубке и в башлыке, надвинутом на лицо.

Горшкову, который сопровождал их, и Ерофееву майор приказал:

— Проследите, чтобы нам не мешал никто!

— Есть! — И Горшков исчез за дверью следом за Ерофеевым.

— Ну здорово, бродяга! — обнял Млынского Семиренко.

— Здравствуй, Васильич, что стряслось? Почему молчит рация Афанасьева?

— Именно, что стряслось, — сказал Семиренко, освобождаясь от своих ремней. — Вот он сейчас доложит тебе. — И шашкой в ножнах указал на человека, который уже успел размотать свой башлык.

— Капитан Афанасьев! — узнал его Млынский.

— Так точно, — ответил человек, которого мы знали раньше под именем Георга Райснера, и смущенно улыбнулся.

— Точно, да не так, — в ответ улыбнулся Млынский, пожимая руку Афанасьеву, который, скинув полушубок, остался в форме немецкого офицера. — Это вы у немцев в капитанах зачахли, Афанасьев, а я поздравляю вас со званием майора и орденом Красного Знамени…

— Спасибо, — грустно ответил Афанасьев. — А у меня совсем скверные новости: Цвюнше убит.

Млынский горько вздохнул, покачав головой.

— Как же это? Несчастный случай?

— По сообщениям их газетки — покушение.

— Какое покушение? Кто это мог? — Млынский взглянул на Семиренко.

— Бандиты! — сказал Семиренко. — С Садовой улицы, из бывшей гостиницы «Ленинградская», где теперь гестапо.

— Такая возможность не исключается, — согласился Афанасьев. — Тогда аресты Захара и отца Павла неслучайность. Если Цвюнше был под наблюдением, раскрыть его связи не такая уж сложная задача для профессионала, а Вольф не любитель…

— Кто еще арестован? — спросил его Млынский.

— Профессора взяли, Беляева… Захар при аресте погиб.

Млынский вздохнул.

— Какое несчастье…

— Беляева случайно могли загрести. Странно, что они на аптеку не вышли…

— Вы все-таки Анну Густавовну спрячьте. Жалко людей!..

— Сделано, — ответил Афанасьев. — Не пойму: если за Цвюнше следили, почему взялись за него только сейчас, когда дело уже сделано?

— Гибель Цвюнше — загадка, — сказал задумчиво Млынский, — аресты его связников — вторая загадка. Цвюнше передал нам сведения о квадрате 27. И этот квадрат — тоже загадка. — Он раскрыл планшет с картой. — Мы только попытались чуточку сунуться вглубь — сразу получили по зубам, погибли Юрченко и двенадцать бойцов…

— Этот ваш квадрат похож на бутылку, — заметил Афанасьев, рассматривая карту.

— Вот в самое горлышко пролезть не смогли. — Млынский встал из-за стола, прошелся по комнате.

— А если все три загадки, как в старой сказке, загаданы одной ведьмой? — спросил Семиренко.

— Похоже. И мы не разгадаем их, пока не пролезем сквозь это горло, — ответил Млынский. — Это надо срочно решать.

Вошел Ерофеев с дымившимися котелками, покосился на сидевшего в дальнем углу спиной к нему Афанасьева.

— И еще одно странное дело, — говорил Афанасьев тихо. — Склады, которые были захвачены каким-то лихим партизанским отрядом в Тарасевичах… помните?..

— Конечно, они и Алешку освободили, — подтвердил Млынский.

— …были переданы незадолго до налета на баланс СД, — продолжал Афанасьев.

— Ну и что?

— А то, что СД почему-то заменило армейскую роту охраны взводом наспех набранных полицаев. Зачем? Факт незначительный, но непонятный, а это тревожит… — Афанасьев поднялся, когда Ерофеев вышел из горницы, с усмешкой сказал: — Ерофеич ваш просверлил мне всю спину взглядом. Как бы не пришиб ненароком, ей-богу…

Млынский улыбнулся.

— Не любит он эти мундиры… Готовься, майор. Жаль твою крышу, но если не найдется другого выхода, идти в квадрат 27 придется тебе…

Афанасьев подошел к окну, мимо которого по деревенской улице прошли женщины в темных платках…

— Хоть одним бы глазком взглянуть, — сказал, ни к кому не обращаясь, Афанасьев, — как мама идет домой вдоль Днепра по Крещатицкой набережной…


С крыльца бывшей управы перед народом выступает Семиренко:

— Вот, товарищи, теперь вы сами выбрали Советскую власть… — он положил руку на плечо стоявшей рядом с ним женщины лет сорока, со спокойным крестьянским лицом и суровыми глазами, — пускай пока не закрытым и не тайным голосованием, как полагается, да зато родную, свою, верно я говорю?

— Верно! — ответили дружно из толпы.

— А что у нас на сегодняшний день наблюдается на дворе? Весна наблюдается. Отличная весна! И земля тоскует без пахаря, как баба без мужика, верно? Давайте вспашем и посеем побольше этой весной! Семенами поможем вам. Сеять, родные, надо потому, что до осени наши придут. Большевистское слово даю, придут! А мы — с урожаем, и сами сыты, и мужиков наших, воинов славных, накормим! Верно я говорю?

— Верно! — еще дружнее поддержали Семиренко люди.

— Вот так, — довольный, откашлялся Семиренко в кулак. — А теперь последний вопрос. Давай их сюда, Бондаренко!

Из управы вывели и поставили перед народом, враз встревоженно загудевшим, Павлушкина и трех полицаев.

— Ну, что с ними делать?.. — спросил Семиренко. — Не все сразу… Кто первым желает высказаться?

— Я! — донесся негромкий голос с дальнего края притихшей толпы.

Все обернулись и увидели Анну Лосенкову, бледную, едва стоявшую на ногах. Ее поддерживали под руки Ирина Петровна и женщина, что ей помогала. Анна, прижимая к груди ребенка, медленно двинулась сквозь толпу, которая расступилась перед ней…


Тихо звучала музыка. Вольф стоял у окна. С высоты второго этажа был виден внутренний двор гестапо с высокой кирпичной стеной.

Во дворе было построено отделение солдат с карабинами. Из дверей, ведущих в подвал гестапо, охранники вывели отца Павла и профессора Беляева. Их поставили у стены примерно в метре друг от друга. Сверху не было слышно команд офицера, который распоряжался приготовлением к казни. Слева от ворот стояло два крытых грузовика.

Вольф повернулся, услышав шаги за спиной.

Два эсэсовца подвели к нему Цвюнше. В кителе с оторванными погонами, со следами побоев на лице, постаревший за эти несколько дней, Цвюнше держался со спокойным достоинством, которое так бесило бригаденфюрера Вольфа. Он поманил Цвюнше пальцем, предлагая подойти ближе к окну.

— Посмотрите, Цвюнше, — сказал Вольф негромко. — Кому из них вы передали пленку?

Цвюнше смотрел на отца Павла, который, вскинув седую бороду, казалось, разглядывал пристально небо; на старика Беляева, близоруко прищурившегося и поднявшего воротник пиджака, чтобы защититься немного от резкого весеннего ветра…

— Никому, — спокойно ответил Цвюнше.

— Будьте благоразумны, вы же немец. Если скажете, где, когда и кому передали пленку, вы, может быть, не умрете.

Цвюнше молчал, глядя в окно. Вольф продолжал:

— Мне не трудно сдержать свое слово, потому что, в сущности, вы помогли нам… План «Бисмарк», который вы передали русским, — фальшивка… Приманка, чтобы заманить в ловушку большевистского зверя.

Цвюнше будто не слышал.

— Напрасно вы не верите мне, — как будто бы даже с искренним сожалением сказал Вольф. — И умрете вы не героем, а предателем, Цвюнше… Подумайте…

Цвюнше молчал.

— Если вам нечего мне сказать, идите, — показал жестом Вольф во двор.

Цвюнше пристально посмотрел на него, повернулся и твердым шагом направился к двери, около которой его ждал адъютант.


Отец Павел и профессор Беляев ждали конца.

К ним подошел и встал рядом Цвюнше.

Вольф из окна не слышал команды, но видел, как махнул офицер рукой — и взревели моторы грузовиков… Выстрелов не было слышно…


Павлушкин стоял у стены амбара без шапки, ветер шевелил его волосы. Он смотрел мимо бойцов, которые, вскинув к плечу винтовки, в десяти шагах перед ним ждали приказа Бондаренко, смотрел на женщину, стоявшую чуть в сторонке. Она была здесь одна. Та самая женщина, что вчера звала его с порога ужинать в дом. Жена. Она смотрела, прижав ко рту руку со сложенными щепоткой пальцами. И вдруг сказала громко, словно отвечая на молчаливый вопрос Павлушкина:

— Что ж… Был суд людской, Герасим, теперь будет божий. Прощай…

— Ши! — крикнул Бондаренко.

Грохнул залп. Павлушкина швырнуло к стене, и он, ударившись о нее, упал на весеннюю землю. Женщина медленно подошла к нему…


Отряд Млынского уходил из деревни. На окраине села его провожали жители и Катя с десятком ребятишек, из которых младшие жались к ней, а те, что постарше, шагали рядом с отрядом.


Шмиль шел по весенней улице оккупированного города. Без снега обнаженная улица казалась еще грязней, дома с облупившейся краской — уродливей, а прохожие— более жалкими и мрачными. И только у антикварного магазина «Стессель и сын» по-прежнему было шумное оживление, но теперь торговля шла прямо на тротуаре, из рук в руки, из-под полы… Полицай, стоявший на другой стороне, явно уже не мог справиться с этой стихийной толкучкой.

Пока Охрим пробирался сквозь нее, ему совали под нос какие-то тряпки, консервные банки, куски мыла, иголки для примусов…

Охрим увидел, как в стекле витрины отразились медленно плетущиеся по улице дрожки с дедом Матвеем, дремавшим на козлах. Куда-то проехала машина Вольфа с неизменным эскортом мотоциклистов. Несколько человек столпились у столба, на котором поверх голов белел листок.

Охрим протиснулся ближе к столбу и увидел объявление комендатуры о казни заложников. Список казненных начинался с фамилий священнослужителя Воробьева и профессора Беляева…

Объявление наискосок было перечеркнуто надписью, наспех сделанной красной краской: «Отомстим!»

Охрим сорвал листовку и сунул ее подошедшему полицаю.

— Смотри, что у тебя под носом!..

Люди, стоявшие у столба, исчезли, будто их и не было вовсе. Полицай с остервенением рвал листовку, ругаясь:

— Подлюги!.. Мало им!.. Все мало им!..

Охрим отошел от него и за перекрестком увидел на заборе такую же листовку с такой же перечеркнутой краской надписью: «Отомстим!»

За углом в пустынном переулке Алик и Костя едва не столкнулись с Охримом. Алик торопливо запахнул свой пиджак…


Ночью транспортный самолет на большой высоте пересек линию фронта с востока на запад. В салоне, заваленном грузами, на скамье вдоль борта сидели парашютисты. Звание и возраст трудно было определить из-за шлемов и комбинезонов, в которые они были одеты. У самой кабины пилота сидела Зина. Она немного нервничала, но улыбалась.

Моторы самолета сбавили обороты. Вспыхнула надпись: «Приготовиться!»

Внизу под самолетом засветились тремя веселыми точками условные костры партизан.

В ночном небе над лесом повисли купола парашютов. У костра ждал приземления людей и грузов Горшков со своими бойцами. К первым тюкам, упавшим неподалеку, успели добежать как раз в тот момент, когда Зина «свалилась» с неба. И, еще не освободившись от парашютных лямок, она кинулась на шею Горшкову.

— Леня, Ленчик! Дай я тебя расцелую!..

— Зина?! — Горшков обрадовался и смутился.

— А кто еще здесь? Иван Петрович здоров? Без меня никого тут не ранило? — забросала его Зина вопросами.

К Горшкову подбежал Сашка Полищук.

— Товарищ лейтенант, там один приземлился неудачно… Тю! Это ж Зина! — узнал Сашка. — Ты очень кстати. Идем!

Один из парашютистов опустился на корни старого пня, вывороченного из земли давнишним взрывом бомбы или снаряда. Уже освобожденный от парашюта, он лежал на боку и, прикусив губу, смотрел туда, где ноги его застряли между корнями. Несколько фонариков освещали его.

Горшков присел рядом, сокрушенно покачал головой.

— Как же это тебя угораздило, парень?

— Я вам не парень, лейтенант, — сказал сквозь стиснутые зубы раненый парашютист. — Я — подполковник Федоров.

— Извиняюсь… — Горшков поднялся, крикнул во тьму: — Носилки! Живо!

Зина и Полищук осторожно высвободили подполковника из цепких корней. Десантным ножом распоров штанину комбинезона, Зина сказала:

— Перелом у вас, товарищ подполковник. А вы еще брать меня не хотели…


Сашка Полищук крутил патефон, Алеша держал пластинки. Песня в исполнении Утесова «Парень я молодой, а хожу-то с бородой» вызывала бурный восторг у бойцов, набившихся до отказа в землянку. Особенно тесно было вокруг стола. На нем кроме патефона был еще мешок со всякой всячиной, которую Зина привезла с Большой земли для товарищей.

— Это вам от рабочих Урала, ребята, — говорила Зина, пытаясь отобрать у Алеши пластинки. — Лешка, разобьешь!

— Ну дай подержать… — молил Алеша.

Кто-то из бойцов спросил:

— Как ты сама не разбила их с такой высоты?

— Ты спроси, как сама не разбилась, — смеясь, ответила Зина и, достав из мешка целлулоидный подворотничок, протянула его бойцу. — Вот тебе, любознательный, вечный подворотничок. Носи сто лет…

— Спасибо!

— А это, — Зина вынула толстую пачку писем, перевязанную резинкой, — батыру Бейсамбаеву.

— Здесь! — выглянул из-за спин бойцов Бейсамбаев и потянулся к письмам. Но пачку перехватили, и чья-то рука высоко подняла ее над головами.

— Сколько писем!

— Вот это девушка любит!

— Да это от всего аула небось…

— Пляши, командир!

Бейсамбаев сказал:

— Дай, пожалуйста, я почитаю, потом спляшу.

— Морозов! — Вязаный шарфик Зина протянула бойцу, протиснувшемуся вперед. — Вам от дочки…

Морозов, Немолодой уже человек, шмыгнул носом, вытер кончиком шарфа набежавшие слезы и, смутившись, поспешил укрыться за спины товарищей.

А у Зины в руках был уже кисет.

— Возьми, Сокнрко. — Она отдала кисет молодому бойцу. — Девчата с патронной фабрики просили передать самому храброму или самому красивому. А ты ведь у нас и то и другое, а? Ну что покраснел? Адрес девушек там, внутри, между прочим… Юрченко! — Зина подняла маленький сверток.

В землянке стало тихо…

Зина встревоженно оглядела бойцов.

— Нету Юрченко, — глухо сказал Сашка. — Убит.

Тяжело вздохнув, Зина отложила сверточек.

— От жены…

В землянку вошел Ерофеев.

— Лешка! — позвал он.

— Ерофеич! — воскликнула Зина обрадованно и стала торопливо рыться в мешке.

— Да не надо мне ничего, — сказал Ерофеев, хмурясь по своей всегдашней привычке.

Но Зина уже развернула перед ним толстые шерстяные носки.

— Вот.

Ерофеев был не в силах от них отказаться.

— Ну спасибо.

— А то у тебя ноги мерзнут, потому ты и злой.

— Ничего у меня не мерзнет, — ответил Ерофеев, не понимая юмора Зины. — Лешка, иди к командиру. Не хватало мне тебя еще бегать искать…

Алеша с сожалением оторвался от патефона и медленно стал пробираться к дверям.

— Обожди! — окликнула Зина. — Мишутка тебе передал. — Она отдала Алеше финку с наборной ручкой.

— Ох ты!

— Ну вот и все, — сказала Зина.

Рядом обиженно сопел Полищук, делая вид, что ничего, кроме патефона, его не интересует. Зина улыбнулась лукаво и достала настоящую матросскую тельняшку.

— Чуть не забыла совсем… Возьми от меня, матрос, — передала она тельняшку онемевшему от восторга Полищуку.

Он зарылся в нее лицом.

— Тельник!.. Морем пахнет, братва…

Зина тем временем выбралась из землянки.


Зина шла по лесу, жадно вдыхая весенний воздух и улыбаясь чему-то.

Около землянки, неподалеку от сторожки, в которой был штаб отряда, Зина увидела девушку, стиравшую что-то в тазике.

— Эй! — окликнула Зина. — Здравствуй! А Наташка дежурит, что ли?

— Спит она.

— Вечно спит! Сколько можно? А ну вставай, поднимайся, рабочий народ! — И прежде чем девушка успела что-то сказать, Зина решительно спустилась к дверям землянки и толчком распахнула ее. — Ох, извини, ради бога!..

Наташа была не одна. Испуганно глядя на Зину, она сидела на нарах, подтянув к подбородку одеяло, из-под которого сбоку выглядывала стриженая голова Бондаренко.

— Зиночка, я сейчас… — пробормотала смущенно Наташа.

— Прости, подружка. Вот тебе с мужем на счастье! — Зина бросила на одеяло сверток и быстро вышла из землянки.

Пока Наташа разворачивала сверток, Бондаренко влюбленно смотрел на нее. Из свертка выпал маленький детский чепчик и распашонка.

— Ой, Сенечка… — Наташа счастливо рассмеялась.

— Откуда ж она узнала? — недоуменно спросил Бондаренко, гладя Наташины волосы.


В комнате для тяжелораненых лежал подполковник Федоров, поглаживая ногу, которая покоилась на лотке из дощечек. Напротив, на свободной конке, сидел майор Млынский. За перегородкой звякали инструменты, и доносились оттуда приглушенные женские голоса.

Подполковник нервно курил и ругался сквозь зубы:

— Какая нелепость!.. У меня девятьсот прыжков. На лес, на воду, на скалы!..

— Что же поделаешь? — посочувствовал Млынский.

— Заварил эту кашу, а мне приказали расхлебывать. Чего это вдруг ты стал сомневаться? Ведь что получается? Я же смотрел материалы: Хорн, несомненно, полезет в центре. Ясно как божий день. Так нет же: давай, давай! Вот тебе и давай…

— Значит, кто-то пойдет вместо вас.

— Кто? — Подполковник придвинулся к краю койки, поближе к Млынскому, и понизил голос. — У меня документы подполковника Бютцова…

— Фридриха фон Бютцова?

— Да. Инспекционная поездка, только что из Берлина… Человека для этого надо готовить не меньше двухтрех недель… Да и где его взять, этого человека? Черт! — Подполковник в сердцах ударил по дощечкам лотка и застонал от боли.

— А ваши люди?

— Они со мной. Мой шофер, мой денщик… Все документы подлинные, отметки проставлены самые последние, тут нашармака не проскочишь, ты знаешь…

— И все же попробуем…

— Только сами не вздумайте пробовать. Засыпетесь — чихнуть не успеете, и ребят моих под монастырь подведете…

Дверь приоткрыла Зина.

— У нас все готово к операции. Извините, товарищ майор!

Млынский поднялся, посмотрел на часы.

— Я сейчас информирую Центр о случившемся…


Охрим Шмиль сидел в легковой машине рядом с шофером, а на заднем сиденье ехал Занге.

Колонна грузовиков с солдатами, в центре которой была легковая машина, на рассвете подходила к деревне… Половина солдат была в форме СС, другая — в крепких полушубках и меховых шапках. На рукавах полушубков белели повязки…

Деревня, в которую въезжали грузовики, знакома нам по недавним событиям — Селищи.

Легковая машина свернула к дому Павлушкина, стоявшему на отшибе. Ворота, сбитые из толстых жердин, были распахнуты, и на лай рассвирепевшего пса из дома никто не вышел.

Занге и Охрим вылезли из машины.

Отсюда, с пригорка, деревня была как на ладони. Колонна грузовиков вытянулась во всю длину улицы и остановилась.

Четко повинуясь приказам своих командиров, солдаты, выпрыгнув из машин, сразу же направились группами к каждому дому… Загрохотали приклады по дверям.

Солдаты вломились в дом к той женщине, которую недавно выбрали председателем сельсовета. Она едва успела накинуть платок на плечи. Ее и двух ее ребятишек вытолкнули на улицу…

Учительница спала, когда ворвались в дом. Сбросили одеяло. Девушка пронзительно закричала, забилась в угол, к ней потянулись руки, порвали рубашку…

На карателей накинулись трое мальчишек лет по двенадцати. Они дрались с солдатами, как волчата, зубами и ногтями защищая свою учительницу. Одного мальчишку выбросили в окно — раздался звон разбитого стекла и треск выбитой рамы. Остальных, избитых, и учительницу выволокли во двор…

Из окон полетели книги, классная доска, сшитые из обоев тетради и глобус, тут же расколовшийся пополам…

Разгромили все в доме женщины, помогавшей Ирине Петровне при родах…

И у Анны Лосенковой хозяйничали оккупанты. Ничего не позволив взять, кроме грудного ребенка из люльки, ее и девочек, полуодетых, вышвырнули из дома.


Заливались отчаянным лаем собаки. Грохнул выстрел— и лай сменился пронзительным визгом. Панически кудахтали редкие куры…

Людей — а это были женщины, старики и дети — прикладами гнали по улице к полуразрушенной церкви.

На дальнем краю деревни загорелись дома…

Занге, наблюдавший за разгоравшимся пожаром, обернулся к Охриму и по-русски спросил:

— В таком освещении узнаешь майора Млынского?

— Узнаю, — кивнул Охрим.


В тот же день в Тарасевичах, в доме Маши, которая когда-то спрятала у себя раненого Алика, командир отряда «За Родину» Высокий сидел не снимая кожаной куртки, со стаканом давно остывшего свекольного чая.

Поставив стакан, Высокий проговорил, обращаясь к Косте и Алику:

— Спасибо за помощь. Без связей с подпольем нам туго пришлось бы… Вы молодцы!

Костя смущенно улыбнулся и ответил:

— Алик смелый парень…

— Ну хорошо, друзья, — сказал Высокий и обратился к Маше, которая все это время влюбленно смотрела на Алика, а теперь собралась было уйти. — Останься, Машенька, у нас от тебя секретов нет. Дело, ребята, серьезное, и время не терпит: каратели зверствуют. Напали на ту деревню, в которой недавно был Млынский. Грабят, жгут дома, людей согнали и заперли в церкви…

— Ужас какой! — с болью сказала Маша.

Костя сжал зубы.

— Отомстим…

— Само собой, отомстим, — подтвердил Высокий. — Но людей еще можно спасти.

— Вы думаете? — посмотрел на Высокого Алик.

— Я уверен. Если внезапно ударить сейчас по деревне, можно спасти людей. Вот только сил у нас маловато…

У Кости глаза горели от возбуждения.

— Млынский поможет. Я к самому Семиренко пойду!

— Тут, ребята, некогда формализм разводить, — жестко произнес Высокий. — Надо действовать немедленно!

— Тогда мы сразу отправимся к Млынскому! — сказал Костя.

— Это другое дело. — Высокий поднялся.

— А мне с вами можно? — робко спросила Маша.

Алик посмотрел на Высокого. И тот подтвердил:

— Конечно. Чем представительнее, тем лучше… И передайте майору — на рассвете мы выступаем и ждем его помощи…


— Ты не имеешь права идти! — говорил сквозь зубы Федоров. Нога его, забинтованная и вытянутая, с подвешенной гирей, после операции нестерпимо болела.

Млынский стоял напротив в шинели, с оружием, готовый к походу.

— Там люди сгорят…

— Ты командир Особого отряда, а не начальник пожарной команды, — жестко сказал подполковник. — Думай лучше, как проникнуть в закрытую зону квадрата 27. Расстрелять нас мало, если не сделаем этого…

— Я никогда не прощу себе, если в этой деревне погибнут женщины, старики и дети. Я обязан спасти этих людей…

— Вся наша война за людей, майор, — сказал Федоров, — за кого же еще мы воюем? Пошли две роты, а сам не ходи. Как старший по званию, я запрещаю, все! — И подполковник устало откинулся на подушку.


Роты Бондаренко и Бейсамбаева выстроились на краю поляны. С левого фланга стояли Костя и Алик с винтовками. Из землянки вышел майор. Командиры сразу подобрались, повернулись к нему.

— Командуйте, Хват! — сказал отрывисто Млынский.

— Есть! По местам, товарищи командиры!

— Горшков! — обратился к лейтенанту Млынский. — Ты должен остаться.

— Слушаюсь, — нехотя подчинился Горшков. Млынский повернулся к Зине.

— Так и не успели поговорить…

— Еще наговоримся, Иван Петрович, — улыбнулась Зина. — Счастливо оставаться!

Зина бегом заняла свое место в строю.

Хват уже дал команду:

— Равняйсь! Смирно! Напра-аво! Шагом марш!

Алик на ходу обернулся и увидел смотревших им вслед Горшкова и Млынского.

— Млынский остался!

— Эй! Разговорчики! — прикрикнул Хват. — Шире шаг!

Грохотал ресторанный оркестр. Музыканты были в поту от духоты и усердия. В чадной атмосфере царило какое-то исступление. На тесном «пятачке» больше толкались, чем танцевали.

Райснер с трудом пробрался к столику, за которым сидел подполковник, начальник его отдела.

— Куда ты пропал? — громко спросил подполковник. Он вынужден был из-за шума кричать.

— Я вообще не хотел идти. Здесь нечем дышать… Надоело!..

— Брось хандрить…

— Все надоело! Я хочу проветриться, Вальтер.

— Хочешь на фронт?

— Здесь фронт везде… Завтра идет машина с подарками к пасхе для офицеров дивизии «Викинг»… Разреши мне поехать.

— Кельнер! Два коньяка! Ты отличный товарищ, Георг, для тебя я готов на все.

— Ну спасибо…


На стук к дверям подошел Алеша. Приоткрыл и, увидев немецкого офицера, сразу попытался захлопнуть. Райснер успел подставить ногу…

— Матвей Егорович дома? — спросил он.

Алеша, услышав русскую речь, растерялся. Дед Матвей ему крикнул, приподнявшись с постели:

— Впусти, Алешка!

Алеша отступил от двери, и Райснер, отстранив его, прошел прямо в комнату, к постели Матвея Егоровича.

— Дед, что с тобой? Почему не пришел?

— Плохо, старость… Не вовремя. Новости вот из леса принес. — Дед Матвей кивнул на Алешу.

— Велено вам передать на словах, — сказал Алеша. — Федорову нужна замена.

— Так, — кивнул Георг Райснер, глядя, как Алеша прячет за голенище сапога Мишуткин подарок. — А ну дай сюда!

— Зачем?

— Дай сюда! — резко повторил Райснер. — Тебе Иван Петрович разрешил его взять?

— Это мое оружие…

— Это оружием было в лесу, а здесь это пропуск в рай… — Отобрав финку, Райснер улыбнулся. — Отправляйся немедленно назад и передай Ивану Петровичу: буду в срок в условленном месте. А это, — он подкинул финку на ладони, — при случайном обыске заберут, и все дело завалишь. На, спрячь, дед. — Увидев, что Алеша расстроился, он добавил: — Тоже мне, предводитель коман-чей…

Дед спрятал нож под подушку.

— Матвей Егорович, — продолжал Райснер, — если к тебе кто-нибудь подойдет и спросит, где ты купил овес в прошлую пятницу, скажи, что взял его в долг, и доверяй этому человеку, как мне.

— Понятно…

— Поправляйся, нужен вот так!


Перед рассветом роты вышли к опушке леса и залегли против деревни Селищи.

Хват, наблюдавший в бинокль за деревней, от которой тянуло гарью, обернулся.

— Где этот хлопец? — И сразу увидел Алика, бывшего неподалеку. — Где твой отряд? Связь, быстро!

— Есть! — Алик, подхватив карабин, сказал Косте, который было двинулся следом: — Я сам.

Почти тотчас же со стороны деревни появились фигуры людей — это вернулись из разведки Полищук и его товарищи.

— Люди в церкви, товарищ старший лейтенант, — сказал еще не отдышавшийся Полищук. — Левую сторону — над рекой — выжгли дочиста…

— Охрана церкви?

— Двое.

— Пулеметы?

— Есть. На бронетранспортерах. И вот там, в обгоревшем сарайчике, у мельницы и у дороги. Шесть грузовиков и легковая машина в деревне.

— Так. — Хват задумался на секунду. — Зина! Организуешь приемку людей в лесу.

— Хорошо.

— Возьми человек двенадцать у Бондаренко… И давайте, хлопчики, действуйте! А мы подстрахуем. Все.

Зина, Полищук и часть людей, которых взял с собой Бондаренко, скрылись бесшумно в сумерках.

Бойцы Бондаренко ползли огородами в сторону церкви.

Пулеметный расчет карателей настороженно прислушивался к тишине.


В отряд Алик вернулся с Высоким и его помощником, молчаливым человеком с угрюмым лицом.

— Высокий, командир отряда «За Родину», — отрекомендовался Высокий.

— Капитан Хват. Ваши люди готовы?

— Что же это, товарищ Хват? Видно, Млынский посчитал это дело не очень важным?.. — недовольным тоном сказал Высокий.

— Вы пришли сюда воевать? — оборвал его Хват.

— Воевать, — хмуро ответил Высокий. — Здесь же две роты карателей…

— Ну, у страха глаза велики…

— А у вас всего шестьдесят активных штыков…

— И отлично, — смягчился Хват. — Нужно вдвое больше грузовиков, чем в деревне, чтобы привезти две роты карателей. Ясно?.. Я дам тебе еще взвод… Бейсамбаев, с ними пойдешь!


В доме Павлушкина Занге не спал. Света не было. Занге сидел на скамье у окна и вглядывался в сумрак за ним. В углу, под иконами, привалившись к стене, дремал Охрим.

Жена Павлушкина осторожно встала с кровати и без шума, боком вдоль стены постаралась пробраться к двери.

— Стой! Ты куда? — остановил ее Занге.

— Я? — растерялась она. — На минутку…

— На место!

В это время, едва постучавшись, ввалился унтер-офицер с человеком в черном полушубке, с белой повязкой на рукаве.

— От гауптштурмфюрера Кляйна!

— Наконец-то! — Занге поднялся навстречу.

Пользуясь секундной заминкой, жена Павлушкина выскользнула из комнаты…


Бойцы во главе с Бондаренко продолжали ползти, медленно продвигаясь к церкви. На фоне предрассветного неба хорошо была видна церковь и силуэты часовых, которые шли навстречу друг другу.

Полищук шепнул лежавшему рядом товарищу:

— Когда сойдутся!..

Солдаты сошлись, и тотчас мелькнули тени. Два удара— и снова тихо.

Двое метнулись к широким дверям. Полищук просунул дуло автомата в петли. Казалось, скрип разнесся по всей деревне… Двери церкви наконец поддались и раскрылись. За ними был темный и, казалось, пустой подвал.

Бондаренко негромко позвал:

— Товарищи! Живы?

Сначала было тихо, только слышался какой-то невнятный шорох.

— Не бойтесь! Мы за вами от Ивана Петровича Млынского.

Из темноты появилась фигурка девушки. Катя, в разорванной рубашке и накинутом чужом платке, босая, подошла к Бондаренко, внимательно взглянула ему в лицо, обернувшись, сказала шепотом:

— Наши… — прижалась к груди Бондаренко и заплакала.

Из церкви сразу же повалила толпа.

— Тихо, женщины, тихо! — говорил им Сашка Полищук.


На крыльце стояли Занге, Охрим, унтершарфюрер и связной от Кляйна. Занге сказал:

— Передайте Кляйну строжайший приказ — драться до конца, несмотря ни на что!

— Слушаюсь! — ответил связной и исчез.

Занге повернулся к Охриму.

— Наша встреча с Млынским сегодня не состоится, Шмиль…

В это время вспыхнуло пламя, осветив подожженный угол дома и жену Павлушкина, которая поднималась с колен. Занге вскинул парабеллум — и жена Павлушкина упала, так и не выпрямившись.

— Неблагодарные свиньи! — процедил сквозь зубы Занге.


Пулеметчик, заметив людей у церкви, стал стрелять.

— Полундра! — крикнул Полищук и гранатой заставил пулемет на время замолчать.

Люди бежали к лесу, падая, поднимаясь, помогая друг другу. Бойцы несли ребятишек на руках. Навстречу им кинулись Зина и ее товарищи, подхватывая тех, кто обессилел… А кое-кто так и остался лежать на пашне…

Хват поднял в атаку бойцов, залегших под самой деревней.

По атакующим ударил огонь автоматов и пулеметов, но внезапным броском наши бойцы успели добежать до еще не сожженных домов деревни. В короткой рукопашной схватке выбили из них карателей и закрепились.


Одна из пуль, залетевших во двор, разбила стекло над головой Охрима.

— Здесь можно глупо погибнуть, — усмехнулся Занге. — Пора уходить.

Атакующие отвлекли огонь и внимание на себя, тем самым дав возможность жителям деревни уйти и укрыться в лесу. Здесь Зина и бойцы оказали первую помощь обожженным и раненым. Зина дала Кате бинт, чтобы она перевязала ногу мальчику, протянула флягу Анне Лосенковой, которая, прижимая к себе ребенка, никак не могла отдышаться. Анна жадно прильнула к горлышку фляги. Вернув ее Зине, расстегнула кофточку и стала кормить ребенка…

Пламя разгоралось, и стала видна колонна машин, которая под прикрытием бронетранспортеров с пулеметами отходила из деревни мимо горевшей мельницы.

— Уходят, гады… Вперед! — Хват выпрыгнул в окно из дома на улицу. Вынув ракетницу, выстрелил.

Его обогнали бойцы, среди них был Костя.


Высокий смотрел на ракету, взлетевшую над деревней. Алик был рядом с ним. Люди Высокого лежали за пригорком по ту сторону дороги, что была ближе к лесу. С другой стороны, у кустов, ждали приближения колонны бойцы Бейсамбаева.

Бронетранспортер впереди колонны прощупывал дорогу огнем пулемета.

Высокий нервно кусал былинку.

— Огонь! — крикнул он.

Загремели выстрелы. Но пулеметы карателей прижали людей Высокого к земле, они не могли вести прицельный огонь.

— Эх! Зачем торопиться? — сказал Бейсамбаев с досадой. — Ближе надо… Огонь!

Каратели под плотной завесой автоматно-пулеметного огня продолжали отходить. Их прикрывали бронетранспортеры.

Вспыхнула одна из машин. Солдаты, выпрыгнув из нее, пошли на прорыв, поддерживая головной бронетранспортер.

Огонь со стороны Высокого стал ослабевать.

Это было недалеко от леса, в котором укрылись беженцы из деревни.

Полищук поднялся, подхватив автомат.

— Поможем нашим кочегарам!..

Зина сказала женщине, которую избрали председателем сельсовета:

— Уводите дальше людей, мы скоро вернемся! — и побежала догонять бойцов.

Они подоспели вовремя: отряд Высокого, не выдержав натиска, отступал.

— Чего попятились? Ну, вперед, братва! — крикнул Полищук.

Бойцы побежали вперед сквозь ряды отступающих.

— Стыдно, соколики! — крикнул Высокий.

Люди его повернули и побежали следом за бойцами. Угрюмый детина, который пришел с Высоким в отряд, был ранен в бедро. Он лежал на боку и тихо стонал. Подбежала Зина, вынула из сумки пакет. Попыталась его повернуть немного, чтобы удобнее было перевязывать. Раненый, заскрипев зубами, выругался неожиданно по-немецки. Зина удивленно взглянула на него и увидела злые, колючие глаза, смотревшие с нескрываемой ненавистью.

— Что случилось? — раздался голос над ними.

Зина подняла голову и увидела Высокого.

— Он что-то говорит по-немецки, товарищ командир, — сказала с недоумением Зина.

Неподалеку пробегал кто-то из бойцов.

— Предатель! — Высокий поднял пистолет и выстрелил.

— Зачем же вы так? Надо было разобраться… — Зина склонилась к убитому.

Высокий огляделся: поблизости уже не было никого. Отступив на шаг, он выстрелил девушке в спину…


Основные силы карателей прорвались и ушли, оставив догорать на дороге два грузовика и бронетранспортер.

На пригорке, у дороги, где недавно шел бой, стояли командиры: Хват, Бейсамбаев, Бондаренко, Высокий… Молча и жадно курили. Было уже светло. Внизу догорала деревня…

— Люди у меня, конечно, неопытные… — оправдывался Высокий.

— Ничего, бывает… — успокоил его Хват. — Как-никак, а мы их побили.

— Могли не выпустить, — сказал Бейсамбаев.

Бондаренко напряженно смотрел куда-то в сторону.

Все обернулись и увидели Полищука, который нес на руках убитую Зину… Полищук осторожно положил свою ношу на землю и опустился рядом на колени. Отовсюду подходили бойцы. Полищук поднял голову, сказал коротко:

— В спину!.. Сволочи!..


Тяжелый грузовик типа «Бюссинг» с кузовом, крытым брезентом, шел по разбитому грейдеру. У заднего борта сидели два солдата-нестроевика с карабинами, за ними были видны аккуратно уложенные небольшие коробки.

В кабине рядом с шофером ехал капитан Георг Райснер.

Машина въехала в лес. Дорога в лесу была поровней и посуше. Райснер всматривался вперед. Мимо прошла небольшая колонна машин. Когда на дороге стало снова пустынно, Райснер сказал водителю:

— Помедленнее, ефрейтор… Не гони, здесь опасно.

Водитель сбавил скорость. Райснер вглядывался вперед с напряженным вниманием.

Из-за поворота навстречу выскочил мотоцикл с коляской, на котором ехало трое в немецкой форме. Промчавшись мимо, мотоцикл развернулся. Райснер видел в зеркальце, что их догоняют, но не сказал ничего шоферу, который вопросительно взглянул на него. Обогнав грузовик, мотоцикл некоторое время ехал впереди, потом свернул на обочину. Офицер из мотоцикла жестом приказал водителю машины остановиться. Тот снова вопросительно посмотрел на Райснера.

— Стой! — сказал капитан.

Машина остановилась. Трое мотоциклистов с автоматами наизготовку подходили к кабине.

— Выходи!

Вылез шофер, Райснер тоже спрыгнул на землю и направился к заднему борту машины. Испуганные солдаты судорожно сжимали в руках карабины. Увидев своего капитана, они успокоились. Райснер сказал:

— Слезайте. Оставьте карабины, надо помочь…

Солдаты беспрекословно подчинились.

Как только они оказались без оружия, из придорожных кюветов появились разведчики Млынского в маскхалатах. Без шума они сгребли совсем растерявшихся нестроевиков и оттащили к обочине. Туда, к пулемету, которым подстраховывали операцию, уже отвели шофера.

Млынский, вышедший на шоссе тотчас же следом за разведчиками, передал Афанасьеву-Райснеру карту и документы.

— Будем ждать тебя здесь. — Майор показал на карте.

— Хорошо…

— И на всякий случай вышлем людей по всем дорогам, на юг.

— Я уверен, все будет отлично, — ответил Райснер.

Они обнялись на прощание.

Райснер повернулся к автоматчикам, одетым в немецкую форму. Эти офицер и два солдата оказались Горшковым и парашютистами подполковника Федорова. Райснер улыбнулся, сказал по-немецки:

— Поехали?

— Мы готовы, — ответил по-немецки Горшков.

Райснер и один из парашютистов сели в кабину, а Горшков со вторым забрались в кузов грузовика.

— Ни пуха ни пера! — крикнул Млынский.

— К черту! — отозвался Горшков.

Машина быстро набирала скорость, и на дороге стало пустынно, как будто здесь ничего и не произошло…

Навстречу «Бюссингу» шла колонна грузовиков под охраной нескольких бронетранспортеров.

— Вовремя… — покачал головой водитель.

— Как вас зовут? — спросил по-немецки Райснер.

— Сергей.

— А по легенде?

— По легенде — ефрейтор Калль. Из Бранденбурга…

— Я капитан Георг Райснер. До конца поездки забудем русский язык и ваше настоящее имя, Сережа. Хорошо?

— Так точно, господин капитан, — ответил шофер по-немецки.

Занге и Высокий стояли навытяжку перед Вольфом. Разговор происходил у него в кабинете. Вольф был зол и ходил вокруг подчиненных, неслышно, как кошка, ступая по мягкому ковру. Остановился перед Высоким и посмотрел на него в упор.

— Я выполнял приказ штурмбанфюрера… — сказал Высокий.

— С кем? — перебил его Вольф. — Партизан можно было уничтожить внезапным ударом одной только вашей зондеркоманды, гауптштурмфюрер Кляйн!

Кляйн-Высокий молчал.

— Так что же произошло?! — взорвался Вольф. — Вместо того чтобы взять пресловутого Млынского и разгромить отряд, триста отборных солдат дивизии СС «Бранденбург» дерутся между собой! Позор…

— Как говорится у русских, нет худа без добра: после того боя Млынский должен полностью доверять командиру «партизанского» отряда гауптштурмфюреру Кляйну, — сказал Занге и добавил: — Конечно, при условии, что о ловушке в деревне его не предупредили заранее…


У контрольно-пропускного пункта, который ощетинился рогатками из колючей проволоки и амбразурами железобетонных дзотов, стояли очереди машин с той и другой стороны.

Документы проверял шарфюрер СД в черном прорезиненном плаще. Пока машина медленно подъезжала к нему, Райснер присматривался к обстановке на пункте: бронетранспортер, два мотоцикла с пулеметами на колясках и заграждение на дороге не давали возможности машине пройти напрямую. Райснер через окно передал документы шарфюреру.

Солдаты у мотоциклов внимательно следили за всем, что происходило на КПП.

— В документах не указаны фамилии солдат вашей охраны… — придрался шарфюрер.

— Из комендантской роты их присылают, — ответил Райснер. — Потребуйте у фельдфебеля.

Шарфюрер отошел от кабины к заднему борту, встретился взглядом с Горшковым.

— Ваши документы, фельдфебель! — Взяв бумаги и посмотрев на коробки в кузове и на номер машины, он вернулся к кабине. — По накладным, вы везете подарки… Черт возьми, начальство впервые расщедрилось для второго эшелона.

— Вы хотите взглянуть?

— Что же, пожалуй…

Райснер вылез из кабины и прошел с шарфюрером к заднему борту.

— Фельдфебель! — приказал он Горшкову. — Дайте-ка нам коробку!

— Слушаюсь! — Горшков взял одну из коробок, но шарфюрер остановил его.

— Вон ту, с краю!

Горшков посмотрел на Райснера и протянул шарфюреру коробку, которую тот просил.

— Откройте! — сказал шарфюрер, не прикасаясь к коробке.

Горшков опять посмотрел на Райснера, тот кивнул.

— Открывайте, фельдфебель!

Горшков сорвал бумажную ленту, которой коробка была оклеена, и показал содержимое: колбаса, галеты, шоколад, консервы, бутылка водки.

Шарфюрер невольно сглотнул слюну.

— Дайте сюда, — отобрал у Горшкова коробку Райснер и протянул шарфюреру. — Возьмите на память. Все равно нам не довезти в целости…

— Благодарю, не нужно, — сухо ответил шарфюрер. — Проезжайте. — Он вернул Райснеру документы и направился к следующей машине.

Капитан, весело переглянувшись с Горшковым, бросил ему коробку и почти бегом вернулся в кабину. Машина прошла через КПП. Большой белый щит у дороги предупреждал: «Вы въезжаете в закрытую зону. Все указания офицеров СД в зоне должны выполняться немедленно и беспрекословно». А дальше что-то еще мелким шрифтом.

Слева по гребню холма виднелся ряд амбразур, расположенных от дороги уступом и искусно крытых дерном и маскировочной сетью.

Райснер сделал иголкой прокол на целлулоидной крышке планшета…


В штабе командующего группы армий шло совещание. Не менее десятка генералов различных родов войск сидело за длинным столом в кабинете фон Хорна. Здесь же присутствовали знакомые нам начальник инженерного управления генерал Шварценберг и бригаденфюрер Вольф. Докладывал моложавый генерал с аккуратным пробором, в пенсне:

— Противнику известно о плане «Бисмарк», и, следовательно, отпадает один из основных его факторов — внезапность…

— Вы уверены в этом? — прервал его фон Хорн.

Пенсне генерала сверкнуло обиженно и чуточку высокомерно.

— Господин командующий, мы ведем разведку непрерывно и всеми средствами. Анализ собранных данных привел меня к выводу: русские концентрируют крупные силы, особенно артиллерию, на направлении нашего главного удара…

Жестом фон Хорн предложил генералу сесть.

— Господа, теперь настало время сообщить вам то, о чем до сих пор из-за строгой секретности вы знать не могли и не должны были даже догадываться. Брнгаденфюрер, прошу вас!

Вольф поднялся.

— Следуя договоренности с вами, господин командующий, и по согласованию с имперским управлением безопасности я не препятствовал советской разведке подробно ознакомиться с планом «Бисмарк», по которому контрнаступление будет развиваться, опираясь на квадрат 27. Доклад начальника разведуправления о концентрации на этом направлении сил противника подтверждает, что цель достигнута…

— Господа! Суть дела коротко в следующем. — Фон Хорн, поднявшись, направился к карте. — Зная место и сроки нашего наступления, генерал Ермолаев несомненно попытается предупредить его ударом по скоплению наших войск. Дивизии, дислоцированные в квадрате 27, оказывая слабое сопротивление, отойдут. И когда противник будет считать, что оборона па центральном участке прорвана, его войска наткнутся на наш мощный укрепрайон… А теперь вы продолжайте, генерал Шварценберг, — предложил фон Хори Шварценбергу, который поднялся и тоже направился к карте.

— Здесь, в зоне Б, на глубине тридцати километров от линии фронта, — сказал Шварценберг, — мы построили оборонительную систему, используя выгодный ландшафт. Работы вели только ночыо и только немецкие инженерные части. Все сооружения глубоко врыты в землю и замаскированы так, что с воздуха определить их местонахождение практически невозможно. Бетонные артиллерийские бункеры и врытые в землю танки способны выдержать и отразить удар любой силы…

— Увязнув на узком участке, — продолжал фон Хорн, — русские будут вынуждены подтягивать все новые и новые части, ослабляя фланги. В Боевом уставе Красной Армии сказано ясно: «При отходе противника необходимо немедленно и с полным напряжением сил его преследовать», что Ермолаев и сделает! Обязательно сделает, сам влезая в нашу ловушку. И тогда мы ударим и замкнем кольцо!


Все, что увидели Райснер и его товарищи, проезжая по дорогам закрытой зоны, было отличной иллюстрацией к выступлениям Шварценберга и фон Хорна: три мощных оборонительных полосы с многочисленными опорными пунктами и тщательно замаскированными бетонными бункерами, доты, дзоты, противотанковые полосы, проволочные препятствия, завалы, танки, врытые в землю и укрытые сверху срубами изб, рвы, минные заграждения…

Сквозь деревья в рощицах и перелесках хорошо просматривались колонны танков, самоходных орудий и войск. На дорогах, ведущих в эти рощицы, стояли шлагбаумы с охраной.

Райснер делал незаметные проколы на планшетке, под целлулоид которой была подложена карта.

Машина свернула на глухой проселок и остановилась у небольшой заводи, вокруг которой густо росли березы. Подогнали машину к Воде, вылезли и откинули задний борт. Горшков посмотрел на гору коробок и, сдвинув немецкую каску на лоб, совсем по-русски почесал затылок.

— Эх, мать честная!..

— Может, съешь? Давай подождем… — улыбнулся Райснер. — Или фрицам подарим?

Горшков полез в кузов, поднял коробку и… бросил в заводь.

— Покажите мне это место на карте, капитан, я приеду после войны с дружками, — сказал он.

Работали дружно. Вскоре машину очистили от коробок с подарками.

Райснер, делая отметки в документах, спросил Горшкова, кивнув в ту сторону, откуда они приехали:

— Что обо всем этом думаешь?

— Капкан. Волчья пасть! Много кровушки будет стоить сковырнуть эту сволочь отсюда…

— Крови будет намного меньше, если нам удастся доставить этот планшет… — Райснер отдал документы Горшкову и парашютистам. — Вы готовы?

— Так точно, господин капитан! — ответил шофер.

— Готовы, — подтвердил неразговорчивый парень, который ехал в кузове.


Машина снова шла по шоссе. В небольшом перелеске, уже недалеко от контрольного пункта, на обочине стоял санитарный фургон. Водитель возился с мотором. Стоявший рядом офицер поднял руку.

— Останови, — сказал Райснер шоферу и, высунувшись в окно, внимательно посмотрел на офицера. Это был уже немолодой человек, в очках, с эмблемами майора медицинской службы на кителе. Мы, несомненно, видели его раньше вместе с Райснером в ресторане офицерского клуба.

— Благодарю, капитан. Проклятая машина… — начал доктор, но, приглядевшись, узнал: — Георг?! Как ты здесь очутился?

— Ты в город? — вместо ответа спросил Райснер.

— Да нет, до КПП, позвонить. Довезешь?

— Садись.

Они подъехали к контрольному пункту. Вечерело, и на выезд из зоны машин уже не было. С той стороны стояло не менее десятка.

Медленно проехали между рогатками из колючей проволоки, дальше путь преграждал шлагбаум.

Шарфюрер, проверявший документы у пассажиров легковой машины, въезжавшей в зону, посмотрел на

«Бюссинг» и, как только тот подъехал к шлагбауму, сразу же подошел к кабине.

— Ваши документы, пожалуйста! — А когда доктор хотел выйти из кабины, сказал ему: — Оставайтесь на месте!

Райснер передал шарфюреру документы.

— Мне позвонить, чтобы прислали машину, — сказал доктор эсэсовцу.

— Документы! — повторил жестко шарфюрер.

— Пожалуйста… — протянул документы доктор.

Тщательно проверив их, шарфюрер спросил Райснера:

— Где вы ставили отметку о сдаче груза, господин капитан? — Он едва уловимым жестом подозвал мотоциклистов.

— Там ясно сказано: в штабе дивизии «Адольф Гитлер», — спокойно ответил Райснер, глядя на то, как мотоциклисты с двух сторон окружают машину. Через окошечко в задней стенке кабины за всем происходящим внимательно наблюдал Горшков.

Шарфюрер еще раз посмотрел на отметку и сказал:

— Вам придется пройти со мной, господин капитан.

Доктор с тревогой взглянул на Райснера.

— В чем дело, шарфюрер? — спросил озабоченно Райснер.

— Сегодня утром в СД сменили отметку на пропусках. Наверное, в штабе дивизии перепутали…

Райснер встретился взглядом с Горшковым, и тот едва заметно кивнул.

Шарфюрер, уже уходивший к бункеру и уверенный, что капитан идет следом, остановился на полдороге и обернулся…

— Вперед, Калль! — приказал водителю Райснер.

Шарфюрер с недоумением увидел, что «Бюссинг» рванулся с места, сбил мотоцикл, опрокинул легковую машину и, набирая скорость, стал уходить вдоль шоссе…

Взвыла сирена…

Правая дверца машины еще была раскрыта. Доктор растерянно смотрел на Райснера, повторяя:

— Нет! Нет!.. Не надо, Георг!.. Выпусти меня!..

Очередь крупнокалиберного пулемета, открывшего огонь из бункера, срезала ветки деревьев над «Бюссингом».

Из кузова Горшков, приладившись, обстрелял выбегавших из КПП на дорогу охранников. Парашютист тремя бросками гранат поджег две грузовые машины… Четвертая граната остановила разворачивающийся для преследования бронетранспортер… Машина мчалась на бешеной скорости. Свистели пули. Это вели обстрел из пулеметов, установленных на колясках, два мотоциклиста, преследовавшие «Бюссинг».

Райснер сказал:

— Тебе придется идти до конца с нами, доктор.

Доктор испуганно смотрел на Райснера и, заикаясь, ответил:

— Да… Да… Георг… В гестапо не поверят… что я случайно… Не поверят…

Райснер кивнул.

Шоссе шло в гору, и «Бюссинг» натужно ревел мотором. Как только скрылись от мотоциклистов, Сергей резко затормозил… Мотоциклы вылетели из-за гребня. Грузовик был в каких-то тридцати-сорока метрах.

Горшков дал автоматную очередь, и почти одновременно раздался взрыв брошенной из кузова гранаты. Один из мотоциклов, вспыхнув факелом, перевернулся, разбрызгивая на дороге горящий бензин. Второму на полном ходу удалось свернуть, перескочить через кювет и проехать немного полем, буксуя и взрывая весеннюю грязь, пока он не опрокинулся…

Теперь никто не преследовал «Бюссинг». Весь экипаж его был невредим, и шоссе впереди открыто.

Сергей улыбнулся.

— Ушли, похоже…

Доктор растерянно посмотрел на него и, сам не понимая почему, тоже улыбнулся.

Райснер посмотрел на карту.

— Еще б километров пятнадцать, а там нас встретят…

И как бы в ответ на эти слова очередь крупнокалиберного пулемета прошила стекло кабины… Доктор как-то сразу уткнулся в разбитое ветровое стекло, а Сергей, бросив руль, судорожно схватился рукой за плечо…

Из леса, что был впереди, на дорогу выползали два бронетранспортера, за ними виднелось несколько мотоциклов.

Райснер пытался удержать машину, пока Сергей здоровой рукой снова не взялся за руль. Он резко развернул грузовик, въехал в кювет, чудом не опрокинулся, но все же вывел его на шоссе.

Бронетранспортеры продолжали вести огонь. Пули рвали брезент, щелкали по бортам, выбивая из них кусочки железа и щепки…

Несколько дальше того места, где произошла стычка с мотоциклистами, стояли, перегородив дорогу, машины. Из них выскакивали солдаты с собаками…

Сергей повернул грузовик в поле, за которым виднелся спасительный темный весенний лес. На мокрой целине тяжелая машина буксовала, но шла; бронетранспортеры, продолжая обстреливать грузовик, двинулись наперерез. За ними рванулись вперед, как волчья стая, несколько мотоциклов…

«Бюссинг» первым достиг кустарника и остановился. Здесь парашютист, который был в кузове, перекинулся через борт и залег в кустах… Рядом с ним, тяжело вывалившись из кабины, оказался раненый Сергей. Не оборачиваясь к Сергею, парашютист бросил ему автомат… Горшков лег за пригорок, метрах в двадцати от них. Хриплым голосом он крикнул капитану:

— Отходите, быстрее!.. Мы прикроем!..

Капитан, немного помедлив, начал быстро удаляться к лесу…

Бронетранспортеры приближались. Пулеметы их беспрерывно стреляли, прижимая к земле Горшкова, Сергея и парашютиста, а слева и справа по полю неслись, окружая их, мотоциклисты…

Ярким огненным факелом вспыхнул «Бюссинг»…

Встав, парашютист метнул подряд две гранаты, и один бронетранспортер замолк, но очередь второго прошила грудь парашютиста. Согнувшись, он повалился на землю; рука его конвульсивно тянулась к лежащей рядом гранате…

Сергей, стреляя из автомата, обернулся: капитан уже приближался к лесу. Сергей подтянулся к гранате и каким-то булькающим от крови во рту голосом крикнул Горшкову:

— Отходи! Прикрывай капитана!..

Горшков дал еще одну очередь по ближайшему мотоциклу и перебежками стал отходить к лесу…

Уже у самой опушки леса услышал он взрыв гранаты. Обернувшись, увидел падающие комья земли, которые накрыли истерзанное тело Сергея…


В своем кабинете Вольф подошел к боковой завешанной шторой двери и впустил Охрима Шмиля.

— Выходи, Охрим. — Вольф показал на Алика, стоявшего у стола. — Это он?

— Да, похоже, — сказал Охрим. — Я видел его в деревне, у Занге. Он приходил связным от отряда Высокого.

— Я хочу, чтобы вы познакомились и в дальнейшем тесно сотрудничали. Шмиль, это Алерт, он раскрыл подпольную сеть…

Его прервал телефонный звонок. Вольф снял трубку. И пока он говорил, Охрим и Алик молча разглядывали друг друга.

— Так… Что?!.. Сколько? Сколько их прорвалось из зоны?.. Так… Капитан Георг Райснер?.. И фельдфебель Блюм? Взять!!! Живыми! Взять во что бы то ни стало, штандартенфюрер, иначе вам не сносить головы! Я немедленно выезжаю! Все! — Он бросил трубку, пробормотав — Вот почему майора Млынского не было в Селищах… — Увидев Охрима и Алика, о которых забыл, резко сказал: — Идите! Вызову позже! Идите!


В предвечерних сумерках моросил мелкий дождь. Они шли по болоту, поросшему мелколесьем. Шли на пределе человеческих сил. Сначала дорогу прокладывал Афанасьев, потом его заменил Горшков. Позади, слева и справа, слышался лай собак. Им тоже приходилось нелегко. Проваливаясь в топи по брюхо, они ползли и лаяли, захлебываясь мутной жижей…

Уставших солдат подгоняли офицеры:

— Вперед!.. Вперед!

Изредка кто-либо из них вырывался вперед, но тогда грохотала короткая очередь над болотом, и солдат падал, погружаясь в топь.

Афанасьев догнал Горшкова, передал ему автомат, взял планшетку с картой и записями и пошел вперед. Горшков приотставал немного, прикрывая капитана. Так они и шли по болоту, прикрывая друг друга и передавая планшет из рук в руки…

Еще одного солдата, вырвавшегося вперед, срезала очередь из автомата… Слышались команды офицеров:

— Внимание! Брать живьем!.. Приказ — брать живьем!

И поэтому огонь немцы вели не прицельный, считая, что тем двоим никуда не деться…

До конца болота было еще далеко. Силы кончались, и в автомате оставались считанные патроны.

Двигались Афанасьев и Горшков все медленнее и медленнее. Они все глубже увязали в болотной жиже…

Снова отход прикрывал Афанасьев…

Слева, на расстоянии метров двухсот, из-за нескольких чахлых деревьев, растущих на болоте, неожиданно появилась группа эсэсовцев.

Афанасьев резанул по ним последней очередью. Двое упали, а третий выстрелил из карабина. Вскрикнув, Афанасьев рухнул, постепенно погружаясь в болото.

Горшков услышал крик и вернулся. Он нагнулся, поднял Афанасьева и, не обращая внимания на солдат, которые, не стреляя, медленно приближались, вытащил капитана на островок из нескольких торчащих на болоте кочек. Автомат был потерян, и, хотя Горшков понимал, что в нем не осталось патронов, все же пошарил вокруг в надежде найти его. Обтер лицо Афанасьева, который еще дышал. Афанасьев открыл глаза; увидев Горшкова, попытался подняться. На это ушли последние силы. Горшков обхватил его, поддерживая…

— Уходи, — тяжело дыша, сказал Афанасьев, — уходи… Приказываю! Береги планшет, я задержу их… Недолго… Иди… На юг…

Горшков отпустил его. Капитан, шатаясь, стоял на месте, расстегивая кобуру пистолета…

Горшков уходил не оглядываясь…

Было тихо, даже собаки не лаяли, только чавкали сапоги приближавшихся солдат…

Услышав первые выстрелы, Горшков остановился, но лишь на секунду. Поправив планшет, висевший на шее, он решительно двинулся к берегу. Темнота укрыла его..


Дрожки деда Матвея стояли у ресторана. Дед, внимательно наблюдавший за улицей, заметил приближающегося Охрима. Тихонько натянул вожжи. Лошадь тронулась. Охрим, увидев, что дед пытается уехать, быстро пересек мостовую.

— Разве дрожки твои не для всех, Матвей Егорович? — подсаживаясь на ходу, спросил Охрим.

Дед Матвей промолчал.

— Ты табличку повесил бы, что только для немцев.

Дед Матвей, не оборачиваясь, хлестнул лошадей.

— Чего тебе надо? — спросил он.

— Хочу узнать, где ты покупал овес в прошлую пятницу.

Дед Матвей обернулся и с удивлением посмотрел на Охрима.

— Я взял его в долг…

— Вот так, — улыбнулся Охрим. — Времени мало у нас, Матвей Егорович. Совсем нету времени. — Он передал деду кисет. — Это надо срочно доставить в лес.

— Как срочно-то?

— А прямо сейчас. — И протянул деду сложенную для закрутки газету. — Здесь пропуск на выезд из города. Сейчас от тебя зависит многое, Матвей Егорович. В опасности Млынский.

— Иван Петрович? Ох, мать честная…

— Поспеши, дед Матвей. Осторожно только… — И Охрим, соскочив на ходу, исчез за углом в переулке.

Дед Матвей хлестнул лошадь и погнал дрожки по улицам города.


Горшков выбрался на сухое место под утро. Лег и закрыл глаза… Очнулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.

— Вставай! Ну вставай же!

Он открыл глаза и у самого лица увидел большие кирзовые сапоги, потом полу серой шинели и лицо Ерофеева. Горшков улыбнулся и стал подниматься. К нему уже подходил Млынский.

— Вот, — протянул он майору планшетку.

Млынский, взяв планшетку, спросил:

— Где остальные? Где Афанасьев?

— Афанасьев? — сразу не понял Горшков. — Там, — показал рукой на болото, опустился на землю под дерево и уснул.

Он не слышал, как бойцы Млынского выбили карателей из болота, как его переворачивал Ерофеев, под-кладывая шинель. Он спал… А над болотом стелился туман. Где-то выла собака… Бойцы стояли у островка, на котором лежал Афанасьев. Около лица золотилось несколько гильз. Тонкая струйка крови из аккуратной дырочки запеклась у виска. В судорожно сжатой руке был зажат пистолет. Вокруг болото было пустынно, и только по-прежнему где-то недалеко скулила собака.

Млынский поднял пистолет, оттянул затвор… он был пуст.

— Последним… — тихо сказал майор.

Наташа принимала шифровку, быстро записывая столбики цифр. Бесстрастный голос переводил эти цифры в слова: «Командиру отряда особого назначения майору Млынскому…»


Млынский медленно шел по лесной тропинке. Под ногами шуршали прошлогодние листья, между которыми кое-где пробивалась зеленая травка. Он шел, и ему казалось, что у каждого дерева стоит человек, стоит и пристально смотрит в глаза майору. Они были все такими же, какими он их запомнил при жизни: Зина с тяжелой сумкой, усталым взглядом и доброй улыбкой… Афанасьев в красноармейской шинели, накинутой поверх немецкого мундира… отец Павел с лопатой, в подоткнутой рясе… Захар… смущенно улыбающийся Юрченко… профессор Беляев…

Дальше стояли в сумраке мичман Вакуленчук… капитан Серегин… бойцы из его отряда… парашютисты Федорова…

Млынский повернулся и зашагал обратно. Лес был пуст, Млынский был в нем один…

Он вышел из леса и, увидев на поляне освещенных утренним светом Наташу и Ирину Петровну, невольно улыбнулся им.

— Срочная, товарищ майор. — Наташа протянула радиограмму.

— «От имени штаба фронта благодарю и сердечно поздравляю вас и личный состав отряда с успехом. Гордимся вашими героическими подвигами в тылу врага…»— читал он. Текст расплылся перед глазами. — Наташа, прочти, я что-то не разберу…

— «…Завтра в двенадцать ноль-ноль московского времени, — громко прочла Наташа, — вам надлежит явиться к коменданту Кремля генерал-лейтенанту Спиридонову…».

— Иван Петрович! — позвал от сторожки знакомый голос. Он обернулся и увидел Хвата и деда Матвея, который, задыхаясь от быстрой ходьбы, спешил к нему.

— Меня в Москву вызывают зачем-то… В Кремль, — сказал, улыбаясь растерянно, Млынский…


Просторный кабинет был залит лучами весеннего солнца. Стены от пола до середины обиты деревянными панелями, а дальше, до потолка, затянуты светлым крепом. Обстановка строгая, скромная. На большом письменном столе, покрытом зеленым сукном, лежала кожаная папка и стопка телеграмм. Рядом — аппарат ВЧ. У стола — широкое жесткое кресло с плетеной спинкой. Над ним на стене висел портрет Ленина.

На полу от входных дверей до стола тянулась красная дорожка, покрытая сверху легкой льняной тканью. Справа на стене — большая карта с обозначенной на ней оперативной обстановкой на фронтах, в левом углу — часы…

Командующий фронтом генерал-полковник Ермолаев и начальник Главного разведывательного управления Наркомата обороны генерал-лейтенант Кондаков стояли у длинного полированного стола, на котором лежала развернутая оперативная карта фронта.

Сталин в хорошем настроении неторопливо прохаживался по кабинету.

— Нам удалось, — докладывал Ермолаев, — точно выявить характер обороны противника, систему огня и дислокацию резервов группы армий фон Хорна… В настоящее время с помощью отряда майора Млынского мы должны…

— Хорошо, — прервал его Сталин. Он остановился у письменного стола и как-то незаметно нажал кнопку вызова. Секретарю, который появился в дверях, Сталии сказал:

— Пригласите, пожалуйста, товарища Млынского.

— Слушаюсь, товарищ Сталии.

Млынский вошел в кабинет. На нем была фронтовая форма — гимнастерка с ремнем, перетянутым портупеей, на груди выделялся новенький орден Красного Знамени, еще один орден Красного Знамени и «Знак Почета» с отбитой эмалью. Стукнув каблуками новых сапог, Млынский представился:

— Товарищ Сталин! Командир отряда особого назначения майор Млынский по вашему вызову прибыл.

Сталин положил трубку в пепельницу и быстро подошел к майору.

— Здравствуйте, товарищ полковник!

Млынский, смутившись, произнес:

— Товарищ Сталин, я пока что майор…

— Был майором, а стал полковником. — И Сталин, улыбнувшись лукаво, повернулся к Ермолаеву. — Подтвердите, товарищ Ермолаев, а то он сомневается…

Ермолаев и Кондаков улыбнулись.

— Спасибо, — просто сказал Млынский.

Сталин отошел от него и с удовольствием разглядывал ладную фигуру Млынского.

— Товарищ Млынский, — спросил неожиданно Сталин, — расскажите — кто вы такой?

— Я русский, — волнуясь, ответил Млынский.

— А разве мы сомневались в этом? — опять улыбнулся Сталин.

Млынский, овладев собой, продолжал:

— До войны я работал учителем, потом на партийной работе, а перед самой войной стал чекистом. Теперь бью фашистов у них в тылу.

— Какое настроение у немцев?

— Нахальства стало поменьше, трусости прибавилось, но пока воюют упорно.

Сталин рассмеялся, потом подошел вплотную к Млынскому.

— Значит, нахальства поубавилось? Это вы хорошо подметили… Трусость — плохой союзник солдата. За ней начинается паника.

Генерал Кондаков сказал:

— Товарищ Сталин, от полковника Млынского мы получили первые подтверждения данных о том, что немцы ведут работы по созданию «оружия возмездия».

Сталин медленно подошел к столу, взял трубку, набил ее табаком и, не закурив, произнес:

— Для того чтобы победить такого коварного врага, каким является германский фашизм, нужно хорошо знать не только его стратегические замыслы, но и возможности. — Затем, приблизившись к Кондакову, продолжал — Нам быстро следует разобраться, в каком состоянии у немцев работы по созданию «оружия возмездия».

— Товарищ Сталин, — сказал Кондаков, — мы принимаем меры по усилению разведки на территории Германии, в Польше и Чехословакии. Как базу в тылу противника для заброски дальше, вглубь агентуры мы намерены использовать отряд полковника Млынского…

— Зачем ограничивать возможности Млынского? — прервал его Сталин. — Вы полностью переключите его отряд на разработку этой проблемы с подчинением непосредственно Генштабу.

— Это после выполнения задания фронта? — спросил Ермолаев. — Простите, товарищ Сталин, я вам докладывал…

— Конечно, — согласился Сталин и обратился к Млынскому: — Помогите генералу Ермолаеву, товарищ Млынский, выполнить задание фронта, очень важное для нашей победы. А после капитально займитесь «оружием возмездия». — И, с улыбкой взглянув на генералов, добавил, возвращаясь к столу: — Думаю, что он образцово справится с этим, если укрепить его отряд необходимыми кадрами.

— Мы на днях высылаем ему заместителей по строевой и политической части, — сказал Ермолаев.

— Хорошо.

Млынский осмелел:

— У меня есть просьба, товарищ Сталин.

— Слушаю. — Сталин нахмурился.

— Я прошу вернуть в отряд моего комиссара, Гасана Алиева.

— Азербайджанец?

— Так точно!

— В Баку я знал одного Алиева… Хороший рабочий… А кто забрал у вас комиссара?

— Он был ранен, а сейчас не может пройти медкомиссию…

— Врачи не очень покладистый народ, — развел Сталин руками. — Но если это надо для дела, мы постараемся убедить их пойти нам навстречу.

— Спасибо, товарищ Сталин, — вздохнул с облегчением Млынский.

«Эмка» поднялась от Яузы мимо Главного госпиталя Красной Армии, у желтой стены которого грелись на весеннем солнышке раненые. Млынский вглядывался в лица, словно искал среди них кого-то. Потом некоторое время машина ехала за трамваем и ждала иа остановке, как раз напротив проходной завода, пока из переполненного трамвая не выйдут рабочие, почти сплошь подростки и женщины.

Пожилой шофер-красноармеец вздохнул.

— Совсем еще пацаны… Сынишка мой тоже вот…

Около трехэтажного кирпичного здания, на котором висела вывеска районного детского дома, «эмка» остановилась.

Мальчишки во дворе играли в футбол. Они заметили полковника, который стоял у ворот с тяжелым вещевым мешком в руке… Игру прекратили, медленно подошли и, окружив Млынского, смотрели на него серьезно и пристально. Одеты они были одинаково в серое, выделялись круглые стриженые головы и торчащие уши… Поражали глаза детей: внимательные, широко раскрытые и в то же время недоверчивые, грустные, но с глубоко затаенной надеждой…

Девятилетний большеголовый мальчишка с мячом сказал:

— Товарищ майор… то есть, это… товарищ полковник… Дядя Вань, вы к кому?

— Мишутка? — Млынский с трудом узнал его. Он опустил мешок и, присев, прижал мальчишку к груди. — Да к тебе я, к тебе…

Мишутка едва сдерживался, чтоб не заплакать…

— Я знал, что ко мне… Я хотел, чтоб вы сами сказали.

— Как ты вырос, и не узнать… — Млынский вытер украдкой слезу. Улыбнулся. — Я скучал по тебе.

— Правда? И я скучал. Так скучал!.. Тетя Зина была у меня, ты знаешь?

— Знаю, Миша.

— Она еще обещала скоро приехать…

Млынский сказал, протянув мешок:

— У меня тут подарки…

За рукав его дернул худенький мальчик.

— Дядя, а война скоро кончится?

— Скоро, сыпок, скоро кончится.


Занге, в форме лейтенанта Красной Армии, в фуражке со звездочкой, ехал по лесу на лошади. Его под видом партизан сопровождали Алик и трое телохранителей. Все были хорошо вооружены.

— Стой! — раздался голос из зарослей. — Кто такие?

— Из отряда «За Родину», — ответил Занге, — по вызову Млынского.

На тропинку вышел Сашка Полищук.

Алик подъехал ближе.

— Узнаете меня, товарищ Полищук?

— Узнаю.


Совещание командиров партизанских отрядов проходило прямо в лесу, под высокими соснами, подпиравшими небосвод. На скамейках, стоявших в несколько рядов, сидело десятка два человек, а перед ними за столом, сколоченным из неструганых досок и накрытым красным полотном, — президиум собрания: Семиренко, Млынский, Алиев и еще один партизан, с ухоженными черными усами.

— …И после освобождения, — заканчивал выступать Семиренко, — мы по возможности сохраним отряды, чтобы организованно восстанавливать наше пострадавшее хозяйство…

Семиренко умолк, и все, обернувшись, посмотрели на вошедшего Занге. Тот остановился, как будто бы даже растерявшись, но тут же собрался и доложил, приложив руку к фуражке:

— Заместитель командира отряда «За Родину» лейтенант Григорьев.

— Садитесь, лейтенант, — сказал ему Млынский. — Вы опоздали немного…

— Прошу прощения, — сказал Занге.

— Ничего.

Занге сел на край скамейки в самом последнем ряду.

Семиренко продолжал:

— Думаю, что отдельные партизанские части станут основным ядром новых и рабочих и колхозных коллективов. Но это в будущем, хотя и в ближайшем… О наших задачах на сегодняшний день расскажет полковник Млынский, только что вернувшийся из Москвы… — Он хотел еще что-то добавить, но, встретившись взглядом с Млынским, замолчал.

Поднялся Млынский.

— Товарищи! Сегодня, как никогда, требуется четкость и согласованность наших действий не только между собой, но и с командованием фронта…

Занге внимательно слушал.

— Накануне большого наступления наших войск партизаны должны быть в постоянной готовности. По первому сигналу мы обрушим всю свою мощь на заранее намеченные объекты. Для проверки этой готовности и определения конкретных задач мы поедем во все отряды без исключения. — Млынский окинул взглядом сидящих командиров, мельком посмотрев и на Занге. — Так что прошу подготовить к нашему приезду заявки и вопросы, требующие первоочередного решения: обеспечение боеприпасами, специалистами-подрывниками, оружием, медикаментами и так далее…


Полищук, вернувшийся на заставу, прикуривая у Алика, спросил:

— Что это дружка твоего не видно?

— Костя в городе. Он подпольщик. А вот девушка с нами была тогда, Маша, она домой не вернулась…

— Маша у нас, помогает врачу вместо Зины, убитой…

— Понятно… Передайте привет от Алика, если увидите…

— От Алика? Передам.


Совещание закончилось. Млынский подошел к Занге, который скромно держался в стороне от командиров.

— Товарищ Григорьев, почему не прибыл Высокий? Случилось что-нибудь?

— Нет, товарищ полковник. Командир приболел немного, и потом мы не знали, что будет такой представительный форум.

— Ну ничего. Завтра сами будем у вас. Если нет возражений, конечно.

— Нет, что вы!..

Некоторое время они постояли молча, глядя друг на друга, потом Занге спросил, козырнув:

— Разрешите идти, товарищ полковник?

— А вы не останетесь с нами обедать?

— Благодарю за честь, но я спешу предупредить о вашем приезде.

— Не могу вас задерживать.

Занге четко повернулся и зашагал не оглядываясь.

Млынский, сощурясь, смотрел ему вслед.

В этот тихий весенний вечер у сторожки на колоде сидел лейтенант Горшков с новеньким орденом Ленина на гимнастерке и наигрывал на гитаре что-то грустное.

Ерофеев, раздувавший самовар, ворчал:

— Ну чего жилы тянешь?.. Чего?..

Горшков сыграл ему «У самовара я и моя Маша».

— Балаболка, — сказал Ерофеев.

У раскрытого окна сидели Млынский, Хват и Алией. И гитара Горшкова и его ленивая перебранка с Ерофеевым: «Ну, тебе не угодишь, батя…» — были хорошо слышны в сторожке.

Алиев спросил у Млынского:

— Почему ты не хочешь, чтобы мы ехали вместе?

— В этом нет необходимости, Г асан, — ответил Млынский.

— Да что же я — там отлеживался, а теперь тут отсиживаюсь?..

— Не горячись, — остановил его Млынский. — Войны еще хватит на всех. Со мной поедут Горшков, Полищук…

— И я, — сказал вошедший с самоваром Ерофеев.

— Стар ты, Ерофеич, для таких путешествий, — возразил ему Хват.

Ерофеев ответил спокойно:

— Старый конь борозды не портит, — и вышел.

— А пожалуй, верно, — согласился неожиданно Млынский.


Ночь была лунной, серебрилась листва на кустах, и на земле лежали тени от деревьев. Часовые, узнавая Ирину Петровну, опускали поднятые было винтовки. Откуда-то из землянки доносились украинские песни — пели хором бойцы…

Она вошла в сторожку, когда Млынский брился перед маленьким зеркальцем. С намыленной щекой и бритвой в руке он растерянно смотрел на Ирину Петровну. Она стояла в шинели, накинутой поверх платьица. Оба смутились.

— Разрешите, товарищ полковник? — спросила она и сама разозлилась на свою официальность. — Я не вовремя…

— Пожалуйста, проходите. — Млынский встал, стирая мыло со щеки полотенцем. — Я позже сам хотел к вам зайти попрощаться…

— Иван Петрович, — сказала она, но в это время в сторожку вошел Ерофеев, и она замолчала. Ерофеев, приставив два автомата к стене, сказал, как всегда, ворчливо:

— Вот, почистил, — и добавил, не удержавшись: — Вы добрились бы сейчас, а то двадцать раз воду греть…

— Ладно. — Млынский кивнул. — Иди, Ерофеич.

Ерофеев вышел, прихватив свою шинель.

Млынский потрогал щеку.

— Я, пожалуй, правда, добреюсь. А то ерунда какая-то: одна щека гладкая…

— Брейтесь, — сказала Ирина Петровна и отошла к окну, которое снаружи было закрыто ставнями; и, не поворачиваясь, тихо сказала::— Я люблю вас, Иван Петрович.

Млынский едва не порезался… Он отложил бритву и снова стер пену с небритой щеки.

— Вы молчите, я лучше уйду, — сказала Ирина Петровна и, повернувшись, направилась к двери.

— Подожди, — сказал Млынский.

Она остановилась в дверях и молча смотрела на Ивана Петровича.

— Подожди, Ирина… — Он подошел к ней и, посмотрев ей прямо в глаза, повторил: — Подожди…

— Я буду ждать вас, Иван Петрович. Буду ждать…


Лошади с трудом пробирались через буйно разросшуюся чащу. Ехали четверо. Впереди — Горшков, следом— Млынский, за ним — Ерофеев, а замыкал Сашка Полищук.

Неожиданный окрик заставил их натянуть поводья:

— Стой! Кто идет?

— Полковник Млынский!

Из-за кустов вышли двое из отряда Высокого. Следом за ними — Алик.

— Здравствуйте, мы ждем вас, товарищ полковник, — улыбаясь, сказал Алик.


Штаб отряда «За Родину» занимал домик лесника. Высокий встретил Млынского перед домом.

Алик представил:

— Командир отряда Высокий… Полковник Млынский.

Козырнув, они обменялись рукопожатием, глянув при этом прямо друг другу в глаза.

Высокий облегченно вздохнул и радостно улыбнулся.

— Я искренне рад нашей встрече, товарищ полковник. Вы с дороги, и поэтому предлагаю сначала пообедать, после этого приступить к делам. Вашего вестового и старшину накормят отдельно. Не возражаете?

— Не возражаю, — ответил Млынский и взглядом приказал Полищуку подчиниться.


В просторной комнате за накрытым столом сидело несколько человек. Когда вошли Млынский, Высокий и Горшков, они поднялись. Зрелище было довольно живописным: богатый натюрморт на столе с бутылкой московской водки и графином мутноватого самогона, а за столом— партизанские командиры, увешанные оружием, а один — даже с пулеметными лентами крест-накрест.

— С лейтенантом Григорьевым вы знакомы, товарищ полковник, — сказал Высокий.

Занге широко улыбнулся, пожимая Млынскому руку.

Высокий представил детину с пулеметными лентами:

— Командир первой роты Колосов, — и остальных, — командир второй роты Рукосуев, комиссар отряда Амелин и товарищ Шмиль.

— Охрим? — узнал его Млынский. — Здравствуй…

— Рад снова видеть вас живым и здоровым, товарищ полковник, — сказал Охрим.

— Какими судьбами?

— Долгая история, — улыбнулся Охрим. — А вообще-то по заданию штаба партизанского движения.

— Ну молодец, — кивнул Млынский и, обращаясь ко всем, сказал: — Что же мы стоим, товарищи командиры, прошу садиться…

Ему предложили место в середине стола, между Высоким и Занге. Горшкова, который со всеми здоровался следом за Млынским, усадили между Колосовым, молодцем с пулеметными лентами, и Амелиным. Когда все уселись и Рукосуев разлил по стаканам водку, Высокий поднялся.

— Первый тост предлагаю за нашего гостя, знаменитого товарища Млынского, с которым у нас сегодня долгожданная встреча. Ваше здоровье, товарищ полковник!

Млынский чокнулся с теми, кто до него дотянулся, и опустил свой стакан. Высокий удивленно спросил:

— Не хотите пить за свое здоровье?

— Я не пью, — коротко ответил Млынский.

— Обижаете нас, товарищ полковник, — сказал Высокий.

А Занге добавил:

— Это не по-русски.

Млынский усмехнулся, посмотрев на него, и ответил:

—: Не обижайтесь, товарищи, я не пью.

— Вы и за победу не выпьете? — спросил его Колосов.

— Есть русская поговорка: сделал дело — гуляй смело. Разобьем врага, вот тогда и я за победу выпью. А сейчас у нас мало времени. — Млынский, согнав с лица улыбку, продолжил: — Я хотел бы обсудить с вами вопросы первостепенной важности на совершенно трезвую голову. — И он достал из планшета карту.

— Это другое дело, — сказал Высокий и широким жестом сдвинул посуду на край стола.

Из всех присутствующих один Горшков невозмутимо закусывал… Все остальные следили за Млынским с напряженным вниманием.

Развернув перед всеми карту, Млынский встретился взглядом с Охримом. Они как бы хотели предупредить о чем-то друг друга, но оба были вынуждены молчать.

— У меня приказ, — сказал Млынский, — поставить перед каждым отрядом, который действует в полосе предстоящего наступления, конкретную задачу. Вам, товарищи, поручено ударом диверсионных групп накануне наступления закрыть дорогу на юг. — Он показал дорогу на карте. — Мы сейчас обсудим ваши возможности и степень готовности к взрыву мостов и железнодорожного полотна…

— Извините, товарищ полковник, — спросил Занге, — мы должны закрыть дорогу на юг? Это важно…

— Конечно, — прервал его Млынский, — желательно перекрыть движение в обоих направлениях, но главная ваша задача — не. пропустить эшелоны с войсками на юг. Вы ближе других к этой стратегической магистрали. Помощь взрывчаткой и специалистами-подрывниками вам окажут на месте люди из моего отряда…

— Каждый солдат должен понимать свой маневр, учил Суворов, — сказал Занге. — Мы предполагали, что главные события развернутся на центральном участке фронта. Перед нашим отрядом, вероятно, ставят второстепенную задачу…

— Могу вас заверить, — ответил Млынский, — что делу, которое поручено вам, в штабе фронта придается большое значение. Я думаю, главные события назревают как раз на юге, а не в центре, где противник нам готовит ловушку…

Высокий и Занге переглянулись.

В домик вошел лжепартизан и попросил выйти Занге.

Адъютант майор Крюгер пошел в кабинет командующего не вовремя: фон Хорн был без кителя, с закатанным рукавом рубашки. Около него стоял врач со шприцем.

— В чем дело, Крюгер? — сердито спросил фон Хорн.

— Прошу прощения, господин командующий, бригаденфюрер Вольф просит срочно принять его.

— Вы же видите, Крюгер…

— Я предупреждал, однако бригаденфюрер настаивает на немедленной аудиенции.

Фон Хорн кивнул врачу, чтобы тот поскорее сделал укол, и, слегка поморщившись от боли, когда иголка пошла под дряблую кожу, сказал:

— Пусть войдет. И вызовите ко мне начальника разведуправления.

— Слушаюсь, господин командующий!

Вольф вошел сразу же, как только Крюгер скрылся за дверью.

— Хайль Гитлер!

— Хайль, — вяло ответил фон Хорн, опуская рукав рубашки.

Врач поспешно собрал свои инструменты и бесшумно вышел.

— Мышеловка сработала, господин командующий! — сказал торжественно Вольф.

— Что? — взглянул на него фон Хорн.

— Полковник Млынский у нас в руках.

— Полковник?

— Так точно. С недавнего времени он полковник. А в настоящее время — в отряде Кляйна.

— Поздравляю, вы так долго охотились, что он успел стать полковником. Прошу вас, Кемпе, — пригласил он появившегося в дверях моложавого генерала в пенсне и снова обратился к Вольфу: — У нас есть тоже немаловажные новости… Вот, полюбуйтесь. — Он взял из рук Кемпе папку и раскрыл ее.

Это были фотографии эшелонов с техникой, людьми и горючим, фото воинских подразделений на марше, снимки танковых и автоколонн, снимки аэрофоторазведки с воздуха.

— По данным разведки, — продолжал фон Хорн, — русские перебрасывают и сосредоточивают войска на южном фланге нашего фронта, готовя удар в подбрюшье.

— По последним данным, — добавил, высокомерно глядя на Вольфа, Кемпе, — они заканчивают перегруппировку и наступления следует ожидать со дня на день.

— Что это значит, Вольф? — спросил фон Хорн. — Если эти данные соответствуют истине, значит, наша дезинформация с планом «Бисмарк» провалилась, а донесение СД о том, что ни один советский разведчик живым не вышел из зоны Б, просто ложь!.. Но хуже всего, что я не уверен ни в том, ни в другом…

Вольф улыбнулся.

— Господин командующий, судьба нам послала Млынского в самый нужный момент. Занге только что сообщил, что Млынский привез приказ отряду Кляйна помешать переброске наших резервов на юг.

— На юг? Вы уверены, Вольф?

— И кроме того, — продолжал бригаденфюрер, бравируя своей осведомленностью перед Кемпе, — в частной беседе с Кляйном Млынский высказал мнение, что именно на юге развернутся основные события.

— Вольф! — Фон Хорн застегнул последнюю пуговицу кителя. — Это очень серьезно! Вы понимаете, что сейчас нельзя ошибиться?.. — Он подтянул к себе папку с фотографиями. — Трудно поверить в такую удачу…

— Игра, как видите, стоила свеч, — сказал, улыбаясь, Вольф. — Личное присутствие Млынского в отряде Кляйна исключает любые сомнения. Господин командующий, русские готовят главный удар на юге…

— Подождите. Надо во всем как следует разобраться. — Фон Хорн обратился к Кемпе: — Давайте снова проверим ваши данные, Кемпе… Допустим, мы знаем, где они собираются наступать, но мы не знаем когда…


В домик вошел боец отряда Высокого и, обращаясь к Млынскому, сказал:

— Товарищ полковник! Лейтенант Григорьев приказал доложить, что, по сообщению передовых застав, к нашему лагерю двигаются части карателей.

Высокий тут же поднялся.

— Разрешите отдать распоряжение, товарищ полковник. — И продолжал, когда Млынский кивнул: — Колосов и Рукосуев! Немедленно поднимите ваши роты и выведите их на рубежи обороны.

Млынский сказал:

— Я думаю, вы не должны сейчас ввязываться в бой. Приступайте к выполнению задачи, которая поставлена штабом фронта. До сигнала к перекрытию дороги осталось мало времени, дня два…

— Мы примем лишь необходимые меры предосторожности, — ответил Высокий.


А в кабинете фон Хорна бригаденфюрер Вольф только что положил телефонную трубку.

— У нас есть два дня до начала русского наступления, — сказал он командующему.

Фон Хорн молчал.

— Господин командующий, — сказал осторожно Кемпе, — оттягивать переброску на юг наших войск больше нельзя…

Фон Хорн положил сухую руку на папку с фотографиями и тихо сказал:

— Приказываю 3-ю танковую армию вывести из зоны Б и направить на южный участок… Погрузку в эшелоны начать не позднее шестнадцати часов сегодня…

Занге находился у рации. Увидев вошедшего Кляйна, он снял наушники и спросил:

— Ну как полковник?

— Немного нервничает, но, в общем, не подозревает пока ничего…

— Там, — Занге показал на рацию, — никак не могут решить, что с ним делать.

— Вольф не упустит железный крест с дубовыми листьями, — усмехнулся Кляйн.


Фон Хорн сидел за столом и молча смотрел на Вольфа, который ходил закинув за спину руки.

— Млынского следует немедленно доставить сюда, господин командующий, и допросить. Иметь такую возможность и…

Зазвонил телефон. Фон Хорн поднял трубку.

— Слушаю… Так. Благодарю, генерал. Немедленно приступайте к погрузке следующего… — Он опустил телефонную трубку и мягко сказал: — Вольф, в наших руках уже побывали люди Млынского. Даже из старика священника вы не сумели выжать ни слова. Где гарантия, что то же самое не случится с Млынским? Учтите, он опытный разведчик и храбрый солдат.

Вольф промолчал, и фон Хорн продолжил:

— Я разделяю вашу личную ненависть к человеку, который столько времени портит нам кровь, но черт с ним, в конце концов! На карту поставлена наша победа! — Он встал и пошел в глубь кабинета. — Разоблачите отряд штурмбанфюрера Занге… Исчезновение Млынского станет известно, и нам помешают перебросить резервы… Что мы выиграем? Я уверен, он не уйдет от нас… А сейчас все внимание Занге к дороге. Только его отряд в эти короткие сроки обеспечит нам ее безопасность. Первый эшелон танковой армии вышел четверть часа назад…

Лагерь отряда «За Родину». На поляне быстро выстраивается рота «партизан». Дозорные вскакивают в седла и, настегивая коней, скрываются в лесу. Возле домика, в котором разместился штаб отряда, расхаживают парные отряды автоматчиков. Ерофеев снимает с лошади вещевой мешок и окатку, взваливает их па себя. Полищук подходит к своей лошади. К нему обращается Ерофеев:

— Ну, Сашка, мне пора идти, подсоби.

Полищук поправляет ему на плечах тяжелый вещмешок и говорит:

— Будь здоров, Ерофеич!

На поляне звучит голос командира роты:

— Рота, равняйсь, смирно!

Полищук кричит вдогонку старому солдату:

— Ерофеич, ты только рот не разевай!

— И ты не зевай, Сашка. — Ерофеев пошел к домику.

Млынский, внимательно следивший из штаба в окно за тем, что делается во дворе, увидел приближающегося к домику Кляйна и отошел от окна.

В штаб входят Кляйн и Занге-Григорьев. Кляйн, взглянув на Млынского, говорит:

— Тревога оказалась ложной, товарищ полковник, но дыма без огня не бывает. Поэтому в дорогу с отрядом пойдет лейтенант Григорьев, а я со своими людьми провожу вас до застав отряда «Россия». Береженого бог бережет.

Занге приложил руку к фуражке и, обращаясь к Кляйну-Высокому, докладывает:

— Товарищ командир, все в порядке, разрешите выступать.

— Выступайте.

Занге круто поворачивается к двери и, взглянув на стоящего возле нее Млынского, говорит:

— До свиданья, товарищ полковник. Надеюсь, мы скоро увидимся.

Млынский отвечает:

— Ни пуха ни пера. К дороге вас выведет старшина Полищук.

Занге приложил руку к козырьку, прищурил глаза и, ехидно посмотрев на Млынского, выдавил: «Спасибо». И вышел во двор. Он подошел к выстроившемуся отряду и скомандовал:

— Налево шагом марш!

Отряд, повинуясь команде Занге, двинулся из лагеря.

Кляйн обращается к Млынскому:

— Разрешите, товарищ полковник, сделать мне последнее распоряжение перед выходом.

— Да, пожалуйста.

Кляйн уходит.

Когда Млынский и разведчики остались в доме одни, Охрим Шмиль сказал Млынскому:

— Иван Петрович, только что по радии получен приказ— вас арестовать и доставить Вольфу.

Сидевший за столом Горшков вскочил и схватил оружие. Млынский взглянул на него и строго сказал:

— Спокойно, Леня! Значит, сработало.

В этот момент в штаб входит Амелин с автоматом и предлагает Горшкову сыграть в карты.

Горшков, не отвечая Амелину, запел:

— «Ой ты, Галю, Галю молодая! Пидманули Галю…»

— Сыграем, что ли?.. — повторил Амелин.

— Давай, — лениво отозвался Горшков.


Бригаденфюрер Вольф у рации сам диктовал шифровальщику:

— «Штурмбанфюреру Занге. Срочно. Отряду немедленно выдвинуться к дороге, указанной Млынским. Полковника и его людей под надежной охраной, обеспечивающей якобы его безопасность, тайно от всех…»

Занге читал шифровку Кляйну:

— …«от всех» подчеркнуто… «доставить на базу отряда. В случае исключительных обстоятельств или попытки к бегству уничтожить. Вольф».

Кляйн вытянулся, щелкнув каблуками.

— Разрешите мне доставить полковника Млынского.

— Действуйте, гауптштурмфюрер! Возьмите Охрима Шмиля, он заряжен Вольфом на Млынского…


На опушке лежат Бондаренко, Хват и Алиев, в бинокль следивший за железной дорогой. Вдоль опушки бойцы отряда маскировали свои позиции.

Из-за поворота показался паровоз, который тащил за собой бесконечный состав открытых платформ с танками под брезентом. Впереди, как полагается, катились платформы со шпалами, позади — с зенитными пулеметами.

Опустив бинокль, Алиев сказал:

— Второй эшелон прошел…

Хват взглянул на часы.

— В восемнадцать тридцать… — Он сделал запись в блокноте.

Бондаренко, тоже смотревший в бинокль, с досадой сказал:

— Эх, рвануть бы!.. Такая цель!

— Значит, начальство видит цель покрупнее, — заметил, усмехнувшись, Алиев. — Приказано эшелоны не трогать.

Хват, закончив записывать в блокноте длинные колонки цифр, сказал:

— Пора бы этим хреновым войскам Высокого быть на месте.


Лежавшие за кустами орешника, на наблюдательном пункте, Бейсамбаев, Лукьянов и сержант Николай внимательно наблюдают за дорогой. Видно передвижение отряда, который возглавляет Занге.

Бейсамбаев поворачивается к Лукьянову, оба встают и уходят в глубину леса. На наблюдательном пункте — сержант Николай.

Бейсамбаев поручает Лукьянову передать распоряжение перекрыть дороги.

— Есть! — ответил Лукьянов и направился к расположившимся на поляне красноармейцам.

Бейсамбаев снимает трубку полевого телефона, вызывает штаб отряда Млынского, докладывает:

— Отряд Высокого вышел из лагеря.


Комиссар Алиев быстро встает; прочитав полученную телефонограмму, подходит к Хвату, возле которого — Ирина Петровна. Хват спрашивает:

— Новости есть?

— Да, есть. Отряд Высокого вышел из леса.

Хват, поднявшись, твердо говорит:

— Так, теперь приказ полковника вступает в силу, надо собирать людей.

Алиев. Давай, Виктор Сергеевич.

Ирина Петровна обращается к Хвату:

— От Ивана Петровича ничего не слышно?

— Пока нет. У вас усталый вид, вы бы отдохнули, доктор. Ночью возможен бой.


В штабе отряда «За Родину» Млынский, расхаживая по комнате, обдумывал сложившееся положение. Горшков, играя с Амелиным в карты, напевал: «Ой ты, Галю, Галю молодая! Пидманули Галю…»

По лагерю идут, направляясь к штабу, Алик и Кляйн-Высокий. Кляйн, возбужденный, дает Алику последние указания.

Млынский через окно видит их, поворачивается к своим разведчикам и делает условный знак рукой. Шмиль переглядывается с Ерофеевым. Горшков, продолжая играть в карты и напевать «Ой ты, Галю, Галю…», в свою очередь переглядывается с ними.

Млынский отходит от окна в глубину комнаты. Шмиль встает. Остальные остаются на местах. В штаб входят Алик и Кляйн.

Горшков продолжает петь: «Ой ты, Галю, Галю молодая!..»

Кляйн взглянул Млынскому в лицо и сказал:

— Товарищ полковник, можно выступать.

Горшков в этот момент выхватывает пистолет и бьет им Амелина по голове, выкрикивая при этом:

— Ты что мухлюешь, гад?

Шмиль ударяет Алика ладонью по горлу. И тот, взмахнув руками, падает на пол.

Ерофеев направил пистолет на Кляйна.

— Руки вверх!

Кляйн в растерянности поднимает руки. Млынский обезоруживает его. Кляйн пытается опустить руки, но Ерофеев ткнул ему пистолетом в грудь, крикнул: «Руки!» Кляйн, поднимая высоко над головой руки, спрашивает:

— Что это значит, товарищ полковник?

— Ерофеев. Тихо!

Млынский поправил пистолетом свою фуражку, потом нацелил его на Кляйна и твердым голосом сказал:

— Вы сейчас выйдете на крыльцо, Высокий, и скажете своим людям, что до заставы будете провожать нас только вы и Шмиль.

— А если я откажусь, что вы будете делать?

— Развалю до задницы, сука! — громко воскликнул Ерофеев.

Лицо Кляйна перекосилось. Он вздрогнул, но быстро овладел собой и в сопровождении Шмиля вышел на крыльцо.

«Партизаны» подразделения, выделенного для сопровождения Млынского, увидев на крыльце Кляйна, за спиной которого стоял Охрим Шмиль, быстро повернулись к нему. Кляйн сдавленным голосом выкрикнул:

— Отставить!.. С полковником пойдем мы только двое — я и Шмиль.

Взвод, собранный Кляйном, расходится. Некоторые солдаты бросают реплики. Среди них четко слышится:

— Что он нас путает. Меняет команды, подхалимничает перед полковником.


Кляйн и Шмиль возвращаются в штаб. Млынский подходит к окну. Кляйн садится недалеко от него и говорит:

— Ну, что же дальше? Надеюсь, вы не самоубийца, полковник? Мои люди разнесут эту избушку в два счета. Сложите оружие. И я даю слово солдата, что гарантирую вам жизнь.

Млынский строго взглянул на него.

— А я вам ничего не гарантирую, гауптштурмфюрер Кляйн. Встать! Это вам не с детишками воевать, скотина!

Алик, поднявшись, сильным ударом ноги в живот отталкивает Шмиля в сторону. Млынский метнулся к нему, но Алик успевает выпрыгнуть из окна.

Млынский и Горшков стреляют в Алика.

Ерофеев прикладом автомата сбивает Кляйна с ног и связывает его.

Шмиль выбегает из штаба. Млынский кричит ему вслед:

— Охрим, к рации! Мы прикроем!.. — Взглянув на Горшкова, скомандовал: — Леня, давай! — А сам с силой нажал на спусковой крючок автомата.

Пришедшему в себя Амелину удается выскользнуть из штаба. Шмиль пробирается к узлу связи, где находится рация.

Алик с Рукосуевым короткими очередями из автомата бьют по окнам штаба. Вдруг Алик вскрикивает:

— Бежим быстрее к рации, к рации!

Оба, укрываясь за соснами от выстрелов Горшкова и Ерофеева, устремляются вслед за Шмилем.

Разгоряченный Шмиль вбегает в помещение узла связи и дает длинную очередь по рации и сидящим возле нее радистам. Вбежавшие Алик и Рукосуев убивают Шмиля.


Недалеко от штаба у коновязи стоят лошади. Млынский, увидев их, говорит Горшкову:

— Пробирайся к лошадям, мы с Ерофеичем тебя прикроем.

На него зло глядит лежащий на полу связанный Кляйн.

Ерофеев, услышав это, передает Млынскому несколько гранат.

Горшков осторожно открывает дверь. Но автоматные очереди прошивают ее насквозь. Горшков с силой захлопывает дверь и через окно стреляет по наступающим лже-партизанам. Млынский забрасывает их гранатами. Ерофеев передал ему еще несколько гранат:

— Иван Петрович, возьми, твоя доля, — и взглянул на Горшкова.

— Ну, Горшок, рискни. А мы — за тобой.

Горшков подполз к двери и снова стал ее открывать.

Лжепартизаны изрешетили ее. Млынский мгновенно оценил обстановку.

— Леня, назад! Забаррикадируй дверь!

Горшков и Ерофеев быстро подтащили скамейку, стол и плотно приставили их к двери.


У коновязи пытаются вырваться перепуганные лошади.

Лжепартизаны, то ложась, то вскакивая, ведя беспрерывный огонь по штабу, приближаются к нему. Млынский, Горшков и Ерофеев ведут стрельбу из всех окон. Млынский кидает противотанковую гранату. Она взрывается. Вслед за ним забрасывают немцев гранатами Горшков и Ерофеев.


Алик, стреляя на ходу, подбегает к Рукосуеву.

— Прикрой меня, я проберусь к лошадям. Нужно сообщить Занге.

— Давай быстрее, — ответил Рукосуев и вместе с Колосовым и группой немецких солдат стреляет по избушке, прикрывая отход Алика.

Алик прячется за дерево, отползает назад, к коновязи, быстро отвязывает одну из лошадей и вскакивает в седло. Из штаба стреляют по Алику. Но он на коне, делая крутые зигзаги, скрывается в лесу.

Млынский и Горшков меняются местами у окон. Млынский, увидев приближающихся врагов, кричит Горшкову:

— А ну, Леня, давай наверх!

— Есть! — отвечает Горшков и с ручным пулеметом и гранатами взбирается на чердак.


Рукосуев, укрываясь за деревом, кричит:

— Эй, вы, сдавайтесь, а то спалим живьем!

Ерофеев бросает через окна в немцев гранаты и дерзко отвечает:

— Держи в обе руки!..

Несколько наседавших солдат падают мертвыми. Раненые отползают назад, оставшиеся в живых продолжают с яростью атаковать штаб.


Млынский стреляет, перебегая от одного окна к другому. Его, часто меняя позиции, огнем поддерживает Ерофеев. С чердака бьет длинными очередями из пулемета

Горшков. На какое-то мгновение атака лжепартизан ослабевает. Но, перегруппировавшись, они под командованием Рукосуева с новой яростью бросились на штурм дома.

Рукосуев бьет по крыше штаба зажигательными пулями. Крыша вспыхивает факелом рядом с Горшковым. Загорается чердак. Дым… Гарь… Становится трудно дышать… Пули решетят стены, дверь… Шальная пуля убивает Кляйна. Млынский и Ерофеев бросают гранаты… Задыхаясь в дыму, продолжает стрелять с чердака Горшков…


Навстречу скачущему Алику выбегает сержант Мгеладзе.

— Стой! Стой, говорю! Стрелять буду!

Алик, не обращая внимания на окрик, нахлестывает лошадь, скачет еще быстрее. За ним на лошадях мчатся Мгеладзе и Виктор.

— Стой! — кричит Мгеладзе и нажимает на спусковой крючок автомата. Алик, вылетев из седла, падает рядом с лошадью. Он быстро откатывается в сторону, поднимает автомат и дает очередь по красноармейцам. Виктор, спрыгнув с лошади, бросается на Алика, борется с ним. На помощь ему поспевают старшина Лукьянов и сержант Николай.

Лукьянов крепко скрутил руки Алика.

— Ты куда спешишь, гад? Где полковник?

Алик с нескрываемой злобой ответил:

— Нет вашего полковника Млынского! Все!


Лжепартизаны плотным кольцом окружили штаб. Млынский и Ерофеев, экономя патроны, продолжают отстреливаться и отбиваться гранатами.

— Держись, солдат! — кричит Млынский.

Ерофеев отзывается:

— Живой, Иван Петрович!

Горит чердак… Горшков стреляет длинными очередями из ручного пулемета.

По окнам штаба ведут придельный огонь Амелин и Рукосуев.

Выронив пулемет, с чердака падает убитый Горшков. Пуля пробивает руку Млынского. Пересиливая боль, он продолжает отбиваться гранатами…


Вынырнув неожиданно из леса, с криками «ура», стреляя на ходу, бегут советские солдаты. Длинной очередью старшина Лукьянов сражает наповал Рукосуева. От метких выстрелов Виктора падает у деревьев убитый Амелин. Падают как подкошенные лжепартизаны. Следом за Лукьяновым и Виктором бегут другие красноармейцы.

Над поляной раздается могучее русское «ура».

Уничтожая врагов, советские солдаты во главе с Бейсамбаевым пробиваются к штабу. Среди них впереди — Лукьянов, Мгеладзе, Виктор. Они подбегают к объятому пламенем дому, выбивают дверь и вытаскивают задыхающихся Млынского и Ерофеева.

На поляне перед домом они бережно кладут на плащ-палатки спасенных товарищей. Млынского поддерживают Бейсамбаев и Лукьянов, Ерофеева — Виктор и Мгеладзе. Бейсамбаев, внимательно глядя на Млынского, окликает его:

— Товарищ командир, товарищ полковник!

Млынский медленно открывает слезящиеся глаза и прерывистым, слабым голосом спрашивает:

— Бейсамбаев, ты?

— Я, я, товарищ командир.

— Что у Алиева?

Бейсамбаев четко отвечает:

— По рации передали — составы идут.

Млынский скупо улыбнулся и проговорил:

— Значит, сработало…


Поляна, расположенная в низине, недалеко от железной дороги, еще была одета утренним туманом. Из него выходили люди Занге с оружием в руках. Шли рассредоточенной цепью. За ними наблюдали Хват, Алиев и Бондаренко со своей ротой. Люди Занге медленно приближались…

Занге тоже следил за ними, привстав на одно колено. Когда передняя цепь дошла до позиций отряда, он вынул из кобуры пистолет и, взмахнув им, поднялся. И тотчас же поднялись его солдаты, находившиеся в укрытиях, и вместе с подошедшими бросились вперед…


…На поляне шел бой с лжепартизанским отрядом Занге. Гремели взрывы гранат, и стук пулеметов сливался с треском автоматных очередей. Самый яростный удар был направлен на роту Бондаренко, которая прикрывала выход из леса к железной дороге. Здесь дело доходило до рукопашной.

Бондаренко, отбросив автомат, у которого кончились диски, отстреливался из пистолета.

Неподалеку короткими очередями бил по немцам Хват.


Бой окончен. Отряд лжепартизан разгромлен. К Хвату подходит Полищук и докладывает:

— Товарищ майор, среди убитых и взятых в плен бандитов Занге не обнаружен. Ему, видимо, удалось бежать.

В яме под вывороченной взрывом сосной радистка передала Алиеву наушники рации.

— Млынский, товарищ майор!

— Ай молодец! — улыбнулся Алиев.

Пули свистели, взбивали фонтанчики песка по кромке ямы. Алиев прижал наушники руками, привалился к осыпавшейся стенке.

— Иван Петрович! — закричал он в микрофон. — Слышу! Ждем тебя, дорогой!.. — И улыбнулся Ирине Петровне, которая здесь же делала перевязку бойцу…


Генерал Кемпе вошел в кабинет фон Хорна. Здесь были Вольф, Шварценберг и Крюгер, убиравший подносик с опустевшими чашечками из-под кофе.

— Господин командующий! — доложил с порога Кемпе. — Части 3-й танковой армии полностью передислоцированы на юг.

— Превосходно, Кемпе, — устало сказал фон Хорн.

Вольф подошел к столу.

— Прошу заметить, господин командующий, что за время переброски танковой армии на магистрали не было ни одного инцидента. Значит, действия партизан полковника Млынского парализованы штурмбанфюрером Занге.

— Поздравляю вас, Вольф, — сказал фон Хорн. Он откинулся в кресле, тихо добавил: — А сейчас я прошу оставить меня одного, господа. До начала русского наступления остаются считанные часы…


Моросил мелкий дождик. К штабу фронта на окраине городка подкатили два «виллиса», крытых брезентом, и «Додж» с автоматчиками охраны.

Все машины были выпачканы болотной грязью и тиной. В таком же состоянии были сапоги и полы шинелей генералов Ермолаева, Елисеева, Садовникова и Свиридова, которые вышли из машины и направились к штабу.

На крыльце Ермолаева встретил начальник штаба фронта.

— Вас срочно по ВЧ вызывает Ставка, товарищ командующий, — доложил он.

Не задерживаясь, Ермолаев прошел в свой кабинет к аппарату.

— Генерал Ермолаев слушает!.. Так точно, товарищ Сталин! Я лично проверил… Благодарю вас, товарищ Сталин! — И, медленно опустив телефонную трубку, сказал генералам: — Ну, Ставка дает нам приказ начать. Поздравляю вас с этой долгожданной минутой, товарищи!


Медленно поднимались стволы тяжелых орудий.

И мощный грохот потряс и землю и воздух.

Ударила тяжелая артиллерия.

Гвардейские минометы «катюши» залп за залпом посылали врагу огненные гостинцы.

Взлетели и прошли на бреющем полете тяжелые от смертоносного груза бомбардировщики.

Ломая кусты и мелкие деревца, через болота двинулись танки, за ними россыпью побежала пехота.

Началось мощное наступление советских войск…


Млынский махнул рукой Алиеву. Тот крутанул рукоятку машинки — и взрыв швырнул паровоз под откос. За ним, налезая друг на друга и разваливаясь, потянулись вагоны…


Разбитые немецкие части, отступая, шли непрерывным потоком по улицам города.

Навстречу с трудом пробиралась легковая машина. В ней был Занге.

На площади, у здания штаба, солдаты грузили в машины материалы канцелярии. Занге проехал мимо.

Машина остановилась у бывшей гостиницы, где размещалось гестапо. Занге вышел. Вид у него был такой же помятый, как тогда, когда он бежал от партизан у Рындинского моста. Он поднялся по лестнице, едва протиснувшись между стеной и тяжелым сейфом, который тащили вниз.


В приемной Вольфа все было по-прежнему. Люди ждали приема, и адъютант вежливо и спокойно отвечал по телефону:

— Извините, господин комендант, но бригаденфюрера Вольфа нет. К сожалению, я не знаю. — Увидев Занге, он положил трубку и преградил ему дорогу. — Прошу прощения, но…

— Идите к черту! — рявкнул Занге, отстранил его и вошел в кабинет.

В тишине и полумраке Вольф слушал музыку. Исподлобья он посмотрел на Занге.

— Вольф, я спасся чудом… — сказал Занге, остановившись посреди кабинета. Вольф промолчал. — Я ехал сюда с одной мыслью: как это могло случиться? Почему мы бежим?

— Русские наступают. Ты что, не слышал об этом еще?

— Но ведь мы знали об их наступлении. Ждали его…

— Мы ждали, — Вольф выключил музыку, — на юге, а они ударили в центре, в обход укрепленной зоны, через болота… Наши резервы увязли на юге. Дороги взорваны партизанами и отрядом Млынского. Он провел нас, как школьников, Занге, и ты упустил его…

— Я сделал все, — устало произнес Занге, — все, что только в человеческих силах…

— Меня вызывает рейхсфюрер Гиммлер, — сказал, поднимаясь, Вольф. — Ты полетишь со мной. И молись по дороге богу, чтобы ты не пожалел о своем чудесном спасении…

Отрад полковника Млынского глухими лесными проселками вышел к государственной границе. На случайно уцелевшем пограничном столбе был прибит металлический щит с надписью по-немецки: «Берлин — 653 км».

Отряд с развернутым знаменем был выстроен на поляне. Млынский с только что полученным орденом Ленина и другими наградами на груди медленно шел вдоль строя, вглядываясь в лица бойцов. Чуть приотстав от него, шел комиссар Алиев.

В строю стояли Ерофеев, Полищук, Бондаренко, Бейсамбаев, Ирина Петровна, Хват, Сокирко, Мгеладзе…

Немного в стороне отдельной группой стояли те, кто оставался: дед Матвей с орденом Красной Звезды, на который он. невольно косился; рядом — Алеша с медалью «За отвагу», Маша и Наташа, в накинутой на плечи шинели, смотревшая только на своего Семена. Здесь же был провожавший отряд секретарь обкома Семиренко.

Млынский остановился около них и, грустно улыбнувшись, сказал:

— Ну вот… Пришло время прощаться… Наташа, желаю тебе сына, такого же верного и смелого, как твой Бондаренко. А дочка будет — невеста Мишутке… Сватать приеду. Ну вот… слезы… А помнишь, мичман Вакуленчук говорил: «Храбрый ты парень, Наташа»?

— Помню… Все помню… До свиданья, Иван Петрович…

Млынский молча Смотрел на деда Матвея, который с трудом держался, кусая губы. Наконец дед произнес:

— Пусть хранит тебя бог, Иван Петрович, хотя ты в него и не веришь…

— Может, с нами пойдешь, Матвей Егорович? Не передумал? — спросил его Млынский.

— Нету времени у меня ходить по гостям, дома эвон сколько дел… Ты иди, не сомневайся, мы, как на фронте, не подведем, верно, Алешка?

— Ты уж дождись меня, дед, — сказал, обнимая старика, Млынский.

— Постараюсь…

Семиренко снял свою саблю и, поцеловав, протянул ее Млынскому.

— Вот… Возьми. Мне она теперь не понадобится…

— Ты что, Николай Васильевич?

— Если бы Григорий Иванович Котовский знал, в какие руки я ее передаю, он бы одобрил. Возьми. В верные руки даю, потому без сомнений. Бери, оружие это, а для меня война уже кончилась. Нам вот с дедом теперь мастерок и топорик хороший бы плотницкий…

— Вот это подарок! Спасибо, сохраню. Дай-ка я тебя поцелую, дружище…

Они обнялись и троекратно поцеловались.

Следом за Млынским со всеми прощался Алиев…

— Удачи вам, комиссар, — пожелал Семиренко.

Млынский вышел на середину строя.

— Товарищи! — Он поправил непривычную для него саблю. — Ставка Верховного Главнокомандующего поручила нам особо важное задание. Выполнять его будем на территории сопредельных нам государств. Мы идем к полякам, чехам и словакам как братья. Мы идем помочь им скинуть ярмо фашизма. Помните: вы бойцы регулярной Красной Армии! С честью несите это гордое звание! Мы уходим, и вместе с нами, в наших сердцах идут наши дорогие товарищи, павшие за наше правое дело!.. Смерть фашизму! Свободу народам! Вот наше знамя!..

Млынский и Алиев стоят перед отрядом. Млынский посмотрел на Бондаренко и, улыбнувшись, сказал:

— Ладно, Бондаренко, выйди из строя…

Бойцы засмеялись дружно и весело.

Бондаренко и Наташа кинулись друг к другу, замерли в крепком объятии…

Млынский встретился взглядом с Ириной Петровной, она улыбнулась ему.

— Отряд, смирно! — весело скомандовал Млынский. — Напра-аво! С песней шагом марш!

Отряд зашагал, и взвился над строем звонкий голос запевалы. Бойцы проходили мимо Семиренко и деда Матвея. Дед, как и Семиренко, приложил руку к козырьку фуражки, словно принимая последний парад.

Млынский оглянулся: Бондаренко с трудом отстранил от себя Наташу и побежал вдогонку за отрядом. Около пограничного столба из строя вышел сержант Ерофеев, озорно улыбнулся, подкручивая усы, достал из кармана мел и поперек щита «Берлин — 653 км» написал: «Ни хрена, дойдем!»

Отряд уходил за границу, унося с собой лихую солдатскую песню.

ФРОНТ В ТЫЛУ ВРАГА

Часть первая

Хроникальные кадры бомбардировок Лондона ракетными снарядами Фау. Разрушенные кварталы, убитые и раненые женщины и дети; госпитали, переполненные жертвами варварских бомбардировок… Пожары в городе и в лондонском порту… Люди в форме осматривают искореженные обломки ракет…

Военные летчики над Ла-Маншем пытаются сбивать летящие ракеты. Тревожные ночи. Женщины, старики и дети прислушиваются в бомбоубежищах к нарастающему вою очередного снаряда…

Голос диктора. «Личное и строго секретное послание от господина Черчилля маршалу Сталину. Имеются достоверные сведения о том, что немцы проводили испытания летающих ракет с экспериментальной станции в Дебице в Польше. Дебица лежит на пути ваших победоносно наступающих войск… Поэтому я был бы благодарен, маршал Сталин, если бы Вы смогли дать надлежащие указания о сохранении той аппаратуры и устройств в Дебице, которые ваши войска смогут захватить после овладения этим районом. 13 июля 1944 года».


На экране — хроникальные кадры: деловая и суровая Москва летом 1944 года.

Голос диктора. «Секретно и лично от премьера Иосифа Виссарионовича Сталина премьер-министру господину Уинстону Черчиллю. Мы хотели бы выполнить Вашу просьбу, изложенную в послании от 13 июля относительно экспериментальной станции в Дебице, если эта станция попадет в наши руки…».


Пасмурный вечер. Моросит мелкий дождик. Отряд полковника Млынского растянулся колонной. Тускло поблескивают мокрые каски солдат и оружие. В середине, колонны лошади тянут несколько крытых фур. Ноги лошадей и солдат скользят по размокшей глине. Рядом с одной из фур шагает капитан медицинской службы Ирина Петровна Быстрова.

Млынский обгоняет колонну верхом. Поравнявшись с Ириной Петровной, бросает поводья Ерофееву, слезает с седла и обращается к идущим девушкам:

— Здравствуйте, девушки!

— Здравствуйте, товарищ полковник! — отвечают все, кроме бойкой рыжеволосой радистки Кати Ярцевой. У той свое приветствие:

— Здравия желаем, Иван Петрович! — И глаз у нее голубой, нахальный. — Почаще бы к нам заглядывали. Всегда рады вас видеть.

— Спасибо, Катя, — улыбается Млынский. — А вот рацию оставлять не следует.

— Она тут, рядышком, товарищ полковник… В фургоне.

— На переправе ни на шаг от рации, сержант, — говорит строго Млынский и подходит к Ирине Петровне. — Вероятно, без бои не обойдется. И братьям полякам помочь придется. Как переправитесь, разверни полевой медпункт.

— Ты устало выглядишь, Иван…

— Ничего…

Они прошли вперед, а Ерофеев, не слезая с коня, выговаривает Кате Ярцевой:

— Ты что язычок распускаешь? И не таращь на меня свои — бесстыжие буркалы — бесполезно!

— Катя покорно, опускает глаза и говорит смиренно:

— Прости, Ерофеич, как-то я не подумала…

— Вот то-то.

— Неужели совсем уже бесполезно? — спрашивает с сожалением Катя.

— Тьфу, чертова, девка! — в сердцах ругается Ерофеев и, хлестнув коня, отъезжает, провожаемый дружным смехом.


Вдоль колонны навстречу ее движению галопом мчатся трое: старшина Полищук, девушка лет шестнадцати и паренек в конфедератке и с немецким автоматом за плечами.

— Товарищ полковник! — докладывает Полищук. — Связные от польских партизан.

— Ванда Милевская! — докладывает, лихо спрыгнув с лошади, девушка. — Из отряда «Варшава».

— Станислав Дановский, — подходит к полковнику парень.. — Отряд «Костюшко». Швабы атакуют наш отряд на том берегу Сана, южнее Сталевой Воли…

— Ерофеич! Хвата срочно ко мне!

Млынский достает из планшетки карту. Полищук растягивает над ним плащ-палатку.

— Это здесь, — показывает Станислав на карте.

— Ясно. Часок продержитесь, и мы подойдем.

— Есть!

— Отряд «Варшава», — сообщает Ванда, — прикрывает левый фланг коридора. Плавсредства сосредоточены около села Пшедоба.

— Значит, не сгинела Польша, — улыбается Млынский.

— Не сгинела и не сгинет, пан полковник! — горячо говорит Станислав.

— За нашу и вашу свободу, товарищи! — отвечает Млынский.


Дождь перестал. Из-за туч иногда проглядывает, луна, и тогда на реке видны лодки. Слышен плеск весел и приглушенные команды. В стороне изредка взлетают ракеты, и оттуда доносятся тревожащие ночь пулеметные очереди.

Фуры, тачанки, лошадей и легкие орудия переправляют на плотах. У берега солдаты спрыгивают с плотов в воду и переносят на руках ящики с боеприпасами, помогают лошадям вытащить на берег тяжелые фуры и орудия.

Командир роты Бейсамбаев и старшина Коваленко переносят на руках через прибрежную полосу воды Ирину Петровну. Другие солдаты — Катю Ярцеву и остальных девушек. Несут с шутками и уже на твердой земле опускают не сразу.

Высадив людей на западном берегу, лодки и плоты возвращаются обратно.

— Старший лейтенант! — приказывает Млынский Бондаренко. — Прикройте своей ротой правый фланг переправы! Займите старые окопы!


В ту же ночь по шоссе двигалась колонна немецких танков.

Впереди — открытая легковая машина с эсэсовскими офицерами и охраной. Рядом с водителем — штурмбанфюрер Занге.

Регулировщик с бляхой фельдполиции на шее светящимся жезлом указывает поворот, и машина съезжает с шоссе на проселочную дорогу. Следом за ней один за другим скатываются шесть танков.

На западном берегу реки полковник Млынский наблюдает за переправой. Стало заметно светлее. В бинокль видно, что рядом с последними лодками плывут, держась за борта и подняв над головой оружие, солдаты. Впереди — старшина Полищук. Река широкая. Ветер и течение гонят лодки в сторону от переправы.

— После такой купели по сто граммов положено, — говорит Ерофеев.

— Не завидуй, Ерофеич, — усмехается майор Хват, — Успели б штаны обсохнуть…

Кроме Ерофеева и Хвата на пригорке рядом с Млынским — командир польского партизанского отряда Милевский и Ванда. Млынский опускает бинокль.

— Ах молодцы! Товарищ Милевский, я думаю, через полчаса вы сможете начать отвод ваших людей.

— Есть!

— Передайте партизанам нашу сердечную благодарность.

— Дзенькую, товарищ полковник. Мы считаем за честь вместе с вами сражаться за свободу наших народов.

Последние лодки приткнулись к берегу.

Комиссар отряда Алиев, поднявшись к Млынскому, докладывает:

— Последний эшелон закончил переправу, товарищ полковник. Потерь нет.

— Отлично! Управились почти на час раньше, чем запланировано. Чья инициатива, Гасан, вплавь через реку?

— Старшины Полищука.

— Ах морская душа… Объявить благодарность!


В этот момент разорвался первый снаряд. Он упал с большим недолетом. Второй и третий разорвались ближе…

— Танки! — донесся чей-то крик. И его как эхо подхватили разноголосо: — Танки!.. Танки!..

Млынский видит, как от темного лесного массива отделились едва различимые в предрассветном сумраке немецкие танки и поползли к переправе, изредка стреляя на ходу. От переправы мимо них пробегают бойцы и занимают оборону по краю оврага, по которому движется основная часть отряда.

Один из снарядов разрывается недалеко от медпункта.

Старшина Полищук повис на поводьях, сдерживая заметавшуюся лошадь, впряженную в телегу с ранеными.

— Гранаты и противотанковые ружья к бою! — командует Млынский.

Осколком разорвавшегося снаряда ранит командира польских партизан Милевского.

— Отец! — кидается к нему Ванда.

Полищук и Бейсамбаев подхватывают его и несут к палатке медпункта. Зажимая рану рукой, Милевский говорит сквозь стиснутые зубы:

— Ванда, дочка… Передай мой приказ бойцам: держаться! Иди, родная… иди…

Млынский бежит к медпункту. Ерофеев не отстает от него ни на шаг.

Их обгоняют несколько солдат с противотанковыми ружьями, спешащие на позиции, которые занимали польские партизаны.

Мелькает Полищук со связкой противотанковых гранат.

Бейсамбаев у палатки медпункта спокойно набивает патронами автоматный диск…


Млынский стремительно входит в палатку и застывает на пороге.

Керосиновые лампы — одна из них подвешена к потолку, а две другие держат в руках солдаты с марлевыми повязками на лицах — освещают палатку и стол, накрытый окровавленной простыней. Ирина Петровна oпe-рирует Милевского. Работает спокойно и четко. Ей ассистирует пожилая медсестра. Повернув на секунду лицо, закрытое маской, Ирина Петровна снова склоняется к Милевскому.

— Зажим! — коротко говорит она. — Еще!.. Коагулятор…

Близкий разрыв снаряда колыхнул палатку, комья земли забарабанили по брезенту, но никто даже головы не поднял.


В наспех отрытых окопчиках рядом с польскими партизанами заняли оборону советские бронебойщики, выставив навстречу танкам длинные стволы противотанковых ружей.

Сержант Косых наводит ружье на надвигающийся танк. Пулеметы танка ударили по окопчику, и пули взбили фонтанчики земли, запорошившей глаза сержанту.

— Ничего… Сейчас…

Из другого окопчика грохнуло противотанковое ружье — и один из танков завертелся на месте с подбитой гусеницей.

— Браво! — крикнул поляк.

Косых протер наконец глаза.

— Сейчас наш выход. Так… — Он выстрелил, однако танк продолжал неумолимо надвигаться на окопчик…

Но вот за башней его взвился сначала едва приметный дымок, потом он стал черней и гуще, показалось пламя, и танк остановился. По танкистам, выбравшимся из люков, открыли из винтовок огонь партизаны…

— Понятно? — улыбнулся Косых соседу-поляку.

Однако остальные четыре танка продолжали рваться вперед. Укрываясь за их броней, приближались к окопам эсэсовцы. Один из танков по берегу Сана рвался в направлении палатки медпункта…

…Из палатки вынесли Милевского. Осторожно уложили на подводу. Он слабо улыбнулся Ванде.

Вышедшая следом Ирина Петровна, так и не снявшая окровавленного халата, остановилась растерянно. Со склона оврага, на котором стояла палатка, танков не было видно, но рев их моторов и лязг гусениц слышались где-то совсем близко.

Млынский оглянулся, увидел Ирину Петровну, взбирающуюся к нему по откосу оврага. Она подошла, опустилась на землю. Улыбнулась чуть виновато.

— Прости… Ноги как ватные… Страшно…

— Ну-ну, Ирина, по-моему, там в палатке было страшнее, — ответил Млынский, дал короткую очередь и добавил: — Свертывай медпункт и уходи…


Ерофеев, пробравшись по краю оврага, видел, как навстречу надвигающемуся танку метнулась фигура человека в тельняшке, как первая граната взорвалась с недолетом, не причинив стальной махине вреда… Вторую старшина Полищук метнул, когда танк был совсем уже рядом. Взрывной волной старшину отшвырнуло к обрыву. Моряк с трудом поднялся, но, потеряв равновесие, рухнул с обрыва в реку. И следом туда же сполз потерявший управление танк.


Когда совсем рассвело, все вокруг накрыл густой и плотный, белый, как молоко, туман.

Отряд полковника Млынского втягивался в буковый лес. Туман медленно полз между могучими стволами деревьев. Видно было не дальше десяти-пятнадцати шагов.

Шли молча, только слышались топот сапог, фырканье лошадей, скрип колес и редкий лязг оружия или саперной лопатки.

Ирина Петровна крепко спала в телеге, свернувшись калачиком в ногах у раненых. Даже сильная тряска не могла ее разбудить.

Алиев, дождавшись на обочине Млынского, зашагал рядом.

— Вот и первое боевое крещение на польской земле, Иван Петрович…

— Проклятые танки. Откуда они взялись?

— Или разведка ошиблась, или немцы их подбросили…

— Вот именно: или… Или нас обнаружили, или они здесь что-то тщательно охраняют… Старшина Полищук погиб.

— Ах ты!.. Как это случилось?

Шедший позади полковника Ерофеев сказал:

— А он гранату ему прямо в рыло сунул. Ну, взрывом его… и в реку, а там — течение и не видать ни черта… Моряк и отдал душу водяному богу…


Над полем, где недавно шел бой, тоже стлался густой туман, который чернили дымом догоравшие танки.

По реке плыли остатки разбитых плотов.

Проводив их взглядом, пока они не скрылись в тумане, Занге спустился к реке.

— Где он? — спросил Занге обершарфюрера.

— Прошу сюда, штурмбанфюрер. Осторожнее — тут коряги…

На песчаной отмели, по пояс в воде, лежал старшина Полищук. Окровавленная тельняшка его была разорвана, одна рука неестественно вывернута.

Занге склонился над ним, внимательно вглядываясь в лицо раненого.

— Не может быть…

Полищук чуть шевельнулся, застонал и открыл глаза.

— Полищук, — позвал его Занге. — Ты узнаешь меня? — Занге снял фуражку. — Теперь узнаешь? Ты — Полищук, верно?

Моряк с трудом приподнялся, плюнул Занге в лицо и, мертвый, медленно погрузился в воду.


Берлин. Вечер. На окнах в кабинете рейхсфюрера СС Гиммлера опущены шторы. Свет настольной лампы отражается в стеклышках гиммлеровского пенсне.

— Фюрер приказал увеличить производство «оружия возмездия», Вольф…

Сидевший напротив Гиммлера группенфюрер СС Вольф слушал внимательно.

— Для строительства новых подземных заводов и полигонов вы можете брать из концентрационных лагерей столько рабочей силы, сколько вам нужно. Дело должно быть поставлено так, чтобы никто не подозревал о том, что там происходит. Все подступы к вашим объектам для агентуры противника необходимо намертво перекрыть. Есть данные, что русские делают отчаянные попытки проникнуть в тайну «оружия возмездия». Этого нельзя допустить, Вольф.

Запищал зуммер селектора.

— Слушаю, — отозвался Гиммлер.

— Шесть эскадрилий бомбардировщиков типа «Ланкастер» — над Ла-Маншем. Курс — юго-восток.

Гиммлер молча кивнул и поднялся. Погасив настольную лампу, он подошел к окну, поднял штору. За толстыми стенами взвыли сирены воздушной тревоги.

— После войны… — проговорил глуховато Гиммлер, — она ведь когда-нибудь кончится… миру будет диктовать свою волю тот, кто будет владеть новым оружием. Мы опередили англосаксов по меньшей мере на десять лет. Правда, я боюсь, чтобы нас не опередили русские. Мы затратили миллионы, заставили работать тысячи лучших ученых, конструкторов, инженеров, сотни тысяч рабочих, создали заводы, лаборатории, испытательные полигоны… Как ты думаешь, сколько бы заплатили англичане или американцы за весь наш опыт, за специалистов, расчеты, чертежи и лаборатории, а?

Вольф благоразумно молчит.

— Этому цены нет, Вольф, — сам отвечает на свой вопрос Гиммлер. — Нет цены…


На улицах оккупированного Кракова малолюдно и тихо. Изредка проедет военная машина, протопает по мостовой фашистский патруль, и снова тихо. Над воротами старого королевского замка «Вавель» свисает полотнище гитлеровского флага.

Тишину неожиданно разрывает треск мотоциклов.

В сопровождении мотоциклетного эскорта по улицам стремительно мчится «Хорьх». Часовые у ворот крепости вскидывают винтовки на караул.

«Хорьх» тормозит. Выскочивший оберштурмфюрер распахивает заднюю дверцу.


…На черном полированном столе рядом со старинным чернильным прибором из зеленой яшмы — несколько телефонных аппаратов. Золоченое кресло с высокой спинкой пустует. Тяжелый стальной сейф диссонансом врывается в изящную стилистику дворцовой мебели…

Генерал-полковник фон Хорн стоит у окна. Проследив, как покинувший машину Вольф входит в подъезд, фон Хорн задергивает штору и подходит к столу. В кабинет входит адъютант генерала подполковник Крюгер.

— Группенфюрер Вольф, ваше превосходительство.

— Пригласите… — кивает фон Хорн.

Но Вольф уже в кабинете.

— Хайль Гитлер! — вскидывает он руку.

— Хайль, — как-то вяло отзывается фон Хорн. — Проходите и садитесь, Вольф. Крюгер, принесите нам что-нибудь…

— Слушаюсь. — Крюгер плотно прикрывает за собой двери.

Вольф ждет, когда генерал-полковник займет свое место, и только тогда опускается в кресло.

— Рад снова видеть вас, господин генерал-полковник. Вы неплохо выглядите, честное слово…

— Благодарю, — отвечает сухо фон Хорн. — Чем обязан?..

— Я часто вспоминаю, как мы работали вместе… Совсем недавно… в Белоруссии…

— Да-да… Борьба с советскими партизанами — неблагодарное дело, не так ли? Одни неприятности… И всего за несколько месяцев службы в Берлине вас повысили в звании. Что ж, поздравляю…

Вольф ничего не ответил.

Тихо вошел Крюгер с подносом, на котором стояла бутылка французского коньяка, две рюмки, кофейник и изящные чашечки. Опустив поднос на край стола, он немного подождал, но фон Хорн и Вольф молчали, и подполковник так же тихо вышел из кабинета.

— Я прибыл в Краков, — сказал Вольф, — в связи с чрезвычайными обстоятельствами, господин генерал-полковник. Вам, несомненно, уже доложили о вчерашнем бое в тылу наших войск южнее Сталевой Воли…

— И из-за этой стычки с партизанами так переполошились в Берлине?

— У нас имеются данные, что кроме польских партизан в бою принимала участие воинская часть или целое соединение регулярных войск Красной Армии.

— А вашим людям не померещилось, группенфюрер?

— К сожалению, нет. После боя начальник особой зоны «Величка» штурмбанфюрер Занге узнал найденного в реке раненого, это человек из отряда полковника Млынского.

— Млынского?.. Угу… Если мне не изменяет память. Это тот русский полковник, который нам портил кровь в Белоруссии?

— Я приехал не для того, чтобы сводить старые счеты… Дело гораздо серьезнее. Под угрозой находятся секретные объекты имперского значения! — Вольф достает из портфеля, который принес с собой, бумаги и кладет на стол. — Здесь приказ о необходимости вашего полного содействия…

Генерал-полковник бегло просматривает бумаги.

— Подразделение авиаразведки… Полицейские части… Это я могу вам выделить хоть сегодня, — говорит фон Хорн. — Но бомбардировочную авиацию… танковый батальон и пехотный полк… Прикажете снять их с фронта, который и без того прогибается под непрерывным давлением русских?

— Я не намерен обсуждать приказы верховного командования, господин генерал-полковник. — Вольф поднялся.

Взглянув на надменно стоящего над ним Вольфа, фон Хорн снимает колпачок с автоматической ручки и подписывает бумаги.

— Благодарю, — коротко сказал эсэсовец, убирая бумаги в портфель. — Да, кстати… Ваш бывший заместитель генерал Шварценберг арестован сегодня утром гестапо… за участие в заговоре против фюрера 20 июля. — И, взглянув на фон Хорна, продолжил: — Надеюсь, у вас не будет из-за этого неприятностей, господин командующий? Хайль Гитлер!

Вольф, круто повернувшись, выходит из кабинета.

Фон Хорн некоторое время сидит неподвижно. Потом, не торопясь, берет из ящика несколько конвертов с письмами, встает, наливает рюмку коньяка. Выпив, генерал открывает сейф, достает какие-то документы и подходит к тлеющему камину. Сев в кресло, фон Хорн просматривает пачки бумаг и бросает их в камин. Пламя торопливо и жадно набрасывается на бумагу…


Кремль. Кабинет Сталина. Сталин, раскуривая трубку, ходит по кабинету. За столом сидят несколько военных, президент Академии наук, ученые, наркомы оборонной промышленности и среднего машиностроения. У карты — начальник Генерального штаба Антонов.

Голос диктора. «Личное и строго секретное послание от господина Черчилля маршалу Сталину. Благодарю Вас за Вашу телеграмму от 22 июля относительно Дебицы. Я очень рад, что Вы лично уделите внимание этому вопросу…».

Отложив бланк телеграммы, Сталин говорит:

— Черчилль настойчиво просит у нас информации об испытательном полигоне немцев в районе Дебицы.

— Правильное название этой станции — Дембица, товарищ Сталин, — говорит начальник Главного разведывательного управления.

— Ее координаты соответствуют тем, которые передал нам господин Черчилль?

— Соответствуют, товарищ Сталин.

— Хорошо. Продолжайте, товарищ Антонов.

Антонов показывает на карте местоположение Дембицы.

— По нашим сведениям, англичанам еще в мае удалось добыть в Польше часть невзорвавшейся ракеты Фау-2 и вывезти ее к себе…

Сталин усмехнулся в усы.

— Старая лиса… Черчилль… А нам — ни словечка об этом. Продолжайте.

— Еще до окончания операции «Багратион» в направлении ракетного полигона «Близна» в районе Дембицы был задействован отряд полковника Млынского. По сведениям, полученным от него и из других источников, немцы разрабатывают два вида ракет Фау. Первая массированная атака Лондона 16 июня произведена ракетами Фау-1. Фау-2 — это совершенно новый тип ракет — баллистическая ракета с большим радиусом действия.

— Именно эти ракеты испытываются на полигоне «Близна» в районе Дембицы, — поясняет начальник разведуправления.

— Продолжайте, — обращается Сталин снова к Антонову.

— В последнее время немцы готовят пуски ракеты Фау-1 с бомбардировщиков «Хейнкель-111»…

Сталин склоняется к карте. Рассматривает линию фронта в районе Прибалтики.

— Товарищ Воронов, какие приняты меры по защите наших городов, и особенно Ленинграда, от ракетного нападения?

Поднимается главный маршал артиллерии Воронов.

— В зоне ответственности ленинградской армии ПВО для действий против ракет выделено свыше ста батарей зенитной артиллерии и четыре полка истребительной авиации, оснащенных самолетами новейших конструкций и радиолокационной техникой…

Сталин мундштуком своей трубки проводит прямую от линии фронта к Кракову.

— Товарищ Антонов, поставьте задачу отряду полковника Млынского как можно скорее выйти в район станции Дембица, уничтожить полигон и склады ракет и по возможности постараться захватить один-два экземпляра для изучения и сопоставления их с нашими ракетами… Особое внимание надо обратить на те приборы и конструктивные особенности, которые необходимо знать для организации успешной защиты наших городов… Усильте Млынского. Пошлите к нему специалистов и передайте часть зафронтовой разведки, работающей в направлении «оружия возмездия»…

Лунная ночь. На широкой лесной поляне горят костры. Крутятся пропеллеры только что приземлившегося самолета.

Самолет встречают полковник Млынский, майоры Алиев и Хват. Чуть позади них — вестовой Млынского сержант Ерофеев и бывший матрос, а ныне разведчик старшина Лукьянов.

— Товарищ полковник, — обращается к Млынскому летчик, — срочный пакет из Москвы! И пополнение…

Первым по трапу осторожно спускается худой, немолодой уже человек в очках и в мешковато сидящей форме.

— Это пополнение наведет ужас на фрицев, — усмехается Ерофеев.

— Инженер-майор Шумский, Виктор Иванович… — здоровается тот с Млынским.

— Здравствуйте.

Следом из самолета появляется плотный крепыш с довольно тяжелым чемоданом. Поставив чемодан, коротко докладывает:

— Капитан Озеров, командир разведгруппы «Зарево».

— Мы вас еще в Белоруссии ждали, — говорит, здороваясь с капитаном, Млынский.

— Дела задержали, товарищ полковник, — отвечает, не вдаваясь в подробности, капитан.

— Старший лейтенант Иванов прибыл для дальнейшего прохождения службы! — докладывает полковнику высокий рыжеволосый молодец, на котором туго натянутая шинель, кажется, вот-вот расползется по швам.

— Вот Ваня так Ваня… — улыбается Ерофеев.


Началась погрузка больных и раненых польских партизан и красноармейцев в самолет. Руководила всем врач отряда Ирина Петровна Быстрова.

— Ирина, сами справитесь? — подходит к ней Млынкий.

— Справимся, Иван Петрович, спасибо. Хотя некоторых наших бойцов приходится чуть ли не силой…

— Пожалуйста, не ходи без шинели — ночи прохладные…

— Слушаюсь, — улыбается Ирина Петровна.

Мимо них проносят носилки с раненым Милевским. Рядом с ним — Ванда.

— Не волнуйся, татуся, — говорит она. — Все будет хорошо…

Млынский склоняется к партизану.

— Счастливого пути, товарищ Милевский…

— Спасибо, за дочкой тут приглядите.

— Добре. Выздоравливайте и возвращайтесь скорее.


В шалаше из плотно сложенного елового лапника довольно просторно. На патронных ящиках, заменяющих стол, горит керосиновая лампа. Алиев подкручивает фитиль, чтобы стало немного светлее.

Млынский вздыхает, глядя, как Хват разворачивает карту.

— Да, задачка. В двухдневный срок выйти в район станции Дембица… Кто там? — спрашивает он, услышав какую-то возню около шалаша.

— Я! — послышался голос Ерофеева, а затем появился и он сам.

— Людей разместили?

— Так точно. Разместили, накормили, сопли утерли и спать уложили.

— А нас покормишь?

— Хоть бы чаю дал, — говорит Алиев.

— Какой-то олух чурок сырых набросал в самовар… Дымят, шипят, а не греют.

— Гм, гм, — прокашливается Алиев, с трудом сдерживая улыбку и глядя на Хвата.

— Шишками надо было растапливать, — смеется Млынский.

— Не было, — разводит руками Хват.

— Шишек в лесу он найти не мог… — ворчит Ерофеев.

— Будь другом, отойди от шалаша, Ерофеич, — говорит Млынский. — И смотри, чтобы близко никто не подходил.

— Есть!

— После боя на переправе немцы всполошились, наверное, — говорит, склонясь над картой, Хват. — А у нас на пути еще несколько мелких речушек и две железные дороги… Без стычек с немцами не обойтись.

— Ни в коем случае, — возражает Млынский — Переполошим все СД — они нас на нюх не подпустят к полигонам Дембицы. Надо попросить братьев поляков шум-нуть немного в сторонке… Связные их еще не ушли?

— Ждут, — сказал Хват.

— Шумского необходимо срочно переправить к Карасеву-Деннерту в Краков.


В Кракове, на площади перед костелом, — большая толпа военных и штатских. В толпе — Шумский, в костюме и в шляпе. Рядом с ним — Ванда. Вдоль тротуара шпалерами стоят солдаты.

Музыка заиграла бравурный марш. Мимо трибуны, на которой стояли генерал-полковник фон Хорн, группенфюрер Вольф и несколько генералов, пошли строевым прусским шагом подразделения недавно мобилизованных солдат. Среди них — пожилые люди, подростки. Следом наползала колонна танков и бронетранспортеров…

Стоявший рядом с капитаном люфтваффе одноглазый офицер танковых войск усмехнулся:

— Да, плохо наше дело… Им курятники от лис охранять, а не сражаться с русскими.

— Обстреляются — и будут воевать не хуже нас, — отпарировал капитан, внимательно наблюдая за человеком в шляпе…

— Возможно, возможно, — торопливо согласился танкист и отошел в сторону.

Когда мимо трибуны поползли, лязгая гусеницами, тяжелые танки и бронетранспортеры, настроение на трибуне поднялось и офицеры в едином порыве стали приветствовать участников парада. Улыбнулся и фон Хорн.


…Заметив, что капитан наблюдает за ним, Шумский поворачивается и неторопливо идет по улице, пробиваясь через толпу. В отдалении за ним следует Ванда.

У выхода с площади Малого Рынка Шумский на секунду останавливается у витрины магазина готового платья. В стекле витрины отражается капитан люфтваффе, переходящий улицу. Шумский тут же сворачивает за угол. Капитан не отстает от него, но и не приближается. А позади капитана следует Ванда.

Узкими улочками все трое выходят на бульвары, тянущиеся к Вавельскому холму.

…На высоком берегу Вислы Шумский останавливается и ждет, сунув руку в карман. Место пустынное.

Подходит капитан и, глядя на город, задумчиво говорит по-немецки:

— Краков — красивый город…

— Да. Но Варшава лучше, — отвечает Шумский.

— Долго же вы таскали меня за собой.

— Там было много всяких типов.

— Ладно, хватит, выньте же руку из кармана, и давайте поздороваемся, — усмехается капитан. — Карасев. По документам — капитан Деннерт.

— Шумский. Так и по документам. — Пожимая Карасеву руку, он передает ему небольшой пакетик. — От Млынского. Срочно.

Как устроились?

— Неплохо. Механиком в автомастерской.

— Завтра в десять в костеле… Да, кстати, пан Шумский, носить оружие в кармане брюк не очень удобно.

— А у меня там ничего нет. — Шумский обернулся и позвал по-польски: — Ванда! Иди сюда, девочка!

Ванда подошла и сказала серьезно:

— Здравствуйте. — Прежде чем протянуть Карасеву руку, она переложила маленький пистолет за пазуху. И, заметив, что Карасев проводил этот жест удивленным взглядом, произнесла: — Вы тоже хороши — ходите следом за ним… Я ведь так и застрелить вас могла.

— Да, — усмехнулся Карасев, — а я думал, что вы дилетант, Шумский.


Краков. Гестапо. В кабинете у Вольфа — Занге.

— Появление Млынского в Польше, глубоко в тылу наших войск, — говорит Вольф, — может означать только одно: не сегодня завтра ты должен ждать гостей на своих объектах… Выпьешь водки? — Вольф достает бутылку.

— Благодарю.

Выпив вторую рюмку, Занге говорит озабоченно:

— Я вот думаю: что именно известно Млынскому?

— Вероятнее всего — испытательный полигон «Близна» в районе Дембицы. Грохот, пламя… Скрыть невозможно от внимательных наблюдателей. Но остальные объекты — вряд ли. Мы устроим Млынскому достойную встречу… Работы на объекте «Хайделагер» временно прекратить. Усилить контроль на объекте «Величка». Млынский рвется к ракетам — он их получит… — Вольф улыбнулся.

Шумский входит в костел. Следом за ним по ступенькам поднимается Ванда. После яркого солнечного утра здесь все кажется сумрачным. Мерцает несколько свечек. В костеле довольно много молящихся, в основном старики и старухи. Впереди, у самого алтаря, сидит, сцепив руки, молодая женщина с лицом, закрытым вуалью, она то ли молится, то ли думает о чем-то…

Шумский, пробираясь среди молящихся, наконец увидел Деннерта в штатском, стоящего в узком проеме между стеной и массивной колонной. Шумский остановился чуть впереди. Ванда встала неподалеку.

— Кое-что удалось узнать, — сказал тихо Деннерт. — Нас должна интересовать особая зона «Величка».

— Почему «Величка»? Это же концлагерь в соляных копях, в двадцати километрах от Кракова. Какое отношение они имеют к полигону «Близна»?

— Сводку о погоде в районе полигона запрашивают у нас на метеостанции из особой зоны «Величка».

— Где и когда мы увидимся?

Оба шевелили губами, будто молились…

— Все, что нужно, передаст эта женщина в черной вуали. Видите ее? В первом ряду… Вы всегда найдете ее в ресторане отеля «Монополь».

В это время женщина подняла вуаль и улыбнулась Шуйскому.

— Ее зовут Гелена, — продолжал Деннерт.

— Слишком красива.

— Вы еще сумеете убедиться, что это ее большое достоинство… И еще… передайте Млынскому: сегодня в городе неожиданно появилось много летчиков, хотя ни одно авиасоединение или часть не были перебазированы за последнее время в Краков.

— Откуда они взялись?

— Выясню.

— Все?

— Пока все.

Шумский повернулся и направился к выходу.

Через минуту костел покинула и Ванда.


Ночь. Опушка леса неподалеку от проволоки, ограждающей полигон. На вышках только что сменились часовые. Метнулся луч прожектора и погас. Лежавшие за кустами в маскхалатах Озеров, Иванов и Бондаренко наблюдали за тем, как скрылся во тьме за деревьями сменившийся наряд.

Старший лейтенант Бондаренко жестом показывает: вперед!

К проволоке по опушке ползут трое саперов. Луч прожектора снова скользнул по земле, на которой неподвижными бугорками застыли саперы.

Прожектор погас. В темноте — короткий и стремительный последний бросок к проволоке.

Привычную работу саперы делали быстро: щупами и миноискателями проверили, есть ли мины, один из саперов ухватился обеими руками за проволоку и, как только второй разрезал ее, отогнул концы в стороны. Верхние нити перерезали, лежа на спине.

Две группы обеспечения с пулеметами, выдвинутые к вышкам, прикрывали саперов.

Проверив, нет ли мин в междурядье, саперы так же быстро сделали проход во втором ряду заграждений. Убедившись, что впереди за проволокой чисто, дали сигнал фонариком: путь свободен.

Старший лейтенант Бондаренко жестом приказывает основной группе разведчиков следовать за ним. Вскоре они проникают на полигон. Вокруг бараков снова оказалась колючая проволока. Ее обошли и двинулись дальше вдоль дороги.

А в бункере испытательного полигона унтерштурмфюрер Рот ведет наблюдение через перископ. За столом, вытянув ноги и откинувшись на спинку стула, дремлет Занге.

В перископ хорошо видна площадка, на которой установлены ракеты, и все подходы к ним. Кроме часовых, вокруг ничего не видно…


Просторная площадка, на которой даже в сумерках были видны какие-то косо поставленные серебристые те* ла, открылась разведчикам неожиданно.

Оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, разведчики ползком приближаются к странным объектам. Иванов непрерывно щелкает затвором фотоаппарата.

Вдруг где-то совсем рядом завыла сирена. Разведчики прижимаются к земле. Из темноты доносятся команды, топот сапог, лай собак…

К небу взметнулись лучи прожекторов.

Бондаренко махнул рукой: отходи!


…В бункере Рот продолжает вести наблюдение в перископ.

Занге докладывает по телефону:

— Группенфюрер! Мы дали возможность разведчикам Млынского уйти с полигона… Да-да, теперь цель его появления определилась окончательно. Насколько я знаю Млынского, раз уж он вцепился в объект, он не уйдет, пока не достигнет цели.


Керосиновые лампы успели закоптить потолок пещеры. На патронных ящиках расстелены схема и карта, вокруг них собрались Млынский, Хват, Алиев, Бондаренко, Иванов и Озеров.

— Вот здесь, в бараке, — докладывает Бондаренко, — заключенные, человек около ста… Отсюда до площадки— дорога. Бетон. А эти штуки — здесь, на площадке, похожи на сигары, метров пятнадцать-двадцать в длину…

— Ракеты? — спрашивает Млынский, разглядывая темный снимок.

— В этих инфракрасных лучах разве что-нибудь разглядишь толком… — говорит Алиев.

— Ракеты, конечно, — отвечает уверенно Иванов.

— Я тоже так думаю, — подтверждает Озеров.

— Железнодорожная ветка куда идет? — спрашивает полковник.

— На юг, к станции Дембица.

— Вас не заметили?

— Нет, товарищ полковник. Тревога была явно воздушной.

— Да, такую махину вытащить… — говорит Алиев, с сомнением разглядывая снимки.

В пещеру осторожно вошел сержант Ерофеев.

— Разрешите, товарищ полковник? Гости к вам.

Он на шаг отступил, пропуская девушку в крестьянском платке.

— Здравствуйте, Ванда, — сказал полковник и добавил: — Вы свободны, товарищи.

Все, кроме Алиева, Ванды и Хвата, вышли. Ванда расстегнула кофточку и достала небольшой конверт.

— Спасибо, дочка. — Млынский, приняв пакет, взглянул на часы. — Устала с дороги?.. Поешь и отдыхай, завтра встретимся.


Ванда уходит. Млынский надел очки, разорвал конверт.

— От Карасева и Шумского. Вот что сообщают: «По данным из надежных источников, немцы ведут работы по созданию «оружия возмездия» на объекте «Величка».

Полигон «Близна» в районе Дембицы должен быть эвакуирован. Комендант особой зоны «Величка» — штурмбанфюрер Занге. В особую зону входят: соляные копи «Величка», полигон «Близна» и объект «Хайделагер». Летчики, приезжавшие в Краков, были из «Хайделагера».

— Занге… Старый знакомый, — усмехается Хват.

— Лейтенант Григорьев… — сказал Алиев.

— Данные необходимо проверить в Москве и в Берлине, через Фрибе, — сказал полковник. — Если они подтвердят, Карасева-Деннерта и Шуйского целиком переключаем на копи «Величка».

— А что это еще за «Хайделагер»? — спросил Алиев. — И что с полигоном? Эвакуирован он или нет? Сплошные загадки…

— А почему это нас должно волновать? — сказал Хват. — Если на полигоне есть ракеты — а разведка доносит, что есть, — значит, полигон еще не эвакуирован или эвакуирован не полностью. Тогда надо торопиться с захватом ракет. Так, Иван Петрович?

— Так-то оно так…


За длинным полированным столом в рейхсканцелярии сидят Борман, Геринг, Геббельс, Гиммлер, фельдмаршал Кейтель, начальник технической службы имперского министерства вооружений Зауэр, рейхсминистр вооружений Шпеер и генерал-полковник фон Хорн. Все молча ждут. Молчание тяжелое, угрюмое. Геббельс украдкой поглядывает на часы. Стрелки показывают одиннадцать…

Наконец медленно открывается массивная бронированная дверь, и в кабинет, шаркая ногами, медленно входит Гитлер. Взгляд колючий и недоверчивый. Левая рука, неестественно согнутая в локте, слегка подергивается.

Все встают и приветствуют фюрера. В ответ он вяло поднимает руку, заводя ее куда-то за плечо. Медленно и тяжело усаживается за стол.

Фельдмаршал Кейтель раскрыл было папку и вставил монокль, но Гитлер останавливает его:

— Молчите. Вы обещали в этом году отбросить русских от Днепра на восток, а сами откатываетесь за Вислу. Мне надоело слышать об этом, Кейтель. Геринг, вы говорили, что Лондон будет стерт с лица земли. Рейхсминистр вооружений Шпеер, вы еще в мае обещали мне довести выпуск ракеты Фау-1 до пяти тысяч, а Фау-2 —до девятисот ежемесячно. Мы сократили производство военных кораблей, чтобы вы не нуждались в металле; у вас десятки тысяч рабов… Может, мало? Гиммлер, дайте ему еще. Гиммлер, чем занимаются ваши Каммлер и Вольф? Кто кого обманывает? Вы заверяли меня, что с саботажем на заводах покончено навсегда. Так почему же пятьдесят ракет из ста взрываются в воздухе?.. Молчите?.. — После паузы продолжает: — Русские выдохлись. У них больше нет резервов. Коммуникации их растянуты… Фон Хорн, вы должны задержать их на Висле. У вас, Шпеер, будет достаточно времени, чтобы закончить оснащение нашей армии «оружием возмездия». Геринг, передайте Гиммлеру еще сто… нет, двести лучших пилотов люфтваффе! Они поведут ракетоносцы и обрушат новые, сверхмощные бомбы на промышленные центры России, Англии и Америки! Мы заставим содрогнуться весь мир! Весь мир!

Начав глухо и вяло, Гитлер постепенно взвинчивает себя, все больше распаляется. В глазах зажигается фанатический блеск, он вскакивает и грозит сжатым кулаком, как прежде на массовых выступлениях. Только левая рука, все так же неестественно согнутая в локте, бессильно висит, слегка подергиваясь…

Серое утро над серыми, прокопченными домами столицы «тысячелетнего рейха». Видны следы бомбежек. По улицам движутся колонны войск. Лица немолодых солдат усталы и сосредоточенны, мальчишки шагают гордо вскинув подбородки, перетянутые ремешками касок над тонкими шейками, торчащими из мундиров.

На тротуарах редкой цепочкой стоят прохожие, в основном женщины. Некоторые тянут руки в фашистском приветствии.

На перекрестках застыли шуцманы в высоких касках и прорезиненных, блестящих от влаги плащах.


Шпик провожает пристальным взглядом молодого, хорошо одетого человека лет тридцати с небольшим. Мужчина такого возраста в штатском вызывает подозрение на улицах Берлина. К тому же он не глазеет на войска, а деловито шагает по тротуару. Около дома № 10 по Фридрихштрассе, у дверей которого висит скромная вывеска частной зубоврачебной клиники доктора Курта Фрибе, он на мгновение задерживается, потом входит в подъезд.

Пока он поднимается по лестнице на второй этаж, с улицы доносится мерный стук солдатских сапог.


Дверь ему открыла пожилая медсестра в крахмальной наколке на седых волосах.

— Доктор ждет вас, господин инженер, прошу.

— Брр, — ежится гость и входит в зубоврачебный кабинет. Пожилой грузный человек в пенсне указывает на кресло.

— Прошу вас, господин Кюнль. Вы запустили лечение. — Фрибе рассматривает маленький рентгеновский снимок. — Могут быть серьезные осложнения. Я положу мышьяк. Однако завтра его надо вынуть…

Кюнль со вздохом разводит руками.

— Сегодня я должен выехать в командировку…

— Ну смотрите, ведь это ваши зубы, молодой человек.

— Всего на несколько дней. В Краков…

— Только не доверяйте ваш рот поляку. Фрейлейн Анна! Приготовьте мышьяк, пожалуйста!


В лесном лагере Млынский, склонясь к родинку, с удовольствием ополаскивает лицо студеной водой. Рядом стоит Ирина Петровна и молча смотрит, как он умывается. Потом подает ему полотенце.

Обтерев лицо, он легко и благодарно касается пальцами волос Ирины.

— Я так редко вижу тебя.

— Ничего… ничего… Я знаю — ты рядом всегда, н мне хорошо.

Ерофеев, деликатно отошедший в сторонку, замечает Хвата и Стася Дановского.

Хват спрашивает:

— Ты не видел полковника, Ерофеич?

Из сумерек слышится голос Млынского:

— Кто там?

— Товарищ полковник! — Отвечает Хват. — Связной от поляков!

— В чем дело? — подходит Млынский.

— У меня срочное донесение, — говорит Стась. — От Радкевича. Он велел передать, что в охотничье хозяйство «Вилена» — в сорока километрах восточнее Кракова — прибыла под видом охотников большая группа офицеров гестапо. Это близко от вас…

— Так, спасибо, Стась. — И Хвату — Донесения от разведки были?

— Никак нет, товарищ полковник, — отвечает Хват.

Млынский, Хват и Стась уходят к полякам, а Ерофеев подходит к роднику, около которого на сером камне одиноко сидит Ирина Петровна. Вздохнув, присаживается рядом.

— Опять не сказала? Ну, я сам ему доложу…

— Не смей, Ерофеич! Не смей! — встревоженно говорит Ирина.

— Так шила ж в мешке не утаишь, доктор. Шинелька уже не сходится, а он все не видит ни черта… Совсем ослеп, как сова, что ли?

— Ерофеич, молчи, я прошу тебя. Меня же в тыл отправят немедленно…

— А какой из вас вояка теперь? — машет рукой Ерофеев.

Ирина Петровна вдруг заплакала, спрятав лицо в полотенце.

— Ну вот, реветь-то чего уж. Баба — она и есть баба. Не надо, увидит еще кто-нибудь… — Он достает из кармана сухарь и кладет на колени Ирине Петровне. — Вот, поешьте…

— Нне надо…

— Ешь, говорю!.. О себе не думаете, так о малом бы подумали! Солдат родится небось… Так должен быть крепким. Ешь!

— А ты не скажешь, а? Ерофеич?

— Ладно. Подождем. Может, сам прозреет.

— Спасибо, Ерофеич. — Ирина Петровна целует сержанта в щеку и, вздохнув, начинает грызть сухарь.


Возле отеля «Монополь» стоит несколько штабных машин. Часовой отгоняет от них бедно одетых девочек с цветами, которые они предлагают выходящим и входящим офицерам. Среди этих девочек — Ванда.

А в ресторане отеля безлюдно. Время послеобеденное. На небольшой эстраде певица репетирует какую-то немецкую песенку. Это Гелена.

В дальнем углу— несколько офицеров; они, видимо, недавно выписаны из госпиталя, кое-кто еще с палочкой, провожают на фронт товарища.

Из окна видно, как у отеля останавливается пролетка, на тротуар спрыгивает Шумский, покупает цветы у Ванды и входит в ресторан. Усевшись за столик, он раскрыл меню и тут же развернул листок, который вынул из букета. Прочел: «Из Берлина в Краков выехал инженер Кюнль. Работает у Брауна. Крупный специалист по ракетным взрывателям. 32 года. Трусоват. Номер заказан в отеле «Монополь».

Гелена, кончив песенку, улыбнулась Шумскому с эстрады. Он поднялся, прошел к эстраде и, галантно поклонившись, передал певице букет.

— Благодарю пана… — Она небрежно положила цветы на пианино и продолжала репетировать.

Шумский возвращается к своему столику.


В бункере на испытательном полигоне у телефонов — унтерштурмфюрер Рот. Он принимает донесения и передает их Занге, который делает отметки на карте.

— Фузилерный батальон под видом рабочей команды польских военнопленных выходит в район сосредоточения.

— Отлично…

Рот кладет трубку одного телефона и тотчас же тянет руку к другому. Выслушав, докладывает:

— Третий батальон в санитарных машинах вышел на исходную, штурмбанфюрер!

— Пока все идет хорошо…

Бросив на стол карандаш, Занге подходит к перископу, снимает чехол, приникает к окуляру. В перископ хорошо видна площадка, на которой установлены ракеты. Занге опускает перископ.

— У вас все готово?

— Да, — отвечает несколько небрежно Рот. — Достаточно повернуть рукоятку — и… — заканчивает он жестом.


Алиев сидит на топчане у стены в накинутой на плечи шинели и греет руки о кружку с чаем. Лицо у него усталое, время от времени он с трудом сдерживает рвущийся кашель.

Млынский — у стола, над картой. Сосредоточен, молчалив.

Входит лейтенант Ковалев.

— Разрешите, товарищ полковник? Последние донесения от разведгруппы.

— Давай. Ванда еще не вернулась?

— Никак нет.

— Как только появится, сразу ко мне… Все спокойненько… — с иронией говорит Млынский, просмотрев донесения.

— Что тебя беспокоит, Иван Петрович? — спрашивает Алиев.

— Все спокойненько, как на кладбище… Обозы с ранеными, строительные команды, «охотники» в «Вилене»… А? Ничего подозрительного, просто идиллия, и до сих пор ни разу не потревожили. Не такая уж тут глухомань… А ты опять простыл? Сыро тут в лесу для тебя, Г асан.

— Ничего, скоро в Баку на солнышке отогреюсь.

— Идем на воздух. — Млынский посмотрел на часы. — Кому-то выгодно, Гасан, чтоб мы тут сидели в лесу у полигона и не рыпались. Надо во что бы то ни стало выяснить, что за объект «Хайделагер». Откуда там столько летчиков?


Над лесом застрекотал самолет-разведчик, и жизнь в лагере замерла.

Ерофеев, сидевший у входа в пещеру, вытянулся, когда из нее вышли Алиев и Млынский. Из палатки радистки доносилось нудное треньканье балалайки.

— Ох надоел, — вздохнул Ерофеев.

— Самолет? — спросил Алиев. — Над нами кружит, подлец.

— Нудит и нудит целый день. И этот тоже… — кивнул Ерофеев в сторону палатки. — Охмуряет Катьку, хоть бы путное что сыграл.


Млынский вошел в палатку, и Иванов со своей балалайкой тут же выкатился оттуда. Катя Ярцева смущенно поправила волосы, стала искать наушники.

— Я сейчас, товарищ полковник, еще десять секунд. — Она надела наушники, взяла карандаш. — Есть! — Аккуратным почерком стала записывать цифры шифровки…

Гул самолета стих.


Хват, Алиев, Озеров и Иванов сидели на плащ-палатке неподалеку от входа в пещеру, под раскидистой кроной дерева.

Подошел Ерофеев, нагнулся, поднял с земли балалайку, лежавшую рядом с Ивановым, потренькал, заиграл. Играл он здорово. Увлеченные игрой Ерофеева, офицеры не заметили, как прошли к пещере Радкевич и Ванда в сопровождении лейтенанта Ковалева.

Ерофеев, кончив играть, отложил балалайку.

— Ай да Ерофеич! — сказал Озеров. — Учись, Ваня.

— Зачем такой талант прятал? — спросил Алиев.

— Для конспирации, — усмехнулся Ерофеев.

— Может, ты и не Ерофеич вовсе, — засмеялся Хват, — а Ойстрах.

— Страх для фрицев — это точно.

— Товарищи офицеры! — вскакивает Хват, завидев вышедших из пещеры полковника и Радкевича.

— Сидите, сидите, товарищи. — Млынский тоже опускается на плащ-палатку. — Ерофеич, поиграй еще, у тебя хорошо получается. Только вон там. И последи, чтобы нам никто не мешал…

— Есть поиграть немного на балалайке!


— Вот что получено из Москвы, — сообщил Млынский. — По имеющимся сведениям, противник планирует использовать бомбардировщики «Хейнкель-111» для нанесения ракетных ударов по Москве, Ленинграду, Куйбышеву и важным промышленным объектам, расположенным за Уралом…

— Ишь куда хватили, сволочи, — сказал Ерофеев..

— Подготовка экипажей бомбардировщиков и пилотов-смертников, которые будут наводить ракету на цель, развернута где-то в степном лагере…

— Ничего себе, точные данные, — качает головой Хват. — Где в степи?

— Необходимо во что бы то ни стало сорвать этот замысел. Подписано: Антонов… Вот так— во что бы то ни стало.

— Пошли ва-банк, — покачал головой Алиев. — Готовят пилотов-смертников.

— Найдут фанатиков, — сказал Радкевич.

— Времени на раздумья и колебания у нас больше нет, — сказал Млынский. — На рассвете атакуем полигон. — Он развернул карту. — Взвод минеров передаем отряду Радкевича. Задача поляков — уничтожить ангары и склады на объекте «Хайделагер». Группы прикрытия обязаны обеспечить время, чтобы мы успели на полигоне «Близна» снять с ракет все ценное оборудование, принять самолет, погрузить на него приборы и раненых… Ты, Виктор Сергеевич, — повернулся он к Хвату, — сегодня же ночью с ротой Бейсамбаева и всем хозяйством уйдешь в Чехословакию… Это приказ. На границе встретишься с чешскими партизанами отряда имени Яна Жижки. Они помогут тебе. Маршрут согласован. Мы пойдем следом. Вопросы есть?

Алиев спросил неожиданно:

— Как будет «степь» по-немецки?

— Степпе, — ответил Радкевич.

— Почти как по-русски. Я все думаю — где у них степи в Германии, где искать этот лагерь смертников?

— Найдем, Гасан…

— А «пустыня» как?

— Оде, — сказал Радкевич.

— Вюст, — добавил Млынский. — Постой-постой… Ах ты умница, Гасан! Дай-ка я тебя расцелую!..

— Ну-ну, что ты вдруг?

— Смотри! — Млынский достал из кармана картонку. — Это принесла из Кракова Ванда.

— Так, — сказал Алиев и прочитал: — «Объект «Хайделагер» находится северо-восточнее Дембицы. Это крупный аэродром с подземными ангарами и складами горючего. Кюнль прибыл в Краков…»

— Ты сюда смотри, — показал на карте Млынский. — «Хайделагер». «Хайде» по-немецки «луг», «пустошь», а молено перевести и как «степь». «Хайделагер» — «степной лагерь». Это то, что нам нужно, Гасан! Вот где они готовят смертников. Ну, Радкевич, задача наша осложняется. Взвода минеров тебе маловато будет, я думаю…


Вечер. В ресторане отеля «Монополь» полно посетителей: офицеры, чиновники генерал-губернаторства, женщины. Шумно. Накурено. Шторы на окнах плотно задернуты.

На небольшой эстраде танцевальная пара в испанских костюмах исполняет хабанеру.

Официант, высоко поднимая над головой поднос с бутылками, ловко пробирается между тесно составленными столиками.

Карасев и Гелена сидят у окна. Гелена в смело декольтированном платье, курит, качая ножкой в открытой туфельке… Около них остановились два офицера-танкиста, по виду — недавно с фронта, оба с рыцарскими крестами.

— Разрешите, капитан? — обращается один из них к Карасеву.

— Прошу прощения, господа! — Карасев встает. — Места зарезервированы службой безопасности…

— Идем, Генрих, — говорит брезгливо первый офицер, — здесь все зарезервировано тыловыми крысами…

Офицеры отходят.

— Кюнль не выходил из отеля? — спросил тихо Карасев.

— Нет-нет. Я весь вечер болтала в холле с этим болваном Зохбахом. Потом пришел Шумский…

Танцевальную пару на эстраде сменил красноносый клоун с пилой, на которой он, поломавшись, заиграл сентиментальный вальсик. И в это время в зал входит Кюнль. Окинув взглядом переполненный зал и заметив свободные места, нерешительно приближается к столику Гелены.

— Добрый вечер, — склоняет он голову с аккуратным пробором. — Простите, я вам не помешаю?

— Нет. Ради бога… — отвечает Гелена.

— Благодарю. Зигфрид Кюнль. Инженер, — представляется он.

— Эрнст Деннерт, — поднимается и щелкает каблуками Карасев. — Фрейлейн Гелена.

Кюнль садится за столик.

— Давно из Берлина? — спрашивает Карасев.

— Только сегодня. Как вы догадались?

— Когда я слышу родной говорок…

— Так вы берлинец? — улыбается Кюнль. — Рад встретить здесь земляка. А фрейлейн Гелена?..

— Гелена родилась здесь, в Кракове. Отец — немец, мать — полька, — говорит Карасев.

— A-а, так вот откуда в вас это… необычное очарование, — улыбается Кюнль, не отрывая глаз от Гелены.

— Благодарю. Слышишь, Эрнст? От тебя никогда не дождешься ничего подобного…

— Что с меня возьмешь? Грубый солдат, — вздыхает Карасев. — Вы раньше бывали в Кракове?

— Нет. Никого не знаю и рад знакомству с вами…

— Уютный городок. Но теперь здесь не так: фронт слишком близко…

Кюнль только кивает в ответ.


Клоун со своей пилой наконец-то убрался с эстрады. Раздаются жидкие аплодисменты, которые неожиданно переходят в овацию. К удивлению Кюнля, на эстраду выходит Гелена.

Кюнль слушает песню, не отрывая глаз от певицы. Словно почувствовав его взгляд, она улыбается в ответ.

Карасев внимательно смотрит на ключ от номера, лежащий на столике…


Млынский и Ерофеев одни в пещере. Сержант молча и насупившись собирает вещи.

Млынский надевает поверх гимнастерки телогрейку, опоясывается ремнем. С усмешкой смотрит на Ерофеева, которому никак не удается запихнуть в мешок сапоги.

— Ну что ты волком глядишь? Не влезают сапоги — выбрось.

— Да бог с ними, с вашими сапогами, — сказал Ерофеев, в сердцах бросив незавязанный мешок. — Сапоги… Вы людей в упор перестали замечать…

— Это ты о чем?

— А вы сами не видите, что ли? У докторши скоро живот на нос полезет, а вы ее по лесам да горам таскаете…

— Что? Ты что говоришь?

— А то и говорю, что за большими делами не видите ничего вокруг! Ну какими еще словами-то втолковать: беременна Ирина-то, ребенок у нее скоро будет…

— Ерофеич… — Млынский, растерянно улыбаясь, опускается на топчан. — Ерофеич… Ах я старый дурак… А что же вы все молчали? Что же она не сказала?

— А гордость у бабы есть? Кто она вам? Вы подумали? Если жена — так нужно оформить как полагается… Убьют вас, не приведи господи, — она с дитем останется. Кто? Ни вдова, ни… На Большую землю отправлять ее надо.

— Прав ты, Ерофеич, прав во всем! — сказал Млынский. — Спасибо…


В вечернем сумраке шевелился лагерь: люди строились, слышались приглушенные слова команд, скрип тележных колес, топот сапог и лошадиных копыт, бряцанье оружия, тихая ругань…

Санчасть сворачивала палатки. Раненых грузили на подводы. Ирина Петровна, спокойно и деловито переходя от подводы к подводе, справлялась о самочувствии раненых, поправляла повязки.

Где-то за деревьями перед построенными бойцами выступал Алиев. Речь его едва долетала сюда, к санчасти, обрывками фраз:

— Товарищи… За независимость нашей Родины… Свободу народам Европы… Уничтожить фашистского зверя в его собственной берлоге…

Млынский из-за ствола дерева долго наблюдал за Ириной Петровной. Потом окликнул:

— Ирина!

Та вздрогнула, обернулась, торопливо запахнула расстегнутую шинель.

— Иван Петрович! Ваня! Родной… Как же так? Мы уходим, а ты остаешься?

— Ирина…

— Я не хочу, я боюсь тебя потерять.

— Ирина, Ирина… — Млынский прижался к ее щеке, зашептал горячо: — Я все знаю, я счастлив, слышишь?.. Только надо было сразу сказать, ты и ребенок были бы уже в безопасности.

— Ерофеич? Проболтался…

— Ты только будь осторожна, мы скоро увидимся… И у нас будет свадьба. Будет! Всем смертям назло мы будем счастливы, слышишь?..

Повозки санчасти тронулись, раздался девичий голос:

— Ирина Петровна! Товарищ капитан!

— Я не пойду! Я никуда не пойду без тебя! — сказала Ирина Петровна.

Млынский вздохнул и крепко обнял ее.


На пятачке для танцев в ресторанном зале тесно так, что пары только топчутся на месте, прижавшись друг к другу.

Гелена танцует с Кюнлем. Слегка захмелевший инженер жмет девушке пальцы и что-то шепчет на ухо. Она, смеясь, кивает…

Ключ от номера Кюнля лежит на столике, за которым в одиночестве пьет Карасев-Деннерт.

Кюнль и Гелена танцуют, нежно прижавшись щекой к щеке. Он снова шепчет ей на ухо. Но на этот раз девушка отрицательно качает головой.

— Нет, Зигфрид, это невозможно… — Ее полуоткрытый зовущий рот так соблазнителен! — Это невозможно, — повторяет она и еще теснее прижимается к партнеру.

Когда смолкает музыка, они еще некоторое время стоят неподвижно, все так же тесно прижимаясь друг к другу. Наконец возвращаются к столику.

Поцеловав с галантной благодарностью руку Гелены и усадив ее за столик, Кюнль устраивается напротив помрачневшего Карасева.

— Фрейлейн Гелена прекрасно танцует…

— Да я, кажется, пьян… Я лучше уйду. А ты не ходи за мной! Всё! К черту! — Карасев встает, бросает деньги на стол. — Все к черту!.. — Слегка пошатываясь, но стараясь держаться прямо, он направляется к выходу.

Гелена украдкой плачет, вытирая глаза кружевным платочком.

— Ну-ну, успокойтесь. — Кюнль ласково пожимает ее руку. — Очень жаль, что из-за меня.

— А, — машет платочком Гелена, — мне это все надоело!

— С ним часто такое?

— Каждый вечер. С тех пор как вернулся с фронта.

— Да, это неприятно.

Гелена прячет платочек в серебряную сумочку и, вздохнув, улыбается, несколько, правда, растерянно.

— Ну вот я и свободна…


Кюнль, пропустив вперед Гелену, входит за ней в темный номер. Повернув ключ в замке, зажигает свет.

Из кресла напротив двери поднимается Карасев. Он совершенно трезв. У зашторенного окна стоит Шумский.

— Что это значит? — высокомерно спрашивает Кюнль.

— Тихо, господин инженер, — предупреждает Карасев.

Но Кюнль повышает голос:

— Я требую объяснить…

Карасев коротким ударом сбивает инженера с ног.

— Я же предупреждал вас — тихо!

Кюнль лежит на полу и с ужасом смотрит на Карасева, на Гелену, спокойно стоящую возле окна рядом с Шумским.

Карасев молча поднимает Кюнля за ворот и тащит в ванную комнату. Здесь он рывком швыряет не на шутку испуганного и податливого Кюнля к газовой колонке, заводит его руки вокруг колонки и тут же защелкивает наручники.

— Что вам нужно? — испуганно хрипит Кюнль.

— Сейчас узнаете. Только ведите себя хорошо — и все будет в полном порядке. — Карасев обыскивает его, достает портмоне и вынимает документы. — Оружие есть?

— Нет…

Карасев открывает кран душа — зашумела вода. На секунду выходит из ванной, передает документы Кюнля Шуйскому и возвращается.

— Слушайте меня внимательно, Зигфрид. Вы должны понять, что так или иначе мы добьемся, чего хотим. Поэтому вам лучше правдиво и без канители отвечать на вопросы. Вы меня поняли?

— Да…

Входит Шумский.

— На этом динстаусвайсе [1] надо поменять фотографию.

— Рискованно. Здесь приметы, — пожимает плечами Карасев.

— «Глаза голубые, лицо овальное»… Сойдет, я думаю.

Карасев выходит, оставив двери открытыми.

— Вы работаете в ракетном центре Вернера фон Брауна? — спрашивает Шумский у Кюнля.

— Как вам сказать…

— Как можно точнее.

— Я работаю в конструкторском бюро фирмы «Сименс», мы выполняем заказы Брауна и, разумеется, отвечаем перед ним и особоуполномоченным — группенфюрером Вольфом… Что вы собираетесь сделать со мной?

— Это зависит от многих обстоятельств, в том числе и от правдивости ваших ответов, Кюнль. Для чего вы приехали в Краков?

— В командировку. На предприятия особой зоны «Величка».

— Цель командировки? Подробнее, Кюнль.

— Я должен выяснить причины, по которым ракеты взрываются в воздухе после старта. Есть предположение, что из-за саботажа на сборке ракет…

— Такой саботаж возможен?

— В принципе да. Небольшие отклонения в допусках — и при вибрации ракеты в полете…

На пороге появляется Гелена, делает предупреждающий знак.

Шумский строго смотрит на Кюнля, но тот и без того умолк, как только вошла Гелена, и, вздохнув, отвернулся к стене…


А в коридоре, около двери в номер Кюнля, останавливается дежурный эсэсовец. Прислушивается. Из номера едва слышно доносится шум воды…


Краков. Гестапо. Вольф за столом внимательно слушает доклад Занге, стоящего у крупномасштабной карты Дембицы.

— Млынский вцепился в полигон, как мальчишка в рождественский пряник. И я полагаю, что если не сегодня, так завтра он предпримет попытку захвата ракет…

— У тебя все готово?

— Еще несколько часов — и ловушка захлопнется… Сигналом к общему выступлению будет взрыв установок в тот момент, когда Млынский решит, что они уже у него в кармане.

— Хорошо. — Вольф встал из-за стола и подошел к карте. — Только не тяните с полным окружением. Не тяните, Занге. Время работает против нас. Охрана объекта «Величка» усилена?

— Так точно, группенфюрер. Мышь не проскочит…


На въезде у ворот в особую зону охранники тщательно проверяют документы Шумского. Вернув документы, открыли ворота, и, как только машина проехала, один из них позвонил кому-то по телефону из будки КПП…

Машина проехала мимо складов, через железнодорожный переезд, неподалеку от которого стояло несколько пассажирских составов с красными крестами на вагонах, и остановилась у небольшого двухэтажного дома.

Рыжий высокий шарфюрер открыл дверцу машины и приветствовал Шумского:

— Хайль Гитлер!

Небрежно вскинув руку в ответ, Шумский прошел в здание.

Рыжий шарфюрер проводил его в кабинет, сам стал у двери.

— Нас предупредили из Берлина о вашем приезде, однако штурмбанфюрера Занге сейчас нет на объекте, и вам придется подождать…

Шумский повесил плащ и шляпу, прошел к столу.

— У меня слишком мало времени, чтобы ждать, шарфюрер, и слишком важное дело. Доставьте сюда документацию и позаботьтесь, чтобы мне никто не мешал!

Поколебавшись, шарфюрер вышел, оставив открытой дверь.

Шумский приблизился к окну, забранному толстой решеткой. Во внутреннем дворе виднелись ряды продолговатых длинных ящиков. Их бережно и аккуратно грузили в пассажирский вагон с красным санитарным крестом.

В кабинет вернулся шарфюрер с двумя большими картонными папками и в сопровождении худой остроносой блондинки в эсэсовской форме. Шумский сел за стол, раскрыл, не снимая перчаток, первую папку и вопросительно взглянул на оставшихся в кабинете рыжего эсэсовца и его спутницу.

— Согласно инструкции по хранению документов группы А-1, унтершарфюрер Фогель должна все время находиться при них, — сказал рыжий эсэсовец.

— На каждом объекте свои порядки, — усмехнулся Шумский и повернулся к блондинке. — Разрешите курить, унтершарфюрер?

— Пожалуйста, — сухо сказала она и села напротив Шумского.


У дорожной развилки отряд Млынского разделился на две группы.

Солдаты стараются идти не производя шума. Ноги лошадей обернуты мешковиной.

Отдельной колонной движутся партизаны.

У развилки стоят Млынский, Алиев, Озеров, Иванов и командир польских партизан Радкевич. Чуть в стороне Стась и Ерофеев держат поводья оседланных лошадей.

— Сверим часы. — Млынский и Алиев сомкнули запястья со светящимися циферблатами. — Точно. Значит, мы начинаем через полчаса после тебя.

— Ни пуха ни пера, — говорит Алиев.

— К черту не посылаю, сам идешь к нему в зубы, Гасан. Будь осторожен, еще раз прошу. Не нравятся мне все эти «охотнички» из СС и санитарные обозы неизвестно откуда…

— Я буду осторожным-осторожным, — улыбается Алиев.

— Первый сеанс связи в пять и дальше— через каждые четверть часа.

— Есть!

— Ну… — Млынский обнял Алиева.


На опушке леса, за деревьями, откуда хорошо видна площадка с ракетами и часовой, лежат разведчики, Алиев, Озеров, Лукьянов и сержант Косых.

— До смены часового — четверть часа, — шепчет Косых.

Озеров подтягивает поближе к себе черный чемодан.

Солдаты группы нападения ползут к проходам в проволочном заграждении…


Тем временем в бункере Занге уступает свое место у перископа унтерштурмфюреру Роту.

— Хотите кофе? — предлагает инженер-майор, поднимая термос. — Настоящий.

— Благодарю, но я хочу спать. — Занге потягивается. — Пожалуй, сегодня они не придут…

— Я что-то не вижу часового, — встревоженно говорит Рот.

— Что?!

Занге бросается к перископу, оттолкнув молодого офицера, приникает к окуляру. В перископ видно, как часовой поправляет винтовку.

— Да вот же он! Вы что, ослепли?..


На площадке возле ракет с винтовкой часового, в его каске и плащ-накидке топчется Лукьянов. Убитый часовой лежит за небольшим бетонным выступом, а под одной из ракет уже устроился лейтенант Озеров со своим чемоданом и внимательно осматривает установку. Ощупав металлические конструкции, находит провод. Открывает чемодан, в котором аккуратно закреплены инструменты…


Занге поворачивает перископ и начинает методично осматривать одну установку за другой. Около первой не заметил ничего подозрительного, перешел на вторую…


Озеров проверяет тестером провод, осторожно воткнув в него иглу датчика. Стрелка прибора на светящейся шкале не двинулась с места.

Озеров вынул из провода датчик, уложил тестер на место и достал из чемодана небольшие кусачки.


…И тут Занге заметил что-то подозрительное под одной из установок. Подрегулировал перископ и теперь довольно отчетливо увидел слегка привставшего с земли человека.

— А, черт! Тревога! Взрывайте, майор!

Майор повернулся к пульту…


…Озеров перекусывает провод и разводит его концы в стороны…


…Майор торопливо включает один за другим небольшие рубильники. Занге наблюдает в перископ: установки целехоньки. Оборачивается к майору.

— Что вы там?

— Нет контакта…

— А, черт! Прошляпили… — Занге злится, но в общем он доволен ходом событий. — Соедините меня немедленно с Вольфом, Рот!.. Они пришли наконец. Давайте сигнал тревоги, майор!


Над полигоном повисают две зеленые ракеты, завыли сирены, заметались лучи прожекторов. С вышек осветили ракетную площадку мощные прожекторы, ударили пулеметы.

И сразу же в разных концах полигона тьму разорвали вспышки автоматных очередей.

Разведчики во главе с сержантом Косых забрасывают вышки гранатами. А Озеров спокойно вскрывает люк в корпусе ракеты.

Лукьянов стреляет по набегающим немцам.

Лучи прожекторов вырывают из темноты фигуры то немецких солдат, то наших автоматчиков, то освещают бледные лица заключенных за колючей проволокой…


Уничтожив охрану бараков, бойцы во главе с Алиевым освобождают заключенных.

— Товарищи! — кричит Алиев. — Вы свободны! Смерть фашизму!

Его обступают люди-призраки в полосатых робах.

— Дайте нам оружие, товарищ! — звучит на русском.

— Оружия, друг! — на чешском.

— Оружия! — на польском.

— Мы будем драться вместе с вами, товарищи! — на французском.

Бойцы раздают заключенным трофейные автоматы…


В лесу в районе полигона слышны отрывистые команды.

Ревут моторы санитарных машин, в которые под брезент с красными крестами взбираются немецкие солдаты.

Выходят на дорогу бронетранспортеры.

Эсэсовцы заводят мотоциклы.


Занге у перископа наблюдает за ходом боя. Он видит, как люди Алиева возятся около ракет. Берет телефонную трубку.

— В четыре тридцать полигон «Близна» атакован русскими. Охрана восточного участка пропустила их. Фузилерный батальон и егерский полк подняты по тревоге…


Вольф за столом в своем кабинете. Говорит по телефону, одновременно подписывая какие-то бумаги и поглядывая на стоящего перед ним Крюгера — бывшего адъютанта генерал-полковника фон Хорна, теперь он в эсэсовской форме.

— Отлично, Занге. Дай возможность Млынскому втянуть все силы на полигон. Пусть увязнет как следует, и тогда атакуй. Докладывай каждые двадцать минут.


С площадки, где установлены ракеты, видны догорающие вышки, слышен треск автоматов и взрывы гранат. Изредка и сюда залетают шальные пули, чиркают о бетон, стучат в стальные фермы ракетных установок. Люки ракет открыты. Около одной из них что-то проверяет тестером Озеров. Увидев подошедшего майора Алиева, спрыгивает с площадки на землю.

— Товарищ майор! Горючего в баках нет.

— Так, хорошо.

— Хорошо, да не очень. Все ценное оборудование с них загодя снято.

— Вот оно что…

— В общем, оказались пирожки ни с чем.

— Видимо, ждали нас здесь, а, капитан?

— Точно. Настоящая ловушка. Уходить отсюда надо, товарищ майор, пока не поздно…

Алиев посмотрел на часы.

— Нет, капитан. Уходить отсюда не будем. Раз они ждали нас здесь, значит, не ждут в другом месте. Сокирко! Связь с полковником! Быстро!


Учебный центр «Хайделагер». Бойцы отряда Млынского и партизаны Радкевича атакуют трехэтажиое здание старинного польского замка со рвом, крепостной стеной и башнями.

Около ворот горят несколько штабных машин. Сами ворота взорваны, одна их створка отброшена в ров, другая висит на петле.

Бойцы прорвались ко рву, но дальше путь им преграждает плотный автоматный и пулеметный огонь из окон замка, в которых мелькают лица полуодетых летчиков и солдат охраны.


На опушке леса — служебные постройки: прачечная, хлебопекарня, гараж. Отсюда, из гаража, где стоит несколько легковых машин, хорошо виден замок и горящий мост. Млынский склонился к Кате Ярцевой, принимающей по рации радиограмму.

— От Алиева, — говорит Катя. — «На полигоне «Близна» — ловушка. В ракетах ничего, кроме взрывчатки… Немцы окружают нас превосходящими силами, предполагая, видимо, что здесь весь отряд. Принял решение вступить в бой…».

Млынский стискивает зубы. Отобрав у Кати наушники и микрофон, кричит:

— Гасан, Гасан, ты слышишь меня? Продержись хотя бы час! После этого отходи! Слышишь? Только час! И отходи!.. Все! — Он возвращает микрофон и наушники Кате Ярцевой. — Вызывай самолеты!

Некоторое время Млынский молча смотрит на замок, потом, подхватив автомат, срывается с места и бежит к залегшим около рва бойцам. За ним — Ерофеев.

Вокруг свищут пули, взрывают песок.

Млынский, добежав, упал рядом с Ивановым и Радкевичем.

— Почему остановились?

— Огонь…

— Вперед! — И Млынский одним из первых поднимается в атаку.

Несколько бойцов закидывают веревки с «кошками» и взбираются по ним на стену. Оттуда прыгают вниз, во двор. Уничтожают в рукопашной схватке солдат охраны и через боковую дверь врываются в замок.

Схватки завязываются в кухне, продолжаются в столовой…

в коридорах…

в спортивном зале…

в спальных комнатах…

Летчики — кто успел натянуть мундир, кто нет — отчаянно отстреливаются, дерутся врукопашную.


Занге в бункере продолжает наблюдение в перископ. Он видит, как советские бойцы залегли под огнем минометов и артиллерии вокруг стартовой площадки, как падает от близкого взрыва одна из ракет… Докладывает по телефону:

— Операция по уничтожению отряда Млынского началась, группенфюрер!..

Вольф за столом.

— Отлично, Занге, — говорит он в трубку.

В это время звонит другой телефон. Адъютант Крюгер передает трубку Вольфу. Тот мрачно выслушивает новое сообщение, наконец холодно произносит:

— Я требую принять все меры и отразить нападение. Скоро я сам буду у вас… Алло! Алло!.. — Он швыряет трубку Крюгеру и продолжает разговор с Занге, но уже суровым тоном: — Поздравляю. Атакован объект «Хайделагер». Только что с ним прервана связь. — Торопливо бросает адъютанту: — Соедини меня с фон Хорном!.. Да, я слушаю, Занге! Я же приказал тебе не начинать, пока Млынский не втянет все свои силы! Все! Увяз не Млынский, а ты! — Вольф бросает трубку и берет другую, у Крюгера. — Генерал? Операция началась… Благодарю. Я требую еще один полк… Да поймите же наконец, что это дело государственной важности!..


Бойцы отряда Млынского — в коридорах замка. Иванов, Мгеладзе, а следом за ними Млынский и Ерофеев с боем пробиваются по лестницам наверх, взламывают высокие двери и неожиданно оказываются в просторном рыцарском зале, переоборудованном в класс, где тренировали летчиков-смертников. Здесь стоят тренажеры с самолетами-ракетами Фау-1 в натуральную величину. Перед каждым — объемные макеты Москвы, Ленинграда, Куйбышева, Челябинска, Свердловска, Горького с основными ориентирами. На стенах — плакаты и схемы наведения ракет, запускаемых с бомбардировщиков.

Все остановились на секунду, пораженные этим парадом смертоносной техники.

— Что ж это за хреновина? — спросил Ерофеев. — Бомба или самолет?

— И то и другое, Ерофеич. Что-то вроде торпеды, только крылатой, — поясняет Иванов, который, не теряя времени, снимает приборы наведения с ракеты-тренажера.

— А кабинка зачем?

— По спецзаказу. Человека в нее сажают, он наводит бомбу на цель…

— А сам?

— А сам погибает, — подтверждает Млынский. — Поторопитесь с разборкой, старший лейтенант.


Млынский с Ерофеевым выходят в коридор. Навстречу солдаты тащат опечатанные сургучом железные ящики.

— Осторожней с приборами, — предупредил их Млынский.


Лейтенант Ковалев и несколько сержантов в комнате со взорванной железной дверью потрошили сейфы и, мельком проглядев бумаги, набивали ими вещмешки.

— Секретные документы, товарищ полковник! — доложил Ковалев.


На лестнице Млынскому и Ерофееву встретился Радкевич. На голове его белела повязка.

— Товарищ полковник! Остатки гарнизона и летчики-смертники заперлись в подвалах замка.

— Так…

— Предложили сдаться — отказались. Разрешите рассчитаться с ними?.. За Варшаву…

Млынский кивнул.

Ерофеев — в дверях, на которых нарисованы два нуля.

— И что за нули? Тоже небось секретная часть…

Ударом сапога вышибает двери, и оттуда тотчас раздается выстрел. Пуля бьет в стену над головой полковника…

Ерофеев бросается в туалетную комнату, подминает под себя стрелявшего, выбивает у него из рук пистолет и хватает за ворот… генерала. Он одет в голубой мундир, выражение лица растерянное и злое.

— Вот это птица! Сидишь в дерьме, так не чирикай.

— Кто вы такой? — спросил по-немецки Млынский.

— Прикажите вашему солдату отпустить мой воротник, — отвечает генерал. — Я — начальник учебного центра генерал-лейтенант Форет.


Млынский, а следом за ним Ковалев и Ерофеев с генералом выходят во двор замка.

На трофейном мотоцикле с ревом подкатывает связной автоматчик.

— Товарищ полковник! Старший лейтенант Бондаренко просит передать: на аэродроме свирепый огонь из дотов. Треба подкрепления и пушчонку какую-нибудь.

— Пушчонку… — Млынский оглядывается вокруг. — Ковалев!

— Я!

— Возьмите комендантский взвод, гранатометчиков, ездовых — и немедленно к Бондаренко! Аэродром должен быть взят через двадцать минут!

— Есть!


По шоссе, ведущему к аэродрому объекта «Хайделагер», на предельной скорости мчится колонна бронетранспортеров. По обочине движутся танки.

Обгоняя их, в сопровождении эскорта мотоциклистов несется машина Вольфа…

А на аэродроме люди приветственно машут заходящему на посадку транспортному самолету «ЛИ-2».

— Какое дело сделали, а? Товарищ полковник, какое дело! — восторженно кричал Ерофеев.

Млынский, улыбаясь, посмотрел на часы.

— Погоди еще. Не кажи «гоп»…

Самолет касается полосы и катится по ней к лесу.

Истребители сопровождения продолжают кружить над аэродромом.

Дверца самолета открывается, и из него, не дожидаясь, пока опустят трап, прыгает на землю офицер. Широко улыбаясь, докладывает Млынскому:

— Товарищ полковник! По приказу командующего 4-м Украинским фронтом прибыли с грузом медикаментов и боеприпасами. В обратный рейс заберем раненых и трофеи.

— Благодарю, капитан, с прибытием. — Млынский пожал офицеру руку и кивнул в сторону генерала. — Этого тоже захватите с собой.

— Есть!

— Ковалев, грузите документы и раненых! Иванов, все готово?

— Так точно, товарищ полковник!

Иванов и сержант Косых подгоняют к самолету тележку, на которой уложены приборы, ящики и мешки с документами.

— Товарищ полковник, — окликает Млынского Катя Ярцева, — есть связь с Алиевым!

— Катя, передавай: мы заканчиваем работу и через полчаса отходим. Пусть пробиваются к нам навстречу.

— Есть!.. Товарищ полковник, у аппарата — капитан Озеров. Майор Алиев ранен…

И тут снаряды и мины с грохотом неожиданно обрушились на аэродром.

Лошади в упряжках вскинулись на дыбы… Только что прибывший офицер упал на бетон, обливаясь кровью. От прямого попадания брызнул стеклами и загорелся домик диспетчерской службы…

— Вот и до нас добрались, — сказал Ерофеев.

Самолет был цел, и винты его крутились. Только плоскости и фюзеляж кое-где порвали осколки.

— Раненых в самолет! Быстро! — приказал Млынский.

— Иван Петрович! — Ерофеев показал на дальний конец аэродрома, там уже были видны немецкие бронетранспортеры.

— Вижу… Катя! Что отвечает Озеров?

— Сейчас. У меня что-то с рацией. Видно, задело…

— Исправляй!

Истребители прошлись на бреющем, поливая из пушек и пулеметов ползущие по бетону бронетранспортеры.

Люди под обстрелом продолжали работать, загружая в самолет трофеи и раненых.

Погрузка окончена. Взревели винты самолета. Но дверца еще была открыта…

— Товарищ полковник! — снова появился связной от Бондаренко в окровавленной гимнастерке. — Лейтенант просил передать: эсэсовцы нас обходят с флангов.

— Спасибо, солдат. Ты ранен — до самолета сам дойдешь, или помочь?

— Дошел бы сам, товарищ полковник, если бы сначала вы в него сели…

— Отставить разговоры! Марш в самолет!

Раненый повернулся, вышел из-за укрытия на бетон и вдруг закричал, замахав руками, пилоту:

— А ну убирайся отсюда к чертовой матери! Вали, пока цел!

Истребители снова прошли над аэродромом, заставив бронетранспортеры попятиться к лесу…

«ЛИ-2» покатился сначала медленно, потом быстрее, быстрее и оторвался наконец от земли…

— Ура! — раздалось над аэродромом.

Раненый солдат покачнулся и упал. Ерофеев и Млынский подбежали к нему.

— Извиняйте, товарищ полковник, — тихо сказал солдат. — Только я не раненый. Я уже убитый… — И сник на руках Ерофеева.

— Прости, солдат. — Млынский снял фуражку.

Подбежал Радкевич.

— Самолеты ушли. Пора и нам уходить, Иван Петрович…

Истребители снова промчались, покачав на прощание крыльями — видимо, расстреляли весь боезапас.

Млынский развернул планшет.

— Отходим в сторону полигона, к Алиеву.

— Подвалы замка, склады горючего и ангары заминированы, — доложил Радкевич. — Разрешите взорвать?

— Пусть подойдут поближе, — сказал полковник. — И сделаем им хороший фейерверк…


После того как улетели истребители, немцы возобновили атаку. Бронетранспортеры шли уже с двух направлений: с дальнего конца аэродрома и по бетонке. За бронетранспортерами цепями наступали эсэсовцы.

Бойцы и партизаны отстреливались, укрываясь за деревьями, разрушенными строениями, давая возможность отойти ядру отряда.

Мощные взрывы взметнули над лесом пламя, стволы деревьев, обломки стен…


Не стихала перестрелка и в районе полигона. Изредка были слышны взрывы гранат.

По болоту, поросшему мелким кустарником и камышом, шли, выбиваясь из последних сил, люди Алиева и освобожденные ими заключенные. Шли, увязая по колено, по пояс, по горло в вязкой жиже. Шли и несли на руках раненых, а впереди всех — комиссара на плащ-палатке…

В арьергарде, сдерживая наседавших эсэсовцев, отбивались бойцы Бондаренко. Отбивались короткими автоматными очередями, гранатами. И врукопашную — прикладами и ножами.

Танки и бронетранспортеры немцев увязли в болоте. Некоторые из них горели, подожженные огнем бронебойщиков.

Но все меньше оставалось защитников позади отряда Алиева.

Те, кто был впереди, упрямо шли через болото, выбрались наконец к руслу горной реки, которая вырывалась из ущелья, и двинулись дальше по белым камням, по воде, стараясь как можно скорее уйти под прикрытие скал…

Когда появился самолет-разведчик, они остановились. Самолет пролетел почти над их головами и ушел в сторону от полигона.

— Поздно, — сказал Озеров. — Теперь не достанут коршуны…

До спасительных скал, под которые убегала река, было уже недалеко…


Фронтовая хроника осени 1944 года. Распутица. Советские войска медленно, но неуклонно продвигаются вперед.

Позиционная война на Западном фронте. Наступление союзников застопорилось. Американские солдаты в окопах.

Тотальная мобилизация всех сил в Германии…

Польский хутор в предгорьях Татр. Несколько домов и сараев на склоне горы, густо поросшей осенним лесом.

Мелкий дождь моросит по желтым листьям, устилающим землю, по соломенным крышам сараев, по каскам, плащ-палаткам и усталым лицам бойцов, бывших узников и польских партизан… Они вносили раненых в дом, укладывали на полу и, выйдя во двор, жадно затягивались самокрутками, которые передавали друг другу…

В доме над ранеными хлопотали Катя Ярцева и две польские женщины— старая и молодая. И еще здесь были дети, которые испуганно глядели на кровь и раны.

На подоконнике капитан Озеров чинил рацию.

А в маленькой светелке, отгороженной ситцевой цветастой занавеской, на узкой девичьей кровати лежал Алиев.

Повернув голову, он смотрел мимо Млынского, сидевшего рядом, мимо Ерофеева, заваривающего какую-то травку, смотрел в распахнутое окно, за которым был виден мокрый желтый лес на склоне горы, серые скалы, прятавшие вершины в низких тучах, и кроваво-яркие гроздья рябины, одиноко стоявшей на поляне…

— А мне… все-таки везет… — Алиев помолчал и добавил — Родиться в горах и умереть в горах… Хорошо.

— Прекрати, Гасан.

— Что? — усмехнулся Алиев. — Умирать?.. Я бы рад… Ты не рви себе душу, Иван. Они думают, с нами покончено… Успокоятся. А ты ударишь снова. Там, где не ждут… И за меня отомстишь.

К Алиеву склонился Ерофеев с кружкой, но тот отстранил его руку.

— Не надо… Оставь.

— Выпей, комиссар. Еще деда Матвея травка. Нутро согреет — полегчает.

— Деда Матвея? Ну ладно…

Пока Алиев, голову которого поддерживал Ерофеев, пил отвар, в светелку вошла Катя Ярцева. Присев на койку, взяла запястье безжизненно лежавшей на одеяле руки Алиева. Не сразу нащупала слабый пульс. Млынский смотрел на нее с надеждой, но Катя, вздохнув, бессильно пожала плечами.

— Спасибо, — сказал Алиев, не открывая глаз, и улыбнулся. — И правда — легче… А, доктор? Помнишь, Ирина?..

Катя Ярцева испуганно посмотрела на Млынского, но тот сделал ей знак: молчи. Алиев продолжал:

— Бой у моста, и ты… На свадьбе у вас погулять хотел… В Баку зайди к моим… Не забывай… — Он открыл глаза, сделал усилие приподняться. — Ерофеич… У рябины… Там… — Откинулся на подушку и затих.


Холодный рассвет осветил вершины гор, покрытые снегом. Глухо стучал заступ.

Аккуратно отложив вырезанный дерн, Ерофеев рыл в каменистой земле под рябиной могилу.

В светелке было темно, только серый сумрак рассвета проникал в окно.

Тело комиссара, неестественно вытянутое, лежало на койке, накрытое с головой шинелью.

На табурете понуро сидел полковник. Без фуражки. Опершись на колени локтями, он едва заметно покачивался и всхлипывал, не в силах справиться с горечью утраты.

В окошко постучали и тихо окликнули:

— Товарищ полковник!

— Сейчас… — Млынский вытер лицо ладонью. Надел фуражку и вышел.


Уже рассвело, когда Ерофеев, стоя на коленях, аккуратно укладывал последние куски дерна на могилу комиссара Алиева под рябиной. Млынский стоял рядом сняв фуражку. Утренний ветер шевелил его волосы…

Мимо, растянувшись двумя цепочками, проходил отряд. Все: и бойцы, и соратники комиссара, и бывшие заключенные, и польские партизаны — все без головных уборов… И почти у каждого на плече— жерди носилок с ранеными и автомат или винтовка за плечом…

— Запомните это место, товарищи! — говорил, обращаясь к проходящим, полковник. — Запомните и расскажите вашим детям и внукам, как умирали коммунисты за их свободу и счастье… Вечная слава героям! Смерть фашизму!.. Запомните это место, товарищи!..

Отряд уходил в горы.

Последними следом за Млынским шли разведчики и Ерофеев. С гор наползал туман.

На одном из поворотов узкой горной тропы Млынский остановился и обернулся.

Далеко внизу едва виднелись крыши хуторских домов и сараев, одинокая рябина на поляне и серые фигурки немецких солдат, пересекавших поляну косой, неровной цепью…

Часть вторая

Берег Северного моря. Песчаные дюны, поросшие лесом. На полянах, под зелеными маскировочными сетями, стоят, задрав кверху боеголовки, ракетные комплексы Фау-2. Вытянулись в строю солдаты и офицеры ракетных расчетов.

Солнце медленно опускается в море…


На значительном удалении от боевых позиций, под землей, в комфортабельно оборудованном командном пункте, сидит, развалившись в кожаном кресле, рейхсмаршал Геринг.

Здесь же — командир ракетного подразделения генерал Метц, рейхскомиссар по производству и эксплуатации ракет группенфюрер Каммлер, группенфюрер Вольф, генерал Дорнбергер, конструктор Фау-2 фон Браун и другие.

Геринг берет микрофон, с чувством начинает:

— Доблестные солдаты, офицеры и генералы рейха! Наступает долгожданная и торжественная минута…

Репродукторы разносят речь Геринга над ракетными позициями. В сумерках сурово и мрачно выглядят сами ракеты, суровы и мрачны лица солдат в строю…

— Мы обрушим неотразимый и мощный удар, — продолжает Геринг, — на головы наших врагов — надменных саксов и поставим их на колени! Поздравляю вас с этим радостным днем! С нами бог! Хайль Гитлер! — Он закончил, оглядел присутствующих — каково впечатление? — и передал микрофон Метцу.

— Внимание! — выкрикнул Метц в микрофон. — Расчеты, слушай мою команду: объявляю пятиминутную готовность!..


Солдаты торопливо снимают с ракет маскировочные сети. Из-за облаков появляется луна, и в свете ее серебром отливают мощные корпуса Фау-2.


На командном пункте Геринг что-то пьет из большого бокала. Волнуются фон Браун и Дорнбергер.

Голос из репродуктора. Пятиминутная готовность всеми расчетами принята!

— Объявляю трехминутную готовность! — командует Метц.

— Трехминутная готовность принята! — снова прозвучало из репродуктора.

— Всем расчетам — в укрытие! — командует Метц.

— Все расчеты находятся в дотах! — отзывается репродуктор. Метц смотрит на циферблат часов, потом на Геринга. Тот величественно кивает…

— Пуск! — кричит в микрофон Метц.

И в то же мгновение раздался оглушительный грохот. Над позициями взметнулись столбы огня, и все заволокло дымом и тучами пыли.

Ракеты дрогнули, поднялись и, словно кометы, оставляя за собой огненные хвосты, устремились в небо…

Геринг протянул фон Брауну обе руки.

— Поздравляю вас, Браун! Это великолепно!

— Это самый радостный день в моей жизни, — широко улыбнулся фон Браун.

— Хайль Гитлер! — Геринг поднял бокал. — За наше чудо-оружие! За победу!..

Голос из репродуктора. Господин рейхсмаршал! Докладывает генерал-майор Шмидт. По данным с наших наблюдательных пунктов на побережье, в море и в воздухе, из тридцати стартовавших ракет Фау-2 до Лондона долетели шестнадцать. Восемь взорвались в воздухе. Четыре упали в море. Две не вышли из пусковых установок…

Геринг резко повернулся к фон Брауну.

— Что это значит? Саботаж или недомыслие? Вольф! Разберитесь с этим…


Хроникальные кадры осени 1944 года:

Наступление советских войск в Румынии, Югославии и Болгарии. Жители освобожденных городов и сел радостно встречают советские танки…

Тяжелые бои в Карпатах…

Подготовка наступления в Польше. Колонны пехоты и танков движутся к фронту по трудным осенним дорогам…

Бои в Прибалтике. Окруженная группировка немцев отчаянно сопротивляется…

Бои в Карелии и на севере Кольского полуострова…

Выход Финляндии из войны…

Приезд в Москву для переговоров венгерской делегации…

Продвижение войск союзников в Италии, Франции и Бельгии…

Все кадры демонстрируются на экране небольшого просмотрового зала. Присутствуют Сталин, члены Политбюро, Антонов и некоторые военные, среди них — начальник Главного разведывательного управления. Сталин, утонув в глубоком кресле, внимательно следит за экраном…

Голос диктора. Общее стратегическое положение фашистской Германии к осени 1944 года уже не вызывает сомнений в исходе войны, однако гитлеровцы продолжают отчаянное сопротивление, цепляясь за каждый рубеж, каждый населенный пункт, каждую крепость…

Снова идут кадры трофейной хроники:

Гитлер принимает асов люфтваффе…

Новые самолеты сходят с конвейеров подземных заводов…

Атака Лондона ракетами Фау-2…

Указ Гитлера о тотальной мобилизации…

Выступление Геббельса перед формированиями фольксштурма — стариками и подростками…

Голос диктора. Они хотят выиграть время, оттянуть конец всеми средствами, чтобы скрыть следы чудовищных преступлений против человечества…


Хроникальные кадры — лагерь уничтожения в Майданеке.

Голос диктора. Польско-советская чрезвычайная комиссия установила, что в лагере Майданек только в печах крематория было сожжено свыше шестисот тысяч человек, на кострах в кремповецком лесу — триста тысяч, в двух старых печах — свыше восьмидесяти тысяч; в самом лагере возле крематория сожжено не менее четырехсот тысяч человек.

Когда зажигается свет, люди в зале молча сидят, подавленные увиденным и услышанным. Медленно поднимается Сталин и, ни на кого не глядя, выходит из зала…


Помешивая ложечкой в стакане с чаем, Сталин неслышно ходит вдоль стола, за которым сидят те, кто был в просмотровом зале.

— Оттянуть конец войны, чтобы скрыть преступления? — говорит он как бы про себя. И качает головой. — Нет, товарищи. Гитлер хочет выиграть время, чтобы выиграть всю войну. Он надеется на разногласия между союзниками, но больше всего он рассчитывает на новое оружие. Военная наука развивается по тем же законам диалектики, и рано или поздно количество накопленных знаний в военной области должно перейти в новое качество. Мы, я думаю, накануне такого скачка…


Присутствующие разошлись. Сталин, отпив глоток остывшего чая, возвращается к своему столу. Резко поворачивается к начальнику Главного разведывательного управления.

— Докладывайте, что там произошло у полковника Млынского.

— Фашисты успели эвакуировать боевые ракеты с полигона «Близна», товарищ Сталин, — поднялся тот. — Отряд понес значительные потери. Погиб комиссар отряда. — Генерал немного помедлил.

— Ну продолжайте.

— В управлении есть мнение, что полковник Млынский… устал. Три с лишним года в тяжелых условиях в тылу врага…

Сталии молчал, раскуривая трубку, и начальник ГРУ продолжал:

— Может быть, есть смысл заменить полковника Млынского. Для пользы дела и в его же интересах.

— А кто же сейчас не устал? — сказал задумчиво Сталин. — Где находится Млынский?

— Часть его отряда с помощью чехословацких и советских партизан оборудует постоянную базу в Рудных горах. Сам полковник Млынский находится примерно здесь, на стыке границ Польши, Чехословакии и Германии, и с оставшейся после боя частью отряда движется в направлении новой базы.

— Значит, захватить ракету не удалось, — сказал Сталин.

— Задача его отряду была поставлена очень трудная, товарищ Сталин, — сказал Антонов. — И выполняется в целом успешно…

— У вас другое мнение? — Сталин снова повернулся к начальнику ГРУ.

— Работа действительно выполнена большая. Уничтожена база подготовки летчиков-смертников. Захваченный Млынским генерал Форет дал ценные показания о тактике применения ракет, что значительно сократит время и средства для борьбы с ними…

— Вот с этого и надо было начинать. Продолжайте.

— По данным, полученным от полковника Млынского и подтвержденным другими источниками, основное производство ракет Фау-2 гитлеровцы сосредоточивают в концлагере «Дора», неподалеку от Нордхаузена. Сюда же эвакуируется ракетный завод из соляных копей «Величка». Фау-2— баллистическая ракета. Максимальная дальность полета — триста двадцать километров. Скорость — пять тысяч километров в час.

— Защиты от такого оружия пока практически нет, — сказал Антонов.

Сталин только кивнул, как бы соглашаясь с ним, потом повернулся к начальнику ГРУ.

— Полковник Млынский имеет большой опыт работы в тылу врага, умело координирует свои действия с действиями партизанских отрядов, связан многими нитями с нашими зафронтовыми разведчиками и антифашистским подпольем. Заменить его сейчас— это значит нанести большой ущерб делу. Как вы могли прийти ко мне с таким необдуманным предложением?

Начальник ГРУ опустил голову.

— Товарищ Антонов, — сказал Сталин, — передайте полковнику Млынскому от меня лично…


На небольшой площадке, спрятанной среди скал, стоят палатки, занесенные снегом. Двое бойцов, стоя друг над другом на отвесной скале и коченея от холода, держат в руках антенну, конец которой тянется к маленькой палатке.

Здесь Катя Ярцева принимает радиограмму, записывая цифры непослушными от холода пальцами. Млынский забирает исписанные Катей листки. Лицо его небрито, осунулось…

Ерофеев держит котелок со снегом над двумя самодельными плошками, в которых еле теплятся хилые огоньки…

Бондаренко грызет сухарь…

Голос за кадром. «Полковнику Млынскому. Всем бойцам и командирам отряда особого назначения».

Шумский, который лежал, укрытый с головой, откидывает шинель и приподнимается… Бондаренко перестает хрустеть сухарем…

Голос за кадром. «Ваше мужество и упорство в достижении цели служат достойным примером для каждого воина Красной Армии…».

В большой палатке раненый приподнимается и отстраняет руку Ванды…

Голос за кадром. «Ваши жертвы были не напрасны…».

Другой раненый, который сматывает бинт с распухшей руки, замирает, прислушиваясь…

Голос за кадром. «От имени Ставки выражаю благодарность и свою уверенность в том, что и в дальнейшем вы проявите такую же волю, храбрость и умение. Желаю вам сил, здоровья и успехов. Сталин».


Ветер яростно швырял в лица пригоршни колючего снега. Растянувшись цепочкой на узкой тропе, отряд-пробивался вперед.

А рация продолжала работать.

Голос за кадром. «Центр — Млынскому. Примите срочные меры для проникновения на объекты лагеря «Дора» с целью срыва или хотя бы замедления производства ракет…».

Сменяя друг друга, бойцы разгребали сугробы саперными лопатами. Носилки с ранеными волоком переправляли через трещины, и раненые молчали, стиснув зубы, превозмогая боль.

Голос за кадром. «Необходимо как можно скорее добыть чертежи ракет и технологию их производства…».

Снег прекратился, пошел холодный дождь.

Голос за кадром. «Организуйте сбор данных о способах транспортировки и местах хранения ракет и горючего для них. Установите, с привязкой к местности, предприятия, вырабатывающие взрывчатые вещества для ракет…».

Дождь перестал, но в ущелье, куда втянулся отряд, опустился такой густой туман, что не видно было, куда ступает нога.

Голос за кадром. «Продолжайте также настойчивые поиски сведений о складах с компонентами для производства оружия, основанного на расщеплении ядра урана…».

Наконец отряд выбрался из ущелья. Туман рассеялся, даже солнышко проглянуло. Вдалеке слышна была перестрелка…

Голос за кадром. «В своей работе больше опирайтесь на партизан и немецких антифашистов. Если Вам понадобятся отдельные люди или подразделения, дайте заявку…».

Солнце спряталось за вершины гор. В лесу было уже сумрачно.

Голос за кадром. «Ваш выход из Польши в Чехословакию прикроет отряд подполковника Караваева…».


Полковник Млынский, выбритый и подтянутый, обходил расположение лагеря в сопровождении майора Хвата и сержанта Ерофеева.

Лагерь был хорошо замаскирован на склоне горы, поросшей лесом. С одной стороны он был защищен отвесными скалами, с другой— глубокой пропастью, на дне которой серебрилась горная речка. Лошади, повозки, артиллерия, полевые кухни и землянки для личного состава — все это было спрятано под густыми кронами елей и сосен, под маскировочными сетями и навесами, покрытыми дерном.

Был теплый и ясный день. Люди после долгого и трудного перехода приводили себя в порядок, отдыхали, стирали белье, чистили оружие.

Около большой землянки грелись на солнышке раненые. Некоторые попытались подняться навстречу полковнику, но тот поднял руку.

— Отдыхайте, товарищи. Как настроение?

— Боевое, товарищ полковник..

— Как на курорте…

Млынский и Хват спустились в землянку, а Ерофеев раскрыл кисет, к которому сразу потянулось несколько рук.

— Дай, сержант, закурить твоего табачку. А то в грудях свербит от этого мха.

— Что слыхать-то около начальства? Скоро Гитлеру башку свернем?

— Слышь, Ерофеич, а правду говорят, тут где-то пуп Европы?

— Во доперли-то…

— Пупа не видал, не знаю, — улыбался Ерофеев. — А вот вылезли мы, ребята, надо прямо сказать, из такого места, что и назвать при женщинах неудобно.

Раненые захохотали, а медсестра улыбнулась и погрозила кулачком.

— Ох, Ерофеич, смелый ты на язык, когда Кати Ярцевой нет…


В большой землянке на нарах тесно лежали раненые. Ирина Петровна шла впереди полковника по узкому проходу.

— Товарищ полковник, — позвал один из раненых. — Извините, я с жалобой… на докторшу… Она отправлять меня собирается на Большую землю. Это ж до конца войны не вернусь! А я с первого дня в отряде. Я не согласный! Никуда не поеду.

— Лежи, Василенок, спокойно. Я твою жалобу учту…

— Спасибо. А то она — на Большую землю…

— А вы последнюю новость слышали, товарищи? — вмешался Хват, давая возможность Млынскому и Ирине Петровне уйти в ее закуток, отгороженный дощатой перегородкой. — Наши войска освободили Белград — столицу Югославии!

— Ура-а!

— Вот это лучше всякой таблетки, товарищ майор!

Едва зайдя в закуток, Ирина Петровна прижалась к груди Млынского.

— А мне кому жаловаться, Иван? Я тоже не хочу уезжать…

— Это вопрос решенный, Ирина. В отряд уже назначен новый хирург. Майор Инаури.

— Этого ты мог и не говорить. Женщина?

— Не знаю, — улыбнулся Млынский.

— Никуда не поеду! — Она отстранилась, сказала серьезно: — Ваня, не хочу уезжать…


Лагерь отряда… В землянке штаба…

— Командир чехословацкого партизанского отряда имени Яна Жижки капитан Гонуляк, — представился Млынскому высокий офицер.

— Командир советского партизанского отряда старший лейтенант танковых войск Нечипоренко! — лихо щелкнул каблуками второй, в кожанке и папахе с красной звездочкой, и поправил маузер в деревянной кобуре…

— Ну здравствуйте, хозяева Рудных гор! — Млынский поочередно обнял Гонуляка и Нечипоренко. — Спасибо за гостеприимство…

— Хорошим людям у нас всегда рады, — улыбнулся Гонуляк.

— Дождались наконец… — Нечипоренко вдруг отвернулся и вытер ладонью глаза.

— Ну что ж, просвещайте, товарищи. — Млынский сел за стол, развернул планшет.

— Выполняя ваше предварительное задание, — начал первым Нечипоренко, — мы тут полазили по горам и кое-что обнаружили. Подземный завод в городе Фридштадт. Выпускает танки. В городке Тропау, тоже под землей, расположен завод по выпуску корпусов и других агрегатов для ракет Фау…

— Отлично. — Млынский наносил данные на планшет.

— И у нас имеется кое-что, — сказал Гонуляк. — В городе Корцен — это недалеко от границы с Чехословакией — делают двигатели для ракет. Там у нас есть знакомые…

— Неплохо для начала… — сказал Млынский и добавил, не оборачиваясь: — Гасан… — И осекся.

С полминуты молчали все. Наконец Млынский, вздохнув, продолжил:

— Виктор Сергеевич, надо прощупать подходы к этим объектам, установить прочные связи с разведчиками, выведенными в Остраву и Прагу. Да и в Берлине пора закрепляться основательнее, вы как думаете?

— Я думаю, — сказал из-за спины полковника Ерофеев, ставя на стол большой казан, над которым вкусно дымился парок, — надо подкрепиться зайчатиной, а потом и с Берлином разберемся…


Вольф в своем кабинете внимательно изучает какие-то документы. Звучит тихая музыка. Неслышно входит Крюгер.

— Краков на проводе, группенфюрер.

— Занге?.. Хайль Гитлер! Как идет эвакуация?.. Все ликвидировать, всех… Тебе что, мало шлепков за последнюю партию продукции? Пришли мне материалы обо всех, кто посещал особую зону «Величка»… И копии их удостоверений. — Вольф кладет трубку, устало вытирает глаза. — Крюгер, доставьте мне личные дела всех членов комиссий, которые проверяли особую зону «Величка» и лагерь «Дора».

— Слушаюсь.

— И смените пластинку. Вы что, оглохли?

Пластинка давно шипела. Крюгер подошел к окну, отодвинул портьеру н сменил на проигрывателе пластинку. Все нарастая, зазвучала вагнеровская увертюра к «Тангейзеру»…


В вагоне берлинского метро битком. Среди усталой публики, серой и молчаливой, за специальной перегородкой — несколько простых украинских женщин в платочках, с нашивками «Ост» на стареньких пальто. Но глаза и лица у них веселей, чем у немцев.

У самых дверей — инженер Кюнль. Он явно нервничает. Смотрит в стекло, где отражаются пассажиры, не наблюдает ли кто за ним. Поезд замедляет ход. Кюнль поправляет шляпу, надвигает ее на глаза…


Толпа выносит Кюнля из метро на улицу. И здесь он замечает Карасева в форме майора вермахта, стоящего около газетного киоска. Встретившись взглядом с Кюнлем, Карасев поворачивается и идет не спеша по улице. Переходит на другую сторону. Оборачивается: за Кюнлем, кажется, нет наблюдения.

Карасев подходит к остановке трамвая. Кюнль останавливается. Кроме них здесь только пожилая женщина с ребенком.

Подходит трамвай. Пропустив Кюнля вперед, Карасев прыгает на подножку, когда трамвай уже трогается.


Карасев и Кюнль стоят рядом на пустой площадке трамвая. Оба смотрят на убегающие назад рельсы.

— Простите, что потревожил вас, но есть несколько неотложных вопросов… Какие еще заводы кроме заводов Льежа производят жидкий кислород? Запомнили? Это несложно. И второе: из каких лагерей по преимуществу направляют рабочую силу в «Дору»?

— Это очень трудно, но я постараюсь, — вяло отзывается Кюнль.

— Счастливо…


Осень. Небольшое кафе на берегу озера в предместье Берлина. Пустынно. Неподалеку останавливается машина Карасева.

За никелированной стойкой дремлет толстуха, на секунду приоткрывает глаза, равнодушно смотрит на Карасева.

Он сел у окна. Из подсобного помещения вышла Гелена.

— Пиво и монетку для автомата.

Гелена порылась в кармашке фартука, бросила на стол монетку и направилась к стойке.

Карасев пошел к телефону.

Вернувшись, сказал подошедшей Гелене:

— У вас никогда не болели зубы, фрейлейн Гелена?

— Нет, слава богу. Пожалуйста: все тридцать два целехоньки, один к одному…

— Как это ни печально, но вам придется пойти к зубному. Фридрихштрассе, 10. Частная клиника доктора Фрибе. — И добавляет тихо: — Передать на словах… К Млынскому из Москвы прибывает инженер-подполковник фон Бютцов. Необходимо устроить его на строительство объектов особого лагеря «Дора» в Нордхаузене. Запомнила? Это несложно…


На краю лесной поляны стоят повозки. Зябко кутается в шинель Ирина Петровна. Рядом молчит Млынский. Покашливает Ерофеев.

— Запаздывает, — говорит подошедший Хват, тревожно поглядывая на светлеющее небо.

Наконец послышался ровный гул мотора. Бойцы побежали вдоль поляны, зажигая сложенные заранее кучи хвороста. Костры четко обозначили посадочную полосу.

Самолет коснулся земли колесами на краю поляны и побежал, поднимая пыль и сухие осенние листья…

Первым, плотно затягивая пояс кожаного пальто, из самолета вышел Семиренко. Млынский даже растерялся от неожиданности.

— Ну здравствуй, Иван Петрович. — Семиренко обнял Млынского и трижды расцеловал. — Не ожидал?

— Нет… Здесь никак не думал встретиться…

— А я вот прилетел. Здравствуй, крестница, — обнял Семиренко Ирину Петровну. Затем — Хвата. — Здорово, подполковник.

— Майор, товарищ секретарь… — смутился Хват.

— Подполковник, мне лучше знать. Тем более что я уже не секретарь обкома, а бери, брат, выше…

— Ну да? — сказал Млынский.

— Вот тебе и «ну да»… Здорово, Ерофеич! Живой?

— А что мне сделается.

— Рад снова видеть тебя.

— Я тоже…

Тем временем по трапу самолета спустились высокий подполковник и смуглый майор с узкими медицинскими погонами.

— Подполковник Канин Федор Федорович, — представил Семиренко. — Твой новый заместитель по политической части… Майор Инаури Зураб. Назначен к тебе командиром медсанроты… А тебя, красавица, — Семиренко обнял за плечи Ирину Петровну, — заберу с собой. Хватит, отвоевалась… Тут еще к тебе несколько специалистов. — Семиренко указал Млынскому на группу людей, которые выгружали из самолета какие-то ящики под присмотром Озерова и Шумского.

Последним по трапу сошел высокий подтянутый человек в офицерской шинели без погон и в шапке-ушанке.

Четко подошел к Млынскому; щелкнув каблуками, отдал честь и доложил по-немецки:

— Инженер-подполковник Фридрих фон Бютцов. Прибыл в ваше распоряжение.

Ерофеев толкнул в бок Хвата.

— Так это ж… старый знакомец! Ах мать его за ногу! Харю наел на казенных харчах, сразу и не узнаешь.

Млынский протянул Бютцову руку.

— Я рад, что вы так четко определили свое место в борьбе с фашизмом.

— Я тоже рад нашей встрече, господин полковник. Я много думал о наших с вами беседах тогда, зимой…

— Тьфу, черт! — сплюнул в сердцах Ерофеев. — Может, они еще целоваться будут?

— Тихо, старик! — одернул его Хват.

— Что — тихо? Видал небось, как они с нашими пленными! А этот — как с парада, сука недобитая.

— Ерофеев! — позвал Млынский. — Проводи гостей и позаботься, чтобы их разместили как следует и накормили… Ты что?

— Слушаюсь… — глухо сказал Ерофеев и кивнул вновь прибывшим: — Пошли…

Семиренко усмехнулся, глядя им вслед:

— Бурчит старик?

— Кипит как самовар, — улыбнулся Млынский.

— Не может привыкнуть к виду живого немца, — сказал Хват.

— А придется, — серьезно сказал Семиренко и обернулся к Канину. — Это твоя забота, замполит. Священная ненависть нашего народа к фашистским захватчикам не должна быть слепой. Помните, что сказал Верховный: гитлеры приходят и уходят, а народ Германии остается…

Лукьянов подводит верховых лошадей.

— Не разучился еще? — с улыбкой спрашивает Семиренко Млынский.

Тот засмеялся и лихо вскочил в седло.

На пологом склоне, как в амфитеатре, прямо на осенней траве сидят командиры Особого отряда и партизанских соединений. За столом президиума — Семиренко, Млынский, Канин и представитель чехословацкого партизанского движения.

— Да, гитлеровцы приходят и уходят, а народ Германии остается, — говорит Семиренко. — Это надо помнить, товарищи, и разъяснять бойцам и партизанам… Сейчас, на последнем этапе войны, на пороге мира, как никогда, необходимо сплочение всех антифашистских сил Европы, чтобы исключить всякую, даже самую малую возможность возрождения фашизма и новой войны! Разрешите от имени Центрального Комитета нашей партии, от имени Центрального штаба партизанского движения передать вам, товарищи командиры Красной Армии и братья партизаны, пламенный привет и пожелания дальнейших успехов в борьбе с заклятым врагом всего человечества — с фашизмом! Да здравствует солидарность трудящихся всех стран! Да здравствует победа! Ура!

Все встали и зааплодировали. Дружное «ура» прокатилось над поляной и эхом отдалось в горах и ущельях…


В домике — штабе отряда тесно и шумно.

За столом на почетном месте сидят Млынский и Ирина Петровна, рядом — Семиренко. Возле Млынского — свободное место, на столе — оловянная кружка, накрытая ломтем хлеба с кусочком сала, это место Алиева… Дальше сидят подполковник Канин, подполковник Хват, представитель штаба чехословацких партизан, Озеров, Шумский, Катя Ярцева… Здесь же — новый доктор, май-op Инаури, и два прибывших из Москвы офицера. У многих на груди — новенькие награды.

Встает Семиренко.

— Товарищи! Предлагаю первую чарку выпить за тех, кого нет с нами, — за наших товарищей.

Все встали. Взгляды устремлены на кружку, накрытую ломтем хлеба.

Гонуляк потянулся чокаться, но Нечипоренко молча остановил его.

Хват снял свой орден, положил его в кружку.

— Разрешите второй тост?

— Подожди, — остановил его Семиреико, — успеешь награды обмыть. Сегодня, понимаешь, боевые товарищи прощаются. И не просто товарищи.

— Разреши, Николай Васильевич, сам скажу, — поднялся Млынский. — Други мои боевые! Жизнь у нас суровая, и счастье, может, и не ко времени, но оно пришло… И у меня опять есть семья — Ирина, Мишутка там в Москве… И скоро будет еще прибавление… сын или дочь. Война есть война, и свадьбы у нас, как вы сами понимаете, не было. Так вот, сегодня я всех вас считаю своими… то есть нашими гостями.

— Горько! — сказал Семиренко.

— Горько!.. Горько! — поддержали его.

Ирина Петровна встала и, смущенно улыбаясь, поцеловала Млынского.

Подошел Ерофеев.

— Люблю я вас обоих… Можно, я тебя расцелую, дочка? Можно, товарищ полковник?

— Можно, старый ворчун.

— Ну не такой уж я старый. — Ерофеев разгладил усы, поцеловал Ирину Петровну и Млынского. Потом снял с ремня гранату-лимонку и протянул ее Ирине Петровне. — Вот, от меня малому, на память… — Он потряс гранату, и внутри что-то загремело. — Пустая, горошины там. Пусть играет.

— Спасибо, Ерофеич, — сказала Ирина Петровна. — Спасибо тебе за все!

Ванда тихо подошла к Ирине Петровне, прижалась щекой.

— Не забывайте меня…

— Товарищи! — громко сказал Ерофеев. — Попов мы отменили сами, до загса далековато, так что выхода нет — тебе благословлять, секретарь, — повернулся он к Семиренко, — чтобы было по закону…

— Ну что ж… — Семиренко был серьезен. — Дело ведь не в бумаге, и свадьба ваша настоящая, по всем человеческим законам… Так что благословляю вас на долгую и счастливую жизнь!.. Горько!

— Горько!.. Горько! — подхватили все остальные.

Млынский поцеловал Ирину Петровну, и она вдруг заплакала.

— Ты что?

— От счастья, Иван, от счастья…

Ерофеев достал откуда-то из-за лавки балалайку.

— Раз уж свадьба — так с музыкой!

Отодвинули стол.

И тотчас под балалаечную плясовую в круг вышла

Катя Ярцева, повела плечами, подошла вызывающе к Семиренко. Тот поднялся.

Танцевали темпераментно и красиво…


В домике, кроме Ирины Петровны и Млынского, никого уже не было. Только из-за двери отчетливо доносился хруст шагов часового да где-то далеко все еще звучала неугомонная балалайка Ерофеева.

Млынский и Ирина Петровна молчали. Долго. Только изредка осторожно и нежно касались друг друга…

В самолете Ирина Петровна обходила раненых.

— Держись, казак. Первый раз в самолете?

— Ага…

— Я тоже.

Ей помогали второй пилот и офицер, сопровождавший Семиренко. Сам он сидел у иллюминатора и, когда Ирина Петровна присела рядом на минутку, улыбнулся ей.

— Ну что глаза такие грустные? Война идет к концу, скоро увидитесь…

— Да-да, конечно…

В салон вошел штурман.

— Пролетаем линию фронта, товарищи. Будьте внимательны. — Он прошел в хвост самолета, похлопал по плечу стрелка, крикнул: — Вася, смотри в оба!

Ирина Петровна, услышав стон, подошла к раненому. И тут самолет сильно тряхнуло. Она взглянула в иллюминатор: черной тенью проскочил немецкий истребитель. Потом мелькнул еще один, на крыльях которого бились желтые огоньки трассирующих пуль.

Ирина Петровна увидела, как истребитель с черными крестами вспыхнул и, оставляя шлейф дыма, камнем пошел к земле. И тут же их транспортный самолет задрожал всем корпусом, в салон полетели куски обшивки, раздались крики и стоны раненых.

Самолет резко пошел на снижение. Один из моторов задымил…


Самолет удалось все же посадить на неубранное льняное поле.

Летчики, Семиренко с молоденьким лейтенантом и Ирина Петровна, задыхаясь в дыму, подтаскивали раненых к дверям, а там их принимали подбежавшие солдаты. Семиренко кричал Ирине Петровне:

— Уходи! Слышишь? Я приказываю!

Она лишь головой качала в ответ.

Немецкий истребитель прошел на бреющем полете над распростертым на земле транспортным самолетом и прошил его длинной очередью. Семиренко подхватил обмякшую Ирину Петровну, выволок ее из самолета, отнес к деревьям.

Она уже не видела, как задымил и упал немецкий истребитель, как вспыхнул и взорвался транспортный самолет. Она уже не видела ничего…


Семиренко держал ее голову на коленях, гладил ее волосы и плакал, размазывая слезы по черному от копоти лицу…


Рассветало. Млынский подошел к палатке, укрытой маскировочной сетью. Часовой отдал честь.

— Разрешите? — спросил Млынский по-немецки, откидывая полог.

— Да-да, пожалуйста. — Подполковник Бютцов, в чистой белой рубашке, поверх которой были натянуты на плечи широкие подтяжки, в галифе и хромовых сапогах, стоял с кожаным несессером в руках у раскрытого чемодана. — Прошу прощения…

Отложив несессер, Бютцов надевает китель. Теперь он в полной форме немецкого подполковника инженерных войск со всеми нашивками и орденами. Млынский даже головой покачал невольно, так он преобразился: подтянутый и слегка надменный прусский офицер.

— Я готов, господин полковник.

— Волнуетесь?

— Да, разумеется… Я часто вспоминаю нашу первую встречу зимой. Я спросил вас тогда, сохраните ли вы мне жизнь, если я все расскажу. Но дело было не в этом. Я не сказал бы ни слова, если бы верил до конца в правоту того дела, которому служил.

— Теперь вы работаете для будущего Германии.

— Да, я верю в Германию, верю в мой народ, который сейчас опутан чудовищной ложью фашизма. Теперь я знаю, что долг каждого немца — не дать фашистам утянуть за собой Германию в пропасть. Так думают многие офицеры. Позавчера в Москве я встретился с фельдмаршалом Паулюсом… К сожалению, было очень мало времени… Послезавтра я должен прибыть в часть.

— Желаю удачи, Бютцов. Пожалуйста, постарайтесь выжить. Такие люди, как вы, будут очень нужны послевоенной Германии.


Когда Млынский вышел из палатки, солнце уже позолотило снежные вершины гор.

Приблизился Шумский. Он был в плащ-накидке, из-под которой виднелась немецкая форма.

— Я готов, товарищ полковник.

— Добре. — Млынский посмотрел на часы. — До границы вас доведет Гонуляк, а там встретит Карасев. Его разведгруппа обеспечит ваше внедрение и связь со мной. Вам придется залезть прямо к черту в зубы… и выйти оттуда живым.

— Я постараюсь, товарищ полковник.

— Вы теперь командир второй разведгруппы. Обдумывайте каждый шаг: внедрение Бютцова обратно в вермахт стоило Центру большого труда…


Гонуляк, Хват, Канин и несколько партизан, собранных в дальнюю дорогу, ждут на краю поляны. К ним направляются Млынский, Шумский и Бютцов, за которым сержант Косых несет добротный кожаный чемодан.

— Эх, выпить бы на дорожку, — шутит Хват.

— А вот, — протягивает подошедший Ерофеев баклажку. — Родничок под той скалой обнаружил. Водичка вкусная и холодная, аж зубы ломит…

Хват, отпив глоток, передает баклажку Млынскому.

Тот, попробовав, одобрительно кивает и возвращает баклажку Ерофееву. Поколебавшись секунду, Ерофеев протягивает ее Бютцову.

— На, хлебни и ты на дорожку…

— Данке шён…

И пока подполковник неторопливо, маленькими глотками пьет холодную воду. Хват, шутливо нахмурив брови, наклоняется к Ерофееву.

— Не отравлена?

— Я полбаклажки выпил — и ничего, пока живой, — бурчит Ерофеев. — А к тебе все одно никакая зараза не пристанет.


Группа вместе с Бютцовом уходит. У самого поворота Шумский, прощаясь, машет Млынскому рукой.

А Ерофеев вдруг увидел, что к ним, спотыкаясь и чуть не падая, бежит Катя Ярцева. Он шагнул ей навстречу, и на сердце у него защемило.

— Беда, Ерофеич… непоправимая… — задыхаясь от слез, проговорила Катя. — Ирина Петровна…

Млынский повернулся к ней, словно кто-то его толкнул. В глазах его застыла страшная боль, и мольба, и надежда…


Тихие улочки Веймара. Виллы за аккуратными заборчиками и газонами, запорошенными первым снежком.

В сером «Хорьхе», на заднем сиденье, — подполковник Бютцов. Перед ним — фигура шофера. В зеркальце над лобовым стеклом отражается его лицо. Это — Шумский.

Бютцов приспустил разделявшее их стекло и сказал:

— Нах линкс… налефо…

Глядя в окно, он улыбнулся: тихая улочка с особняками, отступившими от нее за зеленые палисадники, была на месте. И шуцман у поворота узнал подполковника и козырнул, улыбнувшись приветливо.

— Стоп! — сказал подполковник.

Машина остановилась у трехэтажного особняка за лужайкой, окаймленной стриженым кустарником.

Подполковник подождал, пока шофер — правда, не очень аккуратно — выйдет и откроет ему дверцу. Глянув на темные окна дома, он легко взбежал по ступенькам на крыльцо и толкнул незапертую дверь.


Шумский, достав из багажника чемодан, пошел следом.

В просторной прихожей было тихо и пусто. Бютцов заглянул в кабинет и сразу увидел отца, вернее, его седую массивную голову, едва возвышавшуюся над спинкой глубокого кресла.

— Папа!

Старик вздрогнул. Книга упала на ковер. Обернувшись и увидев сына, старый фон Бютцов стал медленно подниматься.

— Фридрих… мой мальчик… Хорошо, что ты нашел время навестить нас, сынок…

Подполковник помог ему. Они обнялись. А в дверях уже стояла старая их служанка. Острый подбородок ее дрожал, в глазах сверкали слезы. Подполковник нагнулся и поцеловал ее дряблую желтую щеку.

— Здравствуйте, фрау Эльза…

— Я знала, что вы вернетесь, — сказала Эльза, вытирая глаза.

За ее спиной Бютцов увидел Шумского, спокойно ждавшего в прихожей.

— У меня к вам маленькая просьба, Эльза. Покажите шоферу, куда поставить машину, и накормите его. Только учтите: он русский.

— Что-о? — Глаза старой служанки сразу стали сухими и круглыми.

— Не бойтесь, он не кусается.

Надменно вскинув подбородок, Эльза вышла, прикрыв за собой дверь.


…Вечером сидели у камина в гостиной, пили кофе. В кресле, укрытый пледом, — старый фон Бютцов, жена подполковника Инга — молодая красивая женщина, их сын Иоганн — двенадцатилетний мальчишка, нарядившийся по случаю приезда отца в полную форму «Гитлерюгенда» с пряжкой на поясе и кинжалом.

Подполковник подбросил пару брикетов в затухающий было камин. Выпил рюмочку ликера и откинулся в кресле. Было тихо и мирно, и ничто не напоминало о войне, кроме, пожалуй, карты Европы, на которой красным шнуром была отмечена линия фронта. Вошла Эльза и, встретившись с подполковником взглядом, спросила:

— Простите, этот… русский… ночевать будет в доме?

— Есть свободные комнаты? — спросил подполковник.

— Есть, — сказал старый Бютцов. — Комната садовника и шофера, комната истопника в подвале. В доме теперь полно пустых комнат.

— Пусть ночует в подвале, — сказала Инга.

— Папа, ты много убил русских? — спросил Иоганн.

Подполковник, едва не поперхнувшись, растерянно посмотрел на сына. Выручил старый Бютцов:

— У тебя примитивные представления о войне, Иоганн.

— Сегодня ночью, — торжественно сказал Иоганн, сжав рукоять к