загрузка...
Перескочить к меню

Ариадна (fb2)

- Ариадна 101 Кб, 42с. (скачать fb2) - Борис Константинович Зайцев

Настройки текста:



АРIАДНА

УЧАСТВУЮЩIЕ:

Полежаевъ, Леонидъ Александровичъ.

Арiадна, его жена.

Игумновъ, Сергeй Петровичъ.

Игумнова, Дарья Михайловна.

Таня Лапинская, прiятельница Арiадны,

артистическая дeвушка.

Генералъ, сельскiй хозяинъ, культуртрегеръ.

Саламатинъ, Алексeй Николаевичъ, его пасынокъ,

молодой человeкъ.

Машинъ, Иванъ Иванычъ, дворянинъ, сосeдъ

Полежаевыхъ.

Перелeшинъ, Аркадiй Карповичъ.

Ракитникова, Анна Гавриловна.

ДѢЙСТВIЕ ПЕРВОЕ

Лeтнiй день, очень жаркiй, но облачный, въ концe iюня. Двeнадцатый часъ. Комната съ большими окнами, въ помeщичьемъ домe Полежаевыхъ. Прямо дверь на террасу. Въ окнахъ видъ на рeку — поля и лeса на горизонтe

Посрединe комнаты столъ: на немъ книги, рукодeлья; все въ безпорядкe. Дарья Михайловна сидитъ за столомъ и разсматриваетъ кусокъ старинной парчи. Рядомъ Арiадна, на колeняхъ, съ живостью вытаскиваетъ изъ сундука всякое добро. Она высока и гибка. Одeта изящно, но небрежно

Дарья Михайловна. — Какъ это ты, Арiадночка, все швыряешь… И какъ уложено! Бeлье, чернильница, шали…

Арiадна. — Сунула, и конецъ.

 — Да вeдь жаль. Вещи хорошiя.

. — Можетъ быть.

Выбрасываетъ на столъ еще кусокъ парчи.

(сравниваетъ съ другими). — Это мнe больше нравится. По лиловому фону серебряные цвeты.

(подымается). — Удивляюсь, какъ еще силъ хватило все это уложить.

. — Почему?

(не сразу). — Меня привыкли считать благополучной дрянью и теперь удивляются.

. — Благополучной дрянью… Нeтъ, я этого не знаю. Просто была веселая и живая. Это многимъ нравилось.

. — Леонидъ находитъ, что я слишкомъ шумна.

. — Развe?

. — То-то вотъ и развe (беретъ кусокъ парчи.) Тебe нравится?

. — Очень. Его можно положить на спинку дивана. Отлично будетъ.

. — Возьми его себe.

 — Ну, зачeмъ.

 — Затeмъ. У тебя домикъ уютный, чистый, все аккуратно. И Сергeю понравится.

 — Нeтъ… спасибо. Не возьму.

 — Почему же?

 — Ты и такъ мнe все даришь.

 — Хочу, и дарю. Нeтъ, возьмешь.

 — Выходитъ, что я напросилась.

(блeднeя). — А я говорю, что возьмешь. Я говорю, что возьмешь!

(съ удивленiемъ и почти испугомъ). — Да что ты?

 — Это свинство. Я тебe дарю, отъ души, а ты брать не хочешь. Это гадость.

 — Какъ ты разволновалась… Ну, если хочешь… Я просто стeснялась, не думала, что такъ…

(садится на подоконникъ). — Больше не хочу убираться. Называется — моя комната, а могла бы и гостиной служить, чeмъ угодно. Все навалено. Чужое все. (Въ волненiи отворачивается къ окну. Налетаетъ вeтеръ изъ полей, надулъ занавeси, душитъ.)

(встала). — И правда, какой здeсь безпорядокъ.

(вытянулась на подоконникe, положила голову на руки, солнце освeщаетъ ее). — Солнышко меня грeетъ, вeтеръ ласкаетъ. Господи, пожалeй меня.

 — Что ты, Арiадночка? (Подходитъ.)

 — За озеромъ ржи, лeса. Вотъ бы встать, руки раскрыть, Божiй свeтъ къ груди прижать. Я такъ и дeлала. Я съ солнцемъ играла. (Обнимаетъ Дарью Михайловну.) А теперь я пропащiй человeкъ.

На террасe шаги. Слышенъ смeхъ Сергeя Петровича.

(выглядывая). — Наши прieхали. Охотнички.

 — А-а!

Быстро соскакиваетъ, отходитъ къ сундуку, какъ бы продолжая его разбирать. Входятъ Игумновъ, Полежаевъ и Машинъ — въ высокихъ сапогахъ, съ ружьями, грязные, какъ полагается порядочнымъ охотникамъ. Въ ягдташe у Игумнова нeсколько чирятъ.

(Арiаднe). — Хозяюшкe привeтъ. Вотъ и мы. (Цeлуетъ жену.) Здравствуй, Дашенька. (Садится и снимаетъ ягдташъ. Остальные здороваются. Арiадна молча подаетъ руку мужу.) Фу-у, чортъ, фу-фу-фу, какъ усталъ! Прямо моченьки моей нeтъ.

(полный, лысый, полусeдой человeкъ тихаго вида.) — По болотцу-то тово, трудненько.

(хохочетъ.) — Хорошо еще, что я сижу здeсь съ вами, гогочу. Могли меня на носилкахъ приволочь, все изъ-за твоего Леонида, Арiадна.

 — Леонидъ — свой собственный.

 — Ну, изъ-за собственнаго.

(высокiй, худоватый, нeсколько разсeянъ). — Можетъ быть, Сергeй и преувеличиваетъ. Все же я сдeлалъ промахъ… по неосторожности. Говорятъ, даже опасный.

 — Говорятъ! Идемъ мы съ нимъ у мельницы, гдe узкое мeсто, по обоимъ берегамъ. Хорошо-съ. Дiана въ камышахъ шаритъ. Выплываютъ утята, Леонидъ съ того берега цeлитъ, и не понимаетъ, мерзавецъ, что берегъ высокiй, вся дробь какъ въ воду шваркнетъ, такъ отразится, и рикошетомъ мнe въ физiю. Кричу: стой! онъ все цeлитъ. И, слава Богу, пока палить собрался, его Иванъ Иванычъ одернулъ.

 — Леонидъ-то Александрычъ… какъ непривычный человeкъ, городской. И до бeды недалеко.

 — Я прилагалъ всe усилiя…

(разсматривая утятъ въ ягдташe мужа). — Это ты настрeлялъ?

 — Муà.

 — У меня и ружье дальнобойное, лeвый стволъ чокъ-боръ. Вeроятно, не къ лицу мнe такая стрeльба, что ли…

(хлопаетъ его по плечу). — Ну, чего тамъ. Идемъ переодeваться. А то нагрязнимъ. Да у васъ въ домe и постороннiе.

 — Можно. Только странно, ты кого за постороннихъ считаешь?

 — Барышня столичная, неудобно. Мы, которые деревенскiе…

(подходитъ къ Игумнову). — Передъ Лапинской форснуть хочетъ. Ну, иди. Распускай хвостъ.

 — Умыться не мeшаетъ.

Уходятъ.

 — А ужъ я, если позволите, и такъ посижу. Мнe покамeстъ лошадку запрягаютъ. Домой поспeшаю.

 — Оставайтесь обeдать. Обeщалъ нынче генералъ прieхать.

 — Занятный человeкъ… оживленный. Да спeшу, вотъ дeло-то какое. Покосъ. Золотое времячко. Жара. (Отираетъ лобъ.) Вы-то какъ разъ въ деревню… къ хорошей погодкe. (Помолчавъ.) А позвольте спросить, Арiадна Николаевна, я слышалъ… будто вы здeсь съ Леонидомъ Александрычемъ на зиму… намeрены поселиться?

. — Кто вамъ сказалъ?

 — Будто бы… отъ Леонида Александрыча.

 — Я бы рада была!

 — Леонидовы вeчныя разглагольствованiя! Деревня, простота жизни, природа… и таетъ. А самъ живо соскучится. (Машину, не безъ рeзкости.) Да, можетъ быть. Можетъ, останемся, можетъ, уeду. Не знаю. О мужe ничего не знаю.

 — Конечно, послe столичной тамъ… жизни… театры, и прочее.

 — Я ничего не знаю, Иванъ Иванычъ.

Изъ балконной двери входитъ Таня Лапинская, невысокая, худоватая дeвушка. Она съ купанья, въ мохнатомъ халатикe; голова повязана полотенцемъ. Увидeвъ Машина, прiостанавливается.

 — Съ утра гости. (Оглядывая свой костюмъ.) Я вонъ въ чемъ. Ар-р-iядна, убираться мнe?

 — Иванъ Иванычъ — свой.

 — А коли свой, такъ свой. (Длинно протягиваетъ Машину руку.) Мое почтенiе. Нижайшее. Глубокоуважаемому сосeду.

 — Да ужъ какъ тово… торжественно.

 — Вы хорошiй дяденька. Старичокъ! Вамъ и уваженiе.

 — Польщенъ… польщенъ.

(Арiаднe). — Писемъ нeтъ?

 — А, все любовныя дeла. (Беретъ письмо съ подзеркальника.) Получай.

(отходитъ къ окну, рветъ конвертъ). — Ничего не любовныя. Ври на меня.

 — Иванъ Иванычъ, а вы часто получаете любовныя письма?

(улыбаясь). — Письма… Письма. (Вынимаетъ изъ бокового кармана письмо.) Мнe сосeдъ пишетъ… клевера нeтъ ли на продажу. А ужъ гдe тамъ продажнаго… самому бы убраться, съ покосомъ. Эхе-хе, хозяйство. Тамъ ржи… посeвъ. Время то идетъ… Осенью зайчишекъ пострeляешь.

(улыбаясь). — Съ кeмъ тутъ и романы заводить!

Лапинская дочитала письмо, спрятала его и, мурлыкая, начинаетъ слегка вальсировать. Приблизившись къ Арiаднe,беретъ ее и пробуетъ изобразить danse de l’ours. Входятъ Полежаевъ и Игумновъ, прiодeтые, въ болeе приличномъ видe.

(негромко, равнодушно). — Пeтухи пришли.

Лапинская хохочетъ.

 ‑ Вотъ мы и попали на балетное отдeленiе. Танечкина спецiальность.

 — Господинъ Игумновъ, Таня Лапинская, моя прiятельница и гостья, получила сейчасъ подозрительнeйшее письмо, весьма ее развеселившее. Извeщаю васъ.

 — Ну, да чего ужъ тамъ…

Входятъ Генералъ, за нимъ Саламатинъ. Лапинская убeгаетъ. Дарья Михайловна прибираетъ разбросанное, закрываетъ сундукъ.

 — А, генералъ. Очень рада. Наконецъ-то, живой человeкъ.

(веселый, бодрый, въ тужуркe отставного военнаго). — Не менeе того и я. (Цeлуетъ ей руку.) Какъ изволите здравствовать?

 — Благодарю.

 — А это, позвольте представить, пасынокъ мой, Алексeй. Алексeй Николаичъ Саламатинъ. (Всe здороваются.) Онъ у меня недавно. Такъ прямо и говоритъ: скучаю, а-ха-ха, вези меня въ гости.

(молодой человeкъ лeтъ двадцати трехъ, элегантно одeтый). — Да что же мнe, сиднемъ сидeть? Я люблю общество.

 — Не договариваетъ, смeю увeрить. Безъ дамъ скучно. Арiадна Николаевна, ручку. (Цeлуетъ ей опять руку). Женщины — лучшее украшенiе вселенной. Леонидъ Александровичъ, не сердитесь. Я въ томъ возрастe, когда не ревнуютъ.

(улыбаясь). — Все-таки вы не безъ яду, генералъ.

 — Мой ядъ выдохся-съ весь, съ годами. Осталось одно доброе расположенiе духа.

 — У васъ всегда доброе расположенiе. Даже завидно.

 — Нормальная, умeренная жизнь, батюшка мой. Mens sana in corpore… а-ха-ха… Деревня, воздухъ, движенiе, хозяйство… хотя, конечно, бываетъ и адски скучно… Рвешься…

 — Такъ жить — лучше…

 — Хозяйничайте! (Беретъ подъ руку и нeсколько отводитъ.) Работайте! Позвольте-съ, да вeдь въ деревнe…

Они разговариваютъ. Съ ними Игумновъ и Машинъ. Дарья Михайловна незамeтно ушла. Арiадна въ креслe. Саламатинъ у стола.

(холодно). — Вы студентъ?

 — Да.

 — Учитесь тамъ… чему-нибудь у себя? Ну, въ университетe?

 — Нeтъ.

(нeсколько утомленно). — Да вeдь надо жъ…

 — Презираю.

 — А-а!

 — Я въ теннисъ играю. И вообще во всякiя игры.

 — Блестяще.

 — Ѣзжу верхомъ, гребу, стрeляю. Хожу пeшкомъ.

 — Пeшкомъ. Это здòрово! (Оживляясь.) Взять, и уйти Богъ знаетъ куда.

 — Не Богъ знаетъ, а куда себe назначу.

 — Палку, котомку, да по большакамъ съ богомолками. Куда-нибудь въ монастыри. (Задумчивeе.) Я сама объ этомъ иногда думаю.

 — Тутъ и думать нечего. Въ монастырь, такъ въ монастырь.

(точно не слушая его). — Бываютъ такiя удивительныя утра… По росe далеко можно уйти, и такъ дышаться будетъ легко! Подъ березой на большакe позавтракать. Выложу краюшку хлeба, пару яицъ, луковку… Колокола зазвонятъ въ монастырe… верстъ за десять… Ахъ, ну это все фантазiи.

(хохочетъ). — Леонидъ собрался хозяйничать. Па-атeха! Онъ теперь читаетъ книжку о садоводствe, и на основанiи ученыхъ правилъ обрeзаетъ яблони.

 — Великолeпно-съ! Дeло. Обрeзанiе садовъ есть актъ культуры, и слeдуетъ поддерживать пiонера.

 — Деревенскимъ жителямъ всe мои занятiя кажутся смeшными. Наконецъ-то генералъ меня одобрилъ. Это прiятно.

 — Культура, батюшка мой, сельскохозяйственная культура! И надо мной смeялись, когда я — первый, замeтьте — ввелъ здeсь отправку молока въ столицу. Что же мы видимъ? Тe лишь и выдержали, кто перешелъ на молоко.

 — Optime. Все же во время покоса обрeзать сады… это, знаете, все равно, что на колоколахъ въ церкви польку вызванивать.

 — Не по сезону немного — не бeда. (Громче.) Арiадна Николаевна, вы благовeрнаго не сбивайте, пусть дeлами своими занимается. Это не завредитъ, какъ говорятъ южане. Нeтъ, матушка, не завредитъ.

(оборачиваясь). — Я никого ни съ чего не сбиваю, генералъ.

 — Арiадна Николаевна, оказывается, тоже любитъ странствовать.

(Саламатину, слегка вспыхивая). — Никогда я странствiями не занималась.

 — Вы же сами…

 — Ничего не значитъ. Еще неизвeстно, чтó я сдeлаю… а… а раньше вовсе ни по какимъ большакамъ не ходила.

 — Вонъ вы какая!

(устало). — Никакая. (Откидывается глубже въ креслe.) Плохо васъ занимаю. Какая-то слабость, тяжесть… (Третъ себe виски.)

(Полежаеву). — Я утверждаю одно: работайте, организуйте, вносите просвeщенiе, но никакихъ сантиментовъ. Въ деревнe нужна ясная и твердая политика. Если мужикъ воруетъ, я не буду заключать его въ объятiя и взывать: «Другъ, младшiй братъ, тащи еще». Нeтъ-съ! Воруешь — отвeтишь. Законъ-съ! Порядокъ.

(указывая на Полежаева). — Втолкуйте ему это. Обратите его въ сельскаго хозяина.

 — И ты, Сергeй, не сразу постигъ все. А теперь, однако, добился… сталъ такимъ — небольшимъ помeщикомъ.

(хохочетъ). — «Однодворецъ Овсянниковъ».

 — У меня же имeнiе большое, но нeту знанiй. Но вeдь и я могу ихъ прiобрeсть.

(хлопаетъ его по плечу). — Я сынъ попа, семинаристъ, пeвчiй, а ты баринъ. Ты — любитель искусствъ, о живописи пишешь, а я — хамъ. (Хохочетъ.)

 — Только начнешь размышлять объ устройствe жизни — тысячи препятствiй…

(Саламатину). — А у васъ не бываетъ желанiя взять да и сдернуть все это… ну, жизнь… какъ скатерть со стола, чтобы вдребезги, вдребезги…

(закуривая.) — Не бываетъ. Это истерiя.

 — Вотъ отлично. А когда тебe скверно? Если человeку такъ ужасно скверно, что хоть топись?

 — Чепуха. Никакихъ страданiй нeтъ. Играйте въ теннисъ.

 — Теннисъ? Все вашъ теннисъ? Ха-ха! (Раздраженно смeется.) Никакихъ страданiй. Ахъ, Боже мой! (громко.) Слышишь, Леонидъ, Алексeй Николаичъ сказалъ: никакихъ страданiй? (Кладетъ голову на столъ, продолжаетъ смeяться.) Э-эхъ! Ничего-то, ничевошеньки… Что жъ, ладно. (Вдругъ блeднeетъ, хватается за ручки стула.) А… да… (Пробуетъ встать.) Какъ въ сердцe больно, Леонидъ, если бы зналъ…

(подбeгаетъ). — Опять… это?

 — Сейчасъ пройдетъ. (Тихо.) Сейчасъ все пройдетъ. (Полежаевъ полуобнялъ ее. Она слабeетъ, голова запрокинулась, блeдна, безжизненна.)

 — Обморокъ.

Всe встревожены, подходятъ.

 — Неожиданно!

 — Ослабла Арiадночка.

 — Одеколономъ бы… тово.

 — Простите, господа, оставьте насъ… на нeсколько минутъ. (Старается посадить Арiадну. Она валится.) Главное, чтобы задышала… это съ ней бываетъ… Ничего. (Разстегиваетъ воротъ платья.) Чтобы задышала…

Игумновъ какъ бы выпроваживаетъ Генерала, Машина и Саламатина, беря ихъ подъ руки.

(вполгоса, успокоительно). — Прой-детъ! Нервности все.

Стараясь не шумeть, выходятъ.

(въ дверяхъ). — Но… причина?

Игумновъ пожимаетъ плечами. Арiадна минуту лежитъ недвижно, потомъ глубоко и громко вздыхаетъ. Полежаевъ, сидя рядомъ, гладитъ ей руку.

(очень слабо). — Вотъ теперь голова болитъ. (Въ голосe слезы.) Дай понюхать чего-нибудь. (Полежаевъ беретъ со стола флаконъ.) Опусти шторы, пожалуйста.

Пока онъ опускаетъ ихъ, Арiадна мочитъ платокъ духами, третъ виски, прикрываетъ голову платкомъ; въ комнатe стало сумрачно.

 — Такъ, кажется, хорошо. (Приставляетъ къ дивану ширмочки.)

 — Долго я была на томъ свeтe?

 — Минуту, двe.

 — А показалось — долго. Даже будто сонъ видeла. Черныя бабочки летали.

 — Ты ужъ теперь-то потише, отдохни.

Пауза.

 — Такъ бы вотъ лежать и лежать… Долго больной бы быть, потомъ выздоровeть… и все забыть.

 — Арiадна, дорогая…

(жметъ ему руку.) — Не сплю по ночамъ… и ослабeла. При чужихъ… Даже не такъ ночью, а проснешься утромъ, въ пять, и вотъ, бeлая вся лежишь и мучишься. А потомъ, когда умываешься, то плачешь. Это я замeтила. Но бываютъ минуты, какъ сейчасъ… вдругъ отойдетъ, и сердце станетъ чистое, свeтлое, точно сошелъ въ него ангелъ божiй. Сладко станетъ. Все забудешь. Хочется плакать, умереть. Какъ прежде, гладить эти вотъ волосы.

(положилъ ей голову на колeни.) — Пора, пора… Забыть все, жить начать… какъ прежде.

(приподымается). — Какъ прежде. (Лицо ея темнeетъ.) Это ты… какъ сказалъ.

 — Иначе — гибель.

 — Сны! Мечты!

Пауза.

 — Ты говоришь, бываютъ минуты, когда ангелъ Божiй сходитъ въ сердце.

 — Только минуты.

 — А я вeрю, придетъ часъ, когда совсeмъ раскроется твоя душа… и ты все примешь, все простишь. Моя такъ называемая измeна…

 — Это почему же?

 — Твоя душа горячая, добрая…

 — Откуда ты взялъ? Какая добрая?

 — Арiадна!

 — Предатель. Ты меня погубилъ. Лучшее, лучшее, что было… (Полежаевъ закрываетъ лицо руками.) Не могу. Уходи, пожалуйста. Въ этомъ домe я счастлива была… Добрая! А ты обо мнe помнилъ тогда?

. Зачeмъ?

 — Позови генерала, и Саламатина… всeхъ. Чтобы Лапа явилась. Уйди!

Рeзко вскакиваетъ съ дивана. Подходитъ къ окнамъ, подымаетъ шторы.

(уходя). — Хорошо.

 — Полумракъ! Мечтательность! Жалкiя слова.

Припрыгивая, вбeгаетъ Лапинская.

(какъ бы слегка балуясь). — Ар-рi-адна, ты чего жъ это, помирать собралась? Мнe горничная говоритъ: «И совсeмъ это барыня бe-eлая лежитъ, и только ножками дрыгаетъ».

 — Все вретъ. Ея и не было тутъ.

 — Слушай, да ты, дeйствительно, какъ мeлъ. (Всматривается.) Вотъ что: брось ты со своимъ султаномъ возиться. Чортъ знаетъ, нeтъ, это меня возмущаетъ.

 — Глупо. Онъ, во-первыхъ, не султанъ.

 — Ну, далай-лама, эмиръ бухарскiй…

 — Пристаютъ съ чепухой. И главное, у самой какiя-то таинственныя переписки, нынче восторги, завтра слезы…

(хлопая платочкомъ по столу). — Эхъ, ты-ы, жизнь наша дeвичья.

 — Да еще, между дeломъ, съ Сергeемъ финтишь. (Деретъ ее за ухо.) Щенокъ дрянной!

(вертится и выкручивается). — Насчетъ Сергeя Петровича я совсeмъ даже ничего… Ни въ одномъ глазу. Въ немъ и ходы никакого нeтъ.

 — Смотри у меня!

Входитъ Игумновъ. Въ рукe у него двe розы.

 — Я говорилъ, что Арiадна очухается. Она живучая! (Беретъ со стола ножницы, аккуратно срeзаетъ стебли розъ.) Ты двужильная, Арiадна?

 — Трехжильная.

(Лапинской). — Сiи розы дерзаетъ поднести скромный земледeлецъ.

Лапинская присeдаетъ, дeлаетъ реверансъ и насмeшливую гримасу. Беретъ розы, нюхаетъ.

 — Одну дарю Арiаднe. Которая больше. Можно?

 — Ваша воля.

 — Спасибо, Лапа. (Лапинская прикалываетъ ей розу.) Къ обeду прифранчусь.

Входитъ Генералъ, за нимъ Саламатинъ.

 — И очень радъ видeть вновь… въ состоянiи здравомъ…

(преувеличенно-горячо и быстро). — Да! Что жъ это киснуть вeчно… (Открываетъ окно). Благодать, свeтъ. А мы въ обморокахъ валяемся.

 — Напрасно-съ.

 — Я еще давеча говорилъ.

 — Между прочимъ, я давно собираюсь васъ позвать, милая хозяюшка, и вашихъ друзей (обращается къ Лапинской и Игумнову; Игумновъ, улыбаясь, что-то говоритъ ей) ко мнe, запросто. En petit comitè. Можно устроить пикникъ, катанье на лодкe. Faute de mieux, поeздку на автомобилe.

 — Машина новая. Сорокъ силъ.

 — Здорово!

 — Бездeльники! Ну, это бездeльники. Кому покосъ, а кому автомобиль.

 — И косите, складывайте, пожалуйста, свои копны, стога…

(отпрядывая). — Виноватъ-съ, виноватъ.

 — Покосъ — покосомъ, а развлеченiя — своимъ порядкомъ. У культурнаго человeка развлеченiя чередуются съ трудомъ. Это придаетъ жизни, какъ бы сказать, le goût de bon vin.

(со слезами въ голосe). — «О, юность свeтлая моя!» Генералъ, у васъ вино найдется? У васъ-то, да у настоящаго, порядочнаго генерала, чтобы шампанскаго не было?

 — Внe спора. Внe спора.

 — Чeмъ не жизнь? Прieду, обязательно прieду… Напьюсь.

(въ дверяхъ). — Барыня, кушать подано.

 — А пока что, у меня позавтракаемъ. Пожалуйста. Гдe Иванъ Иванычъ?

 — Удралъ, разумeется!

Кончено. Развеселая жизнь! Генералъ, вашу руку.

Всe идутъ въ столовую.

ДѢЙСТВIЕ ВТОРОЕ

Старинная бесeдка съ колоннами, у пруда, на возвышенiи; холмъ довольно крутъ; въ немъ, ниже бесeдки, нeкогда былъ гротъ; теперь входное отверстiе запирается рeшеткой; слeва родникъ съ каменнымъ водоемомъ; изъ античной маски бeжитъ вода. Золотистый, очень погожiй вечеръ. Надъ прудомъ стрекозы. Иногда проносится низко надъ водой голубая птичка. Въ бесeдкe Игумновъ, красный, разстегнувъ воротъ рубашки, и Полежаевъ

 — Недавно я всталъ утромъ въ ужасно горькомъ состоянiи. Прямо пошелъ мимо пруда, и думалъ, какъ нерeдко за послeднее время, что погибаю. Вотъ. На пруду камыши есть. Когда я съ ними поравнялся, вдругъ они зашелестeли. Будто нeкоторый слабый, нeжный духъ сказалъ мнe нeчто. Я остановился. Въ горлe слезы. Вдругъ показалось, что не все еще пропало.

 — Ну, конечно, поэзiю развелъ. Нервы ослабeли, и все.

 — Да, ужъ не очень сильны.

 — А, чор-ртъ. Трудно въ этихъ дeлахъ. Никуда не спрячешься.

 ‑ Я и не прячусь. Все же голубая бездна надъ нами, благоуханiе покоса, сiянiе солнца передъ вечеромъ даютъ какъ бы мгновенное отдохновенiе… Интервалъ въ тоскe.

 — Ф-ф-у-у! (качаетъ головой).

 — А иной разъ въ такую минуту взглянешь на крестьянъ, мужиковъ, среди которыхъ мы живемъ, и даже позавидуешь, какъ ясно все, какъ просто. Твердый, прямой путь.

 — Э-э, братецъ ты мой, хитрая штука.

 — Но когда почва подъ ногами колеблется… все принимаетъ туманно-обманчивый обликъ…

(смeется). — Ты рeжешь свои яблони и думаешь, что нашелъ истину?

 — Ахъ, ну, гдe же истину? Какiя слова! Но чeмъ-то жить надо…

 — Свой путь! Мнe бы, въ сущности, на покосъ надо, а вотъ сижу тутъ… и чего-то жду.

 — Ты-то, кажется, крeпко… на ногахъ стоишь.

 — Крeпко… крeпко. Можетъ быть. Былъ я пeвчимъ, мечталъ въ театръ поступить. Собралъ бы пожитки въ кулечекъ, палку въ руки, да въ Москву, по шпаламъ. Однако, это не вышло. А случилось, что вонъ тамъ, за твоимъ паркомъ, пригнeздилась и моя усадебка. Что называется – ближайшій сосeдъ. Ты думаешь, хозяйничать очень весело? (Пауза). Ну, то ушло, какъ юность, глупость. Но одно осталось… (Смeется, какъ бы конфузливо). Въ мужицкой душe осталось желанiе… какой-то красоты, прелести… пожалуй, чего и нeтъ въ жизни.

Изъ парка выбeгаетъ Лапинская.

 — Ужасно смeшной дяденька тутъ сейчасъ былъ. Дарья Михайловна косарямъ водки подноситъ, ну, какъ онъ усы обтиралъ, и такiе серьезные-серьезные глаза, закинулъ голову, водка буль-буль, крякнулъ и огурчикомъ заeлъ. Пресмeшной.

 — Можетъ быть… мнe взглянуть на покосъ?

 — Только тебя и недоставало. Да что это, право, здeсь всe работать собираются? Прямо рабочая артель. И мы съ Дарьей Михайловной варенье варили… вонъ тамъ у ней такая печурка устроена на воздухe…

(точно проснулся). — Варенье варили?

(взглядываетъ чуть съ усмeшкой). — Да, мой ангелъ. Крыжовенное. Ваше любимое. Дабы зимой доставить вамъ скромное деревенское развлеченiе.

 — Ты Арiадны не видала?

 — Ну, твоя Ар-рiядна… Я ужъ и не знаю, гдe она теперь. Съ полчаса назадъ заeзжалъ этотъ генеральскiй юноша… на автомобилe. И тотчасъ они сцeпились. Ils étaient sur le point de поругаться. Арiадна непремeнно хотeла сама править. А онъ говоритъ: это вздоръ, вы не умeете. Ну, и она ему вдесятеро. Такъ что дeло пошло на ладъ.

 — Да ужъ она выдумаетъ. (Уходитъ).

 — Му-удритъ Арiадна. Послeднiй разъ у генерала бутылку шампанскаго вылакала. Назадъ eдемъ, она говоритъ: «Хочешь, сейчасъ подъ машину выброшусь?»

(какъ бы выходя изъ задумчивости). — Вы сказали: ангелъ мой. Какъ…

 — Это я нарочно. Въ шутку, Сергeй Петровичъ.

 — За идiота меня считаете… Разумeется, понимаю. И все же…

 — Ахъ, ничего не за идiота. Просто я все острю, острю. И что это, правда, со мной такое?

 — Вамъ захотeлось посмeяться. Больше ничего.

(какъ бы про себя). — Да, на самомъ дeлe, чего это я все острю?

(улыбаясь). — Все равно. Разскажите, какъ варенье варили.

 — Это глупо. Варили и варили. Ничего интереснаго.

 — Полоумiе! Нeтъ, позвольте, почему же по утрамъ, когда я прохожу подъ окномъ, гдe вы спите, то снимаю шляпу, и кланяюсь, съ идiотическимъ видомъ? И въ душe у меня звонъ въ колокола?

(свиститъ, какъ мальчишка, сквозь зубы). — «Честь имeю васъ поздравить со днемъ вашихъ именинъ».

 — Начинаетъ разводить.

 — Хорошо, другъ мой, я васъ понимаю. Я сама такая же шальная, когда влюблена.

 — Вы и сейчасъ влюблены. Въ кого? Въ кого вы влюблены?

 — Oh-la-la!

 — Свистите, острите, издeвайтесь сколько угодно, запускайте французскiя слова, все равно, вы такъ же очаровательны и знаете это, и, какъ настоящей женщинe, вамъ нравится, что около васъ человeкъ пропадаетъ.

 — И вовсе не очень нравится.

(рeзко). — Отъ кого письма получаете? Почему все время…

(спокойно). — Отъ друга.

 — Да, ну…

 — И какъ допрашиваетъ строго! Прямо помeщикъ съ темпераментомъ.

(глухо). — Глупо, до предeла. Разумeется, какъ болванъ себя веду. (Помолчавъ). Въ Москвe вы будете разсказывать прiятельницамъ, какъ лeтомъ въ васъ влюбился мужланъ и приревновалъ… ха… скажите, пожалуйста, какой чудакъ! Комическая фигура…

 — Ничего не буду разсказывать. Совершенно не буду.

 — Во всякомъ случаe, должны. Да и правда, смeшно. Жилъ-былъ человeкъ. Попробовалъ то, другое, женился на скромной дeвушкe, поповнe…

 — Только не впадайте въ сантиментальное восхваленiе жены…

 — Получилъ крошечное имeньице, и погрузился въ молочное хозяйство, въ жмыхи, сeялки, клевера.

 — И преуспeлъ.

 — Преуспeлъ.

 — Нивы его стали тучны, овцы златорунны. Житницы…

 — Все перебиваете.

 — И вотъ предстала предъ нимъ дeва изъ земли Ханаанской, собою худа и плясовица, и многимъ прельщенiемъ надeлена. Онъ же захотe преспать съ нею. Однимъ словомъ… ну, дальше я не умeю. Только ничего не вышло. Лишь себe напортилъ.

 — Вотъ именно. А она укатила, все такая же счастливая, веселая.

 — Ошибка! Она уeхала, и все попрежнему не знала… одного не знала…

(кротко). — Кого бы еще въ себя влюбить.

(смотритъ на него внимательно и какъ бы съ грустью.) — Она не знала, любитъ ее другъ, или не любитъ?

 — Конечно, любитъ.

(совсeмъ тихо.) — А она сомнeвалась. И все острила, все дурила…

 — Она была… прелестная.

Входитъ Дарья Михайловна.

раскраснeлась отъ варки варенья, голова повязана платочкомъ, сверхъ платья передникъ. Въ рукахъ держитъ блюдечко). — А вы-таки сбeжали, Татьяна Андреевна. Не дождались вишенъ, да и крыжовникъ безъ васъ дошелъ. Боялись, что пожелтeетъ. А видите, какъ прелесть. Смотри, Сережа, прямо зеленый, точно сейчасъ съ вeтки. (Протягиваетъ блюдце съ горячимъ еще вареньемъ.)

 — Зам-мeчательно!

(беретъ ложечку). — Я люблю сладости. Можно?

 — Пожалуйста.

Лапинская быстро и ловко смахиваетъ въ ротъ все варенье.

(смeется). — Только мы его и видeли. Ничего не оставила?

 — Что жъ на него смотрeть.

 — Цо-ппъ! И пустое блюдечко.

 — Какъ ты странно говоришь. Будто упрекаешь Татьяну Андреевну. Я затeмъ и принесла, чтобы пробовали.

 — Да, странно. Конечно, странно. (Смотритъ въ сторону.)

(садится). — Тутъ такое мeсто красивое, посидeла бы, да некогда. Мужики говорятъ, нынче молодого сада не выкосить. Трава буйна. И понятно, просятъ еще водки. (Игумновъ молчитъ.) Да, забыла тебe сказать: заeзжали изъ лавки, отъ Сапожкова, въ среду теленка рeжутъ, предлагаютъ телятины. Что жъ, по-твоему, взять?

(не сразу). — Какъ знаешь.

 — Теленокъ хорошiй, поеный. Это ужъ я знаю. А у Аносова опять Богъ знаетъ что дадутъ. Какъ ты посовeтуешь? (Игумновъ молчитъ.) Сережа, ты слышишь?

 — Слышу.

 — Ну что жъ, вамъ русскимъ языкомъ говорятъ, брать у Сапожкова или нeтъ?

(рeзко встаетъ). — Да ну ихъ къ чорту, всeхъ вашихъ Сапожковыхъ, Телятниковыхъ, Собачниковыхъ.

 — Чего же ты…

 — Мнe это надоeло. Понятно? Смертельно надоeло. Покупайте телятину, баранину, свинину, я пальцемъ не пошевельну. (Уходитъ.)

 — Разсердился! Что такое? (Смущенно.) Правда, какой нервный сталъ. Изъ-за пустяка вспыхиваетъ…

 — Эти великiе визири всe такiе.

 — Какiе визири?

 — Ну, мужья. Воли много забрали.

 — У Сережи, правда, характеръ горячiй, но всегда онъ былъ добръ со мной. А послeднее время… Такъ непрiятно. Ему будто все скучно, апатiя какая-то. Говоритъ, мы здeсь страшно опустились.

 — Всe они жалкiя слова говорятъ.

 — Конечно, здeсь не столица… И многаго ему нехватаетъ. Онъ очень музыку любитъ… Теперь его интересуетъ новые танцы, вотъ, какъ вы танцуете.

 — Наши танцы всe ф-ф, мыльный пузырь.

 — Я его даже понимаю. Да что подeлать? Мы не можемъ жить въ городe.

Входятъ Машинъ и Полежаевъ.

 — Прямо, знаете, Леонидъ Александровичъ… надо бы сказать… посовeтовать. (Кланяется Лапинской, Дарьe Михайловнe.)

 — Иванъ Иванычъ недоволенъ…

(дамамъ). — У меня въ жнеe шестеренька поизмоталась… думаю, у сосeда не нашлось бы. Только, на московское шоссе выeзжаю, изъ-за поворота… да… автомобиль. Вороненькiй мой въ сторону, дрожки совсeмъ было набокъ… я-то удержался, все же. Помиловалъ Богъ.

 — Чей же это автомобиль?

 — Генераловъ, какъ есть… генераловъ. И такъ, знаете ли, мчался… просто пыль… тучей. Точно бы мнe показалось — Арiадна Николаевна за управляющаго. Молодой же человeкъ этотъ, господинъ Саламатинъ, сзади, на сидeньe.

 — Арiадна покажетъ…

. — Мнe сегодня говоритъ: хочу, говоритъ, попробовать, какъ это сто верстъ въ часъ eздятъ.

(Полежаеву). — Да… ну, а насчетъ шестереньки какъ же? У васъ-то, запасная найдется? Машина та же… Адрiансъ-платтъ.

 — Вeроятно… Конечно. Я думаю, найдется. Хотя, говоря откровенно, и самъ не вполнe знаю, что у насъ есть, чего нeтъ.

 — Иванъ Иванычъ, а что вы думаете о любви?

(недоумeнно смотритъ не нее). — Я говорю: шестереньки нeтъ ли…

 — А я васъ спрашиваю, каковъ вашъ взглядъ на любовь.

(Полежаеву). — И номеръ помню: сто семьдесятъ, а.

(сбeгаетъ къ водоему). — Прямо, со мной и разговаривать не желаетъ.

 — Вы все барышня… а… тово. Я не знаю, какъ отвeчать. (Улыбается.)

. — А вотъ я васъ прохвачу за это. (Брызгаетъ водой.) Шестеренька. Разъ! Еще.

(смeется добродушно). — Такъ вeдь и выкупаешься, право.

Быстро, въ волненiи, входятъ Арiадна и Саламатинъ.

 — Нельзя, вы понимаете, нельзя браться за руль, если не умeешь. И пускать машину полнымъ ходомъ.

 — Тогда зачeмъ было со мной eхать?

 — И минуты не думалъ, что вы такъ…

 — Хотите сказать, что я сумасшедшая?

 — Такое слово…

 — Да позвольте, въ чемъ дeло?

 — Арiадночка, вся бeлая…

(раздраженно). — А то, что благодаря Арiаднe Николаевнe, мы чуть шею себe не свернули.

 — Ужъ очень быстро eздите… господа. Развe же можно?

 — А вы поговорите съ ней, я васъ очень прошу, убeдите Арiадну Николаевну, что кромe ея причудъ и фантазiй еще кое-что имeется.

(Саламатину). — Просто васъ надо было прогнать.

 — Меня прогнать не такъ-то просто.

(сидитъ рядомъ съ Арiадной, очень встревоженно). — Да какъ… это все?

 — Мы возвращались… совсeмъ и не быстро…

 — У ней и прiемъ не тотъ, руки не сильны. Машина виляетъ. Чортъ знаетъ что!

 — Да вы… вы сами, убирайтесь вы! (Вся дрожитъ отъ гнeва.) Я васъ и не просила со мной eхать. Машина генералова.

 — Что-жъ, наскочили на кого?

 — Просто домой возвращались, и на шоссе, на поворотe, я не разсчитала, не успeла. Автомобиль въ канаву… но мы цeлы… только ушиблись.

(окружающимъ). — Нeтъ, вы понимаете, я, какъ спортсменъ, я долженъ протестовать противъ подобнаго отношенiя къ дeлу.

 — Охъ, эти мнe спортсмены.

 — Ну, ну, Арiадночка, ты мнe потомъ спокойнeе разскажешь. А то дeла мои… (Уходитъ.)

 — Алексeй Николаевичъ, вы со мной дерзки.

 — Не знаю, кто дерзокъ…

 — А я знаю. И не хочу съ вами разговаривать.

 — Ахъ, пожалуйста… (Быстро уходитъ.)

 — Мальчишка! Туда же!

 — Называется, Арiадна распалилась.

(вдругъ устало). — Ахъ, оставь, Лапа. Право, ну что это такое…

. — Да… ничего. Вотъ и шумъ вышелъ. (Арiаднe.) Хорошо еще, ножку себe не зашибли. А то недeльки бы двe похромали… какъ лошадка закованная. (Полежаеву.) Такъ какъ же насчетъ шестереньки? Стало быть, къ вашему приказчику?

 — Конечно, конечно.

 — Такъ-съ. А засимъ, мое почтенiе. (Подаетъ Арiаднe руку.) Всякихъ благъ. (Отходя, какъ бы про себя.) Я и номерокъ помню… сто семьдесятъ, а

(вполголоса). — Блаженни чистiи сердцемъ. (Минуту сидитъ молча, какъ бы въ глубокомъ утомленiи. Полежаевъ встаетъ, дeлаетъ къ ней шагъ.) Ай, не наступи! Наступишь.

 — На кого… на что?

 — Вонъ Божья коровка ползетъ, по хворостинкe. (Показываетъ пальцемъ.) Дай сюда. (Полежаевъ подаетъ ей прутикъ). Ты бы и раздавилъ. А это, можетъ, у нихъ все равно, что Иванъ Иванычъ. Тоже, можетъ, по прутику ползетъ и про какую-нибудь шестереньку думаетъ. Но не нашу, а какъ у нихъ тамъ полагается.

(наклоняется, цeлуетъ ея руку). — Все такая же, Арiадна.

 — Нeтъ, не такая. Я теперь не такая. Когда мы путешествовали… ну, раньше, ты мнe разъ читалъ, какъ святой Францискъ всeхъ птицъ любилъ, звeрей. И разъ даже пожалeлъ волка, изъ Губбiо. Я вотъ теперь — этотъ самый волкъ. Одичалый. Очень одичалое существо. (Пауза). Божья коровка, божья коровка, гдe мой милый живетъ? Смотри… полетeла. (Съ горечью). Къ нашему дому. Такъ что выходитъ, этотъ милый — ты. (Бросаетъ прутикъ).

(серьезно). — Да, я.

 — Такъ было. Но не теперь.

 — Ты нарочно… ты… изъ автомобиля… нарочно?

Арiадна молчитъ. Въ пруду гаснетъ розовая заря. Надъ паркомъ, блeдно-фіолетовая, обозначилась огромная луна. Арiадна оперлась подбородкомъ на перила, смотритъ въ прудъ.

 — Меня куда-то уноситъ. Я лечу… И все дальше, отъ тебя дальше. (Встаетъ и опускается къ водоему). Мнe самой страшно. Что же мнe дeлать? Пусто очень, холодно. Точно вонъ въ тeхъ небесныхъ пространствахъ я мчусь…

 — Ты улетаешь? Но тогда, знай…

 — Я видeла нынче образъ смерти. Какъ близко! Какъ желанно!

 — Арiадна, остановись!

Быстро входитъ Игумновъ.

 — А, вотъ кто. Поди сюда. (Игумновъ приближается). Далекó идешь?

 — Далéко.

 — Ближе стань.

(нетерпeливо). — Да чего тебe? (Подходитъ вплотную. Она смотритъ ему въ глаза внимательно и упорно.)

 — У тебя глаза сумасшедшiе. Знакомые.

(свиститъ.) — Э вуаля ту?

(зажала въ обeихъ рукахъ по цвeтку). — Вынь, Сергeй.

 — Паче и паче Арiадна бeснуется… (Вынимаетъ оба). Ну, хорошо? (Она молчитъ. Онъ отходитъ). Да, передай женe, что я дня три не вернусь. (Уходитъ.)

 — Не захотeлъ гадать. (Луна нeсколько поднялась. Ея лучъ играетъ въ струe, бeгущей изъ античной маски). Въ холодной струe блеститъ луна. Я чувствую смерть. Спокойное, великое ничто.

 — Но тогда ты — не одна.

 — Ахъ, не одна?

 — Смерть тогда не для тебя одной.

(холодно). — Этого я не знаю.

 — Посмотримъ. 

ДѢЙСТВIЕ ТРЕТЬЕ

Кабинетъ Полежаева — большая комната, съ дверью на балконъ. Довольно много книгъ. Письменный столъ посреди. На немъ бронзовый бюстъ Данте. По стeнамъ фотографiи: прямо предъ зрителемъ средина фрески Рафаэля «Аѳинская школа». Позднiй вечеръ. День рожденія Аріадны. Въ домe гости. Дверь на балконъ отворена. На столe небольшая лампа подъ зеленымъ шелковымъ абажуромъ. У пiанино (аккомпанируя себe, напeваетъ):

Какъ невозвра-атная струя

Блеститъ, бeжитъ и исчеза-етъ,

Такъ жизнь и юность убeга-етъ…

Входятъ Генералъ и Полежаевъ.

 — А-а, мы, кажется, мeшаемъ.

(прерывая музыку). — Ничего, п’жжалуйста. Если секреты, я уйду.

 — Какiе секреты.

(продолжая наигрывать):

Въ га-аремe такъ исчезну я-а!

 — Стихи, полагаю, Пушкина. Но мотивъ-съ?

 — «Такъ жизнь и ю-ность убeгаетъ»… Мотивъ — это просто я запомнила, разъ въ Москвe поэтъ стихи свои читалъ… да онъ ихъ не читалъ, а такъ, знаете, пeлъ и раскачивался. (Встаетъ и изображаетъ, какъ раскачивался). Многiе смeялись, а мнe понравилось. Очень, по-моему, пронзительно.

 — Я и говорю: для настоящей русской дeвушки непремeнно надо меланхолическое, изволите ли видeть, пронзающее. Об-бязательно!

 — Что-жъ, тогда я пупсика изображу (Играетъ)

 — Э-э, я противъ крайностей. Est modus in rebus. А-ха-ха… Золотое правило мeры. Я западникъ. Сторонникъ западной культуры.

(подаетъ ему книжку). — Вотъ вамъ Западъ. Книга, напечатанная въ Луккe, въ 1788 г. (Со вздохомъ). Да, это я, конечно, тоже люблю.

(разсматриваетъ). — Гольдони, мило. (Лапинская встаетъ и подходитъ.) А-а, какъ тогда издавали-съ.

 — Переплетъ больно хорошъ.

 — Позвольте. Къ печати разрeшилъ «докторъ священной теологiи, Франческо Франчески». А-ха-ха-ха! Да, но я, собственно, не о томъ… а больше о нашей отечественной культурe. Истерiя-съ! Нервозность. Вотъ основа души.

(отходитъ, садится на диванъ съ ногами). — Сейчасъ генералъ насъ и прохватитъ. (Вздохнувъ). Что называется, съ перцемъ. По-военному.

 — Прохватывать незачeмъ-съ. Я самъ, знаете ли, поклонникъ женщинъ, особенно русскихъ… а-ха-ха… но посудите сами: Арiадна Николаевна, милeйшая, эксцентричная наша хозяйка и нынe именниница…

 — Рожденница.

 — Виноватъ! Изящнeйшая рожденница… и тeмъ не менeе… я очень извиняюсь передъ Леонидомъ Александрычемъ, но вeдь это фактъ, что тогда, во время пресловутаго катанья на автомобилe, и она, и мой Алексeй были на волоскe… такъ сказать, отъ весьма непрiятныхъ послeдствiй.

 — Да ужъ прямо говорите: чуть не расквасились.

— Это называется — быка за рога. Очень мило, романтично, игра съ опасностью, но согласитесь…

 — Арiадна возненавидeла вашего пасынка. Говоритъ, что онъ — трусъ.

 — И снова ‑ чисто русскiй взглядъ на храбрость. Человeкъ не желаетъ свертывать себe шеи ни съ того ни съ сего — и онъ трусъ. А между тeмъ…

Въ двери съ балкона показывается гость, сосeднiй помeщикъ.

(въ бeломъ жилетe, невысокiй, полный. Видимо, выпилъ. Лицо красное, усы нeсколько взбиты). — Кабинетъ! Это хозяинъ, генералъ, барышня… забылъ, какъ звать, но представленъ. (Неожиданно низко кланяется Лапинской.) Еще разъ! На всякiй случай. (Полежаеву.) Въ поискахъ за содовой. Тамъ, это, знаете, бенедиктинчики, мараскинчики… Ну, и Арiадна Николаевна старается — гостепрiимная хозяюшка у васъ, вполнe такая привeтливая. Да. Сейчасъ и всe сюда идутъ, просятъ Анну Гавриловну спeть… а-а… съ гитарой, цыганщину всякую.

(указывая на дверь). — Пожалуйста въ столовую. Вамъ дадутъ.

 — Па-акорнeйше благодарю! Па-акорнeйше. (Идетъ къ двери, про себя вполголоса.) Тамъ, это, мараскинчики, бенедиктинчики…

 — Вотъ вамъ и россiйская фигура-съ. Потомъ впадетъ въ умиленiе, будетъ каяться во грeхахъ… и попроситъ взаймы.

 — Россiйская. Что касается грeховъ, то каяться въ нихъ… разумeется, не въ пьяномъ видe, можетъ быть, и не такъ ужъ плохо.

Изъ той же двери, что и Перелeшинъ, входятъ съ балкона Арiадна, полуобнявъ высокую, сухощавую Анну Гавриловну, въ рукахъ у той гитара; Саламатинъ, Игумновъ, Машинъ.

(Полежаеву.) — Меня пeть просятъ. Да ужъ какой мой голосъ.

 — Знаю, какой. Сюда, на диванъ. (Звонитъ.) Дадутъ намъ кофе, вина.

 — Всетаки стeсняюсь. Да, можетъ, и не въ этой комнатe… (Осматривается.) Тутъ кабинетъ. Все книги.

 — Нынче мое рожденье. Что хочу, то и дeлаю.

(Аннe Гавриловнe.) — Нeтъ, пожалуйста. Я очень радъ.

 — Вы видите, онъ радъ. Онъ всегда отъ чего-нибудь въ восторгe.

 — Я, дeйствительно, радъ, что будутъ пeть… но сказать, чтобы я всегда… (Пожимаетъ плечами).

 — Виновата!

Всe садятся на огромный диванъ, гдe Лапинская устроилась съ ногами.

Въ центрe Анна Гавриловна.

 — Стоп-пъ! (Дeлаетъ руками рупоръ, кричитъ.) Арiадна, заднiй ходъ!

 — Обидeла поэтическую натуру! Par-rdon. (Вносятъ кофе, вино. Арiадна наливаетъ себe.) Я, генералъ, кажется, васъ шокировала тогда… ну, собою, всeмъ своимъ видомъ и дурнымъ поведенiемъ. Пожалуй, и сейчасъ шокирую. Извините. Но, все равно, выпью.

 — А-а, кромe удовольствiя ничего мнe не доставляли.

(Машину.) — Дяденька, Иванъ Иванычъ, сядьте ко мнe поближе.

(беретъ стулъ, придвигаетъ его къ краю дивана). — А вы что же нынче… не тово, не щебечете?

 — Это птицы щебечутъ, а ужъ мы просто разговариваемъ.

 — Я понимаю, да вeдь такъ… какъ вы барышня… и выразился.

 — Голубчикъ, Иванъ Иванычъ. По-старинному, съ изяществомъ!

 — Вниманiе, господа.

Анна Гавриловна, аккомпанируя себe на гитарe, начинаетъ цыганскiй романсъ. У нея голосъ небольшой, низкiй, но прiятный. Въ срединe романса прiотворяется дверь изъ залы. Тамъ стоитъ Перелeшинъ, слегка дирижируетъ. Онъ очень увлеченъ, и вполнe серьезенъ. По окончанiи — аплодисменты.

(тоже аплодируя). — Ручку! (Подходитъ). Старый цыганъ Илья привeтствуетъ. (Цeлуетъ руку Аннe Гавриловнe). Эхъ, Москва, голубушка, Яръ, Стрeльна. Что деньжищъ! ахъ, что деньжищъ!

 — Вы вeдь сами поете?

 — Масло, молочишко изъ имeнiя — все тамъ осталось… Векселишки, то-се… А теперь не пою. Былъ голосъ, но до свиданiя. Меццо-сопрано пропит-то… Тамъ мараскинчики, бенедиктинчики…

(Аннe Гавриловнe.) — Еще спойте!

 — Вотъ, напримeръ: «Мой костеръ въ туманe свeтитъ».

 — Гадость!

 — Не нравится? Виноватъ. (Наливаетъ себe ликеру.) Своихъ ошибокъ не скрываю. (Пьетъ.) И не стыжусь. Виноватъ.

 — Я спою романсъ. (Задумчиво.) Давно, когда еще я моложе была, меня научилъ, т. е. при мнe пeлъ, одинъ мой знакомый. Тоже помeщикъ.

Беретъ гитару и начинаетъ. Перелeшинъ опять слегка дирижируетъ. Въ комнатe очень тихо. Романсъ кончается словами: «Когда-бъ я смeлъ, когда бы могъ я умереть у милыхъ ногъ». Окончивъ, Анна Гавриловна быстро встаетъ и выпиваетъ рюмку коньяку.

Никто не аплодируетъ.

 — Очень мило, хотя и… раздирательно. (Слегка похлопываетъ въ ладоши.)

 — Сказать правду, меня эта вещь волнуетъ.

(Машину.) — Дяденька, отчего такъ жалостно?

 — А… да… вы, какъ барышня.

 — Цыганщина проклятая! (Ударяетъ кулакомъ по ручкe дивана.) Возьму, и зареву сейчасъ. На весь домъ.

 — А! Вотъ мы какъ.

 — Да, такъ и такъ, господинъ Игумновъ, Сергeй Петровичъ.

 — Чушь это все. (Передразнивая) «И умереть у милыхъ ногъ». Скажите, пожалуйста. (Рeзко). Сказки, басни! Никто ни у чьихъ ногъ не умираетъ. Необыкновенно изящно, поэтически: прiйти — и тутъ же умереть, у самыхъ ногъ. Ахъ, все это вранье. Кто дeйствительно хочетъ умереть… (Замолкаетъ.) Да и чортъ съ ней, съ любовью. Все навыдумали. Ничего нeтъ.

 — Ар-рiядна, не завирайся.

 — Молчи, Лапа. Ты дeвченка.

 — Не такъ, чтобы очень.

 — Ничего нeтъ. (Встаетъ. Лицо ея блeдно и измучено.) Когда узнаешь это, страшно станетъ. (Озирается). Все куда-то уходитъ, и вокругъ… призраки. (Приближается къ письменному столу, гдe сидитъ Полежаевъ.)

 — Арiадна, больна? Что съ тобой?

 — Мнe нынче тридцать три года. (Беретъ книгу, которую раньше смотрeлъ генералъ) Старинная книга, въ золоченомъ переплетe… моего ученаго мужа… любителя наукъ и искусствъ, который пишетъ сочиненiе «О ритмe у Рафаэля». (Книга выскальзываетъ и падаетъ.) И еще вокругъ много разныхъ изящныхъ вещей и людей… Но (обращаясь къ генералу), но, но, но…

(Лапинской, указывая на Арiадну). — Неправду говоритъ. (Наливаетъ себe и Лапинской вина. Чокаются.) «И умереть у милыхъ ногъ».

(Машину.) — Что надо сдeлать, когда васъ разлюбили?

 — Вотъ… вы… барышня… опять.

 — Нeтъ, пожалуйста.

 — Да ужъ какъ сказать… ежели… да… (Дeлаетъ жестъ рукой, будто кого-то отводя.) Тогда чемоданы… укладывать.

 — А ежели тебя и не любили никогда, ну, а ты самъ… Э-эхъ, жизнь наша малиновая!

 — Это ужъ, батюшка… (Улыбается). Что ужъ тутъ! (Разводитъ руками.)

(задумчиво). — Если тебя разлюбили, то — чемоданы укладывать.

(въ балконной двери). — Э, да позвольте…

(медленно раздвинула портьеру. Тамъ видно зарево.) — Усачевка горитъ.

 — П-жа-р-ръ! И никакихъ рябчиковъ.

(вскакивая и оборачиваясь). — Фу, чортъ. Какъ пóлыхаетъ.

Всe толпятся у оконъ. Слышны возгласы: «А не Гаврюхино?» — «Нeтъ,

Гаврюхино правeй».

(Арiаднe). — Это далеко?

 —Двe версты. Лeтникомъ ближе.

 — Ѣдемъ.

 — Нeтъ. Не хочу.

 — Если тебя разлюбили…

(взволнованно). — Тутъ насосишко есть… въ вашъ автомобиль можно?

 — Есть! Черезъ пять минутъ трогаемся, черезъ десятъ тамъ. (Оборачивается къ Арiаднe.) У руля самъ.

 — Сейчасъ. Переодeнусь только. Леонидъ, твои сапоги надeваю. (Уходитъ).

(Саламатину). — Сергeй хоть помогать будетъ… А вы?

(вспыхивая). — Нынче ваше рожденiе. Не хочу ссориться.

(направляясь къ выходу на террасу). — Чисто русская картина. Горитъ деревня, но мы, баре, обязательно должны принять участiе. Ибо и насосы, и таланты, и альтруистическiя чувства — все у насъ. А-ха-ха… Не могу утерпeть. Иду, лeтничкомъ.

(садится въ креслe у открытаго окна.) — Идите, друзья, кто куда хочетъ. Я не двинусь.

Одни — чтобы итти, другiе, чтобы удобнeе было глядeть, — всe выходятъ на балконъ. Остается Перелeшинъ у столика съ виномъ.

(наливая рюмку). — И пусть волнуются. (Выпиваетъ.) Уд-дивительно, какъ полируетъ кровь.

(какъ бы про себя.) — Страшенъ пожаръ въ деревнe. Господи, дeтишки какъ бы не погорeли… (Встаетъ, холодно.) А впрочемъ… не все ли равно? (Перелeшину.) Философъ — знай себe потягиваетъ.

 — И правъ. Пожаръ прогоритъ, и никакихъ рябчиковъ.

 — Аркадiй Карпычъ, знаете вы, что такое смертная тоска?

 — Когда по векселишкe платить нечeмъ.

 — Мнe разсказывали, у одного человeка зубъ болeлъ двое сутокъ. Это въ деревнe было, помочь некому. Онъ ходилъ, ходилъ, да изъ револьвера себe въ голову бацъ. И все тутъ.

 — Надо было iодомъ.

 — Ужъ не знаю. (Минуту полчитъ, потомъ оборачивается на зарево.) Боюсь я пожаровъ.

 — Если отъ насъ далеко, то ничего.

(вздрагивая, какъ бы отъ воспоминанiя). — Ну, такъ. Налейте рюмку. (Онъ наливаетъ, она беретъ, и съ этой рюмкой медленно, чтобы не расплескать, идетъ къ двери въ свою комнату.)

 — Куда-жъ это?

(невнятно.) — Ничего… ничего. Простите.

 — Ф-ть! Въ одиночествe желаетъ дернуть. (Беретъ бутылку и протягиваетъ. Арiадны уже нeтъ). Могу еще предложить. А… а впрочемъ, нeтъ. (Обнимаетъ бутылку, и гладитъ.) Мам-мочку не от-дамъ! У сердца. (Пробуетъ засунутъ въ жилетный карманъ, не лeзетъ). Ну, ладно. (Встаетъ.) Мы на вольный воздухъ. Тамъ, пожары пожарами, а мы… для полировки крови.

Пошатываясь, идетъ къ выходу, все обнимая бутылку. Ему навстрeчу съ балкона Дарья Михайловна. Она входитъ торопливо, взолнованно.

 — Право, такой ужасъ. Усачевка вся выгоритъ.

 — А вы уже… съ п’жа-ра?

Нeтъ, дома была. Никого нeтъ? (Оглядывается). Я ложиться ужъ собралась, и вдругъ зарево это, набатъ. Слышите? (Вдали звуки набата.) Вы Сергeя не видeли?

 — Им-мeлъ, несравненное удовольствiе. Онъ, кажется, eдетъ на пожаръ. Равно и госпожа Ла. Лап-апинская.

 — Ко мнe не зашелъ…

(уходя). — Этого не знаю. Не могу знать. (Уже съ балкона, громко и пьяно.) Не могу знать!

(одна). — Во весь вечеръ не вспомнить… (Опускается къ столику.) Знаетъ, что я одна въ домe…

За дверью въ комнату Арiадны громкiе голоса, какъ бы шумъ борьбы.

Дарья Михайловна настораживается.

Игумновъ спиной распахиваетъ дверь и за руку выволакиваетъ Арiадну.

Другой рукой пытается вырвать у нея коробочку.

 — А я тебe говорю: отдашь.

(отбиваясь). — Отстань! Сумасшедшiй!

 — Я? (Разжимаетъ ей пальцы.) Нeтъ-съ, это ужъ… кто-то другой.

(бросается на него.) — Какъ ты…

Игумновъ въ раздраженiи отталкиваетъ ее, и такъ сильно, что она падаетъ на диванъ. Самъ онъ разсматриваетъ коробочку. Дарья Михайловна, до сихъ поръ неподвижная, вскакиваетъ и бросается къ нему. Съ балкона вбeгаетъ Полежаевъ.

 — Сергeй?

(увидeвъ жену). — А, и ты тутъ. (Полежаеву, рeзко.) Вотъ тебe и Сергeй!

(глядя на Арiадну, лежащую на диванe, головой въ руку.) — А-а!

 — Не зайди я случайно къ ней въ комнату… (Швыряетъ коробочку въ окно.) Черти полоумные! Фу! (Подходитъ къ столику, наливаетъ вина. Руки у него дрожатъ.) Возвышенности! Смерть! Любовь! А, да, можетъ, и правда такъ надо (Пьетъ. Подымаетъ голову на Дарью Михайловну.) И ты пришла. Молчишь, но у тебя въ глазахъ укоръ. Что-жъ, укоряй.

 — Я ничего, Сережа…

 — О, Боже мой! (Слышенъ рожокъ автомобиля. Игумновъ какъ бы сбрасываетъ съ себя нeчто.) Ѣдемъ. Мы — на пожаръ. А тамъ видно будетъ.

Быстро выходитъ. Арiадна лежитъ недвижно. Полежаевъ сeлъ въ кресло, съ ней рядомъ; онъ закрылъ лицо руками.

Такъ продолжается нeкоторое время. Дарья Михайловна встаетъ, подходитъ къ Полежаеву, цeлуетъ его въ лобъ и удаляется. Спустя минуту Арiадна поворачиваетъ голову, приподымается.

 — Ушелъ, рыцарь. Что я имъ, право? (Рeзко.) Да не хочу я, чтобъ меня спасали. И все тутъ. Не желаю. (Оглядываясь на Полежаева.) Вотъ, тоже… Благодeтель человeчества. Плачешь?

 — Нeтъ.

 — Угнетаемая невинность.

(вдругъ встаетъ.) Ну, прощай, Арiадна.

 — На пожаръ?

(какъ бы разсeянно). — Нeтъ… такъ… вообще.

 — То-есть какъ же?

 — Я тоже не хочу, чтобы меня спасали.

(удивленно). — Ничего не понимаю.

 — Ну, и что-жъ? (Онъ теперь задумчивъ, какъ бы во власти какой-то мысли. Очень покойно). — Ненавидишь меня, и ладно.

 — Даже радъ!

 — Выйду, и все буду итти. Зайду въ рeку, и все буду итти, станетъ по горло… а потомъ ничего… И такъ будетъ покойно.

 — Зачeмъ же… тебe?

 — И меня приметъ вeчность. Если ты — и я.

 — Погоди, Леонидъ, сядь… (Указываетъ мeсто рядомъ.)

(садится и смотритъ на нее какимъ-то страннымъ взоромъ). — Ты теперь кажешься мнe очень далекой.

(подавленно.) — Раньше ты этого не говорилъ.

 – Со мной раньше такого не было.

 ‑ Это самое и я чувствовала, когда… Да, но ты… тебe.

 — Что же я? Нeтъ, ничего. (Встаетъ.)

 — Постой. (Удерживаетъ его.) Ну вотъ, теперь ты… Ахъ, какая тоска.

 — Мнe жаль тебя, Арiадна. Тeмъ болeе, что виноватъ я. Но ужъ теперь что же дeлать.

 — Ты какъ странно говоришь. Мнe даже страшно. Да позволь… Я никакъ не ожидала. (Беретъ его за руку.) Почему такiя холодныя руки? Ты нездоровъ?

 — Я — ничего.

(взволнованно). — Ты все твердишь: ничего, ничего, а самъ какой-то оледенeлый… (Трясетъ его слегка за плечи, заглядываетъ въ глаза.) Да что съ тобою? Леонидъ? Ты съ ума сходишь? (Полежаевъ склоняетъ голову все ниже, къ колeнямъ, зажимаетъ лицо руками, и вдругъ валится головой впередъ, на коверъ. Съ нимъ истерика. Стоя на колeняхъ, съ головой въ рукахъ на коврe, онъ судорожно рыдаетъ въ этой нелeпой позe.) Леонидъ, ну погоди… Леонидъ, ну что-жъ это такое, я сама сейчасъ зареву! (Пытается его поднять.) Ну, что-жъ ты… (Вдругъ обнимаетъ его голову и тоже рыдаетъ.) Это я тебя замучила! Это я! Ахъ, если бы ты зналъ. Нeтъ, этого ты понять не можешь. (Садится съ нимъ рядомъ на коверъ, кладетъ его голову себe на колeни. Изступленно цeлуетъ его волосы.) Милые мои… волосы, плечики. Ты этого понять не можешь… Я, конечно, сама сумасшедшая. Я вeдь совсeмъ рeшила умереть. Ты очень страдалъ? (Полежаевъ продолжаетъ рыдать.) Даша тебя въ лобъ поцeловала. Значитъ, жалeетъ. Милый, милый!

. — Арiадна, убей меня.

 — Голова моя золотая. Нeтъ, не убей, ты живи, жить долженъ…

 — Не знаю.

 — Я ужасно мучалась все это время. Ну, Господи, какъ ужасно. Но я тебя безумно люблю, и любила… даже когда оскорбляла. Я знаю, что я дрянь.

Полежаевъ беретъ ея руку и цeлуетъ. Молчанiе.

 — Ахъ, Арiадна…

 — Опять плачешь.

 — Нeтъ, я ничего не понимаю.

 — Ну, хорошо. Ну, хорошо. Пройди по мнe.

 — Что ты говоришь…

 — Растопчи. А я умру. Если ты скажешь, я изъ окошка выброшусь.

 — Эти слова… такiя… (Обнимаетъ ее. Оба плачутъ.)

(нeсколько оправившись.) — Легче сейчасъ? Тебe? Легче?

(тихо). — Да.

 — И мнe.

 — Хорошо, что нeтъ никого.

(подымается). — Встань. (Подымаетъ его за руку, полуобнявъ, ведетъ къ дивану.) Лягъ. Ты вeдь мой? Погоди, погоди… Только бы такъ остаться. (Закрываетъ себe голову, точно боясь, что что-нибудь измeнится.) Я тебя опять люблю. Безумно… И ты, ты? Ахъ, а то… А вдругъ все-таки нужно умереть?

 — И я.

 — Такая любовь, какъ у меня, сильнeе… Да, въ головe все путается, плохо говорю. Если бы не Сергeй, я бы выпила. Я, стало быть, жива. Ты бы тоже себя убилъ?

 —Да.

 — Я почувствовала. Но теперь — нeтъ. Ты живъ (Задумалась. Потомъ идетъ къ двери.) Погоди… Я сейчасъ.

 — Куда ты?

 — Нeтъ, ничего. Ты боишься?

 — Зачeмъ… идешь?

 — Можетъ быть, глупо… Я минуту посижу въ своей комнатe, вотъ такъ, одна. Потомъ приду. И вообще все посмотрю… какъ здeсь… будетъ. (Уходитъ.)

(встаетъ, подходитъ къ окну). — Разсвeтъ! (Отдергиваетъ портьеру. Въ комнатe становится еще свeтлeе.) Какъ пахнетъ!

Входитъ Генералъ.

 — Не дошелъ. Не дошелъ-съ, все уже кончилось. Видимо, наши молодцы.

(растерянно). — А, пожаръ…

 — А-ха-ха… маленькое деревенское развлеченiе. Двe риги, солома прогорeла… Но, конечно, наши не дали ходу… ну, я такъ себe представляю… огню. А вы что же-съ? Гдe же супруга?

 — Я, да… она. Она тутъ.

 — А вы немного… не въ себe какъ-то?

 — Напротивъ, я… Я, она.

Входитъ Арiадна. Вдали слышенъ рожокъ автомобиля.

 — Генералъ!

 — Все кончилось. Спектакль!

(сiяя блестящими отъ слезъ глазами, осматриваетъ комнату). — Здeсь свeтъ, утро.

(ей). — Ну?

(идетъ къ нему). — Какое утро, свeтъ…

 — И хорошо?

 — Здeсь чудно. Здeсь все прекрасно. (Плачетъ.) Все прекрасно.

Входитъ Игумновъ.

(бросаетъ фуражку, садится въ кресло). — Генералъ, васъ Алексeй Николаичъ ждетъ. Ф-фу!

(указывая въ окно Полежаеву). — Утренняя звeзда.

(обертываясь къ нимъ). — Арiадна! (Минуту смотритъ молча.) Что же… Да. У васъ другiя лица.

(Арiаднe). — Помнишь? Эту звeзду я встрeчалъ за книгами.

 — Новыя лица! Новыя лица!

ДѢЙСТВIЕ ЧЕТВЕРТОЕ.

Комната и обстановка предшестующаго акта. Четыре часа дня — блeдно-солнечнаго, безвeтреннаго. Въ окнахъ далекiй пейзажъ — мирный видъ сельской Россiи. На письменномъ столe подносъ со стаканами чая, вареньемъ, медомъ. Сюда перешли изъ столовой — послe затянувшагося деревенскаго обeда — покурить, поболтать Генералъ, Полежаевъ, Машинъ, Дарья Михайловна.

(снимаетъ съ роговъ надъ диваномъ небольшую двустволку). — Папашино еще ружьецо?

 — Да. Остатки прежней воинственности.

(прицeливаясь въ окно). — Прикладистое.

 — Бьетъ далеко, но стрeлять трудно. Калибръ маловатъ.

 — А вотъ… лисичекъ скоро… перваго сентября… у насъ открытiе охоты. Тутъ, недалеко.

 — Милости прошу ко мнe завтракать.

 — Для меня, долженъ сказать, весьма прiятно ваше намeренiе… остаться тутъ на зиму. Знаете, у насъ какъ: выборы прошли, а тамъ, къ настоящей-то къ зимe, помeщички кто въ Ниццу, кто въ Каннъ. Я и самъ не прочь, но въ нынeшнемъ году не придется. Да вы вeдь и въ гласные баллотируетесь? А-ха-ха… прокатимъ, прокатимъ.

 — Мнe такъ совeтовали. Говорятъ, жить въ деревнe, надо общественными дeлами заниматься. Хотя, конечно, я мало въ этомъ свeдущъ.

 — Я смeюсь, ну, разумeется, смeюсь. А-ха-ха. (Наставительно.) Въ деревнe нужны культурныя, интеллигентныя силы. Я, напримeръ, занятъ сейчасъ сельскохозяйственными школами. Это, я вамъ доложу, дeло новое, и нашимъ общественнымъ дeятелямъ не такъ-то по плечу.

Разговоръ ведется на-ходу. Генералъ взялъ Полежаева подъ руку и послeднiя слова говоритъ въ дальнемъ углу. Тамъ останавливается, что-то объясняя, хохоча. Машинъ подходитъ къ окну, недалеко отъ Дарьи Михайловны, и, взявъ большой бинокль, всматривается въ горизонтъ. Дарья Михайловна шьетъ.

 — А гдe же муженекъ?

 — Пообeдалъ, ушелъ. Гдe-нибудь бродитъ. (Горько.) Богъ его знаетъ, гдe.

 — Вонъ она… и Усачевка. Трофимычъ ужъ строиться началъ послe пожара. Мeсяцъ пройдетъ… и какъ не бывало ничего. Вашъ-то, Сергeй Петровъ, очень тогда старался. Молодцомъ. Могъ бы медаль получить.

 — Что ужъ тамъ медаль, Иванъ Иванычъ. Это онъ съ налету, по горячности. А-то мало совсeмъ сталъ работать, хозяйство запустилъ. Говоритъ, скучно здeсь. Все опостылeло. Даже хочетъ въ Москву перебираться; буду, говоритъ, за пятьдесятъ рублей служитъ, такъ хоть въ театръ схожу, музыку послушаю.

 — Въ Москвe трудно. Въ Москвe… народу много.

 — А мeсто развe найдешь? Да и такъ-то сказать: поглядeлъ онъ на все на это (показываетъ вокругъ), на барскую жизнь. Мы вeдь не тe люди, что они… Леонидъ, Арiадночка. А онъ тянется.

 — Наше дeло простое. Знаете. Посeялъ ржицы, овсеца. Убралъ.

Подходятъ Генералъ и Полежаевъ.

 — Вы мнe говорите о разныхъ умныхъ и серьезныхъ вещахъ. Я слушаю. Но, признаюсь, взглянешь въ окно, на этотъ свeтлый пейзажъ, и мысли отклоняются. Вспомнишь о томъ, что къ дeлу не относится.

 — А это, знаете ли, мечтательно-романтическая жилка въ васъ есть… а-ха-ха.

(останавливается, подходитъ къ окну). — Нeсколько лeтъ назадъ мы жили съ Арiадной въ Ассизи. Тамъ мeсто высокое, видна вся Умбрiя.

 — Гдe это… Ассизи?

 — Въ Италiи. Городокъ и старинный монастырь. Тамъ, Дашенька, нeкогда подвизался св. Францискъ, великiй милостивецъ. Да. Мнe и вспомнилось. Тамъ видна съ высоты вся долина, полная необыкновенной тишины. Бывали дни именно какъ сейчасъ — опаловые, перламутровые; вдругъ выглянетъ солнышко и заиграетъ гдe-нибудь вдали пятномъ; или за десятки верстъ прольется дождемъ тучка, и этотъ дождь какъ-то виситъ, недвижно, сeроватой сeткой. И такъ же, какъ изъ окна читальни, гдe передъ обeдомъ я читалъ о жизни святого, маячила далекая Перуджiя.

 — Весьма поэтически, хотя, конечно… и далеко отъ всякихъ земствъ.

 — Вeроятно, Душа святого оставила свой слeдъ въ той мeстности. Нигдe не видeлъ я подобной чистоты, безмятежности. Мнe кажется, что всякiй, кто измученъ, обрeлъ бы тамъ миръ.

 — Я нигдe не бывала. Не только въ Италiи, а и въ Москвe-то всего разъ. (Откусывая нитку.) Такъ и проживешь, ничего не зная. Иванъ Иванычъ, вы вeдь тоже рeдко отсюда выeзжали?

 — Не часто… Такъ, въ округe приходится, а въ Москву рeдко. (Какъ бы припоминая.) Годковъ, пожалуй… пятнадцать.

 — Живетъ, живетъ человeкъ, да и возропщетъ. Прямо говорю, возропщетъ.

 — Ахъ, конечно, бываетъ.

 — Iовъ-то… возропталъ, а потомъ все же-таки… смирился.

 — Iовъ. Хорошо про Iова говорить, это когда было. А тутъ живешь, трудишься, только и знаешь, что работа да забота, а къ чему все? (Глотая слезы.) И жизни не видишь.

 — Богу-то виднeе. По-нашему… по-христіанскому… роптать грeхъ.

 — Это и папаша покойный въ церкви говорилъ. Проповeдь по бумажкe читалъ. Да это-жъ все слова.

 — Да. Но что скажешь ты лучше этихъ словъ?

 — И не слова… ежели мы… вeрующiе.

(перелистывая иллюстрированный журналъ). — Une querelle tout à fait théologique. А-а, говоря откровенно, я мало въ этомъ понимаю. Всe эти Iовы и прочее… не по моей части.

Изъ балконной двери входятъ Лапинская, за ней Арiадна и Саламатинъ.

Они съ ракетками въ рукахъ.

(представляетъ шансонетную пeвицу, покачивая боками, дeлаетъ полукругъ по комнатe. Напeваетъ):

Je suis une petite cocotte d’Amerique,

Je traverse en bateau L’Atlantique

Дарья Михайловна забираетъ шитье и уходитъ.

 — Браво!

(Саламатину). — Вы, пожалуй, играете и лучше меня…

(кладетъ ракетку). — Въ этомъ не можетъ быть сомнeнiй.

(горячо). — Положимъ, я-то въ этомъ сомнeваюсь. И если бы не надо было Лапe уeзжать… (Подходитъ къ мужу.) Ты знаешь, мы послeднiй сэтъ шли съ нимъ поровну. У него пять геймовъ, и у меня.

(отчасти разсeянно, какъ бы думая о другомъ). — Великолeпно, мой другъ. (Цeлуетъ ея руки.)

(быстро, негромко). — Какъ себя чувствуешь?

(не выпуская ея руки). — Очень хорошо. Я сейчасъ только разсказывалъ, какъ мы жили съ тобой въ Ассизи.

 — Ахъ, Ассизи! (Тоже задумывается, какъ бы слегка взволнованная.)

(генералу.) — Я могу и англiйскую шансонетку представить, и русскую. (Наигрываетъ на пiанино и напeваетъ какую-то чепуху, якобы по англiйски.) Это мой собственный англiйскiй. У меня и польскiй свой.

(какъ бы про себя). — Тамъ все чудесно!

(генералу). — Бендзе панъ таки ласковъ, возьме меня до станцiи?

 — А-ха-ха… хотите сказать — на поeздъ?

(смотритъ на часы). — Рано. Мы васъ доставимъ въ сорокъ минутъ.

(подходитъ къ Лапинской, нeжно). — Ты чего это? Ты чего юродствуешь?

 — Воля моя такая.

 — Сама ревeла…

 — Ревeла, да не про твое дeло.

 — Ты, Лапа, похожа на какую-то дeвченку, хотя тебe и двадцать пять, которую можно надрать за уши.

(беретъ нелeпый аккордъ и заканчиваетъ.) Вотъ я такая и есть. Просто шутенокъ. Смeшная личность.

 — Оставалась бы у насъ еще. Не горитъ вeдь?

 — Благодарствуйте, дяденька. Мнe у васъ очень хорошо… (Задумчиво.) А теперь пора. «Пора, мой другъ, пора, покоя сердце проситъ».

 — Подумаешь! Будешь танцовать, нервничать, по ресторанамъ ходить.

 — Нeтъ, ужъ ладно. Не сбивайте дeвушку.

(Полежаеву). — Если признать, что у насъ есть еще время, то я не прочь бы посмотрeть ваши работы въ саду — на почвe, такъ сказать, внесенiя культуры въ дeло садоводства.

 — Надо мной всe тогда смeялись, но въ общемъ я научился и обрeзкe, а теперь крашу стволы известью. Если угодно, взглянемъ.

(Саламатину). — А машину пусть подадутъ сюда. И мы… домчимъ мигомъ Татьяну Андреевну. А-ха-ха…

(Полежаеву, выходя съ нимъ вмeстe). — Яблоня… уходъ любитъ.

 — Посмотримъ, посмотримъ.

Выходятъ.

(Арiаднe). — Это Леонидъ твой вретъ. Я по ресторанамъ шляться не буду.

(ласково). — Благочестивой стать собираешься?

 — Какъ вамъ угодно, Арiадна Николаевна, мы съ вами должны сыграть въ биксъ.

(смeясь). — Нынче не удастся.

 — Тeмъ лучше. Я пока поупражняюсь.

Выходитъ.

(вслeдъ). — Кiи въ столовой, на буфетe, должно быть. (Смeется.) — Вотъ ужъ не упуститъ минуты.

(задумчиво). — Черезъ десять лeтъ этотъ молодой человeкъ будетъ вице-губернаторомъ.

(подходитъ и обнимаетъ ее). — Ахъ ты, Лапка ты моя сердешная. Болтунъ мой.

 — То болтунъ, то дeвченка. Такъ весь вeкъ щенкомъ и проживешь.

 — Ну, я тебя очень люблю.

 — Ты теперь счастливая, и всeхъ любишь.

 — Не всeхъ. (На минуту задумывается.) Ты это сказала будто съ упрекомъ.

(живо). — Нeтъ, нeтъ, безъ всякаго упрека.

(горячо, со слезами въ голосe). — А… а я вeдь… совсeмъ было… и какъ это странно, ахъ почти чудо, что меня Богъ спасъ.

 — Конечно, Богъ спасъ.

 — Нeтъ, пойми: ну на что я годна? Только любить. Но ужъ какъ! На небe остаются знаки такой любви.

 — Отравиться хотeла. Я понимаю.

 — Да, но и онъ… То-есть меня Сергeй удержалъ, случайно. А потомъ такъ вышло, что я поняла… (конфузливо.) Ну, всетаки, какая-бъ я ни была, и сумасшедшая, и грубая иногда… всетаки Леонидъ тоже… я поняла, что не безразлична ему.

(съ улыбкой.) — Твой Леонидъ безъ тебя — нелeпое зрeлище. (Пауза. Арiадна задумалась.) Это великое счастье. (Вздохнувъ.) Вы вмeстe должны быть.

 — Я вотъ и живу сейчасъ… Ужъ не знаю, все какое-то особенное.

(беретъ отдeльныя ноты на клавiатурe). — А я визиря своего отшила.

 — Что-жъ у васъ произошло такое?

 – Да то и произошло, я ему все отписала. Нeтъ, будетъ съ меня.

Прiотворяется дверь изъ залы, выглядываетъ голова Саламатина.

 — Виноватъ, Арiадна Николаевна, вспомнилъ: въ третьемъ геймe вы аутъ сдeлали, а мы засчитали его какъ райтъ.

(машетъ на него рукой.) — Какой скучный!

 — Оттого и вышло, что сэтъ шелъ въ ничью.

(вскакиваетъ, рeзко.) — Ну, хорошо, потомъ.

 — А выиграть долженъ былъ я.

 — Никакого аута я не дeлала. (Саламатинъ затворяетъ за собой дверь, но неплотно.) Право, опять было разсердилась. (Лапинской.) Постой, почему-жъ ты ему… отписала?

(наигрывая, сквозь слезы.) — Очень просто. Мы такъ и условились — жить лeтомъ порознь. Если это серьезно съ его стороны, то съ нимъ собирались вмeстe поселиться. Но я скоро увидeла… Однимъ словомъ, очень ему нужна такая, какъ я. Мало онъ ихъ зналъ? Такъ, забава, пустякъ.

 — Да позволь, можетъ, это фантазіи просто?

 – Фантазіи! Мы видeлись. Онъ и самъ не отрицаетъ. Знаешь, то, да се, да это… Нeтъ, я такъ не хочу. (Смахиваетъ слезы.) И вотъ я съ горкимъ чувствомъ уeзжаю. Развe то думала, когда eхала сюда?

 ‑ Ахъ, что мы знаемъ… Все тайна, все судьба.

(обнимаетъ ее). — Арiадна, милая, ты такая милая! Сумасшедшая моя головушка! (Плачетъ).

 — Путь нашей жизни — тайна. Пусть сумасшедшая. Я ужъ такая. (На глазахъ слезы.) Ты къ намъ счастливая прieхала.

 — Ну, ты тогда погибала. Теперь наоборотъ.

 — И еще Сергeй, Даша…

 — Ахъ, это мнe тяжело.

 — Все невольно. Все — сплетенiе страданiй, счастья.

На балконe, мимо оконъ, проходитъ Дарья Михайловна. Лапинская видитъ ее.

 — Ты замeтила, Дарья Михайловна вышла, когда мы вошли?

(тихо). — Да.

 — Избeгаеть меня. Я понимаю. Мнe бы хотeлось… я все собиралась до отъeзда съ ней поговорить. (Встаетъ, громко.) Дарья Михайловна!

(входитъ, Арiаднe.) — Леонидъ все генералу свои работы показываетъ.

 — Да ужъ пора бы и возвращаться. Скоро Лапe eхать.

 — Это, значитъ, автомобиль…

(смущенно). — Вы тутъ на всю зиму?

(съ удивленiемъ). — Мы всегда здeсь живемъ.

(Совсeмъ смeшавшись.) — Фу, я какiя глупости говорю. (Быстро подходитъ и жметъ ей руку) — Я просто только хотeла… Я хотeла вамъ сказать, что передъ вами… однимъ словомъ…

 — Что вы, что вы.

 — Милая Дарья Михайловна, я могу вамъ прямо въ глаза смотрeть. (Припадаетъ къ ея плечу). Вы какъ будто ко мнe…

(полуобнимаетъ ее, но сдержанно.) — Я ничего противъ васъ не имeю.

 — Мнe ужасно непрiятно было-бы, если бы вы… ну, вы могли меня считать за какую-то распущенную дeвченку.

 — И не думала.

(Лапинской). — Это все фантазiи.

 — Ничего толково не умeю сдeлать.

(входитъ изъ залы, Лапинской.) — У васъ вещи уложены?

 — Не безпокойтесь.

 — Нисколько не безпокоюсь. Опаздывать будете вы, а не я. (Подходя ближе.) Гдe три женщины, или двe, или одна — обязательно слезы.

 — Ош-шибаетесь, молодой человeкъ. (Длинно и дерзко показываетъ ему носъ.) Ни м-малeйшихъ. А? Не можемъ мы поговорить? Слезы! Вы и плакать-то не умeете.

Съ балкона входятъ Генералъ и Полежаевъ.

 — Я и тогда говорилъ, что смeяться надъ попытками культурной работы въ деревнe не слeдуетъ. А то, что вы мнe показывали, лишь сильнeй меня убeждаетъ въ этомъ. Значитъ, въ земство? Баллотируемъ?

(улыбаясь.) — Истина, генералъ, въ земледeльческомъ трудe?

 — Истина въ общественности, въ работe для устроенiя человeчества, и — въ разумномъ пользованiи благами… а-ха-ха… благами жизни. Но въ разумномъ, замeтьте! Безъ всякихъ этихъ истерiй и надсадовъ россiйскихъ.

(быстро вскакиваетъ и опять дeлаетъ туръ по комнатe).

Je traverse en bateau l’Atlantique!

(хохочетъ). — А? Взгляните на эту жизнерадостность!

 — Меня сейчасъ вашъ юноша Богъ знаетъ въ чемъ упрекалъ.

 — И напрасно-съ. Вполнe напрасно васъ упрекать.

(вынимая часы.) — Я только не могу понять, почему такъ спeшатъ? Всего половина пятаго.

 — Ничего подобнаго. Пять.

(смутившись.) Ахъ, да… у меня по обыкновенiю отстаютъ часы.

— Ну, прощай. (Обнимаетъ его.) Часики остаютъ, это ужъ такъ тебe полагается. Одно слово Полежаевъ, значитъ, на одномъ боку лежитъ. Пиши о своемъ Рафаэлe, да яблони рeжь. А хочешь, я во всеуслышанiе тебя осрамлю?

(цeлуетъ ее въ лобъ). — То, что моя фамилiя Полежаевъ, еще не столь позорно. Ну, срами.

 — Ходили это они разъ, ходили съ Арiадной по музею, кажется, въ Берлинe. Онъ и замучился. Говоритъ: иди одна, я тутъ посижу, у колоны. Хорошо. Она ушла. Съ полчаса одна была. Вернулась — онъ голову къ колоннe — и разводитъ. Прямо похрапываетъ. Ахъ ты, любитель искусствъ!

(смeясь). — Это доносъ.

 — Да ужъ теперь оправдывайся. (Цeлуетъ Арiадну.) Прощай, моя Арiадна. Тебe за все спасибо.

Входитъ Игумновъ съ букетомъ въ рукe.

 — А я думалъ — опаздаю. (Подаетъ ей цвeты). Это вамъ. На дорогу.

(серьезно.) — Благодарю васъ, Сергeй Петровичъ. (Жметъ ему руку).

 — Да. (Задумчиво.) Вамъ на дорогу. Лучшее, что могъ я найти.

(беретъ фуражку.) — Кажется, сантиментальные обряды кончены. Впрочемъ, въ деревнe еще садятся передъ отъeздомъ.

(Выходя, подымаетъ надъ головой букетъ, слегка киваетъ имъ оставшимся). — Прощайте, милые, хорошiе, черные и бeлые.

(Саламатину). — Надeюсь, что на поворотe, гдe шоссе… а-ха-ха… не вытряхнемъ барышню?

 — Не безпокойся.

 — И вамъ, и вамъ! (Машетъ букетомъ въ четыре угла комнаты). И вамъ!

Всe входятъ, Игумновъ и Дарья Михайловна остались. Нeкоторое время молчатъ. За сценой голоса уeзжающихъ; слышно, какъ спорятъ изъ-за чемодановъ. Автомобиль пробуетъ свой рожокъ.

 — Ты, эти цвeты… гдe…?

 — Зачeмъ?

 — Сергeй, взгляни на меня. Подыми голову.

(подымаетъ.) — Вотъ я какой.

 — Господи!

Закрываетъ лицо. Быстро выходитъ.

(одинъ.) — Мое лицо ее напугало. А всего она еще не знаетъ.

Входятъ Полежаевъ и Арiадна.

(полуобнимаетъ Игумнова.) — Ну?

 — Та-акъ! (Беретъ его, какъ борецъ, слегка подымаетъ, неестественно улыбаясь. Наконецъ, крeпко ставитъ на землю.) Вотъ.

 — Покатила наша Лапка. У самой слезы, а сама все дурачится.

(отходитъ къ столу, гдe лежатъ книги и снимки). — Туго ей стало что-то, послeднее время.

 — Туго всeмъ.

 — Да, не особенно легкая штука — то, что называемъ мы жизнью.

 — Меня скоро тоже будете провожать.

(перебирая гравюры.) — Куда же?

 — Да куда-нибудь далеко.

 — Какъ же такъ, Сергeй?

 — Всeхъ я замучилъ — себя, жену. Довольно. А куда — посмотримъ. (Дeлаетъ шагъ къ двери.) Вотъ тебe, Леонидъ, и путь жизни.

Уходитъ.

 — О чемъ онъ сказалъ?

 — У насъ былъ съ нимъ одинъ разговоръ. Тогда я погибалъ, и мнe казалось, что онъ стоитъ твердо. Лапа беззаботно хохотала.

 — Господи, Господи!

 — Но теперь то, что пережили мы съ тобой, имъ предстоитъ, Игумнову и Дашe. Дай Богъ имъ силъ.

 — А мы пережили?

 — Да. Ты сомнeваешься.

(улыбаясь взволнованно.) — Но я все что-то плохо понимаю. Какъ послe болeзни.

Полежаевъ продолжаетъ перекладывать снимки. Арiадна подходитъ

къ нему и кладетъ руку на плечо.

(выбираетъ два снимка и закрываетъ подписи подъ ними.) Двe картины, разныхъ художниковъ. Это «Передача ключей св. Петру», а тутъ «Бракосочетанiе Богородицы». Въ композицiи есть общее. Которая лучше?

(внимательно всматривается, какъ бы стeсняясь сказать). — Погоди… сейчасъ. (Робко). По моему, эта. (Указываетъ на «Передачу ключей».)

 — Ахъ, какъ же ты не видишь? Развe можно равнять композицiю? И какой тутъ ритмъ! И эти арки къ чему? Только глазъ раздражаютъ. Рафаэль и Перуджино!

(смущенно). — Конечно, наврала.

 — Тебe понравилось, что тутъ флорентiйцы наши изображены. (Указываетъ пальцемъ). Да не въ однихъ, братъ, флорентiйцахъ дeло.

 — Какъ ты правильно сказалъ, здeсь композицiя… Я этихъ арокъ и не замeтила.

(беретъ ее за руку.) — Зато я кое-что замeтилъ.

 — Что замeтилъ?

 — Ты теперь прежняя, милая Арiадна Покорная.

 — И ты…

 — То ужасное… Можетъ быть, Богъ испытывалъ насъ. И Ему не было угодно, чтобы мы погибли.

 — Я думала тогда — конецъ.

 — Я доставилъ тебe страшныя мученiя. Ты простила.

 — Да.

 — Потому, что пожалeла. (Молчанiе.) Можетъ быть, какъ и всeхъ пожалeть надо.

 — Мнe опять открылась… моя любовь.

 — Какъ сейчасъ странно!

(въ волненiи.) — Очень, очень. Необыкновенно.

 — Не самую-ль судьбу мы ощущаемъ? Страшное, прекрасное?

 — Не знаю. Я сейчасъ заплачу.

 — Мы не знаемъ нашей жизни. Будущее намъ закрыто, какъ и всeмъ. Что ждетъ близкихъ намъ, какъ и насъ самихъ? Смерть, горе такъ же придутъ въ нежданный часъ.

 — Пусть, я готова.

(покойнeе.) — Но сейчасъ свeтлыя тeни вокругъ. Волшебный вечеръ. Въ золотeющихъ облачкахъ я ощущаю нашу молодость, скитанiя, Италiю. Ну, пускай, пусть былъ я грeшенъ, неправъ… но мы не отреклись отъ лучшаго, что было въ нашей жизни. Я вспоминалъ нынче Ассизи…

Арiадна стоитъ у пiанино. Потомъ садится и слегка наигрываетъ простенькую итальянскую мелодiю. Полежаевъ подходитъ. Она оборачиваетъ къ нему лицо, полное слезъ.

 — Вотъ, въ Римe утро, солнце. Тепло, въ тeни влага. Мы подымаемся на Монте-Пинчiо. Тамъ, у ограды нищiе, слeпые сидeли… у одного скрипочка, у другого — въ родe гармонiи. Они это самое играли.

 — Сны! Золотые! (Арiадна закрываетъ лицо руками.) Ты плачешь?

 — Да. Je t’aime.


Оглавление

  • АРIАДНА
  • ДѢЙСТВIЕ ПЕРВОЕ
  • ДѢЙСТВIЕ ВТОРОЕ
  • ДѢЙСТВIЕ ТРЕТЬЕ
  • ДѢЙСТВIЕ ЧЕТВЕРТОЕ.

    Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии