Как мы принимаем решения (fb2)

Книга 231449 устарела и заменена на исправленную

- Как мы принимаем решения (пер. Мария Бабичева) 1.59 Мб (скачать fb2) - Джона Лерер

Настройки текста:



Джона Лерер Как мы принимаем решения

Моим брату Эли и сестрам Рахили и Лии.


«Кто знает, что я хочу сделать? Кто знает, что хочет сделать кто-то другой? Как можно быть в этом уверенным? Разве все дело тут не в химии мозга, не в снующих взад-вперед сигналах, не в электрической энергии коры? Как понять, в самом ли деле мы хотим что-то сделать или это просто нервный импульс у нас в мозгу? Какая-то пустячная активность в неприметном участке одного из мозговых полушарий — и вот я уже хочу ехать в Монтану или не хочу ехать в Монтану».

Дон Делилло «Белый шум»

Вступление

Я вел свой «Боинг-737» на посадку в токийский международный аэропорт «Нарита», когда загорелся левый двигатель. Мы находились на высоте семь тысяч футов, посадочная полоса была прямо впереди, вдали мерцали огни небоскребов. Уже через несколько секунд в кабине все зазвенело и загудело, предупреждая пилота об отказе сразу нескольких систем. Повсюду вспыхнули красные лампочки. Я постарался подавить панику, сосредоточившись на инструкции, которой нужно следовать при возгорании двигателя, и отключил подачу топлива и электропитания в поврежденные зоны. Самолет резко накренился. Вечернее небо легло на бок. Я изо всех сил старался выровнять самолет.

Но не мог. Он потерял управление. Самолет кренился на один бок, я пытался выпрямить его, однако он тут же заваливался на другой. Казалось, я борюсь с самой атмосферой. Неожиданно я почувствовал, как самолет, сотрясаясь, начинает терять скорость: движение воздуха над крыльями замедлилось. Металлический каркас заскрипел и заскрежетал — ужасный звук стали, сдающейся под напором физического воздействия. Нужно было срочно найти способ увеличить скорость, иначе сила тяжести заставит самолет спикировать прямо на раскинувшийся внизу город.

Я не знал, что делать. Прибавь я газу, мне, возможно, удалось бы набрать высоту и скорость — тогда я мог бы сделать круг над посадочной полосой и выровнять самолет. Но сможет ли оставшийся двигатель в одиночку справиться с подъемом? Или он не выдержит напряжения?

Второй вариант — сделать траекторию спуска более крутой в отчаянной попытке набрать скорость: я как бы спикирую, чтобы не войти в пике по-настоящему. Резкое снижение даст мне шанс избежать остановки двигателя и вернуть самолет на нужный курс. Конечно, вместо этого я могу лишь приблизить катастрофу. Если я не сумею вернуть себе контроль над самолетом, он войдет в то, что пилоты называют смертельной спиралью. Перегрузка станет такой сильной, что машина развалится на куски, еще не достигнув земли.

Я никак не мог решиться. Нервный пот щипал мне глаза. Руки тряслись от страха. Я чувствовал, как в висках пульсирует кровь. Я пытался понять, что же мне делать дальше, но на это не было времени. Скорость продолжала снижаться. Если бы я не начал действовать немедленно, самолет упал бы на землю.

И тогда я принял решение: я сохраню самолет, направив его вниз. Я сдвинул рычаг вперед и про себя взмолился, чтобы скорость увеличилась. И она в самом деле начала расти! Проблема заключалась в том, что я снижался прямо над пригородом Токио. Стрелка альтиметра двигалась в направлении нуля, однако внезапно возникло ускорение, позволившее мне вновь контролировать самолет. Впервые с того момента, как загорелся двигатель, я мог придерживаться устойчивого курса. Я все еще падал камнем вниз, но, по крайней мере, делал это по прямой. Я подождал, пока самолет опустится ниже двух тысяч футов, а потом оттянул штурвал на себя и увеличил подачу газа. Полет был ужасно неровным, но я двигался к намеченной цели. Завидев прямо перед собой огни посадочной полосы, я выпустил шасси и сосредоточился на том, чтобы не потерять контроль над самолетом. В это время второй пилот выкрикивал: «Сто футов! Пятьдесят! Двадцать!» Прямо перед приземлением я сделал последнюю попытку выровнять самолет и стал ждать удара о твердую почву. Это была жесткая посадка — мне пришлось резко затормозить и на большой скорости увести самолет в сторону, — и все же мы вернулись на землю целыми и невредимыми.

Только подогнав самолет к зданию аэропорта, я заметил пиксели. Передо мной был панорамный телевизионный экран, а не лобовое стекло кабины пилота. Пейзаж внизу был просто лоскутным одеялом из картинок, полученных со спутника. И хотя руки у меня все еще тряслись, на самом деле я ничем не рисковал. Пассажиров в салоне самолета не было: «Боинг-737» представлял собой не более чем виртуальную реальность, созданную летным тренажером «Tropos-500» стоимостью 16 миллионов долларов. Тренажер этот, принадлежащий компании Canadian Aviation Electronics, располагался в похожем на пещеру промышленном ангаре под Монреалем. Мой инструктор нажал на кнопку и вызвал пожар в двигателе (он же усложнил мою жизнь, добавив сильный боковой ветер). Но полет казался настоящим. К тому времени как он закончился, меня буквально распирало от адреналина. А какая-то часть моего мозга по-прежнему верила, что я едва не упал на Токио.

Достоинство летного тренажера в том, что с его помощью можно изучать собственные решения. Правильно ли я поступил, продолжив снижаться? Или стоило попробовать набрать высоту? Позволило бы мне это совершить более мягкую и безопасную посадку? Чтобы это узнать, я попросил инструктора дать мне еще одну попытку — я решил заново пройти тот же искусственный сценарий и опять попытаться сесть на одном двигателе. Он пощелкал переключателями, и не успел мой пульс прийти в норму, как «Боинг» снова оказался на взлетной полосе. Услышав в наушниках потрескивающий голос авиадиспетчера, разрешавшего взлет, я увеличил подачу газа и помчался по площадке перед ангаром. Мир вокруг продолжал ускоряться, и вот самолет уже оторвался от земли, и я оказался в тишине вечернего синего неба.

Мы поднялись на десять тысяч футов. Я едва начал наслаждаться умиротворяющим видом Токийского залива, как диспетчер велел мне готовиться к посадке. Сценарий повторился, как в уже знакомом фильме ужасов. Я видел те же небоскребы вдалеке и летел через те же низкие облака, я двигался по тому же маршруту над тем же пригородом. Я спустился до девяти тысяч футов, потом до восьми, потом до семи. А потом это случилось. Левый двигатель исчез в языках пламени. И снова я попытался удержать самолет ровно. Снова возникла вибрация, предупреждающая о потере скорости. Правда, на этот раз я устремился к небесам. Увеличив подачу газа и задрав нос самолета, я внимательно следил за индикаторами работы оставшегося двигателя. Скоро стало ясно, что набрать высоту мне не удастся. Для этого просто не хватало мощности. Вибрация сотрясала весь корпус самолета. Я услышал ужасный звук — крылья не справлялись с нагрузкой, низкий гул заполнил кабину пилота. Самолет нырнул влево. Женский голос спокойно описывал катастрофу, рассказывая мне о том, что я и так прекрасно знал: я падал. Последним, что я увидел, было мерцание городских огней прямо над горизонтом. Изображение на экране застыло, когда я ударился о землю.

В конечном счете разница между благополучной посадкой и смертью в огненном смерче свелась к одному-единственному решению, принятому в состоянии паники после возгорания двигателя. Все происходило невероятно быстро, и единственное, о чем я мог думать, — это человеческие жизни, которые были бы поставлены на карту, будь этот полет настоящим. Одно решение привело к безопасной посадке, другое — к фатальной потере скорости.

Эта книга о том, как мы принимаем решения. О том, что происходило в моей голове после возгорания двигателя. О том, как человеческий мозг — самый сложный объект в известной нам вселенной — решает, что предпринять. Она о пилотах самолетов, о квотербеках Национальной футбольной лиги, о телережиссерах, об игроках в покер, о профессиональных инвесторах и серийных убийцах, а также о тех решениях, которые они принимают каждый день. С точки зрения мозга линия, отделяющая хорошее решение от плохого, а попытку снизиться — от попытки набрать высоту, очень тонка. Эта книга как раз о такой линии.


С тех самых пор, как люди начали принимать решения, они размышляли о том, как же они это делают. Веками они создавали сложные теории принятия решений, наблюдая за человеческим поведением со стороны. Так как сознание было недоступно — мозг являлся просто черным ящиком, — этим мыслителям приходилось опираться на непроверяемые предположения о том, что на самом деле происходит в голове человека.

Еще со времен древних греков все гипотезы вертелись вокруг одной темы — люди рациональны. Когда мы принимаем решения, предполагается, что мы сознательно анализируем все возможные варианты и внимательно взвешиваем все «за» и «против». Другими словами, мы думающие и логично поступающие существа. Это простая идея лежит в основе философии Платона и Декарта, она формирует фундамент современной экономики, на протяжении десятилетий она служила двигателем когнитивной науки. Со временем наша рациональность стала определять нас. Проще говоря, именно она сделала нас людьми.

У этой гипотезы есть только один недостаток — она не верна. Мозг работает не так. Посмотрите, к примеру, на мои решения в кабине пилота. Они были приняты сгоряча, это была интуитивная реакция на сложные обстоятельства. Я не размышлял о наилучшем способе действий и не обдумывал аэродинамику пожара в двигателе. Я не мог тщательно аргументировать свой путь к спасению.

Так как же я принял решение? Какие факторы повлияли на мой выбор после возгорания двигателя? Впервые в истории человечества на эти вопросы можно получить ответы. Мы можем заглянуть в человеческий мозг и увидеть, как люди думают: черный ящик вскрыт. Оказывается, от природы мы вовсе не рациональны. Наш мозг состоит из беспорядочной сети разных областей, многие из которых отвечают за эмоции. Когда бы человек ни принимал решение, его мозг обуревают чувства, он подчиняется их необъяснимым страстям. Даже когда человек пытается быть благоразумным и сдержанным, эмоциональные импульсы подспудно влияют на его решение. Когда в кабине пилота я отчаянно пытался понять, как же спасти свою жизнь — и жизни тысяч жителей токийского пригорода, — эти эмоции активировали шаблоны ментальной деятельности, один из которых привел меня к катастрофе, а другой — помог приземлиться.

Однако это не значит, что наши мозги заранее запрограммированы на принятие правильных решений. Вопреки утверждениям, содержащимся во многих книгах с практическими рекомендациями, интуиция вовсе не панацея. Иногда чувства могут сбивать нас с пути и заставлять совершать всевозможные, вполне предсказуемые ошибки. У человеческого мозга не случайно такая толстая кора.

Истина состоит в том, что для принятия правильных решений нам требуются обе стороны нашего сознания. Слишком долго мы относились к человеческой природе как к ситуации «либо — либо»: мы либо рациональны, либо иррациональны. Мы можем либо опираться на статистические данные, либо доверять собственной интуиции. Логика разума противопоставлена спонтанности чувств, личность против эго, рептильный мозг против лобных доль.

Эти противопоставления не только ложны, они еще и деструктивны. Не существует универсального ответа на вопрос, как мы принимаем решения. Реальный мир слишком сложен. В результате естественный отбор наделил нас в высшей степени плюралистичным мозгом. Иногда нам необходимо взвесить все варианты и тщательно проанализировать возможности. А иногда лучше отдаться на волю эмоций. Секрет заключается в том, чтобы знать, когда и какой тип мышления применять. Нам постоянно следует думать о том, как мы думаем.

Именно этому обучаются пилоты с помощью летного тренажера. Польза от того, что они переживают за штурвалом различные ситуации — такие как возгорание двигателя над Токио или снежная буря в Топике, штат Канзас, — состоит в том, что пилоты начинают лучше понимать, к какому из способов мышления стоит обратиться в тех или иных ситуациях. «Мы не хотим, чтобы пилоты действовали не думая, — говорит Джефф Робертс, руководитель гражданских тренировок в компании Canadian Aviation Electronics, крупнейшем производителе летных тренажеров. — Пилоты не роботы, и это хорошо. Однако мы хотим, чтобы они принимали решения, основываясь на накопленном опыте. Человек должен думать всегда, однако иногда чувства могут в этом помочь. Хороший пилот знает, как использовать свою голову».

Идея исследования процесса принятия решений через внутреннее устройство мозга может сперва показаться несколько странной. Мы не привыкли рассуждать о выборе в терминах конкурирующих участков мозга или КПД нейронной сети. И тем не менее этот новый способ изучения нас самих — попытка понять человеческое поведение изнутри — открывает немало удивительного. Из этой книги вы узнаете, как три фунта плоти, заключенные внутри черепной коробки, определяют все наши решения от обычного выбора товара в магазине до важных моральных дилемм. Мозг породил множество мифов — таких как выдумка о чистой рациональности, — но на самом деле это лишь мощный биологический механизм со своими ограничениями и недостатками. Понимание того, как этот механизм работает, полезно, поскольку с его помощью мы можем выяснить, как выжать из него максимум возможного.

Однако мозг существует не в вакууме, все решения принимаются в контексте реального мира. Герберт Саймон, психолог, лауреат Нобелевской премии, придумал отличное сравнение — он уподобил человеческий мозг ножницам: одно лезвие — это мозг, а второе — конкретная обстановка, в которой он функционирует.

Чтобы понять, как работают ножницы, нам придется смотреть на оба лезвия сразу. Для этого мы отважимся покинуть лабораторию, выйдем в реальный мир и понаблюдаем за ножницами в действии. Я покажу, как колебания нескольких дофаминовых нейронов спасли линкор во время войны в Персидском заливе и как лихорадочная деятельность одного мозгового участка привела к образованию пузыря на ипотечном рынке. Мы узнаем, как пожарные справляются с опасными пожарами, и увидим, что происходит за карточными столами во время мировой серии турниров по покеру. Мы встретимся с учеными, которые с помощью нейровизуализации пытаются понять, как люди выбирают, во что вкладывать деньги и за кого голосовать на выборах. Я продемонстрирую, как некоторые люди используют эти новые знания для того, чтобы сделать телевизионные передачи более интересными, выиграть еще больше футбольных матчей, усовершенствовать медицинское обслуживание и усилить военную разведку. Задача этой книги — ответить на два вопроса, интересующие практически всех — от генеральных директоров крупных компаний до ученых-философов, от экономистов до пилотов самолетов: как человеческий мозг принимает решения? И как эти решения улучшить?


Глава I Квотербек в кармане[1]


До окончания Суперкубка 2002 года остается одна минута 21 секунда, счет равный. «Нью-Ингленд Патриоте», «Патриоты» из Новой Англии, держат мяч на своей 17-ярдовой отметке. Они играют против «Сент-Луис Рэме», «Баранов» из Сент-Луиса, которых неистово поддерживают трибуны. У «Патриотов» больше не осталось тайм-аутов. Все уверены, что они будут стараться любой ценой перевести игру в дополнительное время. Это, в конце концов, благоразумное решение. «Никто не хочет потерять мяч, — говорит Джон Мэдден, один из комментаторов телевизионной трансляции. — Им просто нужно дождаться окончания основного времени».

Никто не ожидал, что команды будут играть на равных. «Бараны» обходили «Патриотов» на четырнадцать очков, что было самым большим перевесом в истории Суперкубков. «Бараны», известные своим мощным нападением — так называемым «самым крутым шоу на дерне», — вели в лиге в восемнадцати категориях и обыгрывали своих противников со счетом 503 к 273 в течение основного сезона. Квотербек Курт Уорнер был назван самым ценным игроком Национальной футбольной лиги, а раннинбеку Маршаллу Фолку присудили титул ее лучшего нападающего. «Патриотов» же подкосили травмы, выведшие из строя их выдающегося квотербека Дрю Бледсо и ведущего ресивера Терри Гленна. Все ожидали их сокрушительного поражения.

Но сейчас, когда осталась всего минута, у Тома Брэди, запасного квотербека «Патриотов», появляется шанс выиграть матч. Стоя рядом со своей скамейкой запасных, он совещается с главным тренером команды Биллом Беличиком и Чарли Уайсом, координатором нападения. «Это был десятисекундный разговор, — вспоминал потом Уайс. — Мы договорились, что начнем двигаться вперед, а если случится что-то плохое, просто затянем время». Тренеры были уверены, что их молодой квотербек не совершит ошибки.

И вот Брэди бежит обратно на поле к своей команде. Через маску видно, что он улыбается, и это не от нервов. Это уверенная улыбка. На трибунах спортивной арены «Супер-доум» семьдесят тысяч зрителей, и большая их часть болеет за «Баранов», но Брэди этого, похоже, не замечает. После небольшого совещания «Патриоты» разом ударяют в ладоши и медленно идут к линии схватки.

Том Брэди в этот день не должен был оказаться на стадионе. В драфте 2000-го года он был 199-м. Хотя в университете Мичигана Брэди побил все рекорды по числу передач, закончившихся тачдауном[2], скауты большинства команд считали, что он слишком хрупок, чтобы играть с большими мальчиками. Досье на Брэди перед драфтом в журнале Pro Football Weekly подытоживало общепринятое мнение: «Неудачная комплекция. Очень худой и узкоплечий. Закончил сезон 1999 года в весе 88,5 кг и даже сейчас, в весе 95,8 кг, по-прежнему похож на шпалу. Недостаточно роста и силы. Слишком легко сбить». И лишь несколько слов в досье были посвящены положительному качеству Брэди — его способности принимать решения.

Беличик был одним из немногих тренеров, оценивших потенциал Брэди. «Мы не считали Тома нашим ведущим квотербеком, — позже скажет Беличик, — но знали, что он не раз оказывался в непростых ситуациях — и как игрок, и как стратег, в сложных играх против сильных соперников, — и со всеми ними отлично справлялся». Другими словами, Брэди был наделен самообладанием. Он хорошо работал в стрессовой ситуации. Когда нужно было совершить передачу, он находил открытого игрока.

Теперь Брэди в центре всеобщего внимания, он особняком стоит в построении «шотган»[3]. Его умение принимать верные решения сейчас будет подвергнуто серьезной проверке. Он что-то кричит своему тайт-энду, затем поворачивается и обращается к ресиверам. Мяч передан. Брэди делает шаг назад, смотрит на поле и сразу же понимает, что «Бараны» выбрали стратегию плотной зональной защиты. Они знают, что «Патриоты» будут делать передачу, так что корнербеки ищут возможность перехвата. Первоначальная цель Брэди недоступна, так что он переводит взгляд на следующую цель — она тоже закрыта. Брэди уклоняется от вытянутой руки лайнмена защиты «Баранов», делает шаг вперед и совершает короткую передачу своей третьей цели, раннинбеку Дж. Р. Редмонду. Это приносит «Патриотам» пять очков.

Следующие два розыгрыша проходят по аналогичному сценарию. Брэди просчитывает защиту «Баранов» и выкрикивает несколько закодированных команд: «Белый двадцать! Девяносто шесть на Майке! Вперед, Омаха!» Эти инструкции сообщают лайнменам нападения, каких лайнбекеров блокировать, а также служат указаниями для ресиверов, траектория движения которых зависит от формы защиты. После того как игра начинается, Брэди оказывается в «кармане», оценивает свои цели и мудро выбирает наиболее безопасный вариант — короткий пас. Он не отправляет мяч туда, где много игроков команды противника. Он пользуется тем, что предлагает ему защита. «Патриоты» начинают набирать очки, но у них заканчивается время.

Сейчас игроки номер i и ю находятся на 41-ярдовой линии Новой Англии. До окончания матча 29 секунд. Брэди знает, что ему осталось два, может быть, три розыгрыша. Он должен провести мяч еще на тридцать ярдов, только чтобы попасть в область филдгола[4]. По голосам комментаторов ясно, что они готовятся к дополнительному времени, но «Патриоты» все еще надеются выиграть. Брэди становится в построение «шотган». Он быстро оглядывает защиту противника и видит, что лайнбекеры незаметно продвигаются к линии схватки. Брэди выкрикивает команды, направляет движение игроков до начала розыгрыша, а затем мяч оказывается в его руках. Он делает шаг назад и замечает, что к нему движутся только три лайнмена защиты, а четвертый пытается блокировать возможность короткого паса. Брэди смотрит направо — ресивер закрыт. Он смотрит налево — тоже никого. Он смотрит по центру поля: Трой Браун, ресивер «Патриотов», пытается найти свободный участок, небольшую щелку между лайнбекерами и корнербеками. Брэди смотрит, как тот уходит от защитников, а затем быстро посылает мяч по полю на четырнадцать ярдов. Браун легко ловит мяч и успевает пробежать еще девять ярдов, прежде чем его выталкивают за пределы поля. Теперь мяч находится в тридцати шести ярдах от очковой зоны, что как раз входит в область филдгола. Фанаты «Баранов» умолкают.

За двенадцать секунд до конца на поле выходит специальная команда «Патриотов». Адам Винатьери встает на отметку в сорок восемь ярдов. Мяч пролетает прямо между штангами ворот. Время заканчивается. «Патриоты» только что выиграли Суперкубок. Это самое знаменитое из неожиданных поражений в истории Национальной футбольной лиги.


1

Быстрые решения, принятые квотербеком на футбольном поле, помогают понять, как работает мозг. За пару стремительных секунд, пока лайнбекер не сбил его с ног, квотербек должен несколько раз сделать сложный выбор. «Карман» вокруг него рушится — собственно, он начинает разрушаться, так толком и не успев сформироваться, но квотербек не может ни вздрогнуть, ни поморщиться. Он должен выискивать путеводный знак посреди хаоса, пытаясь разглядеть открытого игрока на переполненном поле. Сам бросок мяча — это уже легкая часть.

Эти мимолетные решения принимаются настолько быстро, что кажутся даже и не решениями. Мы привыкли смотреть футбол по телевизору, снятый с расположенных высоко над полем камер. С такого расстояния кажется, что игроки исполняют какой-то неистовый танец, а сама игра выглядит изысканной хореографической миниатюрой. Сверху мы можем наблюдать, как ресиверы разбегаются по полю, и видеть, как медленно распадается карман. Оттуда нам легко определить слабые места в зональной защите и найти цель в индивидуальной. Мы замечаем, какие лайнбекеры купились на обманный маневр, и следим за стремительной пробежкой корнербека. Глядя на игру из всеведущего поднебесья — тренеры называют такое положение камеры «глаз в небе», — мы полагаем, что квотербек просто выполняет приказы, как будто ему известно, куда бросить мяч, еще до начала игры.

Но такой взгляд крайне обманчив. После того как мяч попадает в руки квотербеку, упорядоченная последовательность аккуратных крестиков и ноликов, заполняющих тетрадку со стратегией игры, перерастает в уличную потасовку. Звучит какофония из хрипов, стонов и звуков весомых ударов, когда крепкие мужчины с силой ударяются о землю. Ресиверов сбивают с пути, места, где можно срезать, перекрываются, а внутри схватки стремительные атаки противника радикально меняют первоначальные планы. Линия атаки превращается в матч по рестлингу с непредсказуемым результатом. Перед тем как квотербек примет решение, ему нужно переварить всю эту новую информацию и понять, где примерно находится каждый из игроков.

Дикий хаос игры, то, что каждый розыгрыш представляет собой смесь тщательного планирования и рискованной импровизации, — именно это делает работу квотербека НФЛ такой трудной. Даже когда он оказывается в самом центре схватки и защитная линия вокруг него стремительно сжимается, квортербеку необходимо сохранять внутренний покой и концентрацию. Он должен возвыситься над беспорядком и разобраться во всех движущихся телах. Куда бежит его ресивер? Удастся ли провести сейфти[5]? Собирается ли лайнбекер отступить в зону защиты? Подхватил ли тайт-энд его наступление? Перед тем как осуществить передачу — перед тем как будет обнаружен открытый игрок, — на все эти вопросы должны быть получены ответы. Каждая передача — на самом деле просто предположение, подброшенная в воздух гипотеза, но чем лучше квотербек, тем лучше его предположения. То, что отличает Тома Брэди, Джо Монтану, Пейтона Мэннинга, Джона Элвэя и других великих квотербеков современной НФЛ от остальных, — это умение найти нужного нападающего в нужное время. («Патриоты» любят совершать передачи из построения «файв-уайд»[6], что означает, что прежде, чем решить, кому бросить мяч, Брэди нередко приходится оценивать положение пяти разных ресиверов.) Никакой другой командный спорт так не зависит от решений отдельного игрока.

Скауты НФЛ очень серьезно относятся к умению квотербеков принимать решения. Лига требует, чтобы каждый игрок из драфта прошел тест на интеллект Вондерлика, который по сути дела является укороченной версией стандартного теста на определение уровня IQ. Тест занимает двенадцать минут и состоит из пятидесяти вопросов, которые постепенно усложняются. Вот пример легкого вопроса из теста Вондерлика: «Бумага продается по 21 центу за блок. Сколько будут стоить четыре блока?»

А вот пример сложного вопроса: «Три человека создают компанию и договариваются поровну разделить прибыть. X вкладывает 9000 долларов, Y вкладывает 7000 долларов, Z вкладывает 4000 долларов. Если доход составил 4800 долларов, то насколько меньше получил X по сравнению с тем, если бы доход был разделен пропорционально вложениям?»

В основе теста Вондерлика лежит предположение о том, что игроки, лучше решающие математические и логические задачи, будут принимать лучшие решения, находясь в «кармане». На первый взгляд это предположение выглядит разумным. Ни одно другое спортивное амплуа не требует таких исключительных когнитивных способностей. Успешным квотербекам нужно помнить сотни вариантов розыгрышей мяча и десятки разных оборонительных позиций. Они должны часами изучать записи игр соперников и использовать эти знания на поле. Во многих случаях квотербеки отвечают даже за развитие игры на линии схватки. Они как тренеры в наплечниках.

Так что когда количество баллов, полученных квотербеком за тест Вондерлика, сильно ниже среднего показателя, команда НФЛ начинает нервничать. Для квотербеков средний результат — 25 баллов. (Для сравнения, средний результат для программистов — 28 баллов. Уборщики в среднем набирают 15 баллов, так же как и раннинбеки.) Говорят, что Винс Янг, выдающийся квотербек из Университета Техаса, набрал в этом тесте 6 баллов, в связи с чем многие команды публично поставили под сомнение его возможности добиться успеха в НФЛ.

Но Янг в результате стал отличным профессионалом. И он не единственный квотербек, добившийся успеха, несмотря на низкий балл по Вондерлику. Дэн Марино получил 14 баллов. Результат Бретта Фавра — 22 балла, а Рэндалл Каннингем и Терри Брэдшоу набрали по 15. Все эти квотербеки были или еще будут избраны в Зал Славы. (В последние годы Фавр побил множество установленных некогда Марино рекордов по количеству передач, закончившихся тачдаунами, — к примеру, именно ему принадлежит наивысшее достижение по количеству пройденных ярдов и тачдаунов за карьеру.) Более того, несколько квотербеков с необычно высокими результатами в тесте Вондерлика — такие игроки, как Алекс Смит и Мэтт Лейнарт, набравшие больше 25 баллов и попавшие в первую десятку в драфте НФЛ 2005 года — испытывали трудности в основном из-за плохих решений на поле.

На самом деле между результатами теста Вондерлика и успехом квотербека в НФЛ нет никакой связи, так как для того, чтобы найти открытого игрока, необходимы совсем не те навыки, которые требуются для решения алгебраической задачи. Хотя квотербекам приходится разбираться со сложными задачами — толщина стандартной тетради с теориями нападения составляет несколько дюймов, — на поле голова у них работает совершенно иначе, чем на экзамене. Тест Вондерлика оценивает особый тип мыслительных способностей, но лучшие квотербеки, находясь в «кармане», не размышляют. На это у них просто нет времени.

Возьмем, к примеру, пас на Троя Брауна. Решение Брэди зависело от большого количества переменных. Он должен был знать, что лайнбекер не «закроется» в последний момент и что рядом с ним не будет корнербеков, готовых броситься на перехват. После этого ему пришлось определить идеальную точку, поймав мяч в которой Браун мог бы пробежать вперед как можно дальше. Затем нужно было рассчитать, как кинуть мяч так, чтобы не попасть в лайнменов защиты, находящихся между ним и Брауном. Если бы Брэди пришлось сознательно проанализировать принятое решение — так, как в тесте Вондерлика, — каждое движение пришлось бы просчитывать при помощи сложных тригонометрических формул, необходимых для вычисления углов передачи на плоскости футбольного поля. Но как можно заниматься математикой в тот момент, когда прямо на тебя бегут пять разъяренных лайнменов? Ответ прост: никак. Если квотербек будет колебаться хотя бы долю секунды, его выгонят из команды.

Как квортербек это делает? Как он принимает решение? Это как спросить бейсболиста, почему он решил взмахнуть битой на конкретной подаче: скорость игры не оставляет времени на мысли. Брэди может позволить себе уделить каждому нападающему лишь долю секунды — затем ему нужно переходить к следующему. При взгляде на движущийся объект он должен сразу же решить, будет ли тот открыт для паса через несколько секунд. В результате квотербек вынужден оценить каждую возможность для передачи, не отдавая себе отчета в том, как именно он это делает. Брэди выбирает цель, не осознавая, почему он выбирает именно ее. Он сделал передачу Трою Брауну, когда до завершения Суперкубка оставалось 29 секунд, потому что средний лайнбекер оставил за собой слишком много места или потому что корнербеки последовали за остальными ресиверами, оставив таким образом небольшую брешь в центре поля? Или Брэди выбрал Брауна, потому что все остальные, кому он мог передать мяч, были плотно закрыты игроками команды противника, а он знал, что игроку, получившему мяч, нужно будет еще и пробежать по полю? Квотербек не способен ответить на эти вопросы — как будто его мозг принимает решения сам по себе. Эти способности приводят в недоумение и самих квотербеков. «Я не знаю, откуда я знаю, куда бросать мяч, — говорит Брэди. — Тут нет жестких правил — просто чувствуешь, что это правильное место и бросаешь».


2

Загадка того, как мы принимаем решения — как Том Брэди выбирает, кому бросить мяч, — одна из самых древних загадок мозга. Хотя наши решения определяют нас, мы часто совершенно не представляем, что происходит у нас в голове в процессе их принятия. Мы не можем объяснить, почему купили коробку хлопьев Honey Nut Cheerios, или остановились на желтый свет, или бросили мяч Трою Брауну. В оценочных листках скаутов НФЛ принятие решений относится к категории «Непостижимое». Это одна из важнейших характеристик квотербека, и тем не менее никто не знает, что это такое.

Туманная природа мыслительного процесса стала причиной излишнего теоретизирования. Самая популярная теория на эпический лад описывает принятие решений как генеральное сражение между рассудком и чувством, в котором верх чаще берет рассудок. Согласно этому классическому сценарию, от животных нас отличает божественный дар рациональности. Когда мы решаем, что делать, мы можем игнорировать наши чувства и тщательно обдумать стоящую перед нами проблему. К примеру, квотертбек должен выбрать нападающего, спокойно оценив все происходящее на поле и мысленно трансформировав суматоху перед передачей в серию отдельных математических задач. Более рациональный квотертбек с более высоким результатом по Вондерлику должен быть более успешен. Именно способность анализировать факты, отметая чувства, инстинкты и иррациональные порывы, часто считается определяющей чертой человеческой природы.

Как обычно, первым об этом сказал Платон. Он любил представлять мозг как колесницу, в которую впряжены две лошади. Рациональный мозг, говорил он, — это возница, он держит вожжи и решает, куда лошадям идти. Если лошади выйдут из-под контроля, ему просто нужно достать кнут и принудить их к повиновению. Одна из лошадей хорошей породы и послушна, но даже самому лучшему вознице сложно контролировать другую лошадь. «Она низкого происхождения, — писал Платон, — у нее короткая, как у быка, шея, курносый нос, черная масть и налитые кровью белые глаза; она любит дикие выходки и непристойности, у нее лохматые уши — глухая как тетерев, — и она плохо слушается как кнута, так и заостренной палки». По Платону, эта упрямая лошадь представляет собой негативные и деструктивные эмоции. Задача возницы — не дать темной лошади выйти из-под контроля и заставить обеих лошадей двигаться вперед.

Одной этой метафорой Платон разделил мозг на две независимые сферы. Душу он считал мечущейся, разрывающейся между рассудком и эмоциями. Когда возница и лошади хотят разного, говорил Платон, важно прислушаться к вознице. «Если лучшие части мозга, которые ведут к порядку и мудрости, одержат победу, — писал он, — мы сможем прожить земную жизнь в счастье и гармонии, будучи сами себе хозяевами». Альтернативой же этому, предупреждал философ, станет жизнь, управляемая спонтанными эмоциями. Если мы последуем за лошадьми, то «глупцами сойдем в могилу».

Это разделение мозга оказалось одной из самых живучих идей Платона, по сей день бережно хранящихся в западной культуре. С одной стороны, люди — отчасти животные, примитивные создания, переполняемые примитивными желаниями. Однако они также способны на рассудительность и предусмотрительность, им дарован божественный дар рациональности. Римский поэт Овидий, написавший «Метаморфозы» через несколько столетий после смерти Платона, описал эту психологию в нескольких коротких предложениях. Медея полюбила Ясона — она была буквально сражена стрелой Эрота, — но эта любовь противоречит ее долгу по отношению к отцу. «Против воли гнетет меня новая сила, — причитает она. — Желаю я одного, но другое твердит мне мой разум. Благое вижу, хвалю, но к дурному влекусь»[7].

Рене Декарт, наиболее влиятельный философ эпохи Просвещения, согласился с этой древней трактовкой чувства. Он разделил человеческое существо на две отдельные субстанции: священную душу, способную рассуждать, и земное тело, полное «механических страстей». Декарт хотел очистить человеческий разум от лжи, преодолеть лишенные логики верования прошлого. В своем основополагающем труде с труднопроизносимым названием «Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках» Декарт попытался привести пример рациональности в чистом виде. Его целью было вывести человеческую природу из пещеры, открыть «чистые и ясные» принципы, которые затемняют наши эмоции и интуиция.

Картезианская вера в рассудок стала основополагающим принципом современной философии. Рациональность стала скальпелем, способным расчленить реальность на составные части. Эмоции же были грубы и примитивны. В дальнейшем множество влиятельных мыслителей предпринимали попытки перевести эту бинарную психологию в практические термины. Френсис Бэкон и Огюст Комт мечтали реорганизовать общество так, чтобы оно отражало «рациональную науку»; Томас Джефферсон надеялся, что «американский эксперимент докажет: людьми может управлять разум, и только он»; Иммануил Кант ввел понятие категорического императива, чтобы мораль стала рациональностью. В разгар Французской революции группа радикалов создала Культ Разума и превратила несколько парижских соборов в храмы рациональности. Эмоциям при этом никакие храмы посвящены не были.

В двадцатом веке свою версию метафоры Платона предложил Зигмунд Фрейд. Хотя он любил повторять, что всю жизнь только и делал, что разрушал иллюзии, его основное представление о мозге мало чем отличалось от платоновского. В рамках своей «умозрительной науки» Фрейд представлял человеческий разум разделенным на ряд конфликтующих частей (конфликт для Фрейда был важен, поскольку помогал объяснить неврозы). В центре разума находится бессознательное, порождающее грубые желания. Над ним располагается эго, представлявшее сознательную личность и рациональный мозг. В задачу эго входят сдерживание бессознательного и трансформация его животных эмоций в социально приемлемые. «Отношение эго к бессознательному можно сравнить с наездником и его лошадью, — писал Фрейд, прямо отсылая к метафоре Платона. — Лошадь предоставляет собой движущуюся силу, а у наездника есть исключительное право определить цель и направить к ней своего могучего скакуна».

Целью фрейдистского психоанализа было укрепление эго, накопление сил, необходимых для того, чтобы контролировать порывы бессознательного. Другими словами, Фрейд пытался научить своих пациентов, как сдерживать лошадей. Он считал, что причинами большинства психических расстройств — от истерии до нарциссизма — были необузданные чувства. В поздние годы Фрейд превратит эту точку зрения Платона в своеобразную теорию всего. «События человеческой истории, — писал он, — всего лишь отражают активные конфликты между бессознательным и эго, которые психоанализ изучает в рамках одного человека, — те же события, только в большем масштабе». По Фрейду, выживание современного общества зависело от людей, жертвующих эмоциональными желаниями своего бессознательного — «принципом удовольствий» в его терминологии — во имя всеобщего блага. Возможность разумного суждения была единственным фактором, не дававшим цивилизации скатиться в варварство. Как сказал Гойя, «сон разума порождает чудовищ».

Со временем фрейдистская психология утратила научную убедительность. Дискуссии о бессознательном, эго и эдиповом комплексе были заменены отсылками к отдельным областям мозга: венская теория сдала позиции под натиском все более и более анатомически точных карт коры головного мозга. Метафора Платона о колеснице, к прискорбию, устарела.

Однако современная наука вскоре нашла новую метафору: мозг — это компьютер. Согласно когнитивной психологии, внутри каждого из нас есть набор компьютерных программ, работающих на полутора килограммах нервной аппаратуры. Хотя компьютерная метафора стимулировала несколько важных научных прорывов — среди прочего, привела к появлению искусственного интеллекта, — она также привела ко многим заблуждениям — по крайней мере, в одном отношении. Проблема, возникающая, если рассматривать мозг как компьютер, состоит в том, что у компьютеров нет чувств. Поскольку эмоции не могут быть сокращены до битов информации или логических структур на языке программирования, ученые предпочитали их игнорировать. «Когнитивные психологи выбрали неверный идеал рациональной, логической мысли и таким образом преуменьшили значимость всего остального», — говорит Марвин Мински, профессор Массачусетского технологического института и один из первопроходцев в сфере искусственного интеллекта. Когда когнитивные психологи задумывались об эмоциях, они обычно усиливали разделение Платона: чувства мешали мыслительной деятельности. Они противостояли рациональности и мешали работе машины. Такую модель мозга предлагала современная наука.

Простая идея, соединяющая философию Платона с когнитивной психологией, состоит в превосходстве разума над чувствами. Легко понять, почему подобная точка зрения просуществовала так долго. Она возвышает Homo sapiens над другими животными: человеческий мозг — рациональный компьютер, бесподобно обрабатывающий информацию. К тому же нередко это позволяет нам оправдывать собственные недостатки: так как отчасти мы все еще остаемся животными, рассудку приходится конкурировать с примитивными эмоциями. Возница должен держать этих диких лошадей в узде.

Из этой теории человеческой природы следует закономерный вывод: если наши чувства мешают нам принимать рациональные решения, лучше уж мы обойдемся без чувств вообще. Платон, к примеру, неизбежно должен был представить себе утопию, в которой рассудок определял все. О подобном мифическом обществе — царстве чистого разума — с тех пор мечтали многие философы.

Однако эта классическая теория основана на критической ошибке. Слишком долго люди принижали значимость эмоционального интеллекта, виня чувства во всех своих ошибках. Истина же гораздо интереснее. Взглянув на мозг, мы обнаружим, что лошади и возница зависят друг от друга. Если бы не наши эмоции, нас бы вообще не существовало.


3

В 1982 году пациент по имени Эллиот вошел в кабинет невролога Антонио Дамасио. За несколько месяцев до этого из коры головного мозга Эллиота — рядом с лобной долей — была удалена небольшая опухоль. До операции Эллиот был образцовым мужем и отцом. Он занимал руководящую должность в крупной корпорации и был активным прихожанином церкви. Но операция изменила все. Хотя IQ Эллиота остался тем же — он продолжал набирать на тесте 97 баллов, — теперь у него наблюдался один психологический недостаток: он был не способен принимать решения.

Эта дисфункция сделала нормальную жизнь для него невозможной. Рутинные задачи, которые должны занимать десять минут, теперь требовали нескольких часов. Эллиот бесконечно размышлял над незначительными деталями: использовать синюю ручку или черную, какую радиостанцию включить, где припарковать машину Выбирая, где пообедать,

Эллиот внимательно изучал меню каждого ресторана, расстановку столиков и систему освещения, а затем отправлялся в каждое из этих мест, чтобы посмотреть, много ли там посетителей. Но и это в результате оказывалось бесполезным: он все равно не мог решить, где поесть. Его нерешительность была патологической.

Скоро Эллиота уволили, а затем наперекосяк пошла вся его жизнь. Он создал ряд новых предприятий, но все они потерпели неудачу. Его обманул мошенник, и он был вынужден объявить себя банкротом. С ним развелась жена. Налоговая служба США начала в отношении него расследование. Он переехал обратно к своим родителям. По словам Дамасио, «Эллиот стал мужчиной с нормальным интеллектом, который был не в состоянии принять необходимое решение, особенно если оно касалось личных или социальных аспектов жизни».

Но почему Эллиот неожиданно утратил способность принимать правильные решения? Что произошло с его мозгом? Первая догадка возникла у Дамасио, когда он завел с Эллиотом беседу о том трагическом обороте, который приняла его жизнь. «Он всегда был исключительно сдержанным, — вспоминает Дамасио. — Всегда описывал события как бесстрастный, отстраненный наблюдатель. В его речи не было даже намека на перенесенные им страдания, хотя он и был главным действующим лицом этой драмы… За многие часы разговоров с ним я ни разу не видел проблеска эмоций: ни грусти, ни нетерпения, ни раздражения». Друзья и семья Эллиота подтвердили наблюдения Дамасио: после операции он казался полностью лишенным эмоций, совершенно бесчувственным к тому трагическому обороту, который приняла его жизнь.

Чтобы подтвердить этот диагноз, Дамасио подключил Эллиота к аппарату, измерявшему активность потовых желез на ладонях. (Когда человек испытывает сильные эмоции, ладони начинают потеть. Детекторы лжи работают как раз на основе этого принципа.) Затем Дамасио показал Эллиоту разнообразные фотографии, которые в нормальной ситуации вызывают немедленный эмоциональный ответ: отрезанная нога, обнаженная женщина, горящий дом, пистолет. Результаты были очевидны: Эллиот не чувствовал ничего. Какой бы гротескной или агрессивной ни была картинка, его ладони оставались сухими. Он вел эмоциональную жизнь манекена.

Это открытие было совершенно неожиданным. В то время неврология предполагала, что человеческие эмоции иррациональны. Следовательно, человек, полностью лишенный эмоций — другими словами, кто-то, похожий на Эллиота, — должен принимать самые лучшие решения. Ничто не искажает его мыслительную деятельность, и возница полностью контролирует ситуацию.

Что же тогда случилось с Эллиотом? Почему он оказался не способен вести нормальную жизнь? По мнению Дамасио, патология Эллиота показывала, что эмоции являются ключевым элементом процесса принятия решений. Когда у нас отрубают все чувства, самое банальное решение становится невозможным. Мозг, который ничего не чувствует, не может ни на что решиться.


После общения с Эллиотом Дамасио начал изучать других пациентов с похожими мозговыми повреждениями. Все они казались умными и не проявляли никаких нарушений ни в одном из стандартных когнитивных тестов. И тем не менее все они страдали от одного и того же большого недостатка: так как они не могли испытывать эмоции, им было безумно сложно принять какое бы то ни было решение. В «Ошибке Декарта» Дамасио описал попытку назначить дату следующего приема одному из таких лишенных эмоций пациентов:

«Я предложил на выбор две даты, обе в следующем месяце, с разницей всего в несколько дней. Пациент достал свой ежедневник и начал сверяться с календарем. Его дальнейшее поведение, засвидетельствованное несколькими исследователями, было поразительным. Добрых пятнадцать минут он перечислял причины «за» и «против» каждой из двух дат: предыдущие договоренности, близость к другим встречам, возможные метеорологические условия — практически все, о чем можно подумать в отношении простой даты… Мы стали свидетелями утомительнейшего анализа эффективности затрат, бесконечного составления планов и безрезультатного сопоставления различных вариантов и их возможных последствий. Чтобы выслушать все это, а не стукнуть кулаком по столу и не попросить его замолчать, требовалась огромная выдержка».

На основании данных этих пациентов Дамасио начал составлять своеобразную карту чувств — определять особые области мозга, ответственные за выработку эмоций. Хотя в этом процессе задействованы различные участки коры, одна часть мозга кажется особенно важной — маленькая округлая зона, называющаяся орбитофронтальной корой и расположенная непосредственно за глазами, в нижней части фронтальной доли. (Orhis по-латыни значит, помимо прочего, «глазница».) Если это хрупкое скопление клеток оказывается повреждено злокачественной опухолью или разорвавшейся артерией, результат неизменно трагичен. Сначала все кажется нормальным, и, после того как опухоль удалена или кровотечение остановлено, пациента отпускают домой. Прогнозируется полное выздоровление. Однако потом в мелочах проявляются изменения. Пациент кажется холодным, отстраненным. В прошлом ответственный человек начинает совершать безответственные поступки. Рутинные решения ежедневной жизни становятся для него мучительно сложны. Складывается впечатление, что его индивидуальность — собрание желаний и страстей, определявших его как индивидуума — была аккуратно удалена. Его близкие говорят, что жить с ним — все равно что жить с незнакомцем, к тому же начисто лишенным человеческих черт.

Огромная значимость наших эмоций — тот факт, что без них мы не можем принимать решения — противоречит общепринятому и укорененному в древней философии взгляду на человеческую природу. Большую часть двадцатого века идеал рациональности поддерживался научными описаниями человеческой анатомии. Мозг представляли состоящим из четырех отдельных слоев, расположенных друг на друге в порядке увеличения сложности. (Больше всего он напоминал место археологических раскопок — чем глубже копнешь, тем дальше назад во времени отправишься.) Ученые объясняли анатомию человеческого мозга следующим образом: в самом низу находится мозговой ствол, отвечающий за базовые функции тела. Он контролирует сердцебиение, дыхание и температуру тела. Над ним располагается промежуточный мозг, регулирующий приступы голода и циклы сна. Затем идет лимбическая доля, ответственная за животные эмоции. Она служит источником страсти, жестокости и импульсивного поведения. (Эти три слоя — общие для всех млекопитающих.) Ну и, наконец, замыкает строй великолепная кора головного мозга — венец творения, отвечающий за рассудок, умственные способности и нравственность. Именно эти извилины серого вещества позволяют каждому из нас противостоять порывам и сдерживать эмоции. Другими словами, рациональный четвертый слой мозга позволяет нам игнорировать первые три. Таким образом, мы оказывались единственным видом, способным восставать против примитивных чувств и принимать хладнокровные и взвешенные решения.

Однако это анатомическое описание неверно. Увеличение лобной доли в процессе человеческой эволюции не превратило нас в сугубо рациональных существ, способных игнорировать свои порывы. На самом деле неврологии теперь известно, что истина как раз состоит в обратном: значительная часть нашей лобной доли задействована в создании эмоций. Дэвид Юм, шотландский философ восемнадцатого века, восхищавшийся еретическими идеями, был прав, заявив, что рассудок — «раб страстей».

Как работает эмоциональная система нашего мозга? Орбитофронтальная кора (ОФК) — часть мозга, отсутствующая у Элиота — отвечает за включение висцеральных эмоций в процесс принятия решений. Она соединяет чувства, производимые «примитивным» мозгом — такими областями, как мозговой ствол и миндалина, находящаяся в лимбической системе, — с потоком сознательной мысли. Когда человека привлекают конкретный ресивер на поле, то или иное блюдо из меню или определенные романтические перспективы, таким образом его мозг пытается подсказать ему, какой вариант предпочесть. Он уже оценил варианты — этот анализ произошел за пределами сознательного понимания — и преобразовал эту оценку в позитивную эмоцию. А когда он видит полностью закрытого ресивера, чувствует запах пищи, которую не любит, или видит свою бывшую подружку, именно ОФК вызывает у него желание уйти подальше. (Слова «эмоция» и «мотивация» происходят от одного и того латинского корня movere, который означает «двигать».) Мир полон самых разнообразных вещей, и именно чувства помогают нам выбирать среди них.

Когда нервная связь нарушена — когда ОФК не может воспринимать наши эмоции, — мы теряем доступ к тому массиву суждений, на которые обычно полагаемся. Внезапно мы оказываемся не в состоянии составить собственное мнение о нападающем, бегущем шорт-пост[8] по полю, и не можем решить, стоит ли заказать на обед чизбургер. В конечном итоге мы теряем способность принимать нормальные решения. Именно поэтому ОФК — одна из немногих областей коры головного мозга, которая у человека заметно больше, чем у остальных приматов. Платон и Фрейд, наверное, сочли бы, что задача ОФК — защищать нас от наших эмоций, усиливая рассудок в борьбе с чувством, однако в действительности ее функция — ровно противоположная. В том, что касается человеческого мозга, Homo sapiens — самый эмоциональный из всех животных.


4

Сериалы, идущие в дневном телеэфире, снимать нелегко. Требования формы жесткие: практически каждый день должен быть показан новый эпизод. Ни в одном другом виде популярных развлечений не требуется выдавать так много материала за такое короткое время. Нужно придумать новые повороты сюжета и написать новые сценарии, актеры должны успеть порепетировать, а каждую сцену необходимо тщательно спланировать. Только тогда, когда все приготовления завершены, включаются камеры. Для большинства дневных сериалов на съемку двадцати двух минут, которые пойдут в эфир, уходит порядка двенадцати часов. И этот цикл повторяется пять дней в неделю.

На протяжении двадцати пяти лет Херб Штейн является режиссером сериала «Дни нашей жизни» (Days of Our Lifes), идущего на канале NBC. Он снял более пятидесяти тысяч сцен и отобрал сотни разных актеров. Его восемь раз выдвигали на премию «Эмми» в номинации «дневной сериал». За свою долгую карьеру Штейн видел больше мелодраматических сцен — изнасилований, свадеб, рождений, убийств, признаний, — чем практически любой другой его современник. Можно сказать, что он эксперт в мелодраме, в том, как ее писать, снимать, монтировать и продюсировать.

Для Штейна длинная дорога к дневному телеэфиру началась, когда он, будучи студентом Калифорнийского Университета в Лос-Анджелесе, прочел «Орестею», трилогию классических греческих трагедий, написанную Эсхилом. Абсолютно вневременной характер пьес — их способность говорить о вечных человеческих темах — вызвал у него желание изучать драматургию. Когда Штейн говорит о драме — неважно, об Эсхиле или о сериале «Главный госпиталь» (General Hospital), — он рассуждает как профессор литературы. (Он и выглядит соответствующим образом — в мятой рубашке и с многодневной седоватой щетиной.) Штейн изъясняется длинными монологами, часто отвлекаясь от основной темы, и находит великие идеи в самых маловероятных сюжетных линиях. «Во многих классических пьесах есть нелепые элементы, — говорит он. — Сюжеты часто совершенно неправдоподобны. Например, вся эта история с Эдипом — полный абсурд. И тем не менее, когда эти истории хорошо рассказаны, их абсурдности не замечаешь. Твое внимание слишком занято происходящим».

Сериалы работают по тому же принципу. Секрет успешной режиссуры сериала — а Штейн один из наиболее успешных режиссеров в этой области — рассказать историю так, чтобы люди не заметили, что вы рассказываете им историю. Все должно казаться естественным, даже когда на экране происходит совершеннейший бред. Это гораздо сложнее, чем может показаться. Предположим, вы снимаете сцену, в которой женщина рожает разнояйцевых близнецов, отцами которых являются два разных мужчины, причем оба находятся у ее постели. Один из отцов — главный злодей сериала; женщина забеременела после того, как он ее изнасиловал. Другой отец — хороший человек, и женщина его очень любит. Однако если она не выйдет замуж за насильника, члены ее семьи будут убиты. (Это реальная сюжетная линия одного из эпизодов «Дней нашей жизни».) Сцена состоит из нескольких страниц напряженных диалогов, некоторого количества слез и огромного подтекста. У Штейна на съемки есть около часа, поэтому ему приходится принимать некоторые важные решения на ходу. Он должен понять, где будет стоять каждый из персонажей, как они будут двигаться, какие эмоции выражать и как каждая из четырех камер заснимет все происходящее. Должны ли они брать ближний план или снимать из-за плеча героя? Как должен произносить свои реплики злодей? Эти режиссерские решения определят, получится сцена или нет. «К сериалу нужно найти подход, — говорит Штейн. — Иначе получится просто кучка людей, стоящих в комнате и говорящих какие-то глупости».

Хотя сцена планируется заранее, Штейну все равно приходится принимать множество подобных решений в процессе съемки, пока актеры произносят свои реплики. У большинства помещений в съемочном павильоне в Бербэнке[9] есть только две тонкие стенки, на каждой стороне которых расположено по камере. Дополнительная камера снимает центр сцены. Как только помощник режиссера кричит: «Мотор!», за сценой начинается безумная активность — камеры вертятся вокруг своей оси, а Штейн щелкает пальцами, показывая, какой камерой нужно снимать каждую конкретную часть сцены. (Таким образом позже монтажеру будет легче собрать черновую версию эпизода.) Во время съемки сложных сцен — таких как эта, с двумя отцами — Штейн напоминает дирижера оркестра: его руки ни на секунду не замирают. Он постоянно показывает на разные камеры, выстраивая сцену в режиме реального времени.

Как Штейн принимает эти режиссерские решения? В конце концов, у него нет возможности снимать двадцать разных дублей с двадцати различных углов. «Учитывая график [дневного сериала], — говорит Штейн, — я просто не могу зависать на том, на чем обычно зависают режиссеры. Нужно принять правильное решение с первого раза». Если режиссер сериала ошибается на съемке, сцену нельзя переснять на следующий день. Когда работаешь в ежедневном режиме, у тебя в запасе есть только один день.

Жесткие временные рамки означают, что Штейн не может себе позволить тщательно взвешивать, какой из имеющихся камер лучше снимать. У него нет времени на рациональность — он должен реагировать на события на съемочной площадке по мере их наступления. В этом смысле он похож на квотербека в «кармане». «Когда у тебя за плечами столько снятых сцен, сколько у меня, — говорит Штейн, — ты просто знаешь, как все должно происходить. Я могу услышать, как актер произносит одну строчку, и сразу же понять, что нам нужно это переделать. Когда мы снимаем сцену, все происходит чисто интуитивно. Даже когда мы начинаем работать, имея план съемки, его часто приходится менять по ходу дела, в зависимости от ощущений».

Доверие инстинктам и «ощущению» является решающей составляющей и в вопросах кастинга. Сериалам постоянно требуются новые актеры — отчасти потому, что чем дольше актеры в них снимаются, тем выше их зарплаты (именно поэтому в «Днях нашей жизни» персонажей-старожилов постоянно убивают. Как иронично замечает Штейн, «это не кино-искусство. Это шоу-бизнес»). Для сериала найдется не так много решений, сопоставимых по значимости с решениями в сфере кастинга. Количество телезрителей меняется в зависимости от привлекательности актеров, и особенно привлекательный актер может спровоцировать резкий скачок рейтингов. «Всегда ищешь человека, на которого захотят смотреть, — рассказывает Штейн. — И я говорю не просто о привлекательности. В актере должно быть что-то, и под этим я подразумеваю все то, что нельзя описать словами».

Конечно, вопрос в том, как распознать это что-то. Когда Штейн только начинал работать режиссером на телевидении, он был потрясен огромным количеством разнообразных переменных, задействованных в процессе кастинга. Сначала режиссер должен убедиться, что внешность человека подходит для роли и что он сможет выдерживать стилистику сериала. Затем Штейну нужно обдумать, как этот актер впишется в остальной актерский состав. («Отсутствие химии загубило множество сериальных сцен», — говорит он.) И только после этого Штейн может задуматься о том, есть ли у этого актера вообще талант. Будет ли он искренне произносить свой текст? Сможет ли заплакать по требованию? Сколько дублей придется снять, прежде чем он отыграет сцену как надо? «Учитывая все эти факторы, — говорит Штейн, — велика опасность перемудрить, уговорить себя выбрать неправильного актера».

Тем не менее, поработав режиссером ежедневных телешоу на протяжении нескольких десятилетий, Штейн научился доверять своим инстинктам, даже если он не всегда может их объяснить. «Мне требуется от трех до пяти секунд, чтобы понять, подходит человек для роли или нет, — рассказывает он. — Несколько слов, один-единственный жест. Это все, что мне нужно. И я привык к этому прислушиваться». Недавно сериал устроил кастинг на главную мужскую роль. Этот персонаж должен был стать новым злодеем. Штейн у себя в кабинете редактировал сценарий, краем глаза следя за пробами. После нескольких часов наблюдений за десятками разных актеров, читавших один и тот же текст, Штейн заскучал и впал в уныние. «Но именно тогда и появился этот парень, — говорит он. — Он даже не знал своего текста, потому что ему слишком поздно дали сценарий. Я просто посмотрел, как он произносит несколько слов, и сразу все понял. Он был просто великолепен. Я не мог объяснить почему, но для меня он очень выделялся на фоне остальных. Так что правы те, кто говорит — просто чувствуешь, и все».

Мыслительный процесс, который описывает Штейн, зависит от его эмоционального интеллекта. Неожиданные импульсы, которые помогают ему выбрать нужную камеру или найти лучшего актера, — результат переработки всех тех деталей, которые он осознанно не воспринимает. «Сознание удостаивается наибольшего внимания, — говорит Джозеф Леду, нейробиолог из Нью-Йоркского университета. — Однако осознание — лишь малая часть того, что происходит в мозгу, и оно подчинено более глубинным процессам». По Леду, многие наши «мысли» в реальности диктуются нашими эмоциями. В этом смысле каждое чувство — на самом деле сводка данных, внутренняя реакция на всю ту информацию, к которой невозможен прямой доступ. В то время как сознание Штейна занималось редактурой сценария, его бессознательный суперкомпьютер обрабатывал самую разнообразную информацию. Затем он перевел эту информацию в четкие эмоциональные сигналы, которые были замечены ОФК и позволили Штейну действовать на основе этих подсознательных расчетов. Если бы Штейн не обладал способностью получать такие сигналы — если бы он походил на пациентов Дамасио, — тогда ему бы пришлось тщательно анализировать каждый вариант, и это длилось бы вечно. Съемки постоянно выбивались бы из графика, а на роли утверждались бы совершенно неподходящие актеры. Штейн отдает себе отчет в том, что его чувства часто служат вернейшим и кратчайшим путем к цели, квинтэссенцией его многолетнего опыта. Его чувства уже знают, как снимать сцену.


Почему наши эмоции так важны? Почему с их помощью можно так хорошо находить открытого игрока или снимать телесериалы? Ответ следует искать в эволюции. На то, чтобы спроектировать мозг, нужно много времени. Первые скопления объединенных в сеть нейронов появились более пятисот миллионов лет назад. Это была первая нервная система, хотя на самом деле в тот момент это был всего лишь набор автоматических рефлексов. Однако со временем примитивные мозги становились все более сложными. Они расширялись от нескольких тысяч нейронов у земляных червей до сотни миллиардов соединенных клеток у приматов Старого Света. Когда Homo sapiens впервые появился около двухсот тысяч лет назад, планета уже была населена созданиями с высоко специализированными мозгами. Так, имелись рыбы, которые могли мигрировать через океан, используя магнитные поля, птицы, способные ориентироваться по звездам, а также насекомые, умеющие за полтора километра чувствовать запах пищи. Все эти когнитивные навыки были побочным продуктом инстинктов, в процессе естественного отбора сформировавшихся для выполнения конкретных задач. Однако эти животные не могли обдумывать принимаемые решения. Они не умели планировать свой день или использовать речь для выражения собственных внутренних состояний. Они не были способны анализировать сложные явления или изобретать новые орудия. Все, что не могло быть сделано автоматически, не могло быть сделано вовсе. Вознице еще только предстояло появиться.

Эволюция человеческого мозга все изменила. Впервые появилось животное, способное думать о том, как оно думает. Мы, люди, можем членить реальность на аккуратные цепочки причинно-следственных связей, обдумывать свои эмоции и использовать слова для описания окружающего мира, Мы можем накапливать знания и логически анализировать проблемы. Мы можем искусно лгать и строить планы на будущее. Иногда нам даже удается следовать этим планам.

Эти новые способности оказались необычайно полезными. Но также и принципиально новыми. В результате области человеческого мозга, ответственные за реализацию этих способностей — те, которые контролирует возница, — страдают от тех же проблем, что и любая новая технология: в них содержится множество недоработок и ошибок в программном обеспечении. (Человеческий мозг похож на компьютерную операционную систему, которую пытались как можно быстрее вывести на рынок.) Именно поэтому дешевый калькулятор может делать арифметические вычисления лучше профессора математики, поэтому большая ЭВМ может выиграть в шахматы у гроссмейстера и поэтому мы так часто путаем причинно-следственную связь с взаимозависимостью. Эволюция просто еще не успела исправить все неполадки в новых деталях мозга.

Однако эмоциональный мозг за последние несколько сотен миллионов лет был доведен ею до полного совершенства. Его программный код подвергался бесконечным тестам, с тем чтобы он мог принимать быстрые решения, опираясь на минимум информации. Посмотрите, к примеру, на мыслительный процесс при ударе битой по мячу в бейсболе. Если смотреть на голые цифры, эта задача кажется невыполнимой. В высшей лиге время, которое мяч при подаче летит из руки подающего до «дома», обычно составляет 0,35 секунды. (Это средний интервал между двумя ударами человеческого сердца). К несчастью для отбивающего, на то, чтобы сделать взмах битой, его мускулам нужно 0,25 секунды, так что мозгу остается несчастная одна десятая секунды, чтобы решить, совершать этот взмах или нет. Но даже эта оценка слишком щедрая. На то, чтобы визуальная информация прошла путь от сетчатки к зрительному отделу коры, уходит несколько миллисекунд, так что у отбивающего на самом деле остается меньше пяти миллисекунд на то, чтобы оценить подачу и решить, стоит ли отбивать. Но люди не могут думать так быстро, даже в идеальных условиях мозгу нужно около двадцати миллисекунд на то, чтобы отреагировать на сенсорный стимул.

Так как же игроку в бейсбол высшей лиги удается отбить фастбол[10]? Ответ состоит в том, что мозг начинает собирать информацию о подаче задолго до того, как мяч покидает руку подающего. Как только подающий начинает замахиваться, отбивающий автоматически начинает отмечать «предварительные подсказки», которые помогут ему отсеять неподходящие варианты. Вывернутое запястье намекает на крученый мяч, тогда как локоть, замерший под прямым углом, означает, что приближается фастбол, который пройдет прямо над «домом». Два пальца на шве могут означать слайдер[11], а когда мяч держат скорее костяшками пальцев — это верный признак того, что сейчас будет наклбол[12]. Конечно, отбивающие не фиксируют эти знаки сознательно, им едва ли удастся сказать, почему они решили отбивать ту или иную подачу И тем не менее они способны действовать, основываясь на этой информации. Например, исследование среди опытных отбивающих в крикете показало, что игроки могли точно предсказать скорость и траекторию полета мяча, основываясь только на односекундном видеоролике с замахом подающего. Хорошо натренированный мозг точно знает, на какие детали обращать внимание. А затем, восприняв эти детали, он быстро переводит их в точный набор ощущений. Опытные отбивающие из высших лиг просто чувствуют, что крученый мяч, летящий по дуге над центром «дома», лучше, чем слайдер, летящий низко и далеко.

Мы считаем эти автоматические способности сами собой разумеющимися именно потому, что они так хорошо работают. Не существует робота, который может бить по мячу в бейсболе, бросать мяч в американском футболе или ездить на велосипеде. Ни одна компьютерная программа не определит, какой актер должен играть злодея, и не опознает в мгновение ока знакомое лицо. Именно поэтому, создавая мозг, эволюция не озаботилась заменой всех этих эмоциональных процессов новыми механизмами, находящимися под четким осознанным контролем. Если что-то не сломано, естественный отбор не будет это чинить. Мозг состоит из неоднократно использованных частей, созданных слепым часовщиком. В результате сугубо человеческие области мозга зависят от находящегося под ними примитивного мозга. Процесс мышления требует чувств, так как именно чувства позволяют нам понимать всю информацию, которую мы не можем осмыслить напрямую. Рассудок без эмоций бессилен.

Одним из первых ученых, выступивших в защиту этого взгляда на процесс принятия решений, был Уильям Джеймс, великий американский психолог. В своем фундаментальном учебнике «Принципы психологии», опубликованном в 1890 году, Джеймс критикует стандартный «рационалистический» подход к человеческому разуму. «Факты достаточно очевидны, — пишет он. — Человек обладает гораздо большим разнообразием импульсов, чем любое низшее существо». Другими словами, взгляд Платона на процесс принятия решений, идеализировавший человека как исключительно рациональное животное, определявшееся «практически полным отсутствием инстинктов», был крайне ошибочен. Однако настоящим открытием Джеймса стало то, что эти импульсы вовсе не обязательно оказывают дурное влияние. Так, он был уверен, что именно «преобладание привычек, инстинктов и эмоций» в человеческом мозге в значительной мере и сделало его таким эффективным. Согласно Джеймсу, наш разум состоит из двух различных мыслительных систем, одна из которых рациональна и сознательна, а вторая быстра, эмоциональна и не требует усилий. Джеймс утверждал, что ключ к принятию решений состоит в понимании того, когда на какую систему стоит полагаться.

Взгляните на Тома Брэди. Именно чувства позволяют ему быстро решить, куда пасовать из «кармана». С его точки зрения, этот процесс, вероятно, устроен примерно так: когда мяч оказывается у него в руках, он делает шаг назад и пытается оценить ситуацию на поле. Он проходит по всему списку принимающих. Первоначальная цель, тайт-энд, бегущий шорт-кроссинг, надежно закрыта. В результате при взгляде на этого тайт-энда Брэди непроизвольно испытывает легкое чувство страха — верный признак рискованной передачи. Присутствие лайнбекера было переведено в негативную эмоцию. Затем Брэди переходит ко второй по порядку цели — ресиверу, далеко продвинувшемуся в тыл противника. К сожалению, его блокируют корнербек и угроза сейфти. И снова Брэди испытывает негативное чувство, в одно мгновение понимая суть происходящего на футбольном поле. Прошло уже несколько секунд, и Брэди чувствует давление защитной линии. Его левого нападающего такла отталкивают назад, Брэди понимает, что он должен как можно быстрее избавиться от мяча, иначе его команда проиграет матч. Он переходит к своей третьей цели. Трой Браун мчится по центру поля, оказываясь таким образом между лайнбекерами и корнербе-ками. Когда Брэди смотрит на эту цель, его привычный страх сменяется едва различимым взрывом позитивных эмоций, восторгом при виде ресивера, которого никто не опекает. Брэди нашел открытого игрока. Он запускает мяч в полет.


Глава 2 Предсказания дофамина


Ранним утром 24 февраля 1991 года Первая и Вторая дивизии морской пехоты двигались на север через пустыню Саудовской Аравии. Приблизившись к никак не обозначенной границе с Кувейтом — вокруг протиралась лишь бесплодная песчаная гладь, — военные увеличили скорость. Эти морские пехотинцы были первыми представителями сил Коалиции, вошедшими в страну с момента ее оккупации Ираком больше восьми месяцев назад. Исход операции «Буря в пустыне» зависел от их успеха. Военным нужно было освободить Кувейт и сделать это меньше чем за сто часов. Если бы им не удалось быстро расправиться с иракской армией, их ожидали боевые действия в городе. Иракцы угрожали отступить на улицы Эль-Кувейта, и если бы это произошло, наземная война могла затянуться на многие месяцы.

Морские пехотинцы ожидали сильного сопротивления. Иракские военные укрепили многие свои позиции в Кувейте, сосредоточив силы рядом с нефтяным месторождением Эль-Вафра, расположенным вдоль границы с Саудовской Аравией. Они заминировали значительную часть пустыни. Ситуация усложнялась еще и тем, что иракские части могли не опасаться атаки с воздуха. Так как силы Коалиции стремились минимизировать ущерб и жертвы среди мирного населения, бомбежки оккупированной территории были строго ограничены. В отличие от войск Республиканской гвардии в южной части Ирака, после тридцати семи дней бомбардировок понесших серьезные потери, силы, ожидавшие сейчас морских пехотинцев, находились в отличной боевой форме. По оценкам Объединенного центрального командования (ОЦК), во время вторжения в Кувейт потери каждой дивизии морской пехоты должны были составить примерно тысячу человек — 5-10 % от их общей численности.

Чтобы оказать морпехам поддержку в их крайне рискованной миссии, эскадра коалиционных линкоров и эсминцев был размещена менее чем в двадцати милях от побережья Кувейта. Это был рискованный стратегический ход: хотя большие корабельные орудия могли прикрыть наземную атаку, сами они оказывались при этом в зоне попадания иракских ракет. В то утро, когда морская пехота начала вторжение в Кувейт, американские и британские корабли в Персидском заливе были приведены в состояние наивысшей боеготовности. Им был дан приказ ожидать огня противника.

Первые двадцать четыре часа наземной операции превзошли самые смелые ожидания ОЦК. Прорвавшись через иракские мины и колючую проволоку, дивизия морской пехоты смогла продвинуться вглубь центральной части Кувейта. В отличие от советских танков Т-72, использовавшихся иракской армией, американские танки Mi «Абрамс» были оснащены системами GPS и тепловизионными прицелами, позволяющими морским пехотинцам воевать даже темной ночью. После того как отряд достиг окраин Эль-Кувейта, он сделал резкий поворот на восток и приступил к выполнению задачи по обеспечению безопасности береговой линии. Прямо перед рассветом 25 февраля десять вертолетов морской пехоты вместе с одним универсальным десантным кораблем провели ложную атаку на военную базу вблизи кувейтского порта Аш-Шуайба. Атаку поддерживал заградительный артиллеристский огонь со стоящих недалеко от берега линкоров. Силы Коалиции не стремились захватить порт, они просто хотели «нейтрализовать» его и убедиться в том, что он не представлял опасности для стоящего в море конвоя.

В то же самое утро, когда шла атака на Аш-Шуайба, капитан-лейтенант Майкл Райли наблюдал за экранами радаров на борту «Глостера», британского эсминца, стоявшего примерно в пятнадцати милях от порта. В боевую задачу «Глостера» входила защита союзнической эскадры, поэтому Райли должен был мониторить все воздушное пространство вокруг морского конвоя. С самого начала воздушной войны команды радиолокационщиков жили по изнурительному расписанию. Они дежурили по шесть часов, потом у них было шесть часов на еду и сон, а после этой короткой передышки они вновь отправлялись в клаустрофобическую радиолокационную рубку. К моменту наземного вторжения у них начали проявляться признаки переутомления. У всех были красные глаза, и все нуждались в больших дозах кофеина.

Райли дежурил с полуночи. В 5:01 утра, как раз когда корабли союзников начали бомбардировку Аш-Шуайба, он заметил на экране радара яркую точку недалеко от побережья Кувейта. Быстрые расчеты ее траектории показали, что она направляется прямо к конвою. Хотя Райли смотрел на похожие точки всю ночь, в этой черточке на радаре было что-то такое, что сразу вызвало у него подозрение. Он не мог объяснить почему, но вид этой мигающей зеленой точки на экране наполнил его ужасом, у него участилось сердцебиение, а ладони стали влажными. Он продолжал наблюдать за приближающейся точкой еще сорок секунд — она медленно приближалась к американскому линкору «Миссури». С каждым поворотом радара расстояние сокращалось. Она приближалась к американскому кораблю со скоростью более 550 миль в час. Если бы Райли пошел на поводу у собственного страха и решил сбить эту цель, ему нужно было действовать немедленно. Если бы точка оказлась ракетой, промедление Райли обернулось бы трагедией. Сотни моряков погибли бы, американский корабль «Миссури» пошел бы ко дну, а Райли оставалось бы только стоять и смотреть, как это происходит.

Но у Райли была одна сложность. Точка на радаре находилась в той части воздушного пространства, где часто летали американские военные самолеты А-6, осуществлявшие по распоряжению Военно-морского флота США поддержку наземной операции при помощи бомб с лазерной системой наведения. После выполнения задания самолеты летели обратно к кувейтскому побережью, сворачивали на восток по направлению к конвою и садились на авианосцы. На протяжении нескольких последних недель Райли наблюдал десятки истребителей А-6, проделывавших тот же путь, что и эта неопознанная точка на радаре. Точка также шла с той же скоростью, что и самолеты, и имела похожую площадь поверхности. На экране радара она выглядела точно как А-6.

Чтобы еще больше усложнить ситуацию, пилоты А-6 взяли за правило отключать на обратном пути электронную опознавательную систему. Эта система позволяла силам Коалиции опознавать свои самолеты, но в то же время делала их более уязвимыми для иракских зениток. Неудивительно, что, пролетая над воздушным пространством, которое контролировал Ирак, пилоты предпочитали облачиться в «плащ безмолвия». Как результат, команда в радиолокационной рубке на борту «Глостера» не имела возможности установить связь с точкой на экране.

Оставался последний способ, с помощью которого радиолокационные команды могли понять, что же перед ними — приближающаяся ракета или свой самолет: нужно было определить высоту точки. А-6 обычно летали на высоте около трех тысяч футов, тогда как ракеты «Шелкопряд» шли на одной тысяче. Однако тот тип радаров, который использовал Райли, не отображал высоту полета приближающейся точки. Чтобы узнать высоту конкретного объекта, капитан-лейтенанту нужно было использовать специализированную радарную систему, известную как 909 и производившую поиск в горизонтальном диапазоне. К сожалению, оператор радара 909 задал неверный номер отслеживания вскоре после появления точки, так что Райли никак не мог узнать высоту летящего объекта. К этому мгновению он наблюдал за точкой на экране радара уже почти минуту, но ее значение по-прежнему оставалось для него тайной.

Цель двигалась быстро. Время на раздумье закончилось. Райли отдал приказ открыть огонь: две ракеты класса «земля — воздух» системы Sea Dart взмыли в небо. Шли секунды. Рейли нервно смотрел на экран радара, наблюдая, как его ракеты мчатся к неопознанному объекту со скоростью, приближающейся к скорости звука. Казалось, цель притягивает мигающие зеленые точки, как магнит — железные опилки. Райли ждал перехвата.

Взрыв эхом разнесся над океаном. Все точки немедленно пропали с экрана радара. Что бы ни летело к кораблю «Миссури», теперь оно бессильно упало в море всего в семистах ярдах от американского линкора. Несколько секунд спустя капитан «Глостера» вошел в радиолокационную рубку. «Чья птичка?» — спросил он Райли, желая знать, кто отдал приказ уничтожить так до сих пор и не опознанную цель. «Наша, сэр», — ответил Райли. На вопрос капитана, откуда он знал, что стреляет по иракской ракете, а не по американскому самолету, Райли ответил: «Просто знал».


Следующие четыре часа были самыми долгими в жизни Райли. Если он сбил А-6, то на его совести смерть двух ни в чем не повинных пилотов. Его карьере конец. Возможно, ему даже придется предстать перед трибуналом. Райли сразу же начал просматривать записи с радара в поисках малейшего подтверждения того, что точка на самом деле была иракской ракетой. Но даже при наличии достаточного времени на анализ Райли все равно не мог точно определить, что перед ним, — записи с радара не давали неоднозначного ответа. На «Глостере» быстро воцарилось уныние. Для изучения обломков крушения, все еще плававших на поверхности океана, направили специальную исследовательскую группу. Была проведена срочная перекличка всех самолетов Коалиции, находившихся в этом районе.

Первым новость сообщили капитану «Глостера». Он подошел к койке Райли, где тот тщетно пытался заснуть. Результаты расследования показали: точка на радаре в самом деле была ракетой «Шелкопряд», а не американским истребителем. Райли в одиночку спас линкор.

Конечно, Райли могло просто повезти. После окончания войны британские морские офицеры внимательно изучили последовательность событий, предшествовавших решению Райли выпустить ракеты Sea Dart. Они пришли к выводу, что, основываясь на записях с радара, отличить «Шелкопряд» от А-6 было невозможно. Хотя Райли принял верное решение, он так же легко мог сбить американский истребитель. Рискованная игра с лихвой окупилась, но не стала от этого менее рискованной.

Во всяком случае, так звучала официальная версия произошедшего вплоть до лета 1993 года, когда за расследование этого дела взялся Гэри Кляйн. Кляйн был когнитивным психологом, консультантом американской морской пехоты, и ему сообщили, что никто не мог объяснить, каким образом в точке на радаре удалось распознать вражескую ракету. Даже сам Райли не знал, почему в то раннее утро решил, что эта точка так опасна. Как и все остальные, он предположил, что ему просто повезло.

Кляйн был заинтригован. До этого он провел несколько десятилетий, изучая процесс принятия решений в напряженных ситуациях, и знал, что интуиция иногда может быть поразительно прозорливой, даже если причины этой прозорливости не ясны. Он решил определить источник той тревоги, которую испытывал Райли, для того чтобы понять, почему именно эта точка показалось ему такой подозрительной. С этой целью он снова вернулся к записям с радара.

Вскоре он понял, что во время возвращения А-6 с боевых вылетов Райли привык видеть на экране радара вполне конкретный рисунок из точек. Так как морской радар фиксирует сигналы только только над водой — после того как объект, так сказать, «промочил ноги», — Райли привык видеть истребители сразу после того, как они покидали кувейтский берег. Самолеты обычно становились видимыми после первого оборота радара.

Кляйн изучил записи, сделанные радаром во время предрассветной ракетной атаки. Он снова и снова отсматривал эти роковые сорок секунд, выискивая хоть какие-нибудь различия между тем, как для Райли выглядели самолеты А-6, возвращающиеся с боевых заданий, и тем, что он увидел при появлении на экране точки, скрывавшей ракету «Шелкопряд».


И тогда Кляйн увидел различие. Оно было тонким, но очень четким. Наконец он мог объяснить интуитивную догадку Райли.

Все дело было во времени. В отличие от А-6 ракета «Шелкопряд» появилась возле берега не сразу. Поскольку она летела очень низко, почти на две тысячи футов ниже, чем обычно летают А-6, ее сигнал поначалу забивали помехи с земли. В результате ракету не было видно до третьего поворота радара, то есть на восемь секунд дольше, чем не было бы видно А-6. Райли подсознательно, не отдавая себе в этом отчета, оценивал высоту точки.

Вот почему при виде иракской ракеты, появившейся на экране радара, у Райли начался легкий озноб. С этой точкой что-то было ладно. Чувствовалось, что это не А-6. И хотя Райли не мог объяснить что, он знал: происходит что-то страшное. Эту точку нужно было сбить.


1

Тем не менее открытым остается еще один вопрос: как эмоции Райли сумели найти различия между двумя идентичными на первый взгляд точками на экране радара? Что происходило в его мозгу, когда он первый раз увидел ракету «Шелкопряд», находившуюся в трех поворотах радара от побережья Кувейта? Откуда возник его страх? Ответ заключается в одной-единственной молекуле под названием дофамин, которую клетки мозга используют для связи друг с другом. Когда Райли смотрел на экран радара, вероятнее всего, именно дофаминовые нейроны подсказали ему, что перед ним ракета, а не самолет А-6.

Значение дофамина было открыто случайно. В 1954 году два нейробиолога из университета Макгилла Джеймс Олд и Питер Милнер решили вживить электрод в самый центр мозга крысы. Точное расположение электрода в значительной степени зависело от счастливой случайности: в то время география мозга оставалась тайной. Но Олдсу и Милнеру повезло. Они ввели иглу прямо рядом с прилежащим ядром — частью мозга, которая вырабатывает приятные эмоции. Когда вы едите кусок шоколадного торта, слушаете любимую песню или смотрите, как ваша любимая команда выигрывает первенство по бейсболу, своим счастьем вы обязаны именно прилежащему ядру.

Но Олдс и Милнер довольно быстро обнаружили, что слишком сильное удовольствие может быть фатальным. Они поместили электроды в мозг нескольких грызунов, а затем пустили по каждому проводу слабый ток, приведя таким образом прилежащее ядро в состояние постоянного возбуждения. Ученые заметили, что грызуны утратили интерес ко всему. Они перестали есть и пить, утратили интерес к сексуальному поведению. Крысы просто съеживались в углах своих клеток, замерев от счастья. За несколько дней все животные погибли. Они умерли от жажды.

Потребовались десятилетия кропотливых исследований, но в результате нейробиологи узнали, что крысы пострадали от избытка дофамина. Стимуляция прилежащего ядра вызывала большой выплеск нейротрансмиттера, из-за чего крысы впадали в экстаз. На людей похожим образом действуют наркотики: подсевший на крэк наркоман, только что принявший дозу, ничем не отличается от пребывающей в электрической неге крысы. Мозг обоих существ ослеплен удовольствием. Эта фраза вскоре стала своеобразным допаминовым клише — химическим объяснением секса, наркотиков и рок-н-ролла.

Но счастье — не единственное чувство, вызываемое дофамином. Сейчас ученым известно, что этот нейротрансмиттер помогает регулировать все наши эмоции — от только зарождающейся любви до самых тяжелых форм отвращения. Это наиболее ходовая нервная валюта нашего мозга — молекула, которая помогает нам выбрать один из вариантов. Увидев, как дофамин работает в мозгу, мы сможем выяснить, почему чувства способны даровать нам столь глубокие прозрения. Хотя Платон пренебрежительно отзывался об эмоциях как об иррациональных и ненадежных — «дикая лошадь души», — в действительности они отображают огромный объем невидимого глазу анализа.

В наибольшей мере наше понимание дофаминовой системы основывается на результатах новаторских исследований Вольфрама Шульца, нейробиолога из Кембриджского университета. Он любит сравнивать дофаминовые нейроны (те нейроны, которые используют дофамин для коммуникации) с фоторецепторами на сетчатке, фиксирующими проникающие в глаз лучи света. Так же как процесс зрения начинается с сетчатки, процесс принятия решений начинается с колебаний дофамина.

В начале 1970-х, еще будучи студентом-медиком, Шульц заинтересовался этим нейротрансмиттером из-за роли, которую он играет в возникновении симптомов паралича при болезни Паркинсона. Он изучал клетки в мозгу обезьяны, надеясь понять, какие из них участвуют в контроле за движениями тела. Но он не смог ничего обнаружить. «Это был классический случай неудачного эксперимента, — говорит он. — Как ученый я был глубоко разочарован». Однако после многолетних исследований Шульц заметил кое-что странное в этих дофаминовых нейронах: они начинали возбуждаться прямо перед тем, как обезьяне давали награду — к примеру, кусочек банана. (Награды использовались для того, чтобы заставить обезьян двигаться.) «Сначала мне показалось маловероятным, чтобы одна клетка могла отражать такой сложный объект, как еда, — рассказывает Шульц. — Вроде бы для одного нейрона это слишком много информации».

После нескольких сотен экспериментов Шульц начал верить полученным данным: он понял, что случайно обнаружил в мозгу примата механизм поощрения в действии. В середине 1980 годов после публикации ряда знаменательных статей Шульц решил разобраться в этой схеме. Как именно одной клетке удавалось отражать поощрение? И почему она возбуждалась до того, как награда была дана?

Эксперименты Шульца были довольно простыми: он проигрывал громкой звук, ждал пару секунд, после чего вливал в рот обезьяне несколько капель яблочного сока. В ходе эксперимента Шульц исследовал мозг обезьяны с помощью иглы, измерявшей электрическую активность внутри отдельных клеток. Сначала дофаминовые нейроны возбуждались только в тот момент, когда в рот обезьяны попадал сок. Клетки реагировали на саму награду. Однако, как только животное поняло, что звук предшествует появлению сока — для этого потребовалось всего несколько попыток, — те же нейроны начали возбуждаться при появлении звука, а не самого сладкого приза. Шульц назвал эти клетки «предсказывающими нейронами», потому что их больше заботило предсказание появления награды, а не само ее получение. (Эту цепочку можно бесконечно удлинять: например, сделать так, что дофаминовые нейроны будут реагировать на свет, который предшествует звуку, который предшествует соку, и т. д.). Как только эта простая схема была освоена, дофаминовые нейроны обезьяны становились очень чувствительны к малейшим вариациям в ней. Если предсказания клеток оказывались верными и награда появлялась вовремя, у примата происходил краткосрочный выплеск дофамина, возникало чувство удовольствия от того, что он был прав. Однако если схема нарушалась — если звук проигрывался, но сок не поступал, — дофаминовые нейроны обезьяны снижали свою активность. Это явление называется сигналом ошибки предсказания. Обезьяна расстраивалась из-за того, что ее предсказания о соке не реализовались.

В этой системе интерес представляет все, связанное с ожиданиями. Дофаминовые нейроны постоянно порождают схемы, основанные на нашем опыте: если А, то В. Они выучивают, что звук предвещает появление сока или что свет предвещает появление звука, который предвещает появление сока. Хаос реальности превращается в модели взаимозависимостей, позволяющих мозгу предвидеть то, что произойдет дальше. В результате обезьяны быстро усваивают, когда ожидать сладкой награды.

После того как механизм клеточных прогнозов оптимизирован, мозг начинает сравнивать предсказания с тем, что происходит на самом деле. С той минуты, как обезьяна привыкает ожидать сока после определенной последовательности событий, ее дофаминовые клетки внимательно следят за развитием ситуации. Если все идет по плану, дофаминовые нейроны обеспечивают короткую вспышку удовольствия. Обезьяна счастлива. Но если ожидания не оправдались — если обезьяна не получает обещанного сока, — дофаминовые клетки объявляют забастовку. Они немедленно посылают сигнал, сообщающий об их ошибке, и перестают выделять дофамин.

Мозг устроен таким образом, чтобы усиливать шок от этих ошибочных предсказаний. Когда он сталкивается с чем-то неожиданным — например, с точкой на радаре, не вписывающейся в привычную схему, или каплей сока, которая не появляется вовремя, — кора мозга сразу обращает на это внимание. За несколько миллисекунд мозговые клетки поглощены сильной эмоцией. Ничто не может заставить мозг сосредоточиться так, как удивление.

Этот быстрый клеточный процесс начинается в крошечной области в самом центре мозга, богатой дофаминовыми нейронами. Нейробиологам уже несколько лет известно, что этот участок, передняя поясничная кора (ППК), задействован в определении ошибок. Когда дофаминовые нейроны делают ошибочное предсказание — когда они ожидают сока, но не получают его, — мозг порождает особый электрический сигнал, известный как негативность, связанная с ошибкой. Этот сигнал исходит из ППК, так что многие нейробиологи называют это место областью «О черт!».

Значимость ППК предопределена самим устройством мозга. Подобно орбитофронтальной коре ППК помогает обеспечивать связь между тем, что мы знаем, и тем, что чувствуем. Она расположена в точке пересечения двух разных способов мышления. С одной стороны, ППК тесно связана с таламусом — областью мозга, которая отвечает за направленное осознанное внимание. Это значит, что если ППК встревожена каким-то фактором — например, неожиданным ружейным выстрелом, — она может сразу же сосредоточиться на соответствующих ощущениях. Она заставляет человека фиксировать неожиданные события.

Подавая сигнал тревоги сознанию, ППК одновременно посылает импульс в гипоталамус, регулирующий важные аспекты физических функций. Когда ППК обеспокоена какой-то аномалией — например, неправильной точкой на экране радара, — ее беспокойство немедленно переводится в соматический сигнал и мышцы готовятся к действию. За несколько секунд частота сердцебиения увеличивается и в кровь вбрасывается адреналин. Эти физические ощущения заставляют нас реагировать на ситуацию немедленно. Посредством учащенного пульса и влажных ладоней мозг сообщает нам, что медлить нельзя. С этой ошибкой предсказания нужно разбираться немедленно.

Но ППК не только следит за ошибочными предсказаниями. Она также помогает запоминать, чему дофаминовые клетки только что обучились, чтобы быстро адаптировать ожидания к новым условиям. Она усваивает уроки реальной жизни, следя за оперативным обновлением нейронных цепочек. Если, согласно предсказанию, сок должен был появиться после звука, но этого так и не произошло, ППК проследит за тем, чтобы в будущие предсказания были внесены соответствующие коррективы. Краткосрочное ощущение преобразуется в долгосрочный урок. Даже если обезьяна не знает, что именно запомнила ППК, в следующий раз, когда она будет ждать струи сока, ее мозговые клетки окажутся наготове. Они точно знают, когда появится приз.

Это ключевой аспект принятия решений. Если мы не сможем использовать прошлые уроки для будущих решений, нам придется бесконечно повторять собственные ошибки. Если хирургическим образом удалить ППК из мозга обезьяны, поведение примата станет сумасбродным и неэффективным. Обезьяны больше не смогут предсказывать появление награды или разбираться в окружающем мире. Исследователи из Оксфорда провели изящный эксперимент, выявивший это нарушение. Обезьяна держала джойстик, который двигался в двух направлениях: либо снизу вверх, либо вокруг своей оси. В каждый конкретный момент только одно из этих движений приводило к получению награды (кусочка еды). Чтобы сделать эксперимент еще интереснее, ученые изменяли направление, за которое полагалась награда, через каждые двадцать пять попыток. Обезьяне, привыкшей поднимать джойстик для получения награды, теперь нужно было изменить свою стратегию.

Что же делали обезьяны? У животных с неповрежденной ППК это задание не вызывало никаких проблем. Как только они прекращали получать награду за поднятие джойстика, они начинали поворачивать его в другом направлении. Проблема быстро решалась, и обезьяны продолжали получать еду. Однако обезьяны с удаленной ППК демонстрировали важный поведенческий дефект. Когда их переставали награждать за перемещение джойстика в определенном направлении, они все еще могли (в большинстве случаев) изменить траекторию его движения, как нормальные обезьяны. Однако они не могли продолжать пользоваться этой успешной стратегией и скоро начинали двигать джойстик в том направлении, которое не приносило им награды. Они были не в состоянии понять, как постоянно получать еду и как извлечь из ошибки долгосрочный урок. Так как эти обезьяны не имели возможности усовершенствовать свои клеточные предсказания, простой эксперимент приводил их в состояние безнадежного замешательства.

Люди с генетической мутацией, приведшей к сокращению числа дофаминовых рецепторов в ППК, страдают от схожей проблемы: совсем как обезьяны, они по большей части не способны учиться на негативном опыте. Этот, казалось бы, мелкий недостаток имеет большие последствия. К примеру, согласно исследованиям, люди с такой мутацией имеют гораздо больше шансов попасть в зависимость от наркотиков и алкоголя. Так как им сложно учиться на своих ошибках, они совершают одни и те же ошибки снова и снова. Они не могут изменить свое поведение, даже если оно вредит им самим.

У ППК имеется и еще одна важная особенность, которая в полной мере проясняет ее значение: в ней содержится много клеток очень редкого типа, известных как веретенообразные нейроны. В отличие от остальных клеток нашего мозга, обычно являющихся короткими и кустистыми, эти мозговые клетки длинные и тонкие. Они есть только у людей и человекообразных приматов, и это позволяет предположить, что их эволюция была связана с более высоким уровнем познания. У людей примерно в сорок раз больше веретенообразных клеток, чем у любых других приматов.

Странная форма веретенообразных клеток обусловлена их уникальной функцией: их антенноподобные тела могут передавать эмоции через весь мозг. После того как ППК получает информацию от дофаминовых нейронов, веретенообразные клетки используют свою скорость — они передают электрические сигналы быстрее любых других нейронов — для того, чтобы вся остальная кора головного мозга оказалась сразу же пронизана этим особым чувством. В результате незначительные колебания одного вида нейротрансмитеров играют большую роль в управлении нашими действиями, подсказывая, какие чувства в нас должно пробудить увиденное.

«Скорее всего, в 99,9 % случаев вы даже не подозреваете о выбросе дофамина, — говорит Рид Монтагью, профессор нейробиологии в университете Бейлор. — Но при этом в 99,9 % случаев вы руководствуетесь информацией и эмоциями, которые он передает в другие части мозга».


Теперь мы можем приблизиться к пониманию удивительной мудрости наших эмоций. Активность наших дофаминовых нейронов показывает, что чувства не являются просто отражениями жестко прописанных животных инстинктов. Эти дикие лошади вовсе не своевольны. Напротив, корни человеческих эмоций кроются в предсказаниях очень легко адаптирующихся клеток мозга, которые постоянно меняют свои настройки для того, чтобы лучше отражать реальность. Каждый раз, когда вы совершаете ошибку или сталкиваетесь с чем-то новым, ваши мозговые клетки начинают меняться. Наши эмоции крайне эмпиричны.

Рассмотрим, к примеру, эксперимент Шульца. Когда он изучал своих жаждущих сока обезьян, он обнаружил, что всего лишь после нескольких экспериментальных попыток нейроны обезьян прочно усвоили, когда ожидать награды. Нейроны достигли этого, непрерывно анализируя новую информацию и превращая негативное чувство в полезный урок. Если сок не поступал, дофаминовые клетки адаптировали свои прогнозы. Обманешь меня единожды — стыд тебе и позор. Обманешь меня дважды — стыд и позор моим дофаминовым нейронам.

Тот же процесс постоянно происходит в мозгу человека. Укачивание в транспорте в значительной степени является результатом ошибочных дофаминовых предсказаний: возникает конфликт между типом происходящего движения — например, непривычный наклон лодки — и типом ожидаемого движения (твердая, неподвижная земля). В этом случае результатом могут стать тошнота и рвота. Но спустя немного времени дофаминовые нейроны начинают исправлять свои модели движения, именно поэтому морская болезнь обычно бывает временной. После нескольких ужасных часов дофаминовые нейроны корректируют свои предсказания и обучаются ожидать легкого покачивания морской волны.

Полное разрушение дофаминовой системы — при котором нейроны не способны исправлять свои ожидания с учетом реальности — может привести к психическому заболеванию. Корни шизофрении пока что остаются тайной, но одна из причин, видимо, состоит в избытке определенных типов дофаминовых рецепторов. Это делает дофаминовую систему гиперактивной и неконтролируемой, так что нейроны шизофреника не могут делать убедительные предсказания или соотносить свое возбуждение с событиями в окружающем мире. (Большинство нейролептических препаратов уменьшают активность дофаминовых нейронов.) Так как шизофреники не могут распознавать реально существующие схемы, они начинают воображать неверные. Поэтому шизофреники часто становятся параноиками и оказываются подвержены совершенно непредсказуемым перепадам настроения. Их эмоции утрачивают связь с событиями в реальном мире.

Деструктивные симптомы шизофрении помогают осознать необходимость и точность дофаминовых нейронов. Когда эти нейроны работают должным образом, они служат ключевым источником мудрости. Эмоциональный мозг без труда понимает, что происходит и как извлечь из ситуации максимальную выгоду. Каждый раз, когда вы испытываете радость или разочарование, страх или счастье, ваши нейроны занимаются перестройкой своей цепи, анализируя, какие сенсорные сигналы предшествовали эмоциям. Этот урок затем помещается в память, так что в следующий раз, когда вам придется принимать решение, ваши мозговые клетки будут наготове. Они уже научились предсказывать, что же произойдет дальше.


2

Нарды — старейшая игра в мире. Впервые в нее начали играть в древней Месопотамии, около 3000 лет до нашей эры. Она была популярным развлечением в Древнем Риме, ее воспевали персы и запрещал французский король Людовик IX как побуждающую к незаконным азартным играм. В семнадцатом веке царедворцы Елизаветы I систематизировали правила игры, и с тех пор нарды мало изменились.

Однако того же нельзя сказать об игроках. Одним из лучших игроков в нарды в мире сейчас является компьютерная программа. В начале 1990-х годов Джеральд Тезауро, программист из компании IBM, начал разрабатывать новый вид искусственного интеллекта (ИИ). В то время большинство программ ИИ основывались на примитивных вычислительных возможностях микросхем. Этот подход был использован в Deep Blue, мощном суперкомпьютере IBM, сумевшем в 1997 году побить шахматного гроссмейстера Гарри Каспарова. Deep Blue мог анализировать более двухсот миллионов возможных шахматных ходов в секунду и, таким образом, имел возможность постоянно выбирать оптимальную шахматную стратегию. (Мозг Каспарова, напротив, мог просчитывать лишь около пяти ходов в секунду.) Но вся эта стратегическая огневая мощь требовала большого количества энергии: во время шахматного матча Deep Blue был пожароопасен и требовал специального охлаждающего оборудования, чтобы не загореться. Между тем Каспаров даже практически не вспотел. Дело в том, что человеческий мозг — прекрасный образец производительности: даже когда он погружен в глубочайшие раздумья, кора головного мозга потребляет меньше энергии, чем электрическая лампочка.

В то время как массовая пресса превозносила потрясающее достижение Deep Blue — машина переиграла самого великого шахматиста в мире, — Тезауро был озадачен ограниченностью ее возможностей. Машина, способная думать в миллионы раз быстрее, чем ее человеческий противник, с трудом выиграла матч. Тезауро понял, что проблемой всех стандартных программ ИИ, даже таких блестящих, как у компьютера Deep Blue, является негибкость. Большая часть интеллекта Deep Blue была заимствована у других шахматных гроссмейстеров, чья мудрость была оцифрована и заложена в его программу. (Программисты из IBM также изучили предыдущие шахматные матчи Каспарова и настроили программу на использование его повторяющихся стратегических ошибок.) Но сама машина не могла учиться. Вместо этого она принимала решения, предсказывая вероятные последствия нескольких миллионов различных шахматных ходов. Ход с максимальной предсказанной «ценностью» был тем, который компьютер в результате и совершал. Для Deep Blue игра в шахматы была просто бесконечной серией математических задач.

Конечно, такой вид искусственного интеллекта не является точной моделью человеческого сознания. Каспаров смог соревноваться на том же уровне, что и Deep Blue, хотя его мозг обладал гораздо меньшей вычислительной мощностью. Удивительная догадка Тезауро состояла в том, что нейроны Каспарова были так эффективны потому, что они сами себя натренировали. Их усовершенствовал многолетний опыт выявления едва различимых пространственных шаблонов на шахматной доске. В отличие от Deep Blue, анализировавшего каждый возможный ход, Каспаров мог сразу взвесить возможные стратегические варианты и сосредоточить свои умственные силы на оценке только самых перспективных из них.

Тезауро решил создать программу ИИ, которая бы действовала как Гарри Каспаров. Для своей модели он выбрал нарды (backgammon) и назвал программу TD-Gammon. (TD, temporal difference, означает «временное различие»). Deep Blue был изначально запрограммирован на игру в шахматы, а программа Тезауро начинала с чистого листа. Сначала ее ходы были совершенно случайными. Она проигрывала каждый матч и делала глупые ошибки. Но компьютер недолго оставался новичком — TD-Gammon был запрограммирован так, чтобы учиться на собственном опыте. Днем и ночью он играл в нарды сам с собой, терпеливо выясняя, какие ходы наиболее эффективны. После сотен тысяч партий TD-Gammon мог выиграть у лучших человеческих игроков в мире.

Как машина превратилась в эксперта? Хотя математические подробности программы Тезауро утомительно сложны, базовый подход крайне прост[13]. TD-Gammon порождал набор предсказаний о том, как будет развиваться игра в нарды. В отличие от Deep Blue, это компьютерная программа не исследовала каждое возможное перемещение. Вместо этого она действовала как Гарри Каспаров и порождала предсказания, основываясь на своем прошлом опыте. Программное обеспечение сравнивало эти предсказания с реальным ходом игры. Выявленные несоответствия становились материалом для обучения, и программа стремилась постоянно сокращать «ложный сигнал». В результате точность предсказаний постоянно росла, и, следовательно, стратегические решения программы становились все более эффективными и разумными.

В последние годы та же стратегия использовалась для решения всевозможных сложных задач от программирования работы групп лифтов в небоскребах до составления расписания полетов. «Эти самообучающиеся программы доказали свою полезность для решения любых задач с, казалось бы, бесконечным количеством возможностей, — говорит Рид Монтагью. — Ведь лифты и самолеты можно распределить в самых разных последовательностях». Самое главное различие между программами обучения с подкреплением и традиционными подходами состоит в том, что эти новые программы сами находят оптимальные решения. Никто не говорит компьютеру, как организовать работу лифтов. Вместо этого он систематически обучается методом проб и ошибок, пока после определенного числа проб лифты не начинают ездить с максимально возможной эффективностью. Ошибки, казавшиеся неизбежными, успешно устранены.

Этот метод программирования довольно точно отражает действие дофаминовых нейронов. Клетки мозга тоже измеряют несоответствие ожидания конечному результату. Они используют свои неизбежные ошибки для повышения производительности, в конечном счете обращая неудачу в успех. Рассмотрим, к примеру, эксперимент, известный как «айовский игровой тест». Он был разработан нейробиологами Антонио Дамасио и Антуаном Бекара. Игра проводилась следующим образом: человеку — «игроку» — выдавалось четыре колоды карт, две черных и две красных, и 2000 долларов на игру. Каждая карта сообщала игроку, выиграл он деньги или проиграл. Общая рекомендация состояла в том, чтобы переворачивать карты из одной из четырех колод и выиграть как можно больше денег.

Но карты были распределены по колодам не случайным образом. Ученые их подтасовали. Две колоды состояли из крайне рискованных карт. Выигрыши там были больше (100 долларов), но штрафы в них тоже были непомерные (1250 долларов). Две другие колоды были сравнительно сбалансированными и умеренными. Хотя выигрыши в них были меньше (50 долларов), они реже штрафовали игрока. Если бы игрок тянул только из этих колод, он бы в результате оказался в неплохом выигрыше.

Сначала процесс выбора оставался совершенно случайным. Не было никакой причины отдавать предпочтение ка-кой-то конкретной колоде, так что большинство людей пробовало брать из каждой стопки, ища наиболее прибыльные карты. В среднем людям требовалось перевернуть около пятидесяти карт для того, чтобы начать тянуть исключительно из прибыльных стопок. И в среднем около восьмидесяти карт уходило на то, чтобы проходивший эксперимент человек смог объяснить, почему он или она отдают предпочтение этим колодам. Логика медлительна.

Но Дамасио интересовала не логика, а эмоции. Все время игры участники эксперимента были подсоединены к компьютеру, который измерял электрическую проводимость их кожи. Обычно более высокие уровни проводимости свидетельствуют о нервозности и беспокойстве. Ученые выяснили, что уже после десятка карт рука игрока становилась более «нервной», когда тянулась к опасной колоде. Хотя сам игрок все еще не очень понимал, какие стопки наиболее прибыльны, его эмоции сформировали вполне определенное чувство страха. Эмоции знали, какие колоды таили в себе риск. Чувства человека разгадали игру первыми.

Пациенты с неврологическими расстройствами, которые не могли испытывать вообще никаких эмоций — обычно из-за повреждений орбитофронтальной коры, — оказались не способны выбирать правильные карты. В то время как большинство выиграло во время эксперимента значительные суммы, эти исключительно рациональные люди часто становились банкротами и вынуждены были брать «ссуды» у проводящего эксперимент. Так как эти пациенты не могли проассоциировать плохие колоды с негативными чувствами — их ладони не проявляли никаких признаков нервозности, — они продолжали брать равное число карт из всех четырех колод. Пока мозг не получит эмоционального укола от проигрыша, он никогда не поймет, как выигрывать.

Как наши эмоции становятся такими безошибочными? Как им удается так быстро научиться определять прибыльные колоды? Ответ возвращает нас к дофамину, молекулярному источнику наших чувств. Проводя айовский тест у человека, которому для лечения эпилепсии делали операцию на головном мозге (пациенту ввели местную анестезию, но он оставался в сознании), ученые из Университета Айовы и Калифорнийского технологического института смогли пронаблюдать за тем, как процесс обучения проходит в реальном времени. Ученые обнаружили, что клетки мозга человека программируются так же, как и TD-Gammon\ они формируют предсказания того, что произойдет, и определяют различия между своими ожиданиями и реальными результатами. В ходе айовского игрового эксперимента, если клеточное предсказание было неверным — например, если игрок выбирал плохую колоду, — дофаминовые нейроны немедленно прекращали возбуждаться. Игрок испытывал неприятное чувство и учился больше не брать из этой колоды (разочарование поучительно). Однако если предсказание было точным — если он вознаграждался за выбор прибыльной карты, — тогда игрок испытывал удовольствие от того, что был прав, и эта конкретная связь оказывалась подкреплена. В результате его нейроны быстро обучились зарабатывать деньги. Они раскрыли секрет выигрыша в этой игре еще до того, как игрок смог понять и объяснить собственное решение.

В этом и состоит ключевой когнитивный талант. Дофаминовые нейроны автоматически определяют едва различимые схемы, которые мы иначе заметить не сможем, они усваивают всю информацию, которую мы не можем осмыслить на сознательном уровне. А затем, составив набор усовершенствованных прогнозов предстоящих событий, они переводят эти предсказания в эмоции. Представьте, к примеру, что вы получили много информации о том, как двадцать различных акций вели себя за некоторый период времени. (Разные курсы акций показывают бегущей строкой внизу телеэкрана, например, на канале CNBC.) Очень скоро вы обнаружите, что вам сложно вспомнить всю финансовую информацию. Если вас спросят, какие акции показали наилучшие результаты, вы, скорее всего, не сможете дать точный ответ. Вы не можете обработать всю информацию. Однако если вас спросят, какие акции вызывают у вас наилучшие чувства, — теперь вопрос задают вашему эмоциональному мозгу, — вы неожиданно для себя сможете определить лучшие акции. Согласно Тилману Бетчу, психологу, который провел этот изящный эксперимент, эмоции «обнаруживают потрясающий уровень чувствительности» к реальному поведению различных ценных бумаг. Акции, которые поднялись в цене, будут ассоциироваться у вас с наиболее позитивными эмоциями, тогда как бумаги, стоимость которых упала, вызовут смутное беспокойство. Эти мудрые, хотя и необъяснимые чувства являются важнейшей составляющей процесса принятия решений. Даже когда нам кажется, что мы ничего не знаем, нашему мозгу что-то известно. Именно об этом нам и пытаются сказать наши чувства.


3

Это не означает, что можно бездумно полагаться на эти клеточные эмоции. Дофаминовые нейроны должны все время учиться и переучиваться, иначе точность их предсказаний будет снижаться. Чтобы иметь возможность доверять своим эмоциям, мы должны постоянно проявлять бдительность, ведь разумная интуиция является результатом сознательных упражнений. Сказанное Сервантесом о пословицах — «Эти короткие фразы порождены долгим опытом» — также применимо и к клеткам мозга, но только если мы их ими правильно пользуемся.

Возьмем, к примеру, Билла Роберти. Он один из немногих людей в мире, которым удалось стать экспертами мирового класса сразу в трех различных играх (для сравнения представьте себе, что, скажем, Бо Джексон начал бы выступать одновременно в Национальной баскетбольной, Национальной футбольной и высшей бейсбольной лигах…). Роберти — гроссмейстер и бывший чемпион США по быстрым шахматам. Он очень уважаемый эксперт по покеру и автор нескольких популярных книг по Техасскому холдему. Однако наибольшую известность Роберти получил благодаря игре в нарды. Он дважды выигрывал мировой чемпионат по нардам (кроме него это удалось всего одному человеку) и регулярно попадает в топ-10 игроков в мире. В начале 1990-х годов, когда Джеральд Тезауро искал эксперта в этой игре для состязания с TD-Gammon, он выбрал Роберти. «Он хотел, чтобы его компьютер учился у лучшего, — говорит Роберти, — а я и был лучшим».

Сейчас Роберти немного за шестьдесят, у него копна седеющих волос, глаза с тяжелыми веками и очки с толстыми стеклами. Он смог превратить свое детское увлечение шахматами в прибыльную работу. Когда Роберти говорит об играх, в его голосе все еще звучит мальчишеский энтузиазм человека, который до конца не верит в то, что может зарабатывать себе на жизнь, играя. «В первый раз, когда я играл против TD-Gammon, я был под сильным впечатлением, — говорит он. — Он заметно превосходил все остальные компьютерные программы, с которыми я сталкивался. Но я чувствовал, что все равно играю лучше. Однако на следующий год все изменилось. Теперь компьютер стал грозным противником. Он научился играть, играя со мной».

Компьютерная программа достигла мастерства в нардах, изучив собственные ошибки в предсказаниях. Совершив несколько миллионов ошибок, TD-Gammon сравнялся с Deep Blue, способным бросить вызов лучшим противникам среди людей. Однако все эти потрясающие машины имеют одно строгое ограничение: каждый может овладеть лишь одной игрой. TD-Gammon не может играть в шахматы, a Deep Blue — в нарды. И пока ни один компьютер не смог добиться совершенства в покере.

Как же Роберти удалось так хорошо освоить настолько разные игры? На первый взгляд кажется, что шахматы, нарды и покер опираются на совершенно разные когнитивные навыки. Именно поэтому большинство чемпионов по нардам обычно играют только в эту игру, большинство гроссмейстеров не интересуются карточными играми, а большинство игроков в покер не могут отличить латвийский гамбит от французской защиты. И тем не менее Роберти смог преуспеть во всех трех областях. По его словам, его успех объясняется просто. «Я умею учиться, — говорит он. — Я знаю, как сделать себя лучше».

В начале 1970-х годов, когда Роберти был всего лишь шахматным вундеркиндом и зарабатывал на жизнь, выигрывая чемпионаты по быстрым шахматам, он познакомился с нардами. «Я сразу же влюбился в эту игру, — вспоминает он. — Кроме того, на ней можно было заработать больше, чем на быстрых шахматах». Роберти купил книгу по стратегии игры в нарды, запомнил несколько начальных ходов и начал играть. А потом снова играть. И снова. «Нужно стать одержимым, — говорит он. — Необходимо достичь такого состояния, когда игра начинает тебе сниться».

После нескольких лет напряженных тренировок Роберти превратился в одного из лучших игроков в нарды в мире. «Я понял, что начал хорошо играть, когда по одному взгляду на доску уже мог понять, что должен сделать, — говорит Роберти. — Игра начала обретать для меня эстетический смысл. Мои решения все больше зависели от того, как все выглядит: стоило мне только подумать о том или ином ходе, как я уже знал, улучшит он мое положение или ухудшит. Знаете, как искусствоведы смотрят на картину и просто знают, хорошая ли это работа? У меня было точно так же, только моей картиной была доска для игры в нарды».

Но Роберти стал чемпионом мира не просто потому, что много играл в нарды. «Дело не в количестве тренировок, а в их качестве», — говорит он. По его словам, самый эффективный способ улучшить свою игру — сосредоточиться на своих ошибках. Другими словами, нужно сознательно обдумывать ошибки, усвоенные вашими дофаминовыми нейронами. После каждого шахматного матча, партии в покер или нарды Роберти тщательно разбирает произошедшее. Каждое решение оценивается и анализируется. Должен ли он был пойти ферзем раньше? Стоило ли блефовать с парой семерок? Что если бы он раньше собрал все шашки в доме? Даже когда Роберти выигрывает — а выигрывает он практически всегда, — он настойчиво ищет у себя ошибки, анализируя те решения, которые могли быть чуть-чуть лучше. Он знает, что самокритика — ключ к самосовершенствованию, а негативный отзыв — самый лучший. «Это то, чему я научился у TD-Gammon, — говорит Роберти. — Этот компьютер только и делал, что оценивал мои ошибки. И все. При этом он играл так же хорошо, как и я».

Физик Нильс Бор однажды описал эксперта как «человека, который совершил все ошибки, которые только можно сделать в очень узкой области». С точки зрения мозга Бор был абсолютно прав. Мастерство — это мудрость, возникшая из ошибки на клеточном уровне. Ошибки не должны расхолаживать. Наоборот, их нужно выявлять и внимательно исследовать.

Кэрол Двек, психолог из Стэнфорда, несколько десятилетий доказывала, что одной из важнейших составляющих успешного обучения является способность учиться на ошибках. Та стратегия, которую Роберти использует, чтобы добиться успеха в играх, также является важнейшим инструментом научения. К сожалению, детей часто учат прямо противоположному. Вместо того чтобы хвалить детей за то, что они стараются, учителя обычно хвалят их за врожденные умственные способности (за то, что они умные). Двек показала, что такой тип поощрения на самом деле приводит к обратным результатам, так как ученики начинают считать ошибки признаком глупости, а не кубиками, из которых строится знание. Результат прискорбен: такие дети никогда не научатся учиться.

Самое знаменитое исследование Двек охватывало двенадцать школ Нью-Йорка, и в нем приняли участие более четырехсот пятиклассников. По очереди детей вызывали из класса и давали им относительно простой тест, состоявший из невербальных головоломок. После того как ребенок заканчивал тест, исследователи называли ему или ей набранный балл, сопровождая это одной фразой похвалы. Половину детей хвалили за их интеллект. «Ты, должно быть, в этом разбираешься», — говорил исследователь. Остальных хвалили за усилия: «Ты, наверное, очень старался».

Затем ученикам позволяли выбрать один из двух последующих тестов. Первый описывался как более сложный набор головоломок, но детям говорили, что, попытавшись его пройти, они многому научатся. Другим вариантом был простой тест, подобный тому, что они только что прошли.

Когда Двек создавала этот эксперимент, она ожидала, что разные формы похвалы будут иметь сравнительно незначительный эффект. В конце концов, это была всего лишь одна фраза. Но скоро стало ясно: то, как именно похвалили пятиклассника, сильно влияет на то, какой тест он выберет дальше. Из группы детей, которых хвалили за усилия, 90 % выбрали более сложный набор головоломок. А те дети, которых хвалили за интеллект, в основном выбрали более простой тест. «Когда мы хвалим детей за их интеллект, — писала Двек, — мы предлагаем им что-то вроде игры «притворяйся умным и не рискуй, чтобы не ошибиться».

Следующий набор экспериментов, проведенных Двек, показал, как боязнь ошибиться препятствует обучению. Она предложила тем же самым пятиклассникам еще один тест. Он был крайне сложен (изначально он предназначался для восьмиклассников), но Двек хотела посмотреть, как дети будут реагировать на стоящую перед ними трудную задачу. Ученики, которых хвалили за усилия в первоначальном тесте, очень старались решить предложенные задачи. «Они очень увлеклись, — рассказывает Двек. — Многие из них сами говорили: «Этот тест мне понравился больше всего». А дети, которых изначально хвалили за интеллект, быстро опускали руки. Неизбежные ошибки они воспринимали как знак судьбы, как свидетельство того, что, возможно, на самом деле они вовсе не умны. Пройдя этот сложный тест, две группы учеников должны были выбрать: посмотреть на результаты теста тех детей, кто справился хуже, чем они, или посмотреть результаты тех, у кого получилось лучше. Ученики, которых хвалили за интеллект, практически всегда предпочитали улучшить свою самооценку, сравнив себя с теми, кто справился с тестом хуже. Тех же, кого хвалили за усилия, напротив, больше интересовали тесты с более высокими результатами. Они хотели понять свои ошибки, научиться на них и выяснить, как сделать лучше.

На последнем этапе эксперимента детям дали тест такого же уровня, что и самый первый. Тем не менее ученики, которых похвалили за усилия, продемонстрировали значительное улучшение, увеличив свой средний балл на 30 %. Поскольку эти дети хотели испытать себя, даже если поначалу это могло привести к неудаче, они проходили тест гораздо лучше. Этот результат оказался еще более впечатляющим, когда его сравнили с показателями учеников, волей случая попавших в «умную» группу: их оценки упали в среднем почти на 20 %. Пережитая неудача оказалась для «умных» детей настолько удручающей, что они фактически регрессировали.

Проблема с похвалой врожденному интеллекту состоит в том, что комплимент «за ум» искажает неврологическую реальность обучения. Он побуждает детей избегать наиболее полезного вида учебы — учебы на своих ошибках. Не испытав горечи ошибки, мозг никогда не пересмотрит свои модели. Перед тем как нейроны добьются успеха, они должны неоднократно потерпеть неудачу. Этот кропотливый процесс нельзя ускорить.

И это относится не только к решающим головоломки пятиклассникам, это касается всех. Со временем легко адаптирующиеся клетки нашего мозга становятся источником знаний. Хотя мы привыкли полагать, что эксперты обременены колоссальным объемом информации и что их ум базируется на большом количестве эксплицитных знаний, в действительности эксперты очень сильно полагаются на интуицию. Когда эксперт оценивает ситуацию, он не перебирает методично все возможные варианты и не анализирует осознанно всю значимую информацию. Он не полагается на сложные электронные таблицы или длинные списки «за» и «против». Вместо этого эксперт просто полагается на эмоции, вызванные его дофаминовыми нейронами. Его прошлые ошибки предсказаний были превращены в полезное знание, позволяющее ему получить доступ к набору безошибочных эмоций, которые он даже не может объяснить.

Лучшие эксперты используют именно этот интуитивный стиль мышления. Билл Роберти принимает сложные решения при игре в нарды, просто «взглянув на доску». Благодаря своей технике интенсивных тренировок он уверен, что его мозг уже выбрал идеальные ходы. Шахматный гроссмейстер Гарри Каспаров с упорством одержимого изучал свои прошлые матчи, выискивая в них малейшие недостатки, но когда приходило время играть новую партию, то, по его словам, он играл инстинктивно, «по запаху, по ощущению». После того как Херб Штейн заканчивает съемки очередного эпизода сериала, он сразу идет домой и просматривает черновой монтаж. «Я отсматриваю весь эпизод, — говорит Штейн, — и просто делаю заметки. Я изо всех сил пытаюсь найти у себя ошибки. Обычно моя цель — найти тридцать ошибок, тридцать вещей, которые я мог бы сделать лучше. Если мне это не удается, значит, я плохо ищу». Этими ошибками обычно оказываются мелочи, такие незначительные, что никто другой их бы не заметил. Но Штейн знает, что единственный способ сделать все правильно в следующий раз — это проработать ошибки, которые он допустил сегодня. Том Брэди каждую неделю часами просматривает записи игр, критически оценивая каждое свое решение о передаче, но когда он стоит в «кармане», он знает, что не может колебаться перед броском. Все эти эксперты не случайно сошлись на настолько похожих методах. Они поняли, как использовать свой мозг по максимуму, как выжать все возможное из неизбежных ошибок.

А теперь обратимся к капитан-лейтенанту Майклу Райли. Прежде чем отправиться воевать в составе военно-морских сил Великобритании, Райли многие годы обучался интерпретировать неоднозначные сигналы на экране радара. В британских ВМС процесс обучения военных специалистов подобного профиля строится на основе моделирования настоящих боевых действий, так что старшие лейтенанты, такие как Райли, имеют возможность научиться принимать решения в правильной ситуации. Они могут учиться на своих ошибках, никого при этом не сбивая.

Во время Войны в Персидском заливе все тренировки окупились с лихвой. Хотя Райли до этого никогда не видел воочию ракету «Шелкопряд», его мозг научился ее распознавать. В то время как сам Райли на протяжении нескольких недель подряд изучал экран радара, наблюдая, как десятки истребителей А-6 возвращаются с вылетов к побережью Кувейта, его дофаминовые нейроны учились ожидать определенной постоянной последовательности событий. Тот путь, который проходили на радаре американские самолеты, был буквально выжжен в его мозгу. Но затем, в предрассветные часы после наземного вторжения, Райли увидел на радаре точку, которая выглядела немного иначе. Когда эта приближающаяся неопознанная точка появилась, она уже была слишком далеко в море, в трех поворотах радара от береговой линии. В результате дофаминовый нейрон, находившийся где-то в среднем мозге

Райли, удивился. Случилось то, что не укладывалось в обычную схему, — ошибка ожидания. Клетка немедленно отреагировала на этот удивительный поворот событий и изменила свою скорость возбуждения. Электрическое сообщение, передаваясь от нейрона к нейрону, достигло ППК. Веретенообразные клетки распространили новость об этой ошибке предсказания по всему мозгу. Годы военно-морских тренировок Райли выразились в мгновенном приступе тревоги. Это было просто ощущение, но Райли рискнул ему довериться. «Запускаем два Sea Dartl» — закричал он. Оборонительные ракеты взвились в воздух. Линкор был спасен.

До сих пор мы изучали удивительную разумность наших эмоций. Мы увидели, как колебания дофамина трансформируются в набор пророческих ощущений. Но эмоции не безупречны. Они являются важнейшим инструментом познания, но даже самым полезным инструментам не под силу решить все проблемы. На самом деле существуют определенные условия, при которых в эмоциональном мозгу систематически происходит короткое замыкание, заставляющее нас совершать ошибки. Люди, которые лучше других принимают верные решения, знают, какие ситуации требуют меньше интуитивных реакций, и в следующем разделе мы эти ситуации рассмотрим.


Глава 3 Обманчивые чувства


Энн Кляйнстайвер преподавала английский язык в средней школе маленького городка штата Западная Вирджиния, когда ей поставили диагноз «болезнь Паркинсона». Энн исполнилось всего пятьдесят два года, но симптомы были очевидны. Когда она стояла перед своим классом, пытаясь рассказать ученикам о Шекспире, ее руки вдруг начали безудержно дрожать. Затем у нее подкосились ноги. «Я утратила контроль над собственным телом, — говорит она. — Я смотрела на свою руку и пыталась дать ей команду, но она меня просто не слушалась».

Болезнь Паркинсона — это заболевание дофаминовой системы. Оно возникает, когда дофаминовые нейроны начинают вымирать в той части мозга, которая контролирует движения тела. Никто не знает, почему эти клетки умирают, но процесс этот необратим. К моменту появления первых симптомов болезни Паркинсона более 80 % этих нейронов уже умрут.

Невролог Энн сразу назначил ей рекип — лекарство, имитирующее деятельность дофамина в мозгу. (Оно относится к группе лекарств, известных как дофаминовые агонисты.) Хотя существует множество способов лечения пациентов, страдающих болезнью Паркинсона, все они используют

один и тот же принцип — увеличивают количество дофамина в мозгу. Повышая эффективность работы немногих оставшихся дофаминовых нейронов, эти лекарства помогают компенсировать смерть большого количества клеток. Они позволяют слабым электрическим сигналам пробиваться сквозь области, разрушенные болезнью. «Сначала действие лекарства напоминало чудо, — рассказывает Энн. — Все мои проблемы с движениями просто исчезли». Однако со временем Энн пришлось постоянно увеличивать дозу лекарства для подавления дрожи. «Я чувствовала, что мозг просто перестает работать, — говорит она. — Без этого лекарства я не могла ни встать с постели, ни одеться. Я нуждалась в нем, чтобы жить своей жизнью».

Именно тогда Энн и открыла для себя игровые автоматы. Это увлечение стало для нее полной неожиданностью. «Я никогда не интересовалась азартными играми, — рассказывает Энн. — Всегда избегала казино. Мой папа был христианином, и он учил меня, что азартные игры — грех, что этого надо всеми силами избегать». Но, начав принимать дофаминовый агонист, она обнаружила, что ее неудержимо влечет к игровым автоматам на местном ипподроме для собачьих бегов. Энн начинала играть, как только ипподром открывался, в семь часов утра, и продолжала до половины четвертого ночи, пока охранник не выставлял ее за дверь. «Тогда я шла домой и играла в Интернете, а после вновь возвращалась к реальным автоматам, — говорит она. — Я могла играть без остановки в течение двух или трех дней подряд». После каждого игрового запоя Энн давала клятву держаться от автоматов подальше. Иногда ей даже удавалось воздерживаться от игры день или два. Но потом она снова оказывалась на ипподроме и, сидя перед игровым автоматом, спускала все свои деньги.

За год, проведенный в игровой зависимости, Энн проиграла более 250 000 долларов. Она спустила свои сбережения на старость и опустошила пенсионный фонд. «Даже когда у меня совсем кончились деньги, я все равно не могла прекратить играть, — говорит она. — Я питалась одним арахисовым маслом, которое ела прямо из банки. Я продала все, что могла, — столовое серебро, одежду, телевизор, машину. Я заложила свое кольцо с бриллиантом. Я знала, что разрушаю свою жизнь, но не могла остановиться. Не бывает чувства хуже, чем это».

В результате от Энн ушел муж. Он обещал вернуться, если она научится контролировать свою игровую аддикцию, но Энн продолжала срываться. Ему случалось обнаружить ее на ипподроме среди ночи, сгорбившуюся перед автоматом с ведром мелочи на коленях и с сумкой продуктов на полу. «От человека во мне осталась только оболочка, — вспоминает она. — Я воровала мелочь у своих внуков. Я потеряла все, что было для меня важным».

В 2006 году Энн наконец перестала принимать свой дофаминовый агонист. К ней тут же вернулись проблемы с движением, зато потребность играть немедленно испарилась. «Я не играла полтора года, — в ее голосе звучит гордость. — Я все еще иногда думаю об автоматах, но уже без одержимости. Без лекарства мне не нужно играть на этих чертовых машинах. Я свободна».

Грустная история Энн Кляйнстайвер, к сожалению, не уникальна. Медицинские исследования показывают: более чем у 13 % пациентов, принимающих дофаминовые агонисты, развивается сильное влечение к азартным играм. Люди, никогда прежде в этом не замеченные, неожиданно становятся настоящими игроманами. Большинство зацикливается на игровых автоматах, однако некоторые подсаживаются на покер или игру в очко в Интернете. Они проматывают все, что имеют, так как вероятность выигрыша невелика[14].

Почему избыток дофамина в нескольких нейронах делает азартные игры такими привлекательными? Ответ на этот вопрос проливает свет на серьезный дефект человеческого мозга, который умело эксплуатируется владельцами казино. Подумайте о том, как работают игровые автоматы: вы вставляете монету и тянете за рычаг. Барабаны начинают крутиться. Проносятся изображения вишенок, бриллиантов и семерок. В конце концов машина выносит свой приговор. Игровые автоматы запрограммированы таким образом, чтобы на длительных промежутках времени возвращать лишь около 90 % поставленных денег, так что можете считать, что вы свои деньги потеряли.

Теперь подумайте об игровом автомате с точки зрения ваших дофаминовых нейронов. Задача этих клеток — предсказывать события в будущем. Они всегда хотят знать, что именно — громкий звук, вспышка света и так далее — предшествуют проявлению сока. Когда вы играете на автомате, засовывая в однорукого бандита одну монетку за другой, ваши нейроны пытаются расшифровать заложенные в него шаблоны. Они хотят понять игру, раскодировать логику удачи, найти обстоятельства, предсказывающие большой выигрыш. Пока вы ведете себя совсем как обезьяна, пытающаяся предсказать очередную порцию сока.

Но в том-то и загвоздка: дофаминовые нейроны радуются предсказанным наградам (они начинают возбуждаться сильнее, когда сок поступает после предвещавшего это громкого звука), но еще больше они радуются наградам неожиданным. Согласно Вольфраму Шульцу, радость от этих незапланированных призов обычно в три-четыре раза сильнее (по крайней мере для дофаминовых нейронов), чем от наград, появление которых можно спрогнозировать. Другими словами, чем сок неожиданнее, тем он вкуснее. Цель всплеска дофамина — заставить мозг обратить внимание на новые и, возможно, важные стимулы. Иногда это клеточное удивление может вызвать неприятное чувства — например, страх, как это случилось с капитан-лейтенантом Майклом Райли. Однако в казино неожиданный всплеск дофамина крайне приятен — он означает, что вы только что выиграли какое-то количество денег.

В большинстве случаев мозг в конце концов способен справиться с потрясением. Он начинает понимать, какие именно события предсказали награду, и дофаминовые нейроны перестают высвобождать такое количество нейротрансмиттера. Однако опасность игровых автоматов состоит в том, что они по сути непредсказуемы. Так как они используют генераторы случайных чисел, в них нельзя обнаружить ни шаблонов, ни алгоритмов, есть только один глупый крошечный микрочип. Хотя дофаминовые нейроны пытаются разобраться в наградах — они хотят понять, когда же потраченные монеты начнут возвращаться, — они все равно продолжают удивляться.

На этом этапе дофаминовые нейроны должны просто сдаться, осознав, что игровой автомат — пустая трата психической энергии. Они должны перестать обращать внимание на неожиданные награды, потому что появление наград всегда будет оставаться непредсказуемым. Но этого не происходит. Вместо того чтобы вызывать раздражение, случайные выплаты становятся для дофаминовых нейронов подлинным наваждением. Когда вы тянете за рычаг и получаете награду, вы испытываете приятный прилив дофамина именно потому,

что награда эта была такой неожиданной, и потому, что клетки вашего мозга не подозревали о том, что произойдет. Звон монет и мигающие огни действуют как нежданная порция сока. Так как дофаминовые нейроны не могут понять схему, они не могут и приспособиться к ней. В результате вы приклеены к игровому автомату, скованы непостоянством его системы выигрышей.

У пациентов с болезнью Паркинсона, принимающих дофаминовые агонисты, неожиданные призы в казино вызывают мощный всплеск химического блаженства. Выжившие дофаминовые нейроны до такой степени переполнены дофамином, что нейротрансмиттер начинает переливаться и заполняет пустоты между клетками. Мозг буквально затопляет химикат, вызывающий приятные чувства, что и делает азартные игры чрезвычайно притягательными. Такие пациенты настолько ослеплены удовольствием от выигрыша, что постепенно спускают все подчистую. Именно это и произошло с Энн.

Та же самая наука, которая открыла важность эмоций в том, что касается принятия решений (Том Брэди находит открытого игрока, прислушавшись к своим чувствам), обнажает и ту опасность, которую может таить в себе слишком глубокое в них погружение. Несмотря на то что эмоциональный мозг способен на поразительную прозорливость, он также подвержен некоторым имманентным изъянам. Они дают о себе знать в ситуациях, когда лошади в нашем мозгу внезапно пускаются в дикий галоп, заставляя людей играть на игровых автоматах, выбирать не те акции и залезать в чудовищные долги по кредитной карте. Когда эмоции выходят из-под контроля — а существуют вещи, которые приводят к этому с большой вероятностью, — результат может быть таким же разрушительным, как и полное отсутствие эмоций.


1

В начале 1980-х годов команда «Филадельфия-76» (Philadelphia 76ers) была одной из величайших команд за всю историю НБА. Центровым в ней был Мозес Мэлоун, получивший титул самого ценного игрока в лиге. Он господствовал на поле, в среднем принося команде двадцать пять очков и совершая пятнадцать подборов за игру. Мощным нападающим был Джулиус Ирвинг, будущий член Зала славы, заложивший основы современного стиля игры в баскетбол с его элегантными проходами и экстравагантными бросками сверху. В защите стояли Эндрю Тони — его точные блокирующие прыжки были постоянной угрозой для нападающих — и Морис Чикс, один из лидеров по передачам и перехватам.

«Филадельфия-76» вышла в плей-офф 1982 года с лучшим результатом в НБА. Перед первым раундом плей-офф журналист спросил Мэлоуна, что команда думает о своих соперниках. Его ответ попал в заголовки газет. «Четыре, четыре, четыре»[15], — сказал он, намекая на то, что команда сметет всех соперников. Раньше такое не удавалось никому.

Смелые предсказания Мэлоуна оказались недалеки от истины. Во время плей-офф команда «Филадельфия-76» напоминала машину по зарабатыванию очков. Нападение шло через Мэлоуна, стоявшего под кольцом, но если того блокировали два игрока, ему достаточно было просто перебросить мяч Ирвингу или передать его Тони, чтобы тот забросил его в прыжке. Временами казалось, что игроки просто не могут промахнуться мимо кольца. На пути к чемпионскому титулу «Филадельфия-76» проиграла только одну игру — команде Милуоки во втором раунде. Слегка измененная версия предсказания Мэлоуна была написана на их чемпионских перстнях: «Четыре, пять, четыре». Это было одно из самых убедительных командных выступлений в истории баскетбола.

Хотя «Филадельфия-76» и господствовала в плей-офф, психологи Амос Тверски и Томас Гилович размышляли о несовершенстве человеческого разума. Тверски позже вспоминал, как во время игр NBA спортивные комментаторы обсуждали различные игровые эпизоды. К примеру, они регулярно упоминали «легкую руку» Джулиуса Ирвинга и говорили, что Эндрю Тони был «в ударе». К тому времени как «76-е» вышли в финал NBA, невероятная удачливость команды стала общим местом. Как они вообще могли проиграть, когда им так везло?

Однако все эти разговоры о легкой руке и беспрецедентном везении вызвали у Тверски и Гиловича немало вопросов. Неужели Мозес Мэлоун действительно был так уж неудержим? Правда ли, что Эндрю Тони не может промахнуться мимо корзины? «Филадельфия-76» действительно так непобедима, как о ней говорят? И Тверски и Гилович решили провести небольшой исследовательский эксперимент. Их вопрос был прост: правда ли, что игроки забрасывают больше мячей, когда им везет, или людям кажется, будто так происходит? Другими словами, существует ли феномен «легкой руки» в действительности?

Тверски и Гилович начали расследование с анализа статистики «Филадельфии-76» за прошедшие годы. Они брали каждое очко, забитое каждым из игроков, а затем отмечали, предшествовала ли этому броску череда попаданий или промахов. («Филадельфия-76» была одной из немногих команд NBA, ведших учет того, в каком порядке были заброшены мячи). Если бы феномен «счастливой руки» в самом деле существовал, то игрок, которому «везло», должен был бы иметь более высокий процент заброшенных мячей после несколько предшествующих попаданий. Предыдущие успехи должны были улучшать его игру.

И что же обнаружили ученые? Не было абсолютно никаких фактов, свидетельствующих в пользу существования «счастливой руки». Шансы игрока забросить мяч в корзину не зависели от того, попал ли в корзину предыдущий брошенный им мяч. Каждый бросок был отдельным, независимым событием. Каждый следующий проход, проведенный «Филадельфией-76», подчинялся логике любого случайного процесса. Результат прыжка с мячом был так же непредсказуем, как подбрасывание монетки. Все «везение» оказалось плодом воображения.

Игроки «Филадельфии-76» были потрясены этим открытием. Сложнее всего было убедить атакующего защитника Эндрю Тони: он твердо верил, что у него в игре бывают «счастливые» и «несчастливые» периоды. Но статистика доказывала обратное. В среднем 46 % всех бросков Тони за время игрового сезона были удачными. Однако после трех удачных бросков, явно показывавших, что Тони «в ударе», процент попаданий у него снижался до 34 %. Когда же, по мнению Тони, он был «в ударе», на самом деле он был на пороге невезения. А когда он думал, что ему не везет, он как раз «разогревался»: после трех пропущенных бросков подряд меткость Тони повышалась до 52 %, что заметно превосходило его обычный средний результат.

Впрочем, возможно, игроки «Филадельфии-76» представляли собой статистическое исключение. Все-таки, согласно исследованию, проведенному учеными, 91 % фанатов NBA верил в существование «счастливой руки». Они просто знали, что у игроков бывают «хорошие» и «плохие» периоды. Так что Тверски и Гилович решили изучить еще

одну баскетбольную команду — «Бостон Селтикс» (Boston Celtics). На этот раз они анализировали также и штрафные броски. И снова они не нашли никаких подтверждений того, что такой фактор, как «везет», действительно существует. Ларри Берд ничем не отличался от Эндрю Тони: после нескольких удач его процент заброшенных штрафных, как ни странно, снижался. Берд расслаблялся и начинал «мазать», хотя, казалось бы, должен был попадать прямо в корзину.

Почему мы верим в то, что у игроков бывают разнее периоды? Виной этому наши дофаминовые нейроны. Хотя эти клетки крайне полезны — они помогают нам предсказать события, которые на самом деле подлежат прогнозированию, — они также могут сбивать нас с толку, особенно когда мы сталкиваемся с чем-то случайным. Рассмотрим, к примеру, такой остроумный эксперимент: ученые помещали крысу в лабиринт в форме буквы Т, в дальнем левом или дальнем правом углу которого размещали кусочки еды. Размещение еды было случайным, но не полностью: за относительно длительный период времени в 6о% случаев пища оказывалась с левой стороны. Как реагировала на это крыса? Она быстро понимала, что левая сторона более выгодная. В результате она всегда шла в левую часть лабиринта, так что доля успешных попыток равнялась 6о%. Крыса не стремилась к безупречности. Она не пыталась вывести единую теорию Т-образного лабиринта. Она просто приняла неопределенность награды как данность и научилась довольствоваться вариантом, который обычно давал лучший результат.

Эксперимент был повторен со студентами Йельского университета. В отличие от крыс студенты с их сложными сетями дофаминовых нейронов упрямо искали ускользающую связь, которая определяла расположение награды. Они делали предсказания, а затем пытались учиться на своих ошибках. Проблема заключалась в том, что предсказывать было нечего: видимая случайность была реальной. Так как студенты отказались удовольствоваться 6о%, в результате их процент успешных попыток равнялся 52 %. Хотя большинство студентов были убеждены в том, что они находятся на верном пути и скоро обнаружат лежащий в основе эксперимента алгоритм, на самом деле крыса была куда хитрее.

Опасность случайных процессов — таких как азартные игры и баскетбольные броски — состоит в том, что они эксплуатируют недостаток, заложенный в эмоциональный мозг от природы. Дофаминовые нейроны впадают в такой раж при виде «удачливого» игрока, в прыжке забрасывающего очередной мяч, по мелочи выигрывая у «однорукого бандита» или правильно угадывая расположения кусочка пищи, что наш мозг крайне превратно истолковывает реальное положение дел. Мы доверяем своим чувствам и думаем, что различаем определенные схемы там, где в действительности их нет.

Примирить ощущение того, что «удачные» и «неудачные» периоды существуют, с упрямой статистикой действительно непросто. Когда компания Apple впервые представила на своих плеерах iPod функцию воспроизведения композиций в случайном порядке, порядок их был на самом деле случайным: у каждой песни были ровно такие же шансы быть выбранной, что и у любой другой. Однако случайность выглядела неслучайной, так как некоторые песни время от времени повторялись, и пользователи на этом основании сделали вывод, что устройство содержит какие-то скрытые схемы и предпочтения. В результате Apple пришлось исправить алгоритм. «Мы сделали его менее случайным, чтобы он казался более случайным», — сказал Стив Джобс, генеральный директор Apple[16]. Или рассмотрим, к примеру, реакцию Реда Ауэрбаха, легендарного тренера команды «Бостон Селтикс». После того как Тверски сообщил ему, что статистика не подтверждает существования феномена «везения», он, как рассказывают, грубо отмахнулся. «Ну и что с того, что этот тип что-то там наисследовал, — ответил Ауэрбах. — Меня это совершенно не волнует»[17]. Тренер отказался задуматься над возможностью того, что периоды «везения» игроков могли быть не более чем фантастическими порождениями его мозга.

Но Ауэрбах был не прав, игнорируя результаты исследования: вера в наличие призрачных схем серьезно влияет на ход баскетбольных игр. Если участник команды сделал несколько успешных бросков подряд, возрастала вероятность того, что ему передадут мяч. Главный тренер поставит его на поле в новых играх. Важнее всего то, что игрок, думающий, будто у него сегодня «счастливая рука», сам становится жертвой искаженного восприятия реальности: он начинает все больше рисковать в надежде, что «кривая вывезет», — вот оно, извечное проклятие самоуверенности! Конечно, рискованные броски этого игрока с большей вероятностью не попадут в корзину. Согласно исследованию Тверски и Гиловича, лучше всего бросают игроки, полагающие, что сегодня не их день. Когда их чувства подсказывают им положиться на удачу и рискнуть, они не прислушиваются к их рекомендациям.


Этот дефект в эмоциональном мозге имеет важные последствия. Подумайте о фондовой бирже, являющейся классическим примером случайностной системы. Это означает, что прошлые колебания любой конкретной акции не могут быть использованы для предсказания будущих изменений ее курса. Об имманентной случайности рынка впервые заговорил в начале 1960-х годов экономист Юджин Фама. Фама изучил данные фондовой биржи за несколько десятилетий, чтобы доказать, что никакие знания или рациональный анализ не дают ключа к тому, что произойдет дальше. Все тайные инструменты, используемые инвесторами для анализа рынка, были полным вздором. Уолл-стрит похожа на игровой автомат.

Однако опасность фондовой биржи состоит в том, что иногда ее неустойчивые колебания могут выглядеть предсказуемыми — по крайней мере на кратких временных отрезках. Дофаминовые нейроны хотят найти объяснение постоянному изменению, но в большинстве случаев объяснять попросту нечего. И мозговые клетки тщетно бьются о стохастич-ность, бесконечно доискиваясь выгодных закономерностей. Вместо того чтобы увидеть случайность, мы выдумываем во-обряжаемые системы и видим осмысленные тенденции там, где царит бессмыслица. «Людям нравится инвестировать на фондовой бирже и играть в казино по той же причине, по которой они видят в контурах облака силуэт собачки Снупи, — говорит нейробиолог Рид Монтагью. — Когда мозг сталкивается с чем-то случайным, например игровым автоматом или формой облака, он автоматически приписывает случайности определенную схему. Но это не Снупи, и вы не открыли секретную схему фондовой биржи».

Один из недавних экспериментов Монтагью показал, как предоставленная самой себе дофаминовая система может со временем привести к опасным бумам на фондовой бирже. Мозгу так хочется довести число наград до максимума, что в конце концов он толкает своего владельца в пропасть. Эксперимент был устроен следующим образом: участникам давали по сто долларов и снабжали их базовой информацией о «современном» состоянии фондовой биржи. Затем игроки выбирали, сколько денег инвестировать, и с волнением наблюдали, как их капиталовложения росли или теряли в цене. Игра продолжалась двадцать раундов, и в конце участники могли забрать заработанное. Интересной деталью было то, что вместо того, чтобы использовать случайные имитации фондовой биржи, Монтагью основывался на выжимке реальных данных с самых знаменитых бирж истории. Он заставил людей «играть» в Доу-Джонс 1929 года, NASDAQ 1998-го, Никкей 1986-го и Standard & Poor's 500 1987-го. Это позволило ученым следить за нервными реакциями инвесторов во время повторения когда-то действительно произошедших бумов и обвалов.

Как же мозг справлялся с колебаниями на Уолл-стрит? Ученые немедленно обнаружили сильный нервный сигнал, который, казалось, руководил многими инвестиционными решениями. Этот сигнал исходил из богатых дофамином районов мозга, таких как вентральная область хвостатого ядра: он кодировал обучение на фиктивных ошибках, то есть способность учиться на сценариях «что если». Рассмотрим, к примеру, такую ситуацию: игрок решил рискнуть на бирже ю% своего портфеля, что является довольно маленькой ставкой. Затем он видит, что рынок резко растет в цене. В этот момент начинает появляться сигнал обучения на фиктивных ошибках. Пока игрок радуется своей прибыли, его неблагодарные дофаминовые нейроны зациклены на той выгоде, которую он упустил, вычисляя разницу между наилучшим возможным и реальным доходом. (Это видоизмененная версия сигнала об ошибочном предсказании, о котором мы говорили выше.) Когда разница между тем, что произошло на самом деле, и тем, что только могло случиться, очень велика (это переживается как чувство сожаления), игрок, как выяснил Монтагью, в следующий раз, скорее всего, все сделает по-другому В результате инвесторы в его эксперименте подстраивали свои инвестиции под все колебания рынка. Когда рынки быстро росли (как, к примеру, в случае с пузырем индекса NASDAQ в конце 1990-х), инвесторы продолжали наращивать свои инвестиции. Не инвестировать означало погрузиться в сожаления и тщетно оплакивать деньги, недополученные вследствие непродуманного решения.

Однако обучение на фиктивных ошибках не всегда адаптивно. Монтагью считает, что эти вычислительные сигналы являются одной из основных причин возникновения финансовых мыльных пузырей. Когда рынок продолжает расти, это подталкивает людей делать все более и более крупные инвестиции. Их алчный мозг убежден, что открыл секретный механизм фондовой биржи, так что они не задумываются о возможности потерь. Но в тот момент, когда инвесторы более всего уверены, что финансовый мыльный пузырь таковым вовсе не является (многие участники эксперимента Монтагью в результате вкладывали все свои деньги в растущий рынок), он лопается. Доу-Джонс тонул, NASDAQ взрывался, Никкей обваливался. Неожиданно инвесторы, некогда пожалевшие, что инвестировали не все свои деньги, и вложившие больше, оказывались во власти отчаяния из-за того, что их активы резко упали в цене. «Когда рынок начинает падать, эффект оказывается прямо противоположным, — говорит Монтагью. — Людям не терпится выбраться из того, во что они вляпались, потому что их мозг просто не хочет больше об этом сожалеть». В этот момент мозг понимает, что допустил очень дорогостоящие ошибки предсказания, и инвестор стремится как можно быстрее избавиться от активов, чья ценность уменьшается. Отсюда и возникает финансовая паника.

Вывод из сказанного такой: наивно пытаться переиграть рынок, полагаясь на свой мозг. Дофаминовые нейроны не могут справиться со случайными колебаниями Уолл-стрит. Выплачивая крупные суммы управляющим вашими инвестициями, вкладывая свои сбережения в очередной инвестиционный фонд, обещающий большую прибыль, или гонясь за нереальной прибылью, вы всего лишь покорно следуете примитивной схеме вознаграждения. К сожалению, те схемы, которые так хороши для предугадывания сока и распознавания точек на радаре, совершенно бесполезны в этих полностью непредсказуемых ситуациях. Именно поэтому в перспективе выбранный наугад портфель акций неизменно оказывается выгоднее дорогостоящих экспертов с их модными компьютерными моделями. И поэтому большая часть ПИФов за любой выбранный год покажет рост меньше, чем Standard & Poor's 500. А те фонды, которым удается обогнать рынок, редко могут долго удерживать позиции. Их модели работают наудачу, их успех непостоянен. Так как фондовый рынок — это случайная тропка, идущая вверх, лучшее решение — выбрать недорогой паевой фонд и подождать. Терпеливо. Не думать о том, что могло бы произойти, и не переживать из-за чужих доходов. Инвестор, который ничего не делает со своим портфелем акций — который ничего не покупает и не продает, — по полученным доходам превосходит среднего «активного» инвестора почти на 10 %. Уолл-стрит всегда искала секретный алгоритм финансового успеха, но секрет в том, что никакого секрета нет. Мир гораздо более случаен, чем мы можем себе представить. Вот чего не могут понять наши эмоции.


2

Deal or No Deal («Пан или пропал», «Сделка»,) — одна из самых популярных телеигр в мире. Ее показывали в более чем 45 странах — от Великобритании и Словакии до США. Правила игры самые что ни на есть простые: перед участниками ставится 26 закрытых портфелей с денежными суммами от одного цента до миллиона долларов. Не зная, сколько денег лежит в каком портфеле, участник выбирает один из них, который затем помещается в сейф. Его содержимое станет известно только после завершения игры.

Затем игрок начинает по одному открывать оставшиеся 25 портфелей. По ходу дела участник постепенно понимает, сколько денег может содержать его собственный портфель, так как все оставшиеся суммы высвечиваются на большом экране. Этот процесс отбора очень волнителен, потому что каждый игрок пытается как можно дольше сохранить на поле как можно больше крупных денежных сумм. Каждые несколько раундов условная фигура, именуемая Банкиром, предлагает игроку деньги за запертый в сейфе портфель. Участник может либо принять его предложение и получить деньги, либо продолжить играть, делая ставку на то, что в неоткрытом портфеле денег больше, чем предложил ему Банкир. Чем дальше заходит игра, тем более мучительным становится напряжение: мужья или жены игроков начинают плакать, дети — кричать. Если выбран неверный портфель или если хорошее предложение отклонено, потеряно будет огромное количество денег.

«Сделка» — по большей части игра на везение. Хотя у игроков существует тщательно проработанная система суеверий (нечетные номера лучше четных, портфели, которые держат блондинки, лучше тех, которые держат брюнетки), денежные суммы в них распределены случайным образом. Нет ни кода, который нужно взломать, ни магической числовой последовательности, которую необходимо разгадать. Это просто судьба, вершащаяся на глазах телезрителей.

И тем не менее «Сделка» — это также игра сложных решений. После того как Банкир делает свое предложение, у участника есть несколько минут — обычно время перерыва на рекламу — на то, чтобы принять решение. Он должен сопоставить перспективу гарантированного получения денег с шансами выиграть один из крупных денежных призов. Выбор всегда сложен, это крайне тревожный момент.

Существуют два способа принять это решение. Если бы у участника под рукой был калькулятор, он мог бы быстро сравнить среднюю сумму, которую он может выиграть, с предложением Банкира, К примеру, если осталось три портфеля, в одном из которых 1 доллар, в другом ю 000 долларов, а в третьем 500 000 долларов, то тогда игроку стоит, по крайней мере в теории, принимать любое предложение выше 170 000, так как это среднее арифметическое от сумм, содержащихся во всех трех портфелях. Хотя предложения в начальных раундах обычно бессмысленно низки — продюсеры не хотят, чтобы люди заканчивали игру до того, как она приобретет драматический характер, — по мере того как игра продолжается, предложения Банкира становятся все более и более справедливыми, пока они не практически не уравниваются со средним арифметическим денег, оставшихся в портфелях. В этом случае участнику «Сделки» очень просто решить, принимать предложение или нет. Ему просто нужно сложить оставшиеся суммы, разделить на количество невыбывших портфелей и посмотреть, превышает ли результат текущее предложение-. Если бы в «Сделку» играли таким образом, это была бы исключительно рациональная игра. Она также была бы неимоверно скучной. Ведь совсем не весело наблюдать за тем, как люди занимаются арифметическими расчетами.

Эта игра интересна только потому, что подавляющее большинство участников не принимают решения, опираясь на математику. Возьмем, к примеру, Нондумисо Сейнсбери, типичную участницу «Сделки». Эта молодая женщина из ЮАР встретила своего будущего мужа во время учебы в США. Она планирует отправить выигрыш своей семье в Йоханнесбург, где трое ее младших братьев и мать прозябают в нищете и ютятся в трущобах. Сложно не болеть за нее, надеясь, что она примет правильное решение.

Нондумисо начинает довольно хорошо. После нескольких раундов две большие суммы — 500 000 и 400 000 долларов — все еще остаются в игре. Как обычно, на этом этапе игры Банкир делает ей нарочито нечестное предложение. Хотя среднее арифметическое оставшихся денег — 185 000 долларов, Нондумисо предлагают меньше половины от этой суммы. Продюсеры явно хотят, чтобы она продолжала играть.

Быстро посовещавшись с мужем («Мы все еще можем выиграть полмиллиона долларов!» — кричит она), Нондумисо благоразумно отклоняет предложение. Нарастает напряжение, пока она готовится выбрать следующий портфель. Она наугад называет число и смотрит, как соответствующий портфель медленно открывается. Каждая секунда ожидания искусно снимается оператором. Удача не покинула Нондумисо: в портфеле лежит всего 300 долларов. Теперь Банкир увеличивает свое предложение до 143 000 долларов, то есть до 75 % от абсолютно справедливого предложения.

Подумав несколько секунд, Нондумисо решает отклонить предложение. И снова напряжение нарастает, пока портфель открывается. И снова вся аудитория ахает. Нондумисо опять повезло: она смогла избежать открывания одной из двух больших оставшихся сумм. Теперь она с вероятностью 67 % выиграет больше 400 000. Разумеется, она также с вероятностью 33 % может выиграть 100 долларов.

Банкир в первый раз предлагает ей в общем и целом справедливые деньги: он хочет «купить» запертый в сейфе портфель за 286 000 долларов. Едва услышав эту сумму, она широко улыбается и начинает плакать. Даже не задумавшись о математических расчетах, она начинает скандировать: «Предложение! Предложение! Я принимаю предложение!» Ее родственники собираются вокруг нее на сцене. Ведущий задает Нондумисо несколько вопросов, и она пытается ответить на них сквозь слезы.

По всем параметрам Нондумисо приняла отличные решения. Тщательно обрабатывающий данные компьютер справился бы с этим немногим лучше. Но важно понять, каким образом Нондумисо пришла к этим решениям. Она не доставала калькулятор и не вычисляла среднее арифметическое оставшихся в портфелях денег. Она не изучала внимательно свои варианты и не задумывалась о том, что бы произошло, открой она одну из крупных сумм. (В этом случае предложение Банкира, вероятно, уменьшилось бы минимум на 50 %.)

Напротив, ее рискованные решения были полностью импульсивными, она верила, что чувства ее не обманут.

Хотя эта инстинктивная стратегия принятия решений обычно работает нормально — чувства Нондумисо ее обогатили, — в игре бывают ситуации, в которых эмоциональный мозг обманывается практически всегда. В таких случаях участники делают губительный выбор, отвергая сделки, которые должны принять. Они теряют целые состояния, потому что не вовремя полагаются на свои эмоции.

Посмотрите, к примеру, на бедного Фрэнка, участника голландской версии «Сделки». Ему не везет с самого начала: он убирает самые выгодные портфели. Через шесть раундов у Фрэнка остается один ценный портфель — стоимостью 500 000 евро. Банкир предлагает ему 102 006 евро, около 75 % от вполне справедливого предложения. Фрэнк решает отклонить его. Он делает ставку на то, что в следующем портфеле, который он выберет, не будет крупной суммы, и таким образом он заставит Банкира увеличить предлагаемую ставку. Пока что его эмоции ведут себя в соответствии с арифметикой. Они стремятся к более выгодной сделке.

Но Фрэнку не везет: он выбирает тот самый портфель, который он хотел оставить в игре. Он готовится к плохим новостям от Банкира, который теперь предлагает Фрэнку 2508 евро, что на 100 000 евро меньше, чем он предлагал 30 секунд назад. Ирония этой ситуации в том, что это предложение совершенно справедливо, Фрэнк поступил бы разумно, списав свои убытки и приняв предложение Банкира. Но Фрэнк сразу же отвергает сделку, даже не раздумывая. После еще одного неудачного раунда Банкир решает сжалиться над Фрэнком и делает ему предложение, составляющее примерно 100 % от среднего арифметического всех возможных выигрышей. (Трагедии плохо смотрятся в дневном телеэфире, и продюсеры в таких ситуациях нередко проявляют крайнюю щедрость.) Но Фрэнку жалость не нужна, и он отвергает предложение. После того как он удаляет портфель, содержавший один евро (удача наконец начала поворачиваться к Фрэнку лицом), ему предстоит принять окончательное решение. Остаются только два портфеля: 10 и 10 000 евро. Банкир предлагает ему 6 500 — 130 % от среднего арифметического оставшихся денег. Но Фрэнк с презрением отклоняет это окончательное предложение. Он решает открыть свой собственный портфель, отчаянно надеясь на то, что тот содержит большую сумму. Но Фрэнк ошибается: в его портфеле 10 евро. Меньше чем за три минуты Фрэнк потерял более 100 000 евро.

Фрэнк не единственный участник, совершивший подобную ошибку. Исчерпывающее исследование, проведенное командой экономистов, занимающихся человеческим поведением, заставило Тьерри Поста сделать вывод о том, что большинство участников в той ситуации, в которой оказался Фрэнк, поступают совершенно одинаково. (Как отмечают исследователи, шоу «Сделка» устроено «настолько соблазнительным образом, что кажется, будто его изначально задумывали в качестве экономического эксперимента, а вовсе не телеигры».) После того как предложение Банкира существенно снижается — это произошло после того, как Фрэнк открыл портфель с 500 000, — игрок обычно начинает чересчур рисковать. Это означает, что теперь он будет с большей вероятностью отметать совершенно справедливые предложения. Участник так расстроен недавней денежной потерей, что не может ясно мыслить. И он продолжает открывать портфели, продолжая ухудшать свое положение.

Эти участники — жертвы очень простого изъяна, заложенного в эмоциональном мозге. К сожалению, этот дефект проявляется не только у ослепленных алчностью участников телеигры, и те же чувства, которые вынудили Фрэнка отклонять справедливые предложения, могут заставить даже самых рациональных людей принимать крайне глупые решения. Рассмотрим такой сценарий.


США готовится к вспышке необычного азиатского заболевания, от которого, как ожидается, должны погибнуть шестьсот человек. На рассмотрение экспертов представлены две программы борьбы с болезнью. Предположим, точные научные оценки результатов обеих программ таковы: если примут программу А, двести человек будут спасены. Если примут программу В, с вероятностью 33,3 % все шестьсот человек будут спасены и с вероятностью 66,6 % спасти не удастся никого. Какую из этих программ выбрали бы вы?


Когда этот вопрос задали большой выборке врачей, 72 % выбрали надежный и безопасный вариант А и только 28 % выбрали рискованную программу В. Другими словами, врачи предпочли гарантированно спасти определенное число людей, чем допустить риск того, что умрут все. Но подумайте над другим сценарием.


США готовится к вспышке необычного азиатского заболевания, от которого, согласно прогнозам, должны погибнуть шестьсот человек. Предложены две программы борьбы с болезнью. Предположим, точные научные оценки результатов обеих программ таковы: если примут программу С, умрет четыреста человек. Если примут программу D, с вероятностью 33,3 % никто не умрет, и с вероятностью 66,6 % умрут шестьсот человек. Какую из этих программ выбрали бы вы?

Когда этот сценарий был сформулирован в терминах количества умерших, а не выживших, врачи изменили свои предыдущие решения. Только 22 % проголосовали за вариант С, тогда как 78 % выбрали вариант D — более рискованную стратегию. Теперь большинство врачей вели себя совсем как Фрэнк: они отвергали гарантированный выигрыш, чтобы поучаствовать в ненадежной авантюре.

Конечно, эта смена предпочтений просто смешна. Два разных вопроса описывают идентичные дилеммы: спасение одной трети населения — то же самое, что потеря двух третей. И тем не менее врачи реагировали совершенно по-разному в зависимости от того, как был сформулирован вопрос. Когда возможные результаты описывались в терминах смертей — это называется фрейм потери, — врачи неожиданно были готовы рисковать. Они настолько стремились избежать любого варианта, связанного с потерями, что были готовы рискнуть и потерять все.

Этот ментальный дефект — его официально именуют отвращение к потере — был впервые продемонстрирован в конце 1970-х годов Дэниелом Канеманом и Амосом Тверски. В то время они оба занимались психологией в Еврейском университете в Иерусалиме, где были известны больше всего тем, что слишком громко разговаривали в своем общем кабинете. Но это была не пустая болтовня: именно во время этих своих разговоров Канеман и Тверски (или «канеманитверски», как их станут называть позже) совершали свои главные научные открытия. Их обезоруживающе простые эксперименты — они просто задавали друг другу гипотетические вопросы — помогли пролить свет на многие внутренние дефекты мозга. По Канеману и Тверски, когда человек сталкивается с неопределенной ситуацией — например, когда ему нужно решить, принимать ли предложение Банкира, — он не занимается тщательной оценкой информации или вычислением байесовских вероятностей, он вообще не слишком раздумывает. Вместо этого его решение зависит от конечного набора эмоций, инстинктов и кратчайших мыслительных путей. Эти мыслительные пути не являются скоростным способом решения математических задач — наоборот, они помогают полностью исключить всю математику.

Канеман и Тверски столкнулись с отвращением к потере, проведя простой опрос среди своих студентов: им было предложено заключить самые разнообразные пари. Психологи заметили: когда человеку предлагали сыграть в «орел или решка» и предупреждали, что штраф за проигрыш составит двадцать долларов, за выигрыш игрок в среднем просил около сорока долларов. Боль потери была примерно в два раза сильнее удовольствия от выигрыша. Более того, похоже, решения определялись именно чувствами. По словам Канемана и Тверски, «в процессе принятия решений страх возможных потерь оказывается сильнее, чем притягательность выигрыша».

Отвращение к потере теперь считается сильной ментальной привычкой с обширными последствиями. Желание избежать всего, что похоже на потерю, часто определяет человеческое поведение, заставляя нас совершать глупые поступки. Возьмем, к примеру, фондовый рынок. Экономистов давно интриговал феномен, известный как парадокс доходности акций. Суть его проста: за прошлый век акции сильно превзошли облигации по финансовым показателям. С 1926 года ежегодная прибыль от акций с учетом инфляции составляла 6,4 %, тогда как казначейские векселя приносили меньше 0,5 %. Когда экономисты из Стэнфорда Джон Шовен и Томас Макарди сравнили сформированные случайным образом финансовые портфели, в которые входили либо акции, либо облигации, они обнаружили, что в перспективе портфели акций всегда давали лучшую прибыль, чем портфели облигаций. Более того, акции обычно приносили в семь раз больше доходов, чем облигации. Макарди и Шовен заключили, что людей, инвестирующих в облигации, должно быть, «вводит в заблуждение относительная надежность диверсифицированных инвестиций в долгосрочной перспективе». Другими словами, инвесторы так же иррациональны, как и участники телеигр. У них тоже искаженное представление о риске.

Классическая экономическая теория не может объяснить парадокс доходности акций. В конце концов, раз инвесторы такие осторожные люди, почему бы им не инвестировать в акции все свои деньги? Почему облигации с низким доходом так популярны? В 1995 году экономисты Ричард Талер и Шломо Бенарци, специализирующиеся в сфере человеческого поведения, поняли, что ключом к решению парадокса доходности акций было отвращение к потере. Инвесторы покупают облигации, потому что они ненавидят терять деньги, а облигации — надежное вложение. Вместо того чтобы принимать финансовые решения с учетом всей релевантной статистической информации, они полагаются на свои эмоциональные инстинкты и пытаются найти относительную надежность в облигациях. Эти инстинкты действуют из лучших побуждений — они не дают людям полностью проиграть свои пенсионные сбережения, — но они также вводят в заблуждение. Боязнь потери заставляет инвесторов соглашаться на мизерный коэффициент окупаемости.

Даже эксперты подвержены этим иррациональным чувствам. Возьмем, к примеру, Гарри Марковица, лауреата Нобелевской премии по экономике, человека, который, в сущности, создал сферу портфельной теории. В начале 1950-х, во время работы в RAND Corporation, Марковиц заинтересовался практическим вопросом: какую часть своих сбережений ему следует инвестировать на фондовой бирже? Марковиц составил сложное математическое уравнение, которое можно было использовать для вычисления оптимального сочетания активов. Он придумал рациональное решение старой задачи о соотношении «риск — награда».

Но Марковиц не мог заставить себя использовать собственное уравнение. Когда он разделял свой инвестиционный портфель, он проигнорировал инвестиционный совет, принесший ему Нобелевскую премию. Вместо того чтобы положиться на математику, он попал в знакомую ловушку отвращения к потере и разделил свой портфель поровну между акциями и облигациями. Марковица так беспокоила возможность потери сбережений, что он не смог распорядиться своим пенсионным счетом наилучшим образом.

Отвращение к потере также объясняет одну из самых распространенных ошибок инвестирования: инвесторы, оценивающие свои портфели акций, вероятнее всего продадут акции, которые выросли в цене. К сожалению, это означает, что в результате они останутся с обесценивающимися акциями на руках. В перспективе эта стратегия чрезвычайно неразумна, так как на выходе она формирует портфель, состоящий из одних только теряющих стоимость акций. (Исследование Терранса Одеана, экономиста из Калифорнийского университета в Беркли, показало, что прибыль от тех акций, которые инвесторы продали, превысила прибыль от тех, что они не продали, на 3,4 %.) Даже профессиональные инвестиционные менеджеры подвержены этому предубеждению и имеют склонность держаться за проигрышные акции в два раза дольше, чем за выигрышные. Почему инвестор так поступает? Потому что он боится потерять деньги — это неприятно, — а продажа акций, стоимость которых снизилась, делает потерю ощутимой. Мы пытаемся отложить боль настолько, насколько это возможно, а в результате теряем еще больше.

Единственные люди, не способные совершить такую ошибку, — больные с неврологическими нарушениями, которые вообще не могут испытывать никаких эмоций. В большинстве ситуаций у этих людей серьезно нарушены способности принятия решений. Однако так как они не испытывают дискомфорта от потери, они могут избежать дорогостоящих эмоциональных ошибок, вызванных отвращением к ней.

Рассмотрим эксперимент, проведенный Антонио Дамасио и Джорджем Ловенштейном. Ученые придумали простую инвестиционную игру. В каждом раунде участник эксперимента должен был выбрать один из двух вариантов: инвестировать или не инвестировать один доллар. Если участник решал не инвестировать, он сохранял доллар, и игра переходила на следующий уровень. А если он решал инвестировать, он должен был протянуть доллар экспериментатору, который затем подбрасывал монетку. Орел означал, что участник теряет вложенный доллар, а решка — что к его счету добавляются два с половиной доллара. Игра прекращалась после двадцати раундов.

Если бы люди были полностью рациональны — если бы они принимали решения, опираясь исключительно на математические вычисления, — то они бы всегда делали выбор в пользу инвестирования, так как ожидаемая полная стоимость каждого раунда выше, если человек решит инвестировать (1,25 доллара, то есть 2,50 доллара умножить на 50 % вероятности выпадения решки), чем если он решит этого не делать (один доллар). Более того, если участник эксперимента инвестирует в каждом раунде, то вероятность того, что он в результате останется с суммой меньше 20 долларов — а именно столько получил бы игрок, если бы он вообще не инвестировал, — равна всего лишь 13 %.

Так как же поступали люди в эксперименте Дамасио? Те, у кого эмоциональный мозг не был поврежден, инвестировали лишь примерно в 6о% случаев. Поскольку в силу своего устройства люди страшатся потенциальных потерь, большинство из них совершенно спокойно жертвуют доходами ради надежности, совсем как инвесторы, выбирающие облигации, дающие низкий доход. Более того, желание человека вкладывать деньги немедленно уменьшалось после того, как он или она проигрывали, — слишком сильна была боль потери.

Эти результаты полностью предсказуемы: отвращение к потере заставляет нас поступать иррационально, когда речь идет об оценке риска в азартных играх. Но Дамасио и Ловен-штейн на этом не остановились. Они сыграли в ту же самую инвестиционную игру с больными, страдающими неврологическими нарушениями, которые больше не могли испытывать эмоции. Если на принятие плохих инвестиционных решений действительно влияло отвращение к потере, то тогда такие пациенты должны были играть в эту игр у лучше, чем их здоровые товарищи.

Именно это и произошло. Бесстрастные больные в 83,7 % случаев решали инвестировать и заработали гораздо больше денег, чем игравшие в игру здоровые люди. Они также показали себя гораздо более стойкими к обманчивым воздействиям отвращения к потере и шли на риск в 85,2 % случаев после проигрыша. Другими словами, потеря денег увеличивала вероятность того, что они будут инвестировать дальше, так как они понимали, что инвестирование — лучший способ компенсировать свои потери. В этой инвестиционной ситуации полное отсутствие эмоций — решающее преимущество.

А теперь вернемся к телеигре «Сделка», оказавшейся учебным примером отвращения к потере. Представьте, что оказались на месте Фрэнка. Меньше минуты назад вы отвергли предложенные Банкиром 102 006 евро. Но теперь вы выбрали самый худший из всех возможных портфелей, и предложение уменьшилось до 2508 евро. То есть вы потеряли целую сотню тысяч. Стоит ли вам согласиться на текущую сделку? Первое, что делает ваш мозг, — составляет список вариантов, которые стоит обдумать. Однако вместо оценки этих вариантов в терминах арифметики — что было бы рациональным подходом — вы используете ваши эмоции как кратчайший путь к решению. Вы представляете себе разные сценарии и смотрите, какие чувства каждый из них в вас вызывает. Когда вы думаете о том, как принимаете предложенные 2508 евро, вы испытываете резко отрицательную эмоцию, хотя это предложение совершенно справедливо. Проблема в том, что ваш эмоциональный мозг интерпретирует это предложение как ужасную потерю, так как оно автоматически сравнивается с гораздо большим количеством денег, которые вам предлагали всего несколько минут назад. Результирующее чувство служит сигналом о том, что принятие сделки — плохая идея; вам следует отклонить это предложение и открыть следующий портфель. В этой ситуации отвращение к потере заставляет вас идти на риск.

Но теперь, когда вы представили себе, что отклоняете предложение, вы сосредотачиваетесь на самой большой денежной сумме из возможных в данный момент. Эту потенциальную выгоду, с которой вы сравниваете все остальное, психологи называют точкой отсчета. (Для Фрэнка потенциальная выгода во время финальных раундов составляла 10 000 евро. Для врачей, которым задали вопрос относительно неизвестного азиатского заболевания, потенциальной выгодой было спасение всех шестисот человек.) Думая об этой оптимистичной возможности, вы испытываете хоть и недолгое, но приятное чувство. Вы рассматриваете максимальный риск и представляете себе чек с множеством нулей. Вероятно, вы не сможете вернуться к предложению в 100 000 евро, но по крайней мере не уйдете с пустыми руками.

В результате вы крайне неверно оцениваете риск. Вы продолжаете гнаться за возможностью большого выигрыша, потому что не можете смириться с перспективой проигрыша. Ваши эмоции саботировали здравый смысл.

Отвращение к потере — врожденный дефект. Все испытывающие эмоции подвержены его влияниям. Это часть более крупного психологического феномена, известного как эффект негативности, означающего, что для сознания человека плохое сильнее хорошего. Именно поэтому в супружеских отношениях, чтобы загладить одно критическое замечание, обычно требуется как минимум пять любезностей. Как отмечает Джонатан Хайдт в своей книге «Гипотеза счастья» (The Happiness Hypothesis), люди считают, что человек, осужденный за убийство, должен совершить как минимум двадцать пять актов «спасающего жизни героизма», чтобы искупить свое преступление. У столь разного отношения к выигрышам и потерям, к комплиментам и критике нет рационального основания. Но такова наша природа. И единственный способ избежать отвращения к потере — знать об этом явлении.


3

«Кредитка — мой враг», — говорит Герман Палмер. Герман — дружелюбный парень с добрыми глазами и широкой улыбкой в пол-лица, но как только разговор заходит о кредитных картах, он резко мрачнеет. Он хмурит брови, понижает голос и подается вперед в кресле: «Каждый день я вижу множество умных людей с одной и той же проблемой: Visa и MasterCard. Их проблема — все эти пластиковые карточки в кошельке». Затем он неодобрительно качает головой и вздыхает.

Герман — консультант по финансовым вопросам в Бронксе. Последние девять лет он работает в GreenPatb, некоммерческой организации, помогающей людям решать их проблемы с задолженностями. Его маленький кабинет обставлен в минималистичной манере: стол настолько пуст, что, кажется, его никогда не использовали. Единственный предмет на нем — большая стеклянная ваза для конфет, но в ней лежат не M&M’s и не шоколадки. Она заполнена сотнями разрезанных на куски кредиток. Кусочки пластика составляют красивый коллаж — переливающиеся наклейки безопасности блестят на свету, но Герману эта ваза служит не для красоты. «Я использую ее как элемент шоковой терапии, — говорит он. — Я прошу у клиента его карточки и просто разрезаю их на куски прямо у него на глазах. А затем я кладу карточки в вазу. Я хочу, чтобы люди видели: они не одиноки, у множества мужчин и женщин есть точно такая же проблема». Когда ваза в его кабинете наполняется до самого верха — а на это уходит лишь несколько месяцев — Герман вываливает ее содержимое в стеклянную вазу в приемной. «Цветочная выставка», — шутит он.

Согласно Герману, банка с кредитками отражает саму суть его работы. «Я учу людей не тратить деньги, — рассказывает он. — Но это практически невозможно при наличии всех этих карточек, и именно поэтому я всегда режу их на куски». Мой первый визит в офис GreenPatb состоялся через несколько недель после Рождества, и приемная была заполнена озабоченными людьми, пытавшимися развлечь себя, листая страницы старых номеров модных журналов. Не было ни одного свободного стула. «Январь для нас — самый напряженный месяц в году, — говорит Герман. — На праздниках люди всегда слишком много тратят, но они не осознают, сколько именно они потратили, пока не получают по почте счет по кредитке. Вот тогда они к нам и приходят».

Большинство клиентов Германа живут по соседству: это рабочий квартал, где дома, раньше служившие жилищем для одной семьи, теперь стали многоквартирными домами со множеством звонков и почтовых ящиков, прикрепленных к входным дверям. Многие здания обветшали, от покрытых граффити стен отваливается штукатурка. Рядом нет супермаркетов, но есть множество баров и винных магазинов. Немного дальше по улице расположены два ломбарда и три пункта обналичивания банковских чеков. Каждые несколько минут очередной поезд метро ветки номер 6 грохочет прямо над улицей, со скрипом останавливаясь рядом с офисом GreenPatb. Это конечная.

Почти половина клиентов Германа — матери-одиночки. Многие из этих женщин работают полную неделю, но все равно с трудом оплачивают счета. По оценкам Германа его клиенты в среднем тратят около 40 % своего дохода на жилье, хотя этот район — один из самых дешевых в Нью-Йорке. «Легко судить других, — говорит Герман. — Легко думать: «Я бы никогда не залез в такие долги» — или считать, что, раз человек нуждается в финансовой помощи, он обязательно должен быть безответственным. Однако многие из тех, кого я вижу, просто пытаются свести концы с концами. На днях ко мне приходила одна женщина, которая просто разбила мне сердце. Она работает на двух работах. Счет по кредитной карте у нее состоит исключительно из расходов на детский сад для ее ребенка. Что я должен ей сказать? Что ее ребенку нельзя ходить в детский сад?»

Способность помогать людям, при этом не осуждая их, понимать, через что они проходят, — вот что делает Германа таким хорошим финансовым консультантом. (У него необычно высокий процент успешных исходов: более 65 % его клиентов удается избавиться от долгов.) Герман легко мог бы выговаривать своим клиентам за то, что они позволили своим тратам выйти из-под контроля. Но он делает нечто прямо противоположное. Вместо того чтобы читать им нотации, он их выслушивает. Уничтожив их кредитные карты на первой же встрече (Герман практически всегда достает свои ножницы в течение первых пяти минут разговора), следующие несколько часов он проведет, разбираясь в их счетах и банковских выписках, пытаясь понять, что же разладилось в их финансах. Слишком высокая арендная плата? Они тратят слишком много на одежду, мобильные телефоны или кабельное телевидение? «Я всегда говорю своим клиентам, что они выйдут из моего кабинета с осуществимым планом, — говорит Герман. — Ведь одалживать деньги у мистера MasterCard — это не план».

Когда Герман рассказывает о людях, которым помогли его советы, его лицо сияет родительской гордостью. Среди таких примеров — водопроводчик из Кооп-Сити, который потерял работу и начал платить за аренду своей кредитной картой. Через несколько месяцев его процентная ставка была выше 30 %. Герман помог ему консолидировать долг и взять расходы под контроль. Или мать-одиночка, которая не могла позволить себе детский сад. «Мы помогли ей найти другие способы экономить, — говорит он. — Мы сократили ее расходы настолько, что ей не нужно было платить кредиткой за все. Фокус в том, чтобы не тратить деньги незаметно. По-вашему, это мелочи? А ведь вместе они стоят немало». Другой случай — школьный учитель, который залез в долги по десяти разным кредиткам и платил каждый месяц сотни долларов только за просрочку платежей. На исправление этой ситуации ушло пять лет тщательной дисциплины, но теперь у учителя больше нет долгов. «Я понимаю, что у клиента все будет хорошо, когда он начинает рассказывать мне о кофте или компакт-диске, которые он очень хотел, но не купил, — говорит Герман. — Тогда я понимаю, что они начинают принимать правильные решения».

Большинство людей, которые приходят к Герману, рассказывают одну и ту же банальную историю. Однажды им приходит по почте предложение об открытии кредитной карты. (Компании, предоставляющие кредитные карты, разослали в 2007 году 5,3 миллиарда предложений, то есть каждый совершеннолетний американец получил в среднем 15 таких писем.) Карта кажется очень выгодной. Крупным шрифтом письмо рекламирует низкую ознакомительную ставку, а также что-нибудь вроде возврата части потраченных денег, бесплатных авиамиль или билетов в кино. И вот человек решает завести себе такую карту. Он заполняет заявление на одной страничке и через несколько недель получает по почте новенькую кредитку. Сначала он не слишком часто ее использует. Затем однажды он забывает снять наличные, так что он использует новую карточку, чтобы расплатиться за еду в супермаркете. Или, может быть, ломается холодильник, и ему нужна небольшая помощь при покупке нового. Первые несколько месяцев ему всегда удается полностью расплатиться по счету. «Практически никто не заводит себе кредитку с мыслью «Я буду использовать ее, чтобы покупать то, что мне не по карману», — говорит Герман. — Но обычно это длится недолго».

Согласно Герману, главная проблема кредиток — причина, по которой ему так нравится резать их на куски — состоит в том, что они заставляют людей принимать глупые финансовые решения. С ними противостоять соблазнам сложнее, и люди тратят деньги, которых у них нет. «Я видел, как это происходило с самыми разумными людьми, — говорит Герман. — Я смотрю на их счет по кредитке и вижу, что они оставили в универмаге пятьдесят долларов. Я спрашиваю их, что они купили. Они отвечают: «Пару ботинок, но, Герман, на них же была такая скидка». Или они говорят мне, что купили очередную пару джинсов, но они были со скидкой 50 %.

Предожение казалось таким выгодным, что грех было им не воспользоваться. Это объяснение всегда вызывает у меня смех. Затем я заставляю их сложить все проценты, которые им придется заплатить за эти джинсы или пару ботинок. Для многих людей это будет около 25 % в месяц. И знаете, это предложение перестает казаться таким уж выгодным».

Эти люди не отрицают происходящее. Они знают, что у них серьезные проблемы с долгами и что они платят по ним большие проценты. Именно поэтому они обращаются к финансовому консультанту. Но, несмотря на это, они все равно покупают джинсы и ботинки на распродаже. Герману эта проблема прекрасно известна: «Я всегда спрашиваю их: «Вы бы купили этот предмет, если бы пришлось платить наличными? Если бы пришлось идти к банкомату, почувствовать деньги в своих руках, а потом протянуть их кассиру?» Чаще всего они ненадолго задумываются, а затем говорят «нет»».

Наблюдения Германа фиксируют очень важную особенность кредитных карт. То обстоятельство, что они сделаны из пластика, полностью меняет нашу модель трат, видоизменяя расчеты, лежащие в основе наших финансовых решений. Когда мы покупаем что-то за наличные, покупка включает в себя реальную потерю — наш кошелек в буквальном смысле становится легче. Эксперименты по нейровизуализации свидетельствуют о том, что оплата с помощью кредитки на самом деле уменьшает активность в островке Рейля — участке мозга, связанном с негативными чувствами. Как говорит Джордж Ловенштейн, нейроэкономист из Университета Карнеги-Меллона, «природа кредитных карт гарантирует, что ваш мозг не будет испытывать боли при оплате». Трата денег не ощущается как что-то неприятное, так что вы тратите еще больше.

Рассмотрим такой эксперимент: Драцен Прелек и Дункан Симстер, два профессора бизнеса из Массачусетского технологического института, организовали реальный закрытый аукцион, на котором продавали билеты на матч «Бостон Селтикс». Половина участников была предупреждена о том, что им придется расплачиваться наличными, другой половине сказали, что они будут платить кредитными картами. По окончании аукциона Прелек и Симстер подсчитали средние ставки для обеих групп. Вы хорошо сидите? Средняя предлагаемая цена по кредитной карте была вдвое выше предлагаемой цены наличными! Используя карты Visa и MasterCard, люди предлагали гораздо более безрассудные цены. Они не чувствовали необходимости сдерживать свои расходы, так что в результате тратили гораздо больше, чем могли себе позволить.

Вот что произошло с американским потребителем за последние несколько десятилетий. Статистика безрадостна: у средней семьи в настоящее время больше девяти тысяч долларов долгов по кредитным картам и в среднем по восемь с половиной кредиток на человека. (Более 115 миллионов американцев из месяца в месяц сохраняют задолженность по своим кредитным картам.) В 2006 году потребители только на пени по своим кредиткам потратили больше семнадцати миллиардов долларов. С 2002 года американцы демонстрируют отрицательную скорость накопления, а это значит, мы тратим больше, чем зарабатываем. Федеральная резервная система недавно сделала вывод, что эта отрицательная скорость накопления во многом является следствием долгов по кредитным картам. На выплату процентов уходит столько денег, что мы не можем откладывать на пенсию.

На первый взгляд такое поведение лишено смысла. Учитывая завышенные процентные ставки большинства компаний, обслуживающих кредитные карты (в среднем — от 25 %), рациональный потребитель должен был бы уходить в долг по кредитке лишь в самом крайнем случае. Выплата

процентов — дорогое удовольствие. И тем не менее долги по кредитным картам являются такой же составляющей американской жизни, как яблочные пироги. «Люди, у которых есть долги по кредиткам, — это те же люди, которые готовы проехать лишнюю милю, чтобы сэкономить пару центов на галлоне бензина, — говорит Герман. — Это те же самые люди, что собирают скидочные купоны и ищут места, где купить нужную вещь подешевле. Многие из них по большей части хорошо распоряжаются своими деньгами. Но затем они приносят мне свой счет по кредитке и говорят: «Я не понимаю, что произошло. Я не знаю, каким образом я сумел потратить все деньги».

Проблема с кредитными картами состоит в том, что они паразитируют на опасном недостатке нашего мозга. Этот дефект связан с нашими эмоциями, которые склонны оценивать немедленную выгоду (например, новую пару ботинок) непропорционально высоко по сравнению с будущими проблемами (высокими процентными ставками). Наши чувства взволнованы перспективой немедленного вознаграждения, но они не очень-то способны разобраться с долгосрочными финансовыми последствиями такого решения. Эмоциональный мозг просто не понимает таких вещей, как процентные ставки, выплата долга или расходы по кредиту. В результате такие области мозга, как островок Рейля, не реагируют на операции, в которых задействованы Visa или MasterCard. Не встречая серьезного сопротивления, импульсивное желание заставляет нас проводить карточку через считывающее устройство и покупать все, что захотим. А как заплатить за все это, мы придумаем позже.

Этот тип недальновидных решений не представляет опасности только для людей, у которых в бумажнике слишком много кредитных карт. За последние годы Герман заметил, что в районе возникла новая беда — субстандартная ипотека. «Я до сих пор помню первую субстандартную ипотеку, которой занимался, — рассказывает он. — Я тогда подумал: «Какая паршивая сделка. Люди только что купили дом, который им не по карману, и сами об этом еще не знают». И тогда я понял, что в будущем столкнусь с множеством таких займов».

Самый распространенный тип субстандарной ипотеки, с которым имеет дело Герман, — заем 2/28 с низкой фиксированной процентной ставкой на первые два года и гораздо более высокой и плавающей на протяжении следующих двадцати восьми лет. Другими словами, заем действует по той же схеме, что и кредитная карта: он позволяет людям покупать дома, сначала практически ничего не платя, а затем в отдаленном будущем бьет по заемщикам высокими процентными ставками. К тому времени как рынок недвижимости рухнул летом 2007 года, субстандартные займы, такие как 2/28, составляли почти 20 % всех ипотек. (Их доля в бедных районах, таких как Бронкс, была гораздо выше — к категории субстандартных относилось более 6о% всех ипотек.) К сожалению, цена этого займа сильно завышена. Структура займа повышает вероятность того, что субстандартные заемщики не выполнят своих обязательств, в пять раз по сравнению с любыми другими заемщиками. Как только процентные ставки начинают расти — а это происходит всегда, — многие люди оказываются неспособны ежемесячно выплачивать ипотеку. К концу 2007 года 93 % случаев отчуждения имущества приходились на займы с плавающими процентными ставками, в которые незадолго до этого были внесены изменения. «Когда я помогаю людям с ипотекой, — говорит Герман, — я никогда не спрашиваю их о доме. Потому что тогда они начинают рассказывать, какой он красивый и как лишняя комната пригодится их детям. Но на самом деле в этот момент за них говорит их искушение. Я делаю так, чтобы мы занялись цифрами, обращая

особое внимание на процентные выплаты в будущем, после изменения ставок». Хотя займы 2/28 соблазняют потребителей низкими первоначальными платежами, затем эта приманка оказывается ужасно дорогой. На самом деле субстандартные займы кажутся соблазнительными даже людям, чья кредитная история позволяет им взять обыкновенные кредиты на гораздо более выгодных условиях. В пиковый момент бума на рынке недвижимости 55 % всех ипотек 2/28 были проданы домовладельцам, которые могли получить стандартный ипотечный кредит. Хотя стандартная ипотека в перспективе сэкономила бы им много денег, эти люди просто не могли сопротивляться соблазну низких первоначальных платежей. Их чувства обманом заставили их принять неверные финансовые решения.

Широкое распространение кредитных карт и субстандартных займов выявляет иррациональность человеческого рода. Даже когда люди ориентируются на долгосрочные цели, такие как пенсионные сбережения, их сбивают с толку мимолетные соблазны. Импульсивные эмоции заставляют нас покупать то, что мы не можем себе позволить. Как, наверное, сказал бы Платон, лошади тянут возницу против его воли.

Понимание схемы работы соблазна — одна из практических целей, которые ставят перед собой ученые, изучающие механизмы принятия решений. Джонатан Коэн, нейробиолог из Принстона, добился в этой области некоторого прогресса. Она начал выявлять особые участки мозга, ответственные за тяготение к кредитным картам и субстандартным кредитам. Во время одного из его последних экспериментов человека помещали в функциональный магнитно-резонансный томограф и заставляли его выбирать между небольшим подарочным сертификатом с сайта Amazon.com, который он мог получить немедленно, или чуть более крупным сертификатом, который ему пришлось бы ждать от двух до четырех недель. Коэн обнаружил, что эти два варианта активизировали две совершенно разные нейронные системы. Когда испытуемый думал о получении подарочного сертификата в будущем, области мозга, связанные с рациональным планированием, — такие как префронтальная кора — были более активны. Эти участки коры заставляют человека быть терпеливым и подождать несколько лишних недель ради большей выгоды в будущем.

Однако когда он начинал думать о том, чтобы получить подарочный сертификат сразу же, активизировались области мозга, связанные с эмоциями, — такие как дофаминовая система среднего мозга и прилежащее ядро. Именно эти клетки советуют человеку брать ипотеку, которую он не может себе позволить, или увеличивать долг по кредитке, когда он должен откладывать деньги на старость. Все эти клетки хотят награды, причем немедленно.

Меняя суммы предлагаемых денег, Коэн и его соавторы могли следить за тем, как разворачивается ожесточенная нейронная борьба. Они наблюдали за яростным спором между рассудком и чувством, которые тянули разум в противоположные стороны. Окончательное решение — отложить на будущее или удовлетворить свои желания в настоящем — определялось тем, какая область мозга демонстрировала большее возбуждение. Люди, которые не были в состоянии ждать более крупных подарочных сертификатов, — а таких было большинство, — поддавались на провокацию собственных чувств. Избыток эмоций означал большую импульсивность. (Это также помогает объяснить, почему мужчины, когда им показывают откровенные изображения привлекательных женщин, которые ученые называют «репродуктивно показательными стимулами», становятся еще более импульсивными: фотографии активируют их эмоциональные циклы.) Однако испытуемые, которые решали подождать и получить более крупный подарочный сертификат с Amazon.com позже, демонстрировали повышенную активность в префронтальной коре головного мозга: они все просчитали и выбрали «рациональный» вариант.

Это открытие имело важные результаты. Прежде всего, оно обнаружило нейронный источник многих финансовых ошибок. Когда мы теряем самообладание и устремлсяемся в погоню за наградой, которую не можем себе позволить, это происходит из-за того, что рациональный мозг проиграл в нейронной борьбе. Дэвид Лейбсон, экономист из Гарварда и соавтор статьи, посвященной эксперименту с денежным вознаграждением, отмечает: «Наш эмоциональный мозг хочет исчерпать кредит по кредитной карте, заказать десерт и закурить. Когда он видит что-то, чего он хочет, ему сложно ждать получения этой вещи». Корпорации научились извлекать выгоду из этого лимбического нетерпения. Возьмите, к примеру, завлекательные процентные ставки из предложений об открытии кредитных карт. Для того чтобы привлечь новых клиентов, кредиторы обычно рекламируют свои низкие ознакомительные ставки. Эти соблазнительные предложения перестают действовать уже через несколько месяцев, оставляя клиентов с огромными долгами по картам и с высокими процентными ставками. Плохая новость состоит в том, что эмоциональный мозг регулярно вводится в заблуждение подобной заманчивой (но с финансовой точки зрения идиотской) рекламой. «Я всегда советую клиентам читать только то, что написано мелким шрифтом, — говорит Герман. — Чем крупнее шрифт, тем менее важно то, что им написано».

К сожалению, большинство людей не следуют совету Германа. Лоуренс Осубел, экономист из Мэрилендского университета, изучил реакцию потребителей на две различные рекламные кампании, использованные двумя реально существующими банками, выпускающими кредитные карты.

Первая карта предлагала завлекательную процентную ставку 4,9 % на первые полгода, за которой следовали пожизненные 16 %. У второй карты завлекательная процентная ставка была несколько выше (6,9 %), а пожизненная — значительно ниже (14 %). Если бы потребители мыслили рационально, они бы всегда выбирали карту с более низкой пожизненной процентной ставкой, так как именно она будет применяться к большинству их долгов. Конечно, этого не происходило. Осубел обнаружил, что предложение с завлекательной процентной ставкой 4,9 % принималось потребителями почти в три раза чаще, чем второе. В долгосрочной перспективе такое нетерпение приводит к значительно более высоким процентным выплатам.

Когда люди предпочитают кредитную карту с невыгодным планом, выбирают ипотеку 2/28 или не могут отложить деньги на пенсию, они ведут себя точно так же, как участники эксперимента, выбравшие не тот подарочный сертификат с сайта Amazon. сот. Так как эмоциональные части нашего мозга постоянно недооценивают будущее — жизнь коротка, и мы хотим получить удовольствие сейчас, — все мы тратим слишком много сегодня, давая себе слово начать экономить завтра (или послезавтра, или через два дня). Нейроэкономист Джордж Ловенштейн считает, что понимание ошибок эмоционального мозга поможет высокопоставленным лицам в разработке стратегий, поощряющих людей принимать хорошие решения. «Наши эмоции похожи на компьютерные программы, которые были разработаны для решения важных повторяющихся проблем в далеком прошлом, — говорит он. — И потому они далеко не всегда хорошо приспособлены для решений, которые мы принимаем сегодня. Важно знать, как наши эмоции сбивают нас с пути, чтобы найти способы компенсировать эти недостатки».

Некоторые экономисты уже работают над этим. Они используют данные нейровизуализации для поддержки новой политической философии, известной как асимметричный патернализм. За этим модным названием скрывается простая идея — создание методик и стимулов, помогающих людям одерживать победу над своими иррациональными порывами и принимать лучшие, более разумные решения. Шломо Бенарци и Ричард Талер, к примеру, создали такой пенсионный план, который учитывает нашу иррациональность. Их план, называющийся Save More Tomorrow («Отложи больше завтра»), аккуратно обходит лимбическую систему. Вместо того чтобы спрашивать людей, хотят ли они начать откладывать деньги прямо сейчас, — а это является стандартным приемом любого пенсионного плана, — компании, входящие в программу Save More Tomorrow, спрашивают своих сотрудников, хотят ли они присоединиться к планам накопления сбережений, которые начнут действовать через несколько месяцев. Так как это предложение позволяет людям принимать решения о будущем, не думая о возможных потерях в настоящем, оно благополучно минует подверженный импульсам эмоциональный мозг. (Это похоже на ситуацию, когда человека спрашивают, хочет ли он подарочный сертификат с Amazon.com на 10 долларов через год или на 11 долларов через год и одну неделю. В этом случае практически все выбирают рациональный вариант — большую сумму.) Предварительные данные по этой программе показали ее колоссальный успех: спустя три года средняя норма сбережений выросла с 3,5 % до 13,6 %.

Германа устраивает даже более простое решение. «Мой первый совет всегда один и тот же, — рассказывает он. — Порежьте чертовы карточки. Или вморозьте их в глыбу льда в морозильнике. Научитесь платить наличными». Герман знает по опыту, что, не избавившись от кредиток, люди не смогут разумно планировать свои расходы: «Я встречал людей, погрязших в долгах по уши, и все равно каждый раз, когда им предоставлялась возможность заплатить карточкой, они были готовы вновь и вновь принимать безответственные решения». Мозгу сложно предпочесть выгоду, которую он получит в перспективе, немедленной награде — для принятия такого решения необходимо когнитивное усилие, — поэтому так важно избавиться от всего, что затрудняет этот выбор, — например, от кредитных карт. «Все знают об искушениях, — говорит Герман. — Все хотят новую пару туфель или большой дом. Но иногда нужно говорить себе «нет»». Он пытается процитировать знаменитую песню группы Rolling Stones, но не может точно вспомнить слова. Смысл припева прост: мы не всегда можем получить то, чего хотим, но иногда не получить это — именно то, что нам нужно[18].


Глава 4 Применения разума


Лето 1949 года в Монтане выдалось долгим и засушливым, поросшие травой холмы готовы были воспламениться от любой искры. В полдень 5 августа — рекордно жаркого дня в этой области — удар молнии вызвал пожар. На борьбу с огнем была отправлена бригада пожарных парашютистов. Вэг Додж, опытный пожарный с девятилетним опытом работы в бригаде, возглавлял операцию. Когда пожарные вылетали из Мизулы на С-47, военном транспортном самолете, оставшемся со Второй мировой войны, им сказали, что они летят на небольшой пожар — горит всего несколько акров в каньоне Мэнн-Галч. Приблизившись к месту возгорания, пожарные издалека увидели дым. Горячий ветер нес его по небу.

Мэнн-Галч — место геологических противоречий. Скалистые горы встречаются здесь с Великими равнинами, сосновый лес уступает место прерии, а крутые обрывы переходят в степь Среднего Запада. Длина ущелья немногим больше трех миль, но именно оно служит границей между двумя этими разными рельефами.

Пожар начался на стороне Скалистых гор, на западном краю ущелья. Ко времени прибытия пожарных пламя уже вышло из-под контроля. Выгорели все окружающие холмы, от сосен остались лишь обугленные остовы. Додж перевел своих

людей на травянистую сторону ущелья и велел им идти вниз по склону, к спокойным водам Миссури. Додж не доверял пламени: он хотел быть ближе к воде, понимая, что этот пожар может стать верховым.

Верховые пожары случаются, когда огонь становится таким высоким, что достигает верхних веток деревьев. Когда это происходит, огонь перестает справляться с избытком топлива. Горячая зола начинает кружиться в воздухе, распространяя огонь по степи. Пожарники шутят, что единственный способ справиться с верховым огнем — изо всех сил молить о дожде. Норман Маклин в своем классическом рассказе «Юноши и огонь» описывает, каково оказаться вблизи такого пожара:


Звук такой, будто поезд на всех парах выезжает из-за поворота. Он достигает невероятной пронзительности, и команда перестает понимать, что командир пытается сделать для их спасения. Иногда, когда лес редеет, огонь звучит так, словно поезд, дребезжа, едет по мосту. Иногда, когда пламя пробегает поляну, его гул затихает, как будто поезд уходит в тоннель. Но когда горящие шишки начинают кружить в воздухе и падать на другой стороне поляны, пожар снова похож на поезд, вырывающийся из тоннеля и извергающий черный непрогоревший дым. Непрогоревший дым поднимается все выше, пока не соединяется с кислородом, после чего над облаком дыма в небе вспыхивают огромные языки огня. Новый [неопытный] пожарник, видя, как черный дым поднимается от земли, а затем высоко в небе превращается в пламя, думает, что законы природы пошли прахом.


Додж посмотрел на сухую траву и сухие сосновые иголки. Он чувствовал дуновение горячего ветра и жар солнца. Условия, в которых они оказались, внушали ему страх. К тому же у пожарных не было карты местности. В довершение всего они остались без радиосвязи, поскольку парашют у радиостанции не раскрылся, и радиопередатчик разбился о камни. Маленькая группа пожарных осталась один на один с пожаром, от которого их отделяли только река да густые заросли желтых сосен и дугласовых пихт. Так что пожарные сложили снаряжение на землю и наблюдали за пламенем через ущелье. Когда ветер разгонял дым, что изредка случалось, они могли видеть, как в центре очага возгорания языки пламени перескакивают с одного дерева на другое.

Было пять часов вечера — опасное время для борьбы с лесными пожарами, потому что вечерний ветер нередко меняет направление самым непредсказуемым образом. Ветер гнал пламя вверх по каньону, прочь от реки. Но затем неожиданно его направление изменилось. Додж увидел, что в воздухе закружилась зола. Языки пламени задрожали и качнулись. А затем огонь перескочил через ущелье и поджег траву на их стороне.

Вот тогда-то ветер и задул вверх. Неистовые порывы погнали пламя по ущелью, прямо на людей. Доджу оставалось только стоять и смотреть, как перед ним разверзается огненный ад. Стена огня двести футов высотой и триста футов глубиной надвигалась на них. За считаные секунды пламя начало пожирать траву на склоне. Огонь приближался к пожарным со скоростью тридцать миль в час, уничтожая все на своем пути. В центре пожара температура превышала две тысячи градусов по Фаренгейту — достаточно горячо для того, чтобы расплавить камень.

Додж крикнул своим ребятам, чтобы они отступали. Бежать к реке было поздно — путь им преградил огонь. Мужчины оставили свое снаряжение, весящее по пятьдесят фунтов, и бросились вверх по ужасно крутому склону каньона, пытаясь добраться до вершины и спастись от огня. Так как жар нарастал, огонь, возникший в плоской степи, достигнув склона, увеличил скорость. На склоне, идущем под углом 50 градусов, огонь обычно распространяется в девять раз быстрее, чем на ровной местности. Крутизна склонов Мэнн-Галч равняется 76 градусам.

Когда огонь только перекинулся на их сторону, у Доджа и его команды была фора в двести ярдов. Но уже через несколько минут бегства Додж почувствовал, что его спину обдает сильный жар. Он оглянулся и увидел, что огонь теперь отстает от них меньше чем на пятьдесят ярдов и продолжает приближаться. Из воздуха стал уходить кислород. Огонь всасывал сухой ветер. Тогда Додж понял, что им не обогнать пламя. Склон был слишком крут, а огонь — слишком проворен.

В это мгновение Додж остановился. Он стоял не шевелясь, пока огонь стремительно приближался к нему. Затем он начал кричать своим людям, чтобы они последовали его примеру. Он знал, что они бегут навстречу смерти и что меньше чем через тридцать секунд огонь настигнет их, как товарный поезд, у которого отказали тормоза. Но никто не остановился. Возможно, пожарные просто не расслышали Доджа сквозь оглушительный рев пламени. Или, может быть, они не смогли смириться с мыслью об остановке. При встрече с разрушительным огнем самое естественное желание — убежать. А Додж призывал их остановиться.

Но Додж вовсе не решил покончить с собой. В порыве отчаянного вдохновения он придумал план спасения. Он быстро зажег спичку и поджег землю перед собой. Он смотрел, как язычки пламени побежали от него вверх по склону ущелья. Затем Додж встал на золу, оставшуюся от этого небольшого возгорания, оказавшись таким образом в центре круга выжженной земли. Он лег на тлеющие угли, смочил носовой платок водой из фляжки и прижал его ко рту. Зажмурившись, он попытался вдохнуть тот небольшой запас кислорода, который еще оставался у земли. А потом приготовился встретить огонь. Через несколько ужасных минут Додж восстал из пепла практически невредимым.

В пожаре в Мэнн-Галч погибли тринадцать пожарных. Кроме Доджа только двум членам команды удалось спастись — они нашли небольшую расщелину в каменистом склоне. Как и предвидел Додж, убежать от огня было практически невозможно. Белые кресты до сих пор отмечают места, где умерли пожарные, — ни одному из них не удалось достичь края ущелья.


1

Способ, которым Додж спасся от огня, теперь является признанной противопожарной практикой. Она спасла жизни несметного числа пожарных, столкнувшихся со стремительно распространяющимся огнем. Однако в тот момент план Доджа казался настоящим безумием. Пожарные думали только о том, как бы убежать от языков пламени, а их командир в это время разжигал новый костер. Спасшийся от пламени Роберт Сэлли, служивший тогда в парашютной бригаде первый год, потом рассказал, что подумал: «Додж спятил, у него крыша съехала».

Но Додж был в абсолютно здравом уме. В той чрезвычайно сложной ситуации он сумел принять очень разумное решение. Вопрос, который интересует нас, — как он это сделал? Что позволило ему не поддаться желанию убежать? Почему он не последовал за остальной частью своей команды вверх по склону ущелья? Отчасти дело в опыте. Большинство пожарных-парашютистов были совсем еще мальчишками, решившими подработать летом. Они выезжали всего на несколько пожаров и никогда не видели такого, как этот. А у Доджа был многолетний опыт работы в парашютной бригаде, он знал, на что способны степные пожары. Как только огонь перекинулся через ущелье, Додж понял, что рано или поздно жадные языки пламени их догонят. Склоны были слишком круты, ветер слишком силен, а трава — слишком суха, так что огонь неизбежно оказался бы на вершине раньше них. Кроме того, даже если бы пожарникам и удалось добежать до верха, они все равно были бы в ловушке. На вершине росла высокая сухая трава, на которой никогда не паслись стада. Она бы сгорела мгновенно.

Доджа, должно быть, на мгновение охватил неописуемый страх: он понимал, что отступать некуда, видел, что его люди бегут навстречу смерти и что стена огня поглотит их всех. Но Доджа спас не его страх. На самом деле всепоглощающий ужас ситуации был частью проблемы. После того как огонь пошел вверх по склону, все пожарные могли думать лишь о том, как бы добраться до края ущелья, хотя до него было заведомо слишком далеко. Уолтер Рамзи, пожарный, работавший в бригаде только первый год, позже подробно описал те мысли, которые пронеслись в его голове, когда он увидел, что Додж остановился и достал спички. «Помню, мне подумалось, что это очень хорошая идея, — рассказывал Рамзи. — Вот только не помню, почему мне так показалось… Я думал только о крае ущелья — сумею ли добраться до него. Мне казалось, там я буду в безопасности». Говорят, что Уильям Хеллман, заместитель командира, посмотрел на то, что делал Додж, и сказал: «К черту, я пошел выбираться отсюда». (Хелман сумел добраться до края, он был единственным, кому это удалось, но на следующий день он скончался от ожогов третьей степени, покрывавших все его тело.) Остальные поступили точно так же. Когда во время расследования Доджа спросили, почему никто из пожарных не выполнил его приказа остановиться, он только покачал головой. «Они, казалось, вообще не обратили на меня внимания, — сказал он. — Вот этого я не мог понять. Казалось, у них у всех был какой-то общий план — все бросились в одну сторону… Они во что бы то ни стало хотели добраться до вершины».

Подчиненных Доджа охватила паника. А паника мешает человеку нормально думать. Она сводит восприятие к наиболее важным фактам, самым базовым инстинктам. Это значит, что, когда человека преследует огонь, он может думать только о том, как бы от него убежать.

Такое явление называется сужением восприятия. В одном исследовании людей по очереди помещали в барокамеру и говорили им, что давление будет медленно расти, пока не будет соответствовать погружению на шестьдесят футов. В барокамере испытуемого просили выполнить два простых задания на зрительное восприятие. В одном из заданий ему нужно было реагировать на мигающие огоньки в центре поля зрения, во втором — на мигающие огоньки, находившиеся в поле его периферического зрения. Как и ожидалось, каждый испытуемый, находясь в барокамере, проявил все стандартные признаки паники — учащенный пульс, повышенное кровяное давление и выброс адреналина. Эти симптомы существенно влияли на действия испытуемых. Хотя люди в барокамере справились с заданием на центральное поле зрения не хуже, чем участники из контрольной группы, они пропускали сигналы на периферии зрения в два раза чаще. Их картина мира в буквальном смысле сузилась.

Трагедия в ущелье Мэнн-Галч помогает понять очень важную вещь о нашем мышлении. Додж выжил в пожаре, потому что смог отбросить в сторону свои эмоции. Как только он понял, что страх перестал быть ему полезным — он велел Доджу бежать, но бежать было некуда, — Додж сумел противостоять примитивным порывам. Вместо этого он обратился к своему рациональному интеллекту, ведь только он способен на взвешенное и креативное мышление. В то время как автоматические эмоции сосредоточены на наиболее актуальных переменных, рациональный мозг может расширить круг возможностей. Нейробиолог Джозеф Леду говорит: «Преимущество [эмоционального мозга] состоит в том, что, поначалу позволяя эволюции думать за нас, мы по сути выигрываем время, которое необходимо нам для того, чтобы проанализировать сложившуюся ситуацию и поступить наиболее разумным образом». Так что Додж перестал бежать. Чтобы выжить в огне, ему нужно было подумать.

Дальше Додж полностью положился на ту часть мозга, которую он мог контролировать. Посреди всеобщей паники он смог найти новое решение, казалось бы, неразрешимой проблемы. Не существовало никакой стандартной схемы, которой он мог бы воспользоваться, — до него никто и никогда не делал ничего подобного, но Додж смог найти путь к спасению. За долю секунды он понял, что можно развести свой собственный огонь и что этот огонь, возможно, даст ему хоть какую-то защиту в виде выжженной земли. «Это просто показалось мне очень логичным, — рассказывал Додж. Он не знал, сработает ли этот метод, — он думал, что может задохнуться, — но это все равно казалось лучше, чем бежать. Так что Додж определил направление ветра и поджег степные сорняки прямо перед собой. Они вспыхнули как бумага. Высохшие деревья вокруг превратились в золу. Он создал противопожарную перегородку из огня.

Такой вид мышления локализован в префронтальном отделе коры головного мозга, самом внешнем слое лобных долей[19]. Вплотную прилегающий к лобным костям, пре-фронтальный отдел коры пережил существенное увеличение человеческого мозга. Если вы сравните кору головного мозга современного человека с корой любого другого примата или даже некоторых наших предков гоминидов, то самым явным анатомическим различием будет эта выпуклость спереди. У неандертальца, к примеру, мозг был немного больше, чем у homo sapiens. Однако префронтальный отдел коры у него все равно был как у шимпанзе. В результате неандертальцы были лишены одной из важнейших способностей человеческого мозга — умения рационально мыслить.

Понятие рациональность очень сложно объяснить — у него длинная и запутанная история, — но обычно оно используется для описания определенного образа мышления. Платон связывал рациональность с использованием логики, которая, по его мнению, позволяла людям мыслить подобно богам. Современная экономика усовершенствовала эту древнюю мысль, превратив ее в теорию рационального выбора, которая предполагает, что люди принимают решения, умножая вероятность получения желаемого на количество удовольствия (пользу), которое оно им принесет. Это разумное общее правило позволяет всем нам максимально увеличивать свое счастье, а именно это всегда должны делать рациональные существа.

Конечно, наш мозг — не полностью рациональный механизм. Мы не вычисляем потенциальную выгоду в супермаркете, не делаем математических выкладок, играя в футбол, и не ведем себя подобно умозрительным персонажам из учебников по экономике. Платоновский возница часто уступает своим эмоциональным лошадям. Тем не менее в мозгу есть сеть рациональных частей, сосредоточенная в префронталь-ном отделе коры. Если бы не эти необычные наросты серого и белого вещества, мы бы не могли даже вообразить себе рациональность, не говоря уж о том, чтобы вести себя в соответствии с ее рекомендациями.

Префронтальная кора головного мозга не всегда пользовалась столь хорошей репутацией. Когда ученые в XIX веке только начали анатомировать мозг, они пришли к выводу, что лобные доли — просто бесполезные, ненужные складки ткани. В отличие от других корковых отделов, ответственных за такие особые задачи, как управление телом или речь, префронтальная кора, казалось, не делала ничего. Она была мозговым аппендиксом. В 1920-е годы врачи начали экспериментировать с лоботомией лобных долей — это была жестокая операция, в ходе которой префронтальная кора отделялась от остального мозга. Подобное хирургическое вмешательство считалось показанным для лечения самых разных заболеваний — от эпилепсии до шизофрении. Поскольку лобные доли, казалось, не выполняют никаких специфических функций, медики сочли, что смогут таким образом установить, что же происходит, когда связь между ними и остальным мозгом оказывается прервана[20]. (Изначально на применение этого хирургического метода врачей подвигло упоминание об одном «удачном» случае лоботомии у шимпанзе, в результате которой «у животного снизилась агрессивность».) Процедура стремительно набирала популярность. Между 1939 и 1951 годами «хирургическому лечению» были подвергнуты более восемнадцати тысяч пациентов в американских психиатрических лечебницах и тюрьмах. В 1949 году психолог Уолтер Хесс и невропатолог Антониу Эгаш были удостоены Нобелевской премии за изобретение этого метода.

Хотя лоботомия снижала симптомы некоторых психических расстройств — так, шизофреники меньше страдали от приступов параноидального бреда, — лечению сопутствовал широкий спектр ужасных побочных эффектов. От двух до шести процентов пациентов умирали на операционном столе. Выжившие сильно отличались от себя прежних. Некоторые погружались в ступор, полностью переставая интересоваться всем происходящим вокруг. Другие теряли способность говорить. (Это, например, произошло с Розмари Кеннеди, сестрой президента Джона Ф. Кеннеди. Ей сделали лоботомию в качестве лечения от «ажитированной депрессии». После операции она могла произнести лишь несколько слов.) Подавляющее большинство пациентов, перенесших лоботомию, страдали от проблем с кратковременной памятью и были неспособны контролировать свои порывы.

Лоботомия лобной доли была грубой процедурой. Наносимые в процессе повреждения были случайными и непредсказуемыми. Хотя врачи старались разрезать лишь соединения с префронтальной корой, на самом деле они не знали, что именно они режут. Однако за последние несколько десятилетий неврологи изучили эту область мозга с большой точностью. Теперь они знают, что конкретно происходит при повреждении префронтальной коры.

Рассмотрим случай Мэри Джексон, умной и целеустремленной девятнадцатилетней девушки с блестящим будущим. Хотя она выросла в трущобах, Мэри получила полную стипендию в одном из самых престижных американских университетов. Она специализировалась на истории, но хотела пойти в медицинский институт, надеясь однажды стать педиатром и открыть больницу в своем родном районе. Ее парень Том учился в колледже, расположенном неподалеку, и они собирались пожениться после того, как Мэри окончит мединститут.

Но летом после второго курса жизнь Мэри начала разваливаться на части. Первым это заметил Том. Раньше Мэри никогда не употребляла алкоголь — ее родители были строгими баптистами, — а тут неожиданно превратилась в завсегдатая баров и клубов. Она стала вступать в случайные связи, а также принимать крэк и кокаин. Она перестала общаться со старыми друзьями, не ходила в церковь и разорвала отношения с Томом. Никто не знал, что на нее нашло.

Когда Мэри вернулась в институт, ее оценки стали ухудшаться. Она перестала ходить на занятия. Ее результаты за семестр были удручающими: три двойки и одна тройка. Научный руководитель предупредил Мэри, что она может потерять стипендию, и посоветовал обратиться с психиатру. Но Мэри не последовала его совету и продолжала проводить большую часть ночей в местном баре.

Позже весной у Мэри поднялась температура и начался отрывистый и сухой кашель. Сначала она решила, что это последствия слишком частых тусовок, но болезнь не проходила. Она обратилась в студенческий медицинский центр, где ей поставили диагноз — пневмония. Но даже после внутривенного введения антибиотиков и лечения кислородом температура не спала. Иммунитет Мэри, похоже, был подорван. Врачи назначили ей дополнительные анализы крови. Тогда Мэри и узнала, что она ВИЧ-инфицирована.

У Мэри сразу началась истерика. Она сказала врачу, что не понимает собственного поведения. До прошлого лета она никогда не испытывала желания принимать наркотики, спать с кем попало или прогуливать занятия. Она была полностью сосредоточена на своих долгосрочных целях — поступить в мединститут и выйти замуж за Тома. Но теперь она не могла контролировать свои порывы. Он не могла противостоять соблазнам. Она принимала одно безрассудное решение за другим.

Врач Мэри направил ее к Кеннету Хейлману — ныне известному неврологу в Университете Флориды. Хейлман начал с того, что провел с Мэри ряд простых психологических тестов: он попросил девушку запомнить несколько разных предметов, а затем отвлекал ее на тридцать секунд, заставляя считать в обратном порядке. Когда Хейлман спрашивал Мэри, помнит ли она перечисленные предметы, она смотрела на него непонимающим взглядом. Ее оперативная память исчезла. Когда Хейлман попытался предложить Мэри другой тест на проверку памяти, она пришла в ярость. Он спросил, всегда ли у нее был такой раздражительный характер. «Вплоть до прошлого года я сердилась очень редко, — ответила Мэри. — А теперь, по-моему, только то и делаю, что выхожу из себя».

Все эти неврологические симптомы — уменьшенный объем памяти, тенденция к саморазрушению, неуправляемые приступы гнева — говорили о том, что с префронтальной корой головного мозга Мэри что-то не в порядке.

Тогда Хейлман провел с Мэри вторую серию экспериментов: он положил перед ней расческу, но велел не трогать ее. Она сразу же начала расчесываться. Он положил перед ней ручку и лист бумаги, но попросил к ним не прикасаться. Она машинально начала писать. Однако, нацарапав несколько предложений, Мэри заскучала и начала искать новых развлечений. «Казалось, вместо того чтобы опираться на какие-либо внутренние цели, мотивировавшие ее поведение, — написал Хейлман в медицинском отчете, — она была полностью во власти внешних импульсов». Все, что Мэри видела, она трогала. Все, что она трогала, она хотела. Все, что она хотела, было ей необходимо.

Хейлман назначил Мэри магнитно-резонансную томографию. И тогда он увидел опухоль — большую массу, развивавшуюся из гипофиза и давившую на префронтальную кору головного мозга девушки. Она и была причиной ухудшения состояния Мэри. Из-за этого новообразования у нее возникла исполнительная дисфункция, неспособность следовать конкретным целям и задумываться над последствиями собственных действий. В результате Мэри могла руководствоваться лишь теми идеями, которые касались настоящего момента. Опухоль стерла некоторые необходимые особенности человеческого мозга — способность думать о возможных последствиях своих действий, строить планы на будущее и подавлять порывы.

«Это состояние очень распространено среди пациентов, у которых наблюдаются какие-то проблемы с лобными долями, — говорит Хейлман. — Они не могут сдерживать свои эмоции. Если они начинают сердиться, то просто ввязываются в драку. Даже если они знают, что драться плохо, — какое-то когнитивное знание у них все еще может оставаться, — это знание не так важно, как интенсивность того, что они чувствуют». Хейлман уверен, что в случае Мэри повреждения префронтальной коры означали, что рациональный мозг больше не мог регулировать или сдерживать ее иррациональные порывы. «Она знала, что такое поведение вредит ей самой, — говорит Хейлман. — Но все равно продолжала так поступать».

Трагическая история Мэри Джексон подчеркивает значимость префронтальной коры. Так как у нее не было этого особого участка мозга — он был поврежден опухолью, — она не

могла думать о чем-то отвлеченном и сопротивляться самым настоятельным порывам. Она не могла хранить информацию в кратковременной памяти и придерживаться своих долгосрочных планов. Если бы Мэри Джексон спасалась от пожара, она бы никогда не остановилась, чтобы зажечь спичку. Она бы продолжала бежать вперед[21].


2

Представьте себе, что играете в простую игру на деньги. Вам дали пятьдесят настоящих долларов и попросили выбрать один из двух вариантов. Первый — игра по принципу «все или ничего». Шансы известны заранее: с вероятностью 40 % вы сохраните все пятьдесят долларов, а с вероятностью 6о% потеряете все. Второй вариант более надежный — выбирая его, вы в любом случае останетесь с двадцатью долларами.

Какой вариант выбрали бы вы? Если вы похожи на большинство людей, вы бы взяли гарантированные деньги. Всегда лучше получить что-то, чем не получить совсем ничего, а двадцать долларов на дороге не валяются.

А теперь давайте снова сыграем в эту игру. Рискованный вариант не изменился: вы все равно можете сохранить все пятьдесят долларов с вероятностью 40 %. Однако второй вариант немного трансформировался: на этот раз вы с гарантией теряете тридцать долларов, вместо того чтобы получить двадцать.

Результат, конечно, остался тем же. Эти две игры идентичны. В обоих случаях вы уходите с двадцатью долларами из первоначальных пятидесяти. Однако разные описания очень влияют на поведение людей. Когда выбор сформулирован в терминах выигрыша двадцати долларов, только 42 % человек выбирают рискованный вариант. Но когда тот же выбор сформулирован в терминах потери тридцати долларов, 62 % людей решают рискнуть. Это человеческий недостаток известен как эффект фрейминга — он является побочным продуктом отвращения к потере, обсуждавшегося выше. Этот эффект помогает объяснить, почему люди с гораздо большей вероятностью купят мясо, на котором написано, что оно на 85 % постное, а не то, которое обозначено как содержащее 15 % жира. И почему вдвое больше пациентов решаются на операцию, после того как им говорят, что с вероятностью 8о% они выживут, чем когда им говорят, что существует двадцатипроцентная вероятность того, что они умрут.

Когда неврологи изучили мозг людей, играющих в эту игру, с помощью функционального магнитно-резонансного томографа, они увидели, что две эти разные по форме, но тождественные по сути формулировки активизируют разные области мозга. Они обнаружили, что тех людей, которые решали рискнуть, — тех, на чьи решения влияла перспектива потерять тридцать долларов, — вводила в заблуждение возбужденная мозжечковая миндалина, область мозга, которая при возбуждении вызывает негативные чувства. Когда человек думает о потере чего-то, мозжечковая миндалина автоматически активизируется. Вот почему люди так ненавидят потери.

Однако, когда ученые взглянули на мозг тех людей, на которых не повлияли разные формулировки, они обнаружили кое-что неожиданное. Мозжечковые миндалины этих «рациональных» людей тоже были возбуждены. Более того, их мозжечковые миндалины по большей части возбуждались так же легко, как и мозжечковые миндалины людей, чувствительных к эффекту фрейминга. «Мы обнаружили, что все демонстрировали наличие эмоциональных предубеждений, никто не был от них свободен», — говорит Бенедетто де Мартино, невролог, проводивший эксперимент. Даже те люди, которые сразу же поняли, что два разных описания идентичны, — раскусили эффект фрейминга, все равно испытывали прилив негативных эмоций, когда перед ними был фрейм потери.

Но что же тогда послужило причиной таких заметных различий в поведении? Если у всех испытуемых мозжечковая миндалина была активна, почему же тогда разные формулировки подействовали только на некоторых? Вот тут-то на сцену и выходит префронтальная кора головного мозга. К удивлению ученых, решения участников эксперимента в наибольшей степени предопределялись именно активностью префронтальной коры (а не мозжечковой миндалины). Когда в префронтальной коре наблюдалась большая активность, люди могли лучше сопротивляться эффекту фрейминга. Они могли проигнорировать свои иррациональные чувства и понять, что описания эквивалентны. Вместо того чтобы просто поверить своим мозжечковым миндалинам, они занимались арифметикой. В результате они принимали лучшие игровые решения. Согласно де Мартино, «более рациональные люди — не те, кто хуже воспринимает эмоции, а те, кто лучше ими управляет».

Как же мы управляем своими эмоциями? Ответ на удивление прост: мы управляем ими, думая о них. Префронтальная кора позволяет каждому из нас размышлять о собственном мышлении — эту способность психологи называют метапознанием. Мы знаем, когда мы сердимся: каждая эмоция включает в себя элемент самоанализа, дающий человеку шанс разобраться в том, почему он чувствует то, что чувствует. Если это конкретное чувство нецелесообразно — если мозжечковая миндалина просто реагирует, к примеру, на фрейм потери, — тогда его можно не учитывать. Префронтальная кора может намеренно проигнорировать эмоциональный мозг.

Это одна из основных идей Аристотеля. В «Никомахо-вой этике», пространном исследовании «добродетельного характера», Аристотель пришел к выводу, что ключ к добродетели заключается в том, чтобы научиться управлять своими страстями. В отличие от своего учителя Платона Аристотель понял, что рациональность не всегда находится в противоречии с эмоциями. Он считал, что бинарная психология Платона была чрезмерно упрощенной. Вместо этого Аристотель полагал, что одна из важнейших функций рациональной души — убедиться в том, что эмоции разумно используются в реальном мире. «Любой может разгневаться — это просто, — писал Аристотель. — Однако разгневаться на того, на кого нужно, до нужной степени, в нужное время, с правильной целью и правильным способом — это нелегко». Для этого нужно подумать.

Понять, как эта идея Аристотеля на самом деле работает в мозге человека, можно, в частности, изучив внутреннюю работу телевизионной фокус-группы. Практически каждая телепрограмма перед выходом в эфир проверяется на зрителях. Если проверка проводится как следует, она демонстрирует увлекательное взаимодействие между рассудком и эмоциями, интуицией и анализом. Другими словами, имитируется процесс, постоянно происходящий в голове человека.

Процедура устроена примерно так: людей, составляющих представительную выборку населения США, проводят в специально оборудованную комнату, которая выглядит как небольшой кинотеатр с удобными креслами и держателями для стаканов. (Большинство телевизионных фокус-групп происходит в Орландо и Лас-Вегасе, так как в этих городах много людей, приехавших из всех уголков страны). Каждому участнику выдается диск обратной связи, устройство размером примерно с пульт от телевизора, на котором расположены красный циферблат, несколько белых кнопок и небольшой светодиодный экран. Такие приборы впервые были использованы в конце 1930-х годов, когда Фрэнк Стэнтон, возглавлявший отдел исследования аудитории радиосети CBS, вместе с выдающимся социологом Полом Лазарсфельдом разработали «анализатор программ». Позднее, во время Второй мировой войны, метод CBS был усовершенствован американскими военными, проверявшими влияние военной пропаганды на население.

Современный диск обратной связи сделан так, чтобы быть как можно более простым в использовании — человек должен управляться с ним, не отводя глаз от экрана. Цифры на циферблате увеличиваются по часовой стрелке, как у регулятора громкости; чем больше цифра, тем позитивнее реакция на телепрограмму. Участников просят вращать диск всякий раз, когда их чувства меняются. Это дает посекундный отчет о внутренней реакции аудитории, которая отображается в виде линейного графа.

Хотя каждая телесеть полагается на реакцию фокус-групп — даже кабельные каналы, такие как НВО и CNN, проводят обширные исследования аудитории, — этот процесс не универсален. Провалы фокус-групп вошли в историю телеиндустрии: The Mary Taylor Moore Show, Hill Street Blues и Seinfeld — все это примеры известных передач, провалившихся на фокус-группах и тем не менее получивших большой коммерческий успех. (Seinfeld прошел проверку так плохо, что вместо начала сезона 1989 года его начали показывать в середине — в качестве замены другой передачи.) Как говорит Брайан Граден, программный директор MTV Networks, «количественные данные [подобные тем, что поступают с дисков обратной связи] сами по себе бесполезны. Нужно уметь задать этой информации правильные вопросы».

Проблема с фокус-группой состоит в том, что это грубый инструмент. Люди могут выражать свои чувства с помощью дисков, но они не могут объяснить свои чувства. Внезапные эмоции, записанные на дисках, являются не более чем внезапными эмоциями. На них накладываются все недостатки, свойственные эмоциональному мозгу. Участникам фокус-группы не понравился сериал Seinfeld, потому что им не понравился главный герой? Или потому что это был новый вид телевизионной комедии — в чистом виде ситком без какого бы то ни было сюжета? (Пилотная серия Seinfeld начинается с долгого обсуждения важности пуговиц.) В конце концов, одно из главных правил фокус-групп — люди обычно отдают предпочтение тому, что им знакомо. Новые программы, показывающие лучшие результаты в фокус-группах, обычно очень похожи на уже идущие популярные передачи. Например, после того как ситком «Друзья» телесети NBC стал очень популярен, другие телесети бросились создавать похожие продукты. Неожиданно появились многочисленные пилотные серии, рассказывающие о группе молодых людей чуть за двадцать, живущих вместе в городе. «Большинство этих сериалов показали себя очень хорошо на фокус-группах, — рассказал мне один телевизионный босс. — Они были не особо хороши, но напоминали аудитории о «Друзьях», которые им по-настоящему нравились». Ни одна из этих имитаций не продержалась дольше одного сезона.

Работа программных директоров состоит в распознавании этих эмоциональных ошибок: первая реакция аудитории не должна вводить их в заблуждение. Иногда людям нравятся по-настоящему паршивые передачи, а иногда они поначалу отвергают те программы, которые потом полюбят. В таких ситуациях программные директора должны делать определенную скидку на реакции фокус-групп. Количественные данные нужно интерпретировать, а не просто слепо на них полагаться. И в этом деле очень помогают посекундные расшифровки информации, полученной с дисков обратной связи, так как они позволяют понять, на что именно реагируют люди. Высокий балл на двенадцатой минуте может означать, что зрителям очень понравился конкретный поворот сюжета, а может — что им просто нравится смотреть на блондинку в нижнем белье. (Окончательный ответ можно получить, сравнив рейтинги у мужчин и у женщин.) Один кабельный канал недавно провел через фокус-группу пилотную серию реалити-шоу, которое в целом получило хорошие отзывы, однако в нескольких местах мнение зрителей резко ухудшалось. Сначала телевизионщики не могли определить, что же не понравилось аудитории. Однако конце концов они поняли, что зрители реагировали на ведущую: всякий раз, когда она разговаривала с участниками, люди уменьшали количество баллов на своих дисках. Хотя участники фокус-группы говорили, что ведущая им понравилась, и ставили ей высокие баллы, когда она говорила в камеру, на самом деле им не нравилось смотреть на ее общение с другими людьми. (Ведущую в итоге заменили.) Кроме того, иногда возникает ‘‘ровная линия»: когда участники фокус-группы полностью погружены в происходящее на экране — например, во время кульминационной сцены, — они часто забывают поворачивать свои диски. В результате полученные данные говорят о том, что этот момент передачи оказался неудачным, так как многие диски застыли на низких показателях, но в действительности дело обстоит ровно наоборот. Если телевизионщики не поймут, что участники фокус-группы были просто слишком увлечены действием на экране, чтобы обращать внимание на свои диски, они могут в результате изменить лучшую часть передачи.

Дело в том, что эмоциональные данные требуют тщательного анализа. Исследование реакции аудитории — всего лишь плохо заточенный инструмент, собрание сырых, необработанных впечатлений, но его можно заострить. Сравнивая зафиксированные с помощью дисков эмоции, опытный наблюдатель может понять, каким из них стоит верить, а какие лучше проигнорировать.

Именно это и делает префронтальная кора, сталкиваясь с необходимостью принятия решения. Если эмоциональный мозг — это аудитория, постоянно рассылающая внутренние сигналы о том, что ей нравится или не нравится, то префронтальная кора — умный программный директор, терпеливо следящий за эмоциональными реакциями и решающий, к каким из них нужно отнестись серьезно. Это единственная область мозга, способная понять, что первоначальная нелюбовь к Seinfeld была реакцией на оригинальность шоу, а не на присущий ему юмор. Рациональный мозг не может заставить эмоции замолчать, но он способен помочь понять, какие из них заслуживают доверия.


В начале 1970-х годов Уолтер Мишель собрал в своей психологической лаборатории в Стэнфорде группу четырехлетних детей. Первый вопрос, который он задавал каждому ребенку, был простым: любит ли тот пастилу. Ответ, что неудивительно, всегда был положительным. Затем Мишель делал ребенку следующее предложение: ребенок мог съесть один кусок пастилы немедленно. Но если он подождет несколько минут — Мишелю нужно ненадолго выйти, — по его возвращении он сможет съесть два куска пастилы. Почти все дети решали подождать. Все они хотели больше сладостей.

Затем Мишель выходил из комнаты, но говорил ребенку, что если тот позвонит в колокольчик, он вернется обратно, и ребенок сможет съесть пастилу. В этом случае, однако, он лишался второго куска.

Большинство четырехлеток не могли сопротивляться сладкому соблазну дольше нескольких минут. Некоторые из них закрывали глаза руками, чтобы не видеть пастилу. Один ребенок стал пинать письменный стол. Другой начал выдергивать у себя волосы. Несколько детей терпели по пятнадцать минут, однако многие продержались меньше минуты. Были и такие, кто съедал пастилу, как только Мишель выходил из комнаты, даже не потрудившись позвонить в колокольчик.

Ситуация с пастилой была тестом на самообладание. Эмоциональный мозг всегда соблазняется поощрительными стимулами, такими как кусочек сахара. Однако, если ребенок хочет добиться цели — получить второй кусок пастилы, — ему нужно какое-то время игнорировать свои чувства, отложить получение удовольствия еще на несколько минут. Мишель обнаружил, что даже в возрасте четырех лет одним детям удавалось управлять своими эмоциями гораздо лучше, чем другим.

Теперь перенесемся в 1985 год. Четырехлетки из прошлого эксперимента учились теперь в последнем классе школы. Мишель выслал их родителям анкету для дополнительного исследования. В ней он спрашивал о широком спектре особенностей характера детей, от способности справиться с неприятной ситуацией до того, является ли ребенок прилежным учеником. Мишель также попросил выслать ему результаты SAT и оценки за время обучения в старших классах. Он использовал эти данные для создания подробного личностного профиля каждого ребенка.

Результаты Мишеля стали большой неожиданностью, по крайней мере для него самого. Оказалось, что между поведением четырехлетнего ребенка, ждущего кусочка пастилы, и будущим поведением этого же ребенка в подростковом возрасте существует сильная корреляция. Те дети, которые звонили в колокольчик в течение первой минуты, в будущем с гораздо большей вероятностью обнаруживали проблемы с поведением. Они получали более низкие оценки и с большей вероятностью принимали наркотики. Они плохо справлялись со стрессом и были вспыльчивы. Их оценки за SAT были в среднем на 210 баллов ниже, чем у тех детей, которые ждали несколько минут перед тем, как позвонить в колокольчик. В сущности, тест с пастилой позволял точнее предсказать результаты SAT, чем тесты на определение уровня /Q, которые проходили те же самые четырехлетки.

Способность дождаться получения второго куска пастилы выявляет очень важную способность рационального мозга. Когда Мишель попытался разобраться, почему некоторые четырехлетки могли сопротивляться желанию позвонить в колокольчик, он выяснил, что причина заключалась не в том, что они меньше хотели пастилы. Эти дети тоже любили сладкое. Мишель обнаружил, что терпеливые дети лучше использовали рассудок для контроля над своими импульсивными порывами. Это были те дети, которые закрывали глаза руками, смотрели в другую сторону или переключали свое внимание с лежащей перед ними вкусной пастилы на что-то другое. Вместо того чтобы концентрироваться на сладости, они вставали из-за стола и искали, с чем бы поиграть. Оказалось, что те же самые когнитивные навыки, которые позволяли этим детям противостоять соблазну, позднее позволили им тратить больше времени на домашние задания. И в том и в другом случае префронтальная кора была вынуждена применить свою власть и подавить импульсы, мешающие достижению цели.

Исследования детей с синдромом дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) тоже показывают наличие связи между префронтальной корой головного мозга и способностью противостоять эмоциональным порывам. Примерно 5 % детей школьного возраста страдает СДВГ, проявляющимся в неспособности сосредоточиться, сидеть на месте или откладывать немедленное получение удовольствия. (Это те дети, которые сразу съедают пастилу.) В результате дети с СДВГ обычно гораздо хуже учатся, так как им сложно сосредоточиться на задании. Мельчайшие помехи становятся непреодолимыми отвлекающими факторами.

В ноябре 2007 года группа исследователей из Национального института психиатрии и Университета Макгилла объявила об открытии особых дефектов мозга у людей, страдающих СДВГ. Синдром оказался в значительной мере проблемой развития; часто мозг детей с СДВГ развивается существенно медленнее нормы. Это отставание особенно заметно в префронтальной коре, а это означает, что этим детям буквально недоставало ментальных мышц, необходимых для сопротивления соблазнительным стимулам. (В среднем их лобные доли отставали в развитии на три с половиной года.) Однако есть и хорошие новости: мозгу почти всегда удается компенсировать медленный старт. К моменту выхода из подросткового возраста лобные доли этих детей достигали нормальных размеров. И то, что их поведенческие проблемы начинали исчезать практически в то же время, — не просто совпадение. Дети с отставанием в развитии наконец могли сопротивляться порывам и необъяснимым влечениям. Они могли взглянуть на соблазнительную пастилу и решить, что лучше подождать.

СДВГ является примером нарушения процесса развития, однако сам по себе этот процесс для всех одинаков. Созревание человеческого разума кратко повторяет его эволюцию, так что те части мозга, которые развились первыми, — двигательная кора и ствол мозга — также развиваются у детей в первую очередь. Эти участки полностью сформированы к началу пубертатного периода. И наоборот, рост тех участков мозга, которые являются относительно недавним биологическим изобретением, — таких как лобные доли — не заканчивается до двадцати лет. Префротнальная кора заканчивает свое развитие самой последней.

В этом процессе развития кроется ключ к пониманию поведения подростков, которые гораздо сильнее взрослых склонны к рискованному, импульсивному поведению. Более 50 % американских старшеклассников пробовали наркотики. Половина всех зарегистрированных случаев заболеваний, передающихся половым путем, приходится на долю подростков. Автомобильные катастрофы — основная причина смерти молодых людей, не достигших двадцати одного года. Эта суровая статистика свидетельствует о том, что их мозг еще не способен себя сдерживать. В то время как эмоциональный мозг подростка работает на полную мощность (бушующие гормоны этому немало способствуют), ментальные мышцы, регулирующие эти эмоции, все еще находятся в процессе становления. Недавнее исследование, проведенное неврологами из Корнеллского университета, к примеру, показывает, что прилежащее ядро, участок мозга, специализирующийся на обработке «наград» — таких как секс, наркотики и рок-н-ролл, — сформирован у подростка гораздо активнее и функционирует лучше, чем префронтальная кора — область, помогающая противиться таким соблазнам. Подростки принимают плохие решения, потому что они буквально менее рациональны[22].

Это новое исследование безрассудных подростков и детей с СДВГ подчеркивает уникальную роль префронтальной коры головного мозга. Мы слишком долго считали, что задача рассудка — устранить те эмоции, которые вводят нас в заблуждение. Мы стремились к платоновской модели рациональности, в которой возница обладает полным контролем. Но теперь мы знаем, что нельзя заставить человеческие чувства замолчать — по крайней мере напрямую. Каждый подросток хочет заниматься сексом и каждый четырехлетний ребенок жаждет пастилы. Каждый пожарный, видя перед собой стену огня, стремится убежать. Человеческие эмоции встроены в мозг на самом глубинном уровне. Они не особо обращают внимание на инструкции.

Но это не означает, что люди — всего лишь марионетки лимбической системы. Некоторые в состоянии распознать эффект фрейминга, несмотря на то что их мозжечковые миндалины находятся в возбужденном состоянии. Некоторые четырехлетки способны дождаться второго куска пастилы. Благодаря префронтальной коре мы можем не поддаваться своим порывам и определять, какие чувства полезны, а какие лучше проигнорировать.

Рассмотрим задание Струпа, один из классических тестов психологии XX века. Три слова — синий, зеленый и красный — в произвольном порядке появляются на экране компьютера. Все слова написаны разными цветами, однако цвет шрифта не соответствует тому цвету, который обозначен словом. Слово «красный» может быть написано зеленым, а слово «синий» — красным. При проведении эксперимента оказалось, что испытуемому на удивление сложно не обращать внимания на смысл слова и вместо этого сосредоточиться на цвете, которым оно написано. Если вы видите слово зеленый, написанное синими буквами, вам нужно нажать на кнопку с надписью синий.

Почему это простое упражнение оказалось таким сложным? Мы читаем слова автоматически, для этого не требуется больших мыслительных усилий. Однако для того, чтобы назвать цвет слова, требуется осознанное мышление. Мозгу нужно отключить автоматическое выполнение операции — чтение знакомого слова — и специально подумать о том, какой цвет он видит. Когда человек выполняет тест Струпа, находясь в функциональном магнитно-резонансном томографе, ученые могут увидеть, как мозг пытается проигнорировать очевидный ответ. Самая важная область коры, занятая в этой решительной борьбе, — префронтальная кора, позволяющая человеку отбросить первое впечатление в том случае, когда оно может быть ошибочным. Если эмоциональный интеллект подталкивает нас к очевидно неверному решению, мы можем вместо этого довериться своему рациональному мозгу. Мы можем использовать свою префронтальную кору, чтобы не принимать в расчет мозжечковую миндалину, советующую бежать вверх по крутому склону ущелья. Причина, по которой Вэг Додж выжил, не в том, что он не был напуган. Как и все остальные пожарные, он был в ужасе. Додж выжил, потому что понял: страх его не спасет.


3

Способность контролировать себя и руководить собственным процессом принятия решений — один из самых загадочных талантов человеческого мозга. Эта ментальная операция называется «управление выполнением», так как мысли направляются сверху вниз, как будто распоряжения отдает генеральный директор. Как показывает тест Струпа, этот мыслительный процесс зависит от префронтальной коры головного мозга.

Но остается вопрос: откуда у префронтальной коры такая власть? Что позволяет этой конкретной области контролировать весь остальной мозг? Ответ возвращает нас на клеточный уровень: детально изучив строение префронтальной коры, мы можем увидеть нейронные образования, объясняющие ее функциональность.

Эрл Миллер, нейробиолог из Массачусетского технологического института, посвятил себя попыткам разобраться в этом кусочке ткани. Впервые префронтальная кора заинтересовала его в аспирантуре, в основном из-за того, что ее влияние ощущалось буквально во всем. «Ни один другой участок мозга не получает столько разных входящих сигналов и не отправляет столько исходящих, — говорит Миллер. — Назовите любую область мозга, и префронтальная кора практически наверняка окажется с ней связана». На кропотливые исследования ушло почти десять лет, на протяжении которых Миллер тщательно изучал клетки в разных областях мозга обезьяны. В результате он смог показать, что префронтальная кора не просто агрегатор данных. Она скорее напоминает дирижера оркестра, взмахивающего палочкой и управляющего музыкантами. В статье, опубликованной в журнале Science в 2007 году, Миллер смог представить предварительный очерк работы префронтальной коры, в котором показал, как ее клетки коры непосредственно регулируют активность клеток по всему мозгу на уровне индивидуальных нейронов. Миллер наблюдал дирижера за работой.

Однако префронтальная кора не только дирижер мозга, отдающий одну команду за другой. Она действует удивительно разносторонне. В то время как все остальные участки коры настроены только на определенный вид стимулов — зрительная зона коры, к примеру, может иметь дело только со зрительной информацией, — клетки префронтальной коры крайне легко приспосабливаются. Они могут обрабатывать любой вид информации. Если человек думает о незнакомой математической задаче из стандартизированного теста, его префронтальные нейроны думают об этой задаче. А когда человек отвлекается и начинает обдумывать следующий вопрос контрольной, эти задачи клетки легко перенастраиваются под новую поставленную задачу. В результате префронтальная кора позволяет человеку осознанно анализировать любые виды задач со всех возможных сторон. Вместо того чтобы реагировать на самые очевидные факты или же на те факты, которые, по мнению его эмоций, являются первоочередными, человек способен сосредоточиться на том, что может ему помочь прийти к правильному ответу. Мы все умеем задействовать рычаги управления своим мозгом, чтобы подойти к чему-то творчески, рассмотреть старую проблему под новым углом. Например, как только

Вэг Додж понял, что не сможет обогнать пламя и что огонь достигнет вершины раньше пожарных, он задействовал свою префронтальную кору, чтобы найти другое решение. Очевидный ответ не сработал бы. Как отмечает Миллер, «у этого Доджа префронтальная кора обладала хорошей функциональностью».

Посмотрим на классическую психологическую головоломку, известную как «задача со свечой». Человеку дают коробок спичек, какое-то количество свечей и картонную коробку с несколькими канцелярскими кнопками. Ему нужно прикрепить свечу к пробковой доске таким образом, чтобы она могло нормально гореть. Большинство людей сначала пытаются сделать это двумя распространенными способами, ни один из которых не работает. Первый способ состоит в том, чтобы прикрепить свечу кнопками к доске напрямую, однако от этого воск, из которого сделана свеча, начинает крошиться. Второй способ — использовать спички, чтобы расплавить основание свечи, а затем попытаться прилепить свечу к доске, однако воск не держится, и свеча падает на пол. На этой стадии большинство людей сдается. Они говорят ученым, что решить эту головоломку невозможно, что это глупый эксперимент и пустая трата времени. Правильное решение находят менее 20 % людей, оно заключается в том, чтобы прикрепить свечу к картонной коробке, а затем с помощью кнопок закрепить картонную коробку на доске. Если участник не догадается, что коробка может быть использована не только для того, чтобы держать в ней кнопки, он будет тратить впустую одну свечу за другой. В ожидании прорыва он повторяет свои ошибки снова и снова.

Люди с повреждениями лобных долей никогда не смогут решить такие головоломки, как задача со свечой. Хотя они понимают правила игры, они совершенно не в состоянии творчески подойти к решению задачи и попробовать что-то еще помимо своих первоначальных (и неправильных) ходов. В итоге люди с такими повреждениями не могут поступать вопреки интуиции, как того требует решение головоломки, даже если очевидные действия успехом не увенчались. Вместо того чтобы попробовать что-то новое, испытуемый упрямо придерживается своей стратегии до тех пор, пока у него не заканчиваются свечи.

Марк Юнг-Биман, когнитивный психолог из Северо-западного университета, последние пятнадцать лет пытается понять, как мозгу, ведомому префронтальной корой, удается приходить к нестандартным решениям. Он хочет найти нервный источник наших прорывов. Эксперименты Юнг-Бимана устроены таким образом: он дает испытуемому три разных слова (например, «качка», «баня» и «лить») и просит его придумать четвертое, которое в сочетании со всеми этими тремя словами могло бы образовать сложное слово или словосочетание. (В данном случае ответ — «вода»: «водокачка», «водяная баня», «водолей».) Такой тип словесных задач интересен тем, что ответы часто неожиданно появляются у нас в голове подобно озарению откуда-то извне. Люди совершенно не понимают, как они нашли необходимое слово, точно так же, как Вэг Додж не мог объяснить, как он смог изобрести новый способ спасения от огня. Тем не менее Юнг-Биман обнаружил, что мозг тщательно готовится к озарению: каждой удачной догадке предшествовала одна и та же последовательность событий в коре головного мозга. (Он любит цитировать Луи Пастера: «Удача выбирает того, кто к ней готов».)

Первыми участками мозга, активированными в процессе решения задачи, были те, которые осуществляют верховное командование, — префронтальная кора и передняя поясничная кора. Мозг отгонял ненужные мысли, чтобы зависящие от поставленной задачи клетки могли спокойно сосредоточиться. «Вы избавляетесь от рассеянных грез и пытаетесь выкинуть из головы последнюю словарную головоломку, которую решали, — говорит Юнг-Биман. — Озарение требует чистого листа».

Отдав руководящие указания нижестоящим подразделениям, мозг начинал порождать ассоциации. Он избирательно активировал необходимые участки мозга, ища догадки во всех значимых областях и подыскивая ассоциацию, которая сможет дать правильный ответ. Так как Юнг-Биман давал людям словарные головоломки, он видел дополнительное возбуждение в областях, связанных с речью и языком, таких как верхняя височная извилина в правом полушарии. (Правое полушарие вообще особенно хорошо порождает ассоциации, которые приводят к озарениям.) «Большинство вариантов, которые находит ваш мозг, не подойдут, — говорит Юнг-Биман. — И от областей, осуществляющих высшее руководство, зависит, продолжить поиск или, если это необходимо, сменить стратегию и начать искать в другом месте».

Но затем, когда правильный ответ неожиданно появлялся — когда слово «вода» оказывалось передано лобным долям, — наступало немедленное понимание того, что головоломка решена. «Одна из интересных особенностей таких моментов озарения, — говорит Юнг-Биман, — состоит в том, что, как только они наступают, люди, по их собственному утверждению, чувствуют, что найденное решение — верное. Они сразу же понимают, что решили задачу».

Этот акт узнавания осуществляется префронтальной корой, которая оживляется, когда человеку показывают правильный ответ, даже если он не сам до него додумался. Разумеется, как только озарение зафиксировано, задачеориентированные клетки лобных долей сразу же переключаются на следующую задачу. С мыслительной доски снова все стирается. Мозг начинает готовиться к следующему озарению.


Днем 19 июля 1989 года рейс 232 авиакомпании «Юнайтед Эйрлайнс» вылетел из денверского аэропорта Стэплтон в сторону Чикаго. Условия для полета были идеальными. Утренние грозы прошли, и безоблачное небо было ярко-синим. Примерно через полчаса после взлета, когда самолет ДС-10 авиастроительной компании «Макдонелл Дуглас» набрал высоту 37 000 футов, командир корабля Эл Хейнс отключил табло «пристегните ремни». Он думал, что в следующий раз включит его только перед началом снижения.

Первый этап полета прошел гладко. Пассажиры получили горячий обед. Самолет был переведен в состояние автоматического пилотирования под наблюдением первого пилота Уильяма Рекордса. Командир Хейнс пил кофе и смотрел на кукурузные поля Айовы, раскинувшиеся внизу. Он уже летал по этому маршруту десятки раз — Хейнс был одним из самых опытных пилотов компании «Юнайтед», — но он никогда не переставал восхищаться равниной, разделенной на такие правильные прямоугольники.

В 15:16, примерно через час после взлета, тишина в кабине пилота была нарушена громким взрывом, донесшимся из хвостовой части самолета. Воздушное судно затряслось и накренилось вправо. Первой мыслью Хейнса было, что самолет распадается на куски и что сейчас он погибнет в пламени взрыва. Но затем, после нескольких секунд металлического скрежета, все стихло. Самолет продолжал полет.

Хейнс и первый пилот Рекорде сразу же начали изучать различные приборы, пытаясь понять, что же произошло. Пилоты заметили, что второй двигатель, расположенный в хвостовой части самолета, перестал работать. (Такая поломка может оказаться опасной, но она редко бывает катастрофической, так как ДС-10 оснащен двумя другими двигателями, по одному в каждом крыле.) Хейнс достал справочник пилота и начал следовать инструкции на случай отказа двигателя. Первым пунктом значилось отключить подачу топлива к этому двигателю, чтобы свести к минимуму риск его возгорания. Пилоты попробовали это сделать, но рычаг подачи топлива невозможно было сдвинуть с места.

После взрыва прошло уже несколько минут. Рекорде управлял самолетом. Хейнс все еще пытался починить систему подачи топлива, полагая, что самолет продолжает лететь по нужному маршруту в сторону Чикаго, хотя и чуть медленнее. И именно в этот момент Рекорде повернулся к нему и произнес ту саму фразу, которую пилот больше всего на свете боится услышать: «Эл, самолет меня не слушается». Хейнс посмотрел на Рекордса, который включил полный левый элерон и наклонил штурвал так сильно вперед, что тот прижался к приборному щитку. В нормальной ситуации такие действия заставили бы самолет начать резкое снижение с поворотом налево. Вместо этого он начал круто набирать высоту, резко заваливаясь на правый бок. Если бы самолет накренился еще сильнее, он бы перевернулся.

Что же могло вызвать настолько полную потерю управляемости? Хейнс предположил, что из строя вышла большая часть электронной аппаратуры, однако приборная панель была в норме. Как и бортовые компьютеры. Затем Хейнс проверил давление в трех трубопроводах гидравлической системы — во всех оно стремилось к нулю. «Я увидел это, и у меня сердце екнуло, — вспоминает Хейнс. — Это был ужасный момент, только тогда я понял, что произошла настоящая катастрофа». Гидравлические системы управляют самолетом. Их используют для регулировки всего — от руля до закрылков. Самолеты всегда оборудованы несколькими полностью независимыми гидравлическими системами: если одна выходит из строя, ее может заменить вспомогательная. Эта избыточность означает, что катастрофический отказ всех трех трубопроводов одновременно практически невозможен. Инженеры вычислили, что вероятность такой ситуации составляет примерно один к миллиарду. «Мы к такому никогда не готовились и не отрабатывали такую ситуацию, — говорит Хейнс. — Я посмотрел в справочник пилота, но там не было никаких указаний на случай полного отказа гидравлики. Этого просто не могло произойти».

И все же с его самолетом произошло именно это. По какой-то причине отказ двигателя привел к разрыву всех трех гидравлических трубопроводов. (Позже следователи обнаружили, что лопасть вентилятора двигателя сломалась, и осколки металла разлетелись по хвостовой части самолета, где были расположены все три трубопровода.) Хейнс мог вспомнить единственный случай, когда самолет потерял все гидравлическое управление. «Боинг 747», следовавший рейсом 123 авиакомпании «Японские авиалинии» из Токио в Осаку в августе 1985 года, столкнулся с такой же ужасной проблемой, когда его вертикальный стабилизатор был спущен из-за внезапной декомпрессии. Самолет более получаса постепенно терял высоту, пока наконец не врезался в склон горы. Более пятисот человек погибли. Этот случай поставил новый рекорд смертности в результате катастрофы с участием одного самолета.

Меж тем в салоне самолета у пассажиров началась паника. Все слышали взрыв, все чувствовали, что самолет наклоняется на бок, потеряв управление. Деннис Фитч, летный инструктор «Юнайтед Эйрлайнс», сидел в середине салона. После ужасающего грохота — «казалось, самолет разваливается на куски» — он осмотрел крылья самолета. На них не было никаких явных признаков повреждения, поэтому он не мог понять, почему пилоты не выводят самолет из крутого виража. Фитч постучал в дверь кабины пилота, чтобы узнать, не может ли он чем-то помочь. Он обучал пилотов управлять ДС-10, так что знал воздушное судно как свои пять пальцев.

«Мне открылась потрясающая картина, — вспоминает Фитч. — Оба пилота были у приборов, от напряжения у них на руках выступили вены, а костяшки пальцев побелели — так сильно они сжимали рычаги. Однако от этого ничего не менялось». Когда пилоты сказали Фитчу, что отказали все три гидравлические системы, тот испытал настоящий шок. «Метода работы в такой ситуации просто не существует. Когда я услышал об этом, то подумал: «Сегодня днем я умру»».

Тем временем командир Хейнс отчаянно пытался придумать какой-нибудь способ вернуть себе контроль над самолетом. Он связался по радио с со службой Системного управления самолетами «Юнайтед Эйрлайнс» (СУС), командой авиаинженеров, специально обученных для помощи пилотам при возникновении аварийных ситуаций в полете. «Я думал, эти парни должны знать, как выйти из такой переделки, — говорит Хейнс. — Это ведь их работа, не так ли?»

Но инженеры в СУС ничем не смогли ему помочь. Для начала они не поверили, что гидравлическое давление на самом деле пропало во всех системах. «СУСовцы попросили нас проверить гидравлику еще раз, а потом еще, — вспоминает Хейнс. — Они утверждали, что хоть немного давления должно было остаться. Но я объяснял им, что не осталось совсем ничего. Все три трубопровода были пусты. А затем они начали твердить, что нужно посмотреть в справочник пилота, но в нем не говорилось, как решать такую проблему. В конце концов я понял, что мы предоставлены сами себе. Никто не мог посадить самолет за нас».

Хейнс начал мысленно перечислять механизмы, которыми он мог управлять без гидравлического давления. Их было немного. На самом деле работоспособность сохранял только один прибор — упорные рычаги, контролирующие скорость и тягу в оставшихся двух двигателях. (Это что-то вроде педалей газа у самолета.) Но какое значение имеет тяга, когда ты не можешь маневрировать? Это как газовать без руля.

Тогда у Хейнса возникла идея. Сначала он отмахнулся от нее, посчитав безумной. Но чем больше он об этом думал, тем менее нелепой она ему казалась. Его идея заключалась в том, чтобы использовать упорные рычаги для управления самолетом. Все дело было в разности тяги. Тяга — это направленная вперед сила авиадвигателя, и разница в тяге между двигателями самолета — то, чего пилоты обычно хотят избежать. Однако Хейнс подумал, что если он переведет один двигатель в режим малого газа, в то же время добавив мощности второму, самолет должен повернуть в ту сторону, где расположен слабо работающий двигатель. Его идея была основана на простой физике, но он не знал, сработает ли она.

Времени оставалось совсем мало. Крен самолета приближался к 38 градусам. Превысь он 45 градусов, самолет бы перевернулся и начал падать. Так что Хейнс добавил мощности правому двигателю и уменьшил ее у левого. Самолет продолжал оставаться в крутом крене. Но затем очень медленно правое крыло начало опускаться. Теперь самолет летел по прямой. Отчаянная идея Хейнса сработала.

Борт 232 получил указание садиться в городе Су-Сити, штат Айова, на небольшом аэродроме примерно в девяноста милях к западу от их нынешнего местоположения. Используя только разницу в тягах двигателей, пилоты начали постепенно поворачивать самолет вправо. Прошло около двадцати минут после первоначального взрыва, и казалось, что Хейнс и его команда вернули себя контроль над неуправляемым самолетом. «Я чувствовал, что мы наконец делаем какие-то успехи, — говорит Хейнс. — Впервые с момента взрыва я подумал, что мы, может быть, все-таки сумеем посадить эту посудину».

Но, как только к экипажу вернулась вера в собственные силы, самолет начало бешено бросать то вниз, то вверх. Такие движения называются фугоидными колебаниями. В нормальной ситуации фугоидами легко управлять, но так как у самолета не было гидравлического давления, Хейнс и его команда не могли регулировать наклон судна. Пилоты поняли, что если они не найдут способа заглушить фугоиды, все закончится так же, как у рейса 123 авиакомпании «Японские авиалинии». Они будут лететь по синусоиде, постепенно теряя высоту. И потерпят крушение на кукурузном поле.

Как же в такой ситуации контролировать фугоидные колебания? На первый взгляд ответ кажется очевидным. Когда нос самолета наклонен вниз и воздушная скорость повышается, пилот должен уменьшить тягу, чтобы самолет замедлился. А когда нос самолета задран вверх и воздушная скорость уменьшается, пилот должен прибавить газу, чтобы предотвратить потерю скорости. «Вы смотрите на индикатор воздушной скорости, и естественная для пилота реакция — попытаться нейтрализовать колебание», — говорит Хейнс. Но эта инстинктивная реакция полностью противоположна тому, что на самом деле нужно сделать. Аэродинамика полета противоречит здравому смыслу, и если бы Хейнс пошел на поводу у своего первого побуждения, вскоре он бы потерял управление самолетом. И тот начал бы крутое и необратимое снижение.

Вместо этого Хейнс тщательно обдумал вставшую перед ним проблему. «Я попытался представить себе, что будет происходить с самолетом в зависимости о того, как я буду управлять упорными рычагами, — говорит он. — Мне потребовалось несколько секунд, но это спасло меня от большой ошибки». Хейнс понял, что когда нос опущен вниз и воздушная скорость растет, ему нужно увеличить мощность так, чтобы два оставшихся двигателя могли поднять нос наверх. Так как моторы на ДС-10 расположены под крыльями, увеличение тяги двигателя заставит самолет задрать нос. Другими словами, ему нужно было ускоряться при наклоне и тормозить при подъеме. Эта идея настолько противоречила интуиции, что Хейнс с трудом мог заставить себя следовать этому плану. «Самое сложное, — вспоминает он, — было, когда нос начал подниматься, а воздушная скорость — падать, и при этом нужно было еще сбавить скорость. Это было непросто. Мне показалось, что сейчас мы рухнем».

Но этот план сработал. Пилотам удалось удержать самолет в относительно ровном состоянии. Они не могли избавиться от фугоидных колебаний — для этого требовалось контролировать полет по-настоящему, — но они не дали самолету уйти в смертельное пике. Теперь экипаж мог сосредоточиться на своей последней проблеме — посадке в Су-Сити. Хейнс знал, что это будет сложно. Прежде всего, пилоты не могли напрямую контролировать скорость снижения, так как рули высоты — рулевые поверхности на хвостовом крыле, регулирующие высоту, — им не подчинялись. Хейнсу и пилотам пришлось полагаться на грубую формулу, использующуюся при полете на ДС-10: снижение высоты на тысячу футов занимает примерно три мили по расстоянию. Так как самолет находился примерно в шестидесяти милях от аэропорта, но при этом сохранял высоту приблизительно в тридцать тысяч футов, Хейнс понял, что им придется сделать несколько кругов по пути к посадочной полосе. Попытайся они ускорить снижение, им пришлось бы отказаться даже от той небольшой устойчивости, которой они смогли добиться. Так что пилоты начали выполнять правые повороты, продолжая лететь на северо-запад к Су-Сити. С каждым поворотом они теряли немного высоты.

Когда самолет приблизился к аэропорту, пилоты занялись последними приготовлениями к аварийной посадке. Они избавились от избытка топлива и постепенно уменьшили тягу. Пассажирам велели сесть и уткнуться лицом в колени. Хейнс видел вдали посадочную полосу и пожарные машины. Хотя пилоты уже сорок минут летели без средств управления, они все равно смогли посадить самолет на середину посадочной полосы — шасси были выпущены, а нос задран. Это было потрясающее проявление летного искусства.

К сожалению, пилоты не могли управлять скоростью самолета. Кроме того, они не могли заставить его затормозить, после того как тот коснулся земли. «Обычно самолеты ДС-10 сажают на скорости примерно 140 узлов, — говорит Хейнс. — Мы же двигались со скоростью 215 узлов и продолжали ускоряться. Обычно скорость снижения при приземлении не превышает 300 футов в минуту. Мы же снижались со скоростью 1850 футов. И эта скорость тоже росла. Кроме того, обычно самолет ровно едет по посадочной полосе, а нас болтало из стороны в сторону из-за попутного ветра».

Из-за этих факторов самолет не смог остаться на аэродроме. Его занесло на кукурузное поле, где он развалился на куски. Кабина пилота отсоединилась от фюзеляжа, как острие карандаша, и, вращаясь, перекатилась к краю аэродрома. (Все пилоты потеряли сознание и получили серьезные травмы.) В фюзеляже начался пожар. Ядовитый черный дым заполнил салон. Когда он рассеялся, 112 пассажиров были мертвы.

Но благодаря навыкам пилотирования, проявленным экипажем, — их способности управлять самолетом, лишившимся средств управления — 184 пассажира выжили в этой аварии. Так как самолет долетел до аэропорта, врачи и пожарные смогли заняться ранеными и быстро потушить пожар. Как отметил в своем отчете Национальный комитет безопасности перевозок, «заслуживающие похвалы действия [пилотов] сильно превзошли все возможные ожидания». Метод управления полетом, родившийся в кабине пилота рейса 232, теперь является стандартной частью программы подготовки летчиков.


4

Первая удивительная особенность действий пилотов состоит в том, что им удалось держать свои эмоции в узде. Не так легко сохранять хладнокровие, полностью утратив возможность управлять самолетом. Кстати, позже Хейнс признался, что не думал, будто выживет в этом полете. Он полагал, что рейс 232 в конце концов окончательно выйдет из-под контроля, что фугоидные колебания будут нарастать до тех пор, пока самолет не врежется в землю. «Я думал, что в лучшем случае мы доберемся до посадочной полосы, но разобьемся при посадке, — рассказывает Хейнс. — Но я был уверен, что и в этом случае не выживу».

Однако Хейнс ни разу не позволил своему страху перерасти в панику. Он оказался в безумно сложной ситуации, столкнувшись с тем, чего никогда не должно было произойти, но смог сохранить спокойствие. Такая сдержанность была возможна только потому, что Хейнс, как и Вэг Додж, использовал для управления своими эмоциями префронтальную кору головного мозга. После того как вышли из строя все три трубопровода гидравлической системы, пилот понял, что его натренированная интуиция не может предложить ему способ посадить самолет. Эмоции умеют мастерски распознавать схемы, основываясь на опыте, так что человек может опознать ракету среди других точек на радаре. Но при столкновении с совершенно незнакомой проблемой важно уметь отключить свои чувства. Пилоты называют такое состояние «преднамеренным спокойствием», так как, чтобы оставаться спокойным в стрессовых ситуациях, необходимо сознательное усилие. «Сохранение хладнокровия было одной из самых сложных задач, которые нам пришлось выполнять, — говорит Хейнс. — Мы знали, что нам нужно сосредоточиться и ясно мыслить, но это было нелегко».

Однако подавление приступов паники — только первый шаг. Если Хейнс и его команда собирались посадить самолет в Су-Сити, им нужно было придумать решение для своей беспрецедентной проблемы. Рассмотрим использование разницы тяг. Такой метод управления никогда прежде не применялся. Хейнс никогда не испытывал его на летном тренажере и попросту не задумывался о возможности использования одних двигателей. Даже инженеры СУС не знали, что делать в сложившейся ситуации. И тем не менее в эти ужасные секунды после взрыва, когда Хейнс взглянул на приборную доску и увидел, что у него нет ни центрального двигателя, ни гидравлического давления, он смог придумать, как удержать самолет в воздухе.

Это конкретное решение стоит изучить повнимательнее, чтобы понять, что же именно позволяет префронтальной коре справляться с такими ужасными ситуациями. Стивен Предмор, возглавляющий отдел анализа человеческого фактора в авиакомпании «Дельта Эйрлайнс», детально изучил процесс принятия решений на борту рейса 232. Для начала он разбил 34-минутную запись разговоров, сохранившуюся на расположенном в кабине пилота диктофоне, на ряд мыслительных блоков, или порций информации. Изучив поток этих мыслительных блоков, Предмор смог восстановить последовательность событий с точки зрения пилотов.

Исследование Предмора воссоздает захватывающую картину героизма и слаженной работы команды. Вскоре после того, как Хейнс понял, что самолет утратил все гидравлическое давление, авиадиспетчеры начали обсуждать с пилотами наилучший маршрут до Су-Сити. Совет Хейнса был прост. «Делайте что угодно, — сказал он, — но только не подпускайте нас к городу». Другие фрагменты расшифровки переговоров показывают, что пилоты пытались поднять себе настроение:


Фитч: Знаешь что, выберемся из этой заварушки и выпьем с тобой пива.

Хейнс: Вообще-то я не пью, но уж тогда-то точно выпью.


Однако, даже отпуская шутки, они принимали сложные решения, находясь при этом в состоянии сильнейшего когнитивного стресса. Во время снижения над Су-Сити количество мыслительных блоков, которыми обменивались люди в пилотской кабине, превысило 30 в минуту, а иногда доходило и до 6о. Практически по одной порции информации в секунду! (В условиях нормального полета число мыслительных блоков редко превышает ю в минуту.) Часть этой информации была очень важной — пилоты внимательно следили за высотой полета, — а часть была не столь существенной. В конце концов, не так уж важно, в каком положении находится штурвал, если он сломан.

Пилоты смогли справиться с этим возможным переизбытком информации благодаря тому, что сосредоточивались на ключевых данных. Они все время думали о том, о чем нужно, и это позволило им свести к минимуму возможные отвлекающие факторы. К примеру, как только Хейнс понял, что может контролировать только упорные рычаги — все остальное в кабине пилота было, в сущности, бесполезным — он сразу же сконцентрировался на возможности управления самолетом с помощью двигателей. Он перестал волноваться по поводу элеронов, рулей высоты и закрылков. Как только самолет оказался в двадцати милях от аэропорта Су-Сити, примерно за двенадцать минут до приземления, командир корабля начал готовиться к тому, чтобы произвести посадку. Он сознательно не обращал внимания ни на что другое. Согласно Предмору, способность экипажа правильно расставлять приоритеты стала важнейшей составляющей их успеха.

Конечно, недостаточно просто подумать о проблеме; Хейнсу нужно было решить стоявшую перед ним проблему, изобрести совершенно новый способ управления полетом. И здесь префронтальная кора действительно проявила уникальность своих сильных сторон. Это единственный участок мозга, способный использовать абстрактный принцип — в данном случае, физику тяги двигателя — и применить его в незнакомой обстановке, чтобы в результате придумать совершенно новое решение. Вот что позволило Хейнсу логически проанализировать ситуацию и представить себе, как моторы выводят самолет из глубокого крена. Он мог смоделировать аэродинамику у себя в голове.

Лишь недавно ученые выяснили, как префронтальная кора делает это. Ключевой элемент — особый вид памяти, известный как оперативная память. Название очень точное: помещая информацию в специальный буфер, где ею можно воспользоваться и анализировать, мозг в то же время может оперировать всей информацией, поступающей из других участков коры. Он способен определять, какая информация, если таковая имеется, существенна для проблемы, которую он пытается решить. К примеру, исследования показывают, что нейроны в префронтальных областях будут возбуждаться в ответ на стимул — такой как вид некоторых приборов в кабине пилота, — и они будут находиться в возбужденном состоянии еще несколько секунд после исчезновения стимула. Эта остаточная активность позволяет мозгу устанавливать творческие ассоциации, когда, казалось бы, несвязанные ощущения и идеи накладываются друг на друга. (Ученые называют это фазой перестройки решения проблемы, так как важная информация смешивается по-новому.) Вот почему Хейнс смог подумать об упорных рычагах, в то же время думая о том, как повернуть самолет. Как только это наложение идей произошло, клетки коры начали образовывать связи, которые до этого никогда не существовали, формируя совершенно новые сети. А затем, после того как догадка сформировалась, префронтальная кора может ее опознать: вы немедленно понимаете, что именно этот ответ вы искали. «Я не знаю, как появилась идея о разнице тяг, — говорит Хейнс. — Она просто возникла у меня в голове, совершенно неожиданно, на пустом месте». С точки зрения мозга новые идеи — это просто несколько старых мыслей, появляющихся в одно и то же время.

Способности к решению проблем, заложенные в оперативной памяти и префронтальной коре, — важнейшая характеристика человеческого интеллекта. Многочисленные исследования обнаружили сильные корреляции между баллами, набранными за тесты на оперативную память, и тестами на общий уровень интеллектуального развития. Умение удерживать больше информации в префронтальной коре и дольше удерживать эту информацию означает, что клетки мозга способны лучше образовывать полезные связи. В то же время рациональный мозг должен в свою очередь строго отсеивать все посторонние мысли, так как они могут привести к образованию бесполезных связей. Если вы не обладаете достаточной дисциплиной для того, чтобы самостоятельно решать, о чем думать, — а пилоты рейса 232 были необычайно дисциплинированы, — вы не сможете хорошо проанализировать стоящую перед вами проблему. Вас будет распирать от всевозможных идей, среди которых вы попросту не сумеете распознать правильную догадку.

Возьмем, к примеру, фугоиды. Когда самолет начал качаться вверх и вниз, первым порывом Хейнса было прибавить газу, когда самолет поднимался, чтобы сохранить воздушную скорость. Но затем Хейнс заставил себя на несколько дополнительных секунд задуматься о последствиях такого подхода. Он отмахнулся от всех остальных вещей, вызывавших его тревогу (напомним, он, в частности, до сих пор не знал, как посадить самолет), и вместо этого сосредоточился на связи между упорными рычагами и углом наклона самолета. Тогда-то Хейнс и понял, что пойти в этой ситуации на поводу у своих инстинктов — смертельная ошибка. Проведенный им тщательный анализ ситуации, ставший возможным благодаря оперативной памяти, позволил ему найти новое решение. Если самолет летел вверх, скорость нужно было сбрасывать.

Подобный метод принятия решений — апофеоз рациональности. На протяжении нескольких месяцев после происшествия с рейсом 232 тренировочный центр авиакомпании «Юнайтед» в Денвере предлагал многим своим пилотам, включая летчика-испытателя из компании «Макдонелл Дуглас», проверить, сможет ли кто-нибудь из них посадить ДС10 в отсутствие гидравлики. Тренировочный центр использовал летный тренажер, который был запрограммирован на точно те же условия, с которыми столкнулся экипаж авиакомпании «Юнайтед» в тот июльский день. «Все эти пилоты пытались посадить самолет в Су-Сити, действуя точно так же, как мы», — говорит Хейнс. — Но у них каждый раз что-то случалось, и они разбивались, не достигнув аэропорта. Более того, пилоты, пытавшиеся посадить ДС-10 на летном тренажере, в среднем начинали достигать посадочной после 57 бесплодных попыток.

Хейнс — скромный человек, он утверждает, что большинство пассажиров остались в живых благодаря «удаче и слаженной командной работе». Однако посадка рейса 232 на посадочную полосу Су-Сити — несомненно, тот самый случай, когда Хейнс сам стал творцом собственной удачи. Задействовав префронтальную кору и положившись на ее нейроны, отличающиеся уникальной приспособляемостью, он смог предотвратить практически неминуемую катастрофу. Ему удалось сохранить хладнокровие и так тщательно проанализировать ситуацию, что он смог вызвать у себя столь необходимое в этой ситуации озарение. «Я не гений, — говорит Хейнс. — Но такая кризисная ситуация определенно заставляет мозг работать на полную катушку».

Хотя рациональные способности префронтальной коры не дали самолету рейса 232 разбиться о кукурузное поле, важно понимать, что рациональность не является панацеей. В следующей главе мы увидим, что происходит, когда люди неправильно используют свою префронтальную кору. Оказывается, думать можно и больше, чем нужно.


Глава 5 Мысленное удушье


Урок Вэга Доджа, телевизионных фокус-групп и рейса 232 состоит в том, что рациональная мысль может спасти положение. Префронтальная кора предназначена специально для того, чтобы в подобных ситуациях придумывать оригинальные ответы и порождать те догадки, которые приводят человека к правильному решению. Такие истории отлично соответствуют распространенному представлению, согласно которому всегда лучше еще немного подумать. Как правило, мы уверены, что тщательное изучение чего-либо приводит к лучшему результату, потому что так мы сможем избежать ошибок, совершенных по невнимательности. Покупатели всегда должны сравнивать магазины между собой, чтобы найти лучшие продукты. Перед тем как вложить деньги в акции, мы должны узнать о компании все, что можно. Мы ожидаем, что врачи назначат множество диагностических процедур, сколь бы дорогими и инвазивными они ни были. Другими словами, люди уверены, что решение, являющееся результатом длительных раздумий, всегда лучше импульсивного решения. Вот почему не стоит встречать по одежке и предлагать руку и сердце на первом же свидании. Сомневаясь, мы тщательно анализируем происходящее и задействуем рациональные участки префронтальной коры.

Веру в силу рассудка легко понять. Со времен Платона нас убеждали, что рациональный мир — это идеальный мир, своего рода Шангрила, управляемая статистическими уравнениями и эмпирическими доказательствами. В таком мире люди не влезали бы в долги по кредитным картам и не брали бы субстандартных займов. Не существовало бы предубеждений и предрассудков — только неопровержимые факты. Об этой утопии грезили философы и экономисты.

Однако новая наука о принятии решений (наука, в основе которой лежит анатомия мозга) тем интереснее, чем сильнее ее данные противоречат здравому смыслу. Древние предположения оказались всего лишь предположениями. Непроверенными теориями. Неподтвержденными домыслами. В конце концов, Платон не проводил экспериментов. Он не мог знать, что рациональный мозг не в состоянии решить все проблемы или что префронтальная кора имеет серьезные ограничения. Реальность мозга такова, что иногда рациональность может сбить нас с пути.


Первые признаки грядущих неприятностей оперная дива Рене Флеминг заметила во время очередного спектакля моцартовской «Свадьбы Фигаро» в Лирической Опере в Чикаго. Флеминг пела Dove Sono из третьего акта, одну из самых популярных арий всех времен. Сначала Флеминг выводила печальную мелодию Моцарта с типичной для нее безупречностью. Она брала высокие ноты без видимого напряжения, ее голос передавал глубину чувств, оставаясь при этом идеально чистым. Для многих сопрано склонность Моцарта кpassaggio, то есть к неудобной части голосового диапазона между регистрами, представляет известную сложность. Но только не для Флеминг. Накануне вечером ее выступление удостоилось бурной овации.

Однако, когда она приближалась к наиболее сложной части арии — крещендо трепещущих высоких нот, в котором ее голос должен повторять мелодию скрипок, — Флеминг испытала неожиданный приступ неуверенности в себе. Она не могла избавиться от мысли, что сейчас совершит ошибку. «Это было для меня полнейшей неожиданностью, — писала она позднее в своих мемуарах. — Эта ария никогда не казалась мне простой, но у меня был огромный опыт ее исполнения». Флеминг в самом деле исполняла эту арию сотни раз. Ее первым большим оперным прорывом была партия Графини в хьюстонской опере десятью с лишним годами ранее. Трагическая ария Dove Sono, в которой Графиня подвергает сомнению собственное счастье, была представлена на первом альбоме Флеминг и вошла в ее постоянный репертуар. По словам Флеминг, это была ее «визитная карточка».

И тем не менее сейчас она с трудом могла дышать. Она чувствовала, как сжимается диафрагма, лишая ее голос силы. В горле образовался комок, пульс участился. Хотя Флеминг смогла допеть арию до конца, делая украдкой вдохи во всех возможных местах — и ей все равно аплодировали стоя, — она была глубоко потрясена случившимся. Что произошло с ее уверенностью в себе? Почему любимая ария неожиданно заставила ее так нервничать?

Вскоре проблемы с исполнением стали для Флеминг хроническими. Композиции, которые раньше были ее второй натурой, внезапно перестали ей удаваться. Каждое выступление превращалось в борьбу со страхом — с не умолкавшим у нее в голове монологом о недопустимости ошибок. «Меня сбивал негативный внутренний голос, — писала она, — тихо шепчущий мне на ухо: «Не делай этого… Так неправильно… Тебе не хватает воздуха… У тебя язык ушел назад… Небо слишком низко… Кончик языка распластан… Расслабь плечи!» В конце концов это стало настолько мучительно, что Флеминг решила вообще бросить оперу. Она была одной из самых талантливых исполнительниц в мире, и тем не менее она больше не могла выступать.

Исполнители называют такие неудачи «удушьем», потому что состояние человека в этот момент действительно напоминает ситуацию нехватки кислорода. Самое зловещее и поразительное в этом феномене — то, что из строя человека выводят исключительно его собственные мысли. Например, Флеминг так волновалась из-за необходимости взять высокие ноты в опере Моцарта, что в результате не могла этого сделать. Внутренний спор о правильной технике ослаблял ее голос, и она не могла петь с необходимой скоростью и мастерством. Ее мозг вредил самому себе.

Что же вызывает такое удушье? Может показаться, что это случайная неудача или даже следствие избытка чувств, однако на самом деле удушье вызывается определенной ментальной ошибкой — избыточной рефлексией. Обычно последовательность событий следующая: когда человек волнуется перед выступлением, он, конечно, испытывает сильное напряжение. Он начинает сильнее контролировать себя, пытаясь удостовериться в том, что не совершает никаких ошибок. Он начинает тщательно анализировать действия, которые лучше всего выполняются на автопилоте. Флеминг стала думать о тех аспектах пения, о которых не задумывалась со времен своего ученичества, — как расположить язык и какую форму придать губам при разных по высоте нотах. Такие размышления могут оказаться для исполнителя фатальными. Оперный певец забывает, как петь. Питчер слишком сосредотачивается на своих движениях и теряет контроль над подачей. Актер начинает волноваться из-за своих реплик, и его заклинивает на сцене. В каждом из этих случаев теряется естественная плавность исполнения. Исчезает изящество таланта.

Рассмотрим один из самых знаменитых случаев удушья в истории спорта — провал Жана Ван де Вельде на последней лунке на Открытом чемпионате Великобритании по гольфу 1999 года. До этого момента в турнире Ван де Вельде демонстрировал практически безупречный гольф. Он подошел к 18-й лунке с преимуществом в три удара, что означало, что он может сделать двойной боги (на два удара больше пара[23]) и все равно выиграть. В предыдущих двух раундах он провел мяч в каждую лунку, на один удар не дойдя до пара.

И теперь Ван де Вельде остался единственным игроком на поле. Он знал, что следующие несколько ударов могут навсегда изменить его жизнь, превратив посредственного члена Профессиональной ассоциации игроков в гольф в элитного игрока. Ему нужно было лишь избегать рискованных действий. Во время тренировочных замахов по 18-й лунке Ван де Вельде заметно нервничал. Это был типичный для Шотландии ветреный день, однако его лицо покрывали капельки пота. Несколько раз промакнув лицо платком, он подошел к мячу, встал в стойку и вскинул клюшку. Его размах выглядел странно. Бедра развернулись раньше остального туловища, так что головка его клюшки попала не по центру мяча. Ван де Вельде посмотрел, как белая точка удаляется по дуге, а затем опустил голову. Своим ударом он послал мяч слишком далеко вправо, так что тот приземлился в го ярдах от фарвея, оказавшись в рафе. Во время следующего удара он совершил ту же ошибку, только на этот раз отправил мяч так сильно вправо, что тот отскочил рикошетом от трибун и оказался в высокой траве. Его третий удар был еще хуже. На сей раз замах был настолько раскоординирован, что Ван де Вельде чуть было вовсе не промазал по мячу — тот взлетел в воздух вместе с толстым пучком травы. В результате он пролетел совсем мало и упал в водную преграду прямо перед грином. Ван де Вельде скорчил гримасу и отвернулся, как будто не желая быть свидетелем собственного провала. После штрафного удара ему все еще оставалось 60 ярдов до лунки. И снова его замах был слишком слаб, и мяч оказался в самом неудобном для Ван де Вельде месте — в бункере с песком. Ему удалось перевести мяч оттуда на грин и после семи беспорядочных ударов закончить раунд. Но было уже слишком поздно. Ван де Вельде проиграл Открытый чемпионат Великобритании.

Напряжение на 18-й лунке стало причиной проигрыша Ван де Вельде. Когда он начал обдумывать детали своего замаха, его замах ухудшился. Во время последних семи ударов Ван де Вельде был совершенно не похож на самого себя. Он утратил уверенность в собственных силах. Вместо того чтобы играть как профессионал на турнире Профессиональной ассоциации игроков в гольф, он стал замахиваться с осторожной рассудительностью, как новичок, играющий с высоким гандикапом. Он неожиданно принялся анализировать технику удара, пытаясь удостовериться в том, что не выкручивает запястье и не разводит бедра. Он начал в буквальном смысле сдавать прямо на глазах у публики, снова пытаясь мысленно проконтролировать происходящее, подобно ребенку, только-только осваивающему азы техники.

Шайен Бейлок, профессор психологии из Чикагского университета, помогла пролить свет на анатомию мысленного удушья. В качестве экспериментальной парадигмы она использовала попытку забить мяч в лунку на поле для гольфа. Когда люди только учатся загонять мяч в лунку, это кажется ужасно сложным занятием. Нужно успеть подумать об огромном количестве вещей. Игрок должен определить направление роста травы, высчитать траекторию полета мяча и почувствовать поверхность дерна под ногами. Кроме того, он должен контролировать свой замах и обеспечить плавный и прямой удар по мячу. Для неопытного игрока забить мяч в лунку так же сложно, как для новичка в математике — решить трудную тригонометрическую задачу.

Но мыслительные усилия окупаются, по крайней мере на первых порах. Бейлок показала, что новички лучше бьют по мячу, когда они сознательно обдумывают свои действия. Чем больше времени новичок потратит на обдумывание того, как он забьет мяч в лунку, тем выше вероятность того, что ему это действительно удастся. Концентрируясь на игре, обращая внимание на технику удара, новичок может избежать характерных для начинающего ошибок.

Однако опыт меняет все. После того как игрок научился загонять мяч в лунку — как только он запомнил необходимые движения, — анализ удара становится бесполезным. Мозг уже знает, что делать. Он автоматически вычисляет наклон поля, выбирает лучший угол и решает, с какой силой ударить по мячу. Более того, Бейлок обнаружила, что когда опытные игроки вынуждены думать о своих ударах, они бьют значительно хуже. «Мы позвали в нашу лабораторию опытных игроков в гольф и попросили их обратить внимание на определенный аспект их замаха — в результате они просто промахивались, — рассказывает Бейлок. — Когда высокий уровень мастерства достигнут, навыки становятся до некоторой степени автоматическими. Нам уже не нужно продумывать то, что мы делаем, в мельчайших подробностях».

Бейлок уверена, что именно это и происходит во время приступов «удушья». Часть мозга, которая следит за поведением, — сеть, центр которой находится в префронтальной коре — начинает вмешиваться в решения, которые человек обычно принимает не задумываясь. Она начинает сомневаться в навыках, отточенных годами упорных тренировок. Самое неприятное в удушье — то, что со временем оно только ухудшается. Неудачи накладываются одна на другую, и стрессовая ситуация становится еще более стрессовой. После того как Ван де Вельде проиграл Открытый чемпионат Великобритании, его карьера пошла на спад. С 1999 года он ни разу не попадал в десятку лучших на главных чемпионатах[24].

Удушье — всего лишь яркий пример разрушений, к которым может привести избыток рефлексии. Это иллюстрация того, что происходит, когда рациональность сбивается с пути, когда мы полагаемся не на те участки мозга, на которые нужно. У оперных певцов и игроков в гольф подобные сознательные мыслительные процессы мешают отточенным движениям мышц, так что их собственные тела перестают их слушаться.

Но проблема излишней рефлексии затрагивает не только тех людей, основным инструментом для которых служит их тело. Клод Стил, профессор психологии из Стэнфорда, изучает влияние страха перед возможной неудачей на результаты стандартизованного теста. Когда Стил задал большой группе второкурсников Стэнфорда ряд вопросов из Теста для поступающих в аспирантуру (Graduate Record Examination, GRE) и сказал студентам, что этот тест сможет измерить их врожденные интеллектуальные способности, он обнаружил, что белые студенты справились с заданиями значительно лучше, чем чернокожие. Это расхождение — обычно называемое разрывом в уровне успеваемости — было подтверждено большим объемом данных, показывающих, что студенты, представляющие меньшинства, обычно показывают более низкие результаты на множестве стандартизированных тестов — от SAT до тестов на определение уровня IQ.

Однако, когда Стил дал другой группе студентов тот же тест, подчеркнув при этом, что он не является способом измерения их интеллектуальных способностей — он сказал им, что это просто тренировочный вариант, — результаты белых и черных студентов были практически идентичными. Разрыв в уровне успеваемости был преодолен. По словам Стила, расхождения в результатах теста обусловлены тем, что он называет угрозой подтверждения стереотипа. Когда черным студентам говорят, что они сейчас будут проходить тест, который измерит их интеллектуальные способности, это весьма живо воскрешает в их памяти уродливый и ложный стереотип, согласно которому черные глупее белых. (Стил провел свои эксперименты вскоре после опубликования «колоколообразной кривой», но такой же эффект наблюдается, когда женщины проходят математический тест, который, по всеобщему мнению, измеряет «когнитивные различия между полами», или когда белые мужчины сталкиваются со стереотипом, который гласит, что жители Азии превосходят их в научных областях). Стэнфордские второкурсники так опасались, что их будут рассматривать сквозь призму негативного стереотипа, что справились с тестом гораздо хуже, чем могли бы. «Когда имеешь дело с людьми, ощущающими давление угрозы подтверждения стереотипа, обычно наблюдаешь мелочность и домысливание, — рассказывает Стил. — Кажется, они говорят сами себе: «Так, главное тут — быть осторожным и ничего не напортить». Избрав такую стратегию, они успокаиваются и начинают выполнять задания. Однако это не тот способ, с помощью которого можно добиться успеха в стандартизованном тесте. Чем больше вы следуете этой стратегии, тем дальше уходите от благодетельных интуитивных подсказок и от быстрой обработки информации. Вам кажется, что вы все сделали правильно и вы пытаетесь продолжать в том же духе. Но у вас это не получается».

Вывод, который можно сделать на основании примеров с Рене Флеминг, Жаном Ван де Вельде и стэнфордскими второкурсниками, состоит в том, что рациональное мышление может привести к обратным результатам. Хотя рассудок — мощное когнитивное орудие, опасно опираться только на заключения префронтальной коры головного мозга. Когда рациональный мозг берет верх, люди начинают совершать всевозможные ошибки в процессе принятии решений. Они плохо бьют по мячу, играя в гольф, или выбирают неправильные ответы на стандартизированных тестах. Они игнорируют мудрость своих эмоций — знания, хранящиеся в их дофаминовых нейронах — и начинают тянуться к вещам, которые могут объяснить. (Одна из проблем с чувствами состоит в том, что, даже когда они верны, их все равно сложно ясно изложить.) Вместо того варианта, который ощущается как лучший, человек начинает выбирать тот вариант, который звучит лучше всего, даже если он совершенно не подходит.


1

Когда журнал Consumer Reports («Потребительские отчеты») тестирует какой-то продукт, он следует строгому протоколу. Сначала сотрудники магазина собирают экспертов в данной области. Если они тестируют седаны для всей семьи, они прислушиваются к автомобильным экспертам; если исследуются аудиоколонки — приглашаются люди, разбирающиеся в акустике. Затем сотрудники журнала собирают все релевантные продукты в данной категории и заклеивают название фирмы-производителя. (Для этого часто требуется много изоленты.) Журнал стремится к объективности.

В середине 1980-х годов Consumer Repots решил провести вкусовое исследование клубничного джема. Как обычно, редакторы пригласили несколько кулинарных экспертов, которые все были «опытными дегустаторами». Эти эксперты вслепую попробовали 45 различных джемов, выставляя каждому очки в 16 различных категориях, таких как сладость, фруктовость, текстура и растекаемость. Затем очки были посчитаны, и джемам присвоили соответствующие места.

Несколько лет спустя Тимоти Уилсон, психолог из Университета Вирджинии, решил повторить этот вкусовой тест со своими студентами. Его интересовало, совпадут ли мнения студентов с вердиктом экспертов. Смогут ли они договориться о том, какие клубничные джемы самые вкусные?

Эксперимент Уилсона был прост: он выбрал первый, 11-й, 24-й, 32-й и 44-й номера из списка самых вкусных джемов журнала Consumer Reports и попросил студентов ранжировать их по вкусу. В целом предпочтения студентов практически совпали с предпочтениями экспертов. Обе группы решили, что двумя самыми вкусными марками могут считаться Knott's Berry Farm и Alpha Beta, а третье место занял почти такой же вкусный Featherweight. Также они сошлись в том, что самыми невкусными клубничными джемами были Acme и Sorrel Ridge. Когда Уилсон сравнил предпочтения студентов и экспертов из Consumer Reports, он обнаружил, что их статистическая корреляция составляет 0,55, что является довольно впечатляющим результатом. Когда речь идет об оценке джема, мы все прирожденные эксперты. Наш мозг может автоматически выбрать продукты, доставляющие нам наибольшее удовольствие.

Но это было только первой частью эксперимента Уилсона. Он повторил вкусовой тест джема с другой группой студентов, однако на этот раз он попросил их объяснить, почему они выбрали ту или иную марку. Попробовав джемы, студенты заполняли анкеты, которые заставляли их анализировать свои первые впечатления, сознательно объясняя собственное импульсивное решение. На этот раз студенты предпочли джем Sorrel Ridge — согласно Consumer Reports, самый невкусный — полюбившемуся экспертам джему Knott's Berry Farm. Корреляция упала до 0,11, что означает, что между расстановкой баллов экспертами и мнениями этих интроспективных студентов не было практически никакой связи.

Уилсон считает, что «избыток размышлений» о клубничном джеме заставляет нас сосредоточиваться на всевозможных переменных, которые на самом деле не имеют значения. Вместо того чтобы просто прислушиваться к нашим инстинктивным предпочтениям — лучший джем ассоциируется с наиболее позитивным ощущением, — наш рациональный мозг ищет причины предпочесть один джем другому. К примеру, кто-то может заметить, что джем марки Acme особенно легко размазывается, так что он даст этому джему высокий балл, даже если на самом деле его совершенно не волнует растекаемость джема. Или кто-то может заметить, что у джема Knott's Berry Farm плотная текстура, что может показаться недостатком, даже если этот человек никогда раньше по-настоящему не задумывался о текстуре джема. Но наличие плотной текстуры производит впечатление вполне убедительной причины для того, чтобы не любить джем, так что человек пересматривает свои предпочтения с целью отразить эту запутанную логику. Люди сами уговаривают себя, что им больше нравится джем Acme, чем продукт марки Knott's Berry Farm.

Этот эксперимент демонстрирует опасность постоянной зависимости от рационального мозга. Существует такое явление, как избыточный анализ. Когда вы слишком много думаете в неподходящий момент, вы отрезаете себе доступ к мудрости своих эмоций, которые способны гораздо лучше оценивать реальные предпочтения. Вы теряете способность понимать, чего вы на самом деле хотите. И в результате выбираете самый невкусный клубничный джем.


Эксперимент с клубничным джемом заинтриговал Уилсона. Казалось, что он противоречит одному из основополагающих принципов западной мысли — тому, что тщательный анализ ведет к мудрости. Как отлично выразился Сократ, «неисследованная жизнь не стоит того, чтобы ее прожили». Сократ, очевидно, не знал о клубничном джеме.

Но, возможно, случай с продуктами питания уникален — ведь люди печально известны тем, что не умеют объяснять собственные предпочтения. Так что Уилсон придумал другой эксперимент. На этот раз он попросил студенток колледжа выбрать плакат, который им больше нравится. Он предоставил им на выбор пять вариантов: пейзаж Моне, рисунок Ван Гога, изображающий фиолетовые лилии, и три юмористических плаката с кошками. Прежде чем сделать выбор, испытуемые были разделены на две группы. Перва группа была «нерефлексивной»: девушек просто попросили оценить каждый из плакатов по шкале от i до 9. Второй группе досталась более сложная задача: перед тем как оценить плакаты, им нужно было заполнить анкету, в которых спрашивали, почему им нравится или не нравится каждый из них. В конце эксперимента каждая девушка забирала понравившийся ей плакат домой.

Две группы выбрали совершенно разные плакаты. 95 % «нерефлексивных» девушек выбирали или Моне, или Ван Гога. Они инстинктивно выбирали изобразительное искусство. Однако те, кому пришлось сначала задуматься над совершаемым выбором, разделились между картинами и юмористическими плакатами практически поровну. Что же послужило причиной такого различия? «Глядя на картину Моне, — пишет Уилсон, — большинство людей обычно испытывают позитивную реакцию. Однако когда они задумываются над тем, почему они испытывают такие чувства, первой мыслью, которая приходит им в голову и которую легче всего выразить словами, может быть то, что некоторые цвета не слишком приятные и что изображенный предмет, стог сена, довольно скучен». В результате девушки выбирали смешные плакаты с кошками, хотя бы потому, что это предпочтение было проще объяснить.

Через несколько недель Уилсон снова встретился с девушками, чтобы узнать, какая группа приняла лучшее решение. Разумеется, члены «нерефлексивной» группы были гораздо больше довольны своим выбором. В то время как 75 % девушек, выбравших кошачьи плакаты, жалели о своем выборе, о выборе художественного плаката не жалел никто. Те девушки, которые прислушались к своим эмоциям, в результате приняли гораздо лучшее решение, чем те девушки, которые положились на свои способности к рассуждению. Чем больше люди думали о том, какой плакат они хотят, тем больше их сбивали с толку собственные мысли. Самоанализ стал причиной худшего понимания собственных желаний.

Эта проблема касается не только таких пустячных решений, как выбор джема для бутерброда или дешевого плаката. Люди могут слишком много думать и принимая более важные решения — например, при покупке дома. Как отмечает Ап Дейкстерхус, психолог из голландского университета Радбауда, покупая недвижимость, люди часто становятся жертвами ошибки, родственной проблеме клубничного джема, или, как он ее называет, «ошибки взвешивания». Рассмотрим два варианта жилища: квартира с тремя спальнями в центре города, расположенная в ю минутах от работы, или большой дом с пятью спальнями в пригороде, от которого на работу придется добираться 45 минут. «Такой выбор люди будут обдумывать очень долго, — говорит Дейкстерхус, — и большинство в результате выберет большой дом. В конце концов, третья ванная комната или лишняя спальня очень важны, когда дедушка с бабушкой приезжают на Рождество, тогда как тратить два часа каждый день на дорогу на самом деле не уж так и страшно». Интересно, что чем больше люди об этом думают, тем более важными становятся дополнительные комнаты. Они начинают представлять себе всевозможные ситуации (большой прием по случаю юбилея, обед на День благодарения, рождение еще одного ребенка), которые делают дом в пригороде просто необходимым. Тем временем очень длинный путь до работы начинает казаться все менее и менее существенным — по крайней мере при сравнении с привлекательностью лишней ванной комнаты. Однако, как отмечает Дейкстерхус, такие рассуждения в корне неверны. «Дополнительная ванная комната остается совершенно ненужной на протяжении как минимум 362 или 363 дней в году, тогда как долгий путь на работу обязательно станет тяжким бременем спустя какое-то время». Например, недавнее исследование показало, что когда человек едет на работу более часа в одну сторону, он должен зарабатывать на 40 % больше денег, чтобы испытывать от жизни такое же удовольствие, как человек, тратящий на дорогу мало времени. В рамках другого исследования, проведенного Дэниелом Канеманом и экономистом Аланом Крюгером, были опрошены 900 работающих женщин из Техаса, и выяснилось, что путь на работу был наиболее неприятной частью их дня. И тем не менее, несмотря на эту мрачную статистику, почти 20 % американских трудящихся тратят на дорогу до работы больше 45 минут в одну сторону. (Более 3,5 миллионов американцев тратят более трех часов в день на дорогу на работу и обратно, и их количество быстро растет.) Согласно Дейкстерхусу, все эти люди сами заставили себя страдать, не сумев правильно взвесить все значимые переменные, когда решали, где им жить. Так же как дегустаторы клубничного джема, сознательно анализировавшие свои предпочтения, пошли на поводу у нерелевантных факторов — таких, как текучесть джема и его текстура, — долго раздумывающие домовладельцы сосредотачиваются на менее важных деталях — таких как площадь или количество ванных комнат. (Легче взвешивать эти поддающиеся количественному измерению факты, чем будущие эмоции — например, те ощущения, которые вы испытаете, оказавшись в пробке в час пик.) Будущие домовладельцы предполагали, что большой дом в пригороде сделает их счастливыми, даже если придется каждый день тратить лишний час на дорогу. Но они ошибались.


Лучше всего этот мыслительный процесс — что на самом деле происходит в мозгу, когда вы уговариваете себя выбрать невкусный клубничный джем — демонстрируют исследования эффекта плацебо. Давно известно, что эффект плацебо является крайне действенным: от 35 % до 75 % людей начинают чувствовать себя лучше после получения ненастоящих медицинских средств, таких как таблетки из сахара. Несколько лет назад Тор Бейджер, нейробиолог из Колумбийского университета, решил узнать, почему плацебо настолько эффективны. Его эксперимент был прост до жестокости: находившиеся внутри функционального магнитно-резонансного томографа студенты получали удар электрическим током. (После им хорошо компенсировали понесенный ущерб — по крайней мере, по студенческим меркам.) Половине из них затем давали поддельный крем для снятия боли. Хотя этот крем не обладал никакими болеутоляющими свойствами — это был просто увлажняющий крем для рук, — люди, получившие поддельный крем, говорили, что боль от удара током стала значительно меньше. Эффект плацебо уменьшил их страдания. Затем Бейджер построил изображения определенных участков головного мозга, контролировавших этот психологический процесс. Он обнаружил, что эффект плацебо полностью зависел от префронтальной коры, центра рефлективного, сознательного мышления. Когда людям говорили, что им только что дали болеутоляющий крем, их лобные доли реагировали на это подавлением активности участков эмоционального мозга (таких как островок Рейля), которые обычно реагируют на боль. Так как люди ожидали, что их боль уменьшится, они в результате чувствовали, что она уменьшается. Их ожидания становились самосбывающимися пророчествами.

Эффект плацебо является могущественным источником самосовершенствования. Он демонстрирует способность префронтальной коры регулировать даже наиболее базовые сигналы нашего тела. Как только эта область мозга находит причины испытывать меньше боли — предполагается, что крем является болеутоляющим, — эти причины вносят мощные искажения. К сожалению, те же области рационального мозга, которые ответственны за временное облегчения страданий, также вводят нас в заблуждение в ходе принятия многих ежедневных решений. Префронтальная кора способна заглушить боль, но она также может заставить человека игнорировать чувства, которые помогли бы ему выбрать лучший плакат. В таких ситуациях сознательное мышление мешает принятию правильного решения.

Рассмотрим, к примеру, такой небольшой остроумный эксперимент. Баба Шив, нейроэкономист из Стэнфорда, дал группе людей попробовать «адреналин-раш» — «энергетический» напиток, в теории повышающий внимание и придающий силы. (Напиток содержит гремучую смесь сахара с кофеином, которая, согласно этикетке, наделяет человека «исключительными возможностями».) Некоторые участники заплатили за напитки полную цену, в то время как другим была предоставлена скидка. После того как они выпили этот напиток, их попросили решить несколько головоломок. Шив обнаружил, что люди, которые получили скидку при покупке напитка, в целом решали примерно на 30 % меньше головоломок, чем те, кто заплатил полную цену. Они были уверены, что напиток со скидкой действовал хуже, хотя на самом деле эти напитки были полностью идентичны. «Мы проводили это исследование снова и снова, так как думали, что, возможно, это случайность или нам просто повезло, — рассказывает Шив. — Но каждый раз мы получали одни и те же результаты».

Почему более дешевый энергетический напиток оказывается менее эффективным? По словам Шива, потребители обычно подвержены одной из разновидностей эффекта плацебо. Так как они ожидают, что более дешевые товары будут менее эффективны, они обычно оказываются менее эффективными, даже если эти товары идентичны более дорогим продуктам. Вот потому аспирин известной марки и действует лучше, чем обычный аспирин, а кока-кола на вкус лучше, чем более дешевые напитки из колы, даже если большинство потребителей, дегустируя вслепую, не могут их различить.

«Существуют общие представления о мире — например, что более дешевые продукты обычно хуже по качеству, — и они преобразуются в определенные ожидания относительно определенных продуктов, — говорит Шив. — Затем, как только эти ожидания активизируются, они начинают заметно влиять на наше поведение». Рациональный мозг искажает ощущение реальности, так что мы утрачиваем способность как следует оценивать предлагаемые варианты. Вместо того чтобы прислушаться к надежным оценкам, предлагаемым нашим эмоциональным мозгом, мы следуем нашим собственным ложным построениям.

Исследователи из Калифорнийского технологического института и Стэнфорда недавно пролили свет на этот странный процесс. Их эксперимент был организован в виде винной дегустации. Двадцать людей пробовали пять разных сортов каберне-совиньон, которые различались розничной ценой, варьировавшейся от 5 до 90 долларов. Хотя людям сказали, что все пять вин разные, ученые их обманывали: представлено было всего три различных вида. Это означало, что одинаковые вина фигурировали неоднократно, только с разными ценниками. Например, первое предложенное во время дегустации вино — это была бутылка дешевого калифорнийского каберне — было помечено и как вино за пять долларов (его реальная розничная цена), и как вино за 45 долларов, то есть с наценкой 900 %. Все красные вина дегустировались испытуемыми внутри функционального магнитно-резонансного томографа.

Как и следовало ожидать, испытуемые раз за разом заявляли, что более дорогие вина лучше на вкус. Они предпочли бутылку за 90 долларов бутылке за ю долларов и сочли, что каберне за 45 долларов вкуснее дешевки за 5 долларов. Поскольку дегустация осуществлялась внутри томографа — напитки подводились испытуемым по системе пластиковых трубочек, — ученые могли видеть, как их мозг реагировал на различные вина. Хотя во время эксперимента возбуждались различные участки мозга, похоже, только один из них реагировал на цену вина, а не на его вкус — это была префронтальная кора. В целом более дорогие вина сильнее возбуждали префронтальную кору. Ученые утверждают, что активность этого участка мозга изменяла предпочтения дегустаторов, так что каберне за 90 долларов казалось по вкусу лучше, чем каберне за 5 долларов, хотя на самом деле это было одно и то же вино.

Конечно, винные предпочтения испытуемых были совершенно абсурдными. Вместо того чтобы действовать как разумные существа — получить максимальную пользу за наименьшие деньги, — они решали потратить больше денег на идентичный продукт. Когда ученые повторили этот эксперимент с членами винного клуба Стэнфордского университета, они получили такие же результаты. Во время слепой дегустации эти без пяти минут эксперты также были введены в заблуждение фальшивыми ценниками. «Мы и не подозревали, насколько могущественны наши ожидания, — говорит Антонио Рангель, нейроэкономист из Калифорнийского технологического института, проводивший это исследование. — Они на самом деле могут корректировать все аспекты нашего опыта. И если наши ожидания основаны на ошибочных предположениях — например, на предположении, что более дорогое вино лучше на вкус, — они могут быть очень коварны».

Эти эксперименты наводят на мысль, что во многих ситуациях мы могли бы принимать лучшие потребительские решения, знай мы поменьше о продуктах, которые покупаем. Когда вы входите в магазин, вас заваливают различной информацией. Даже покупки, которые кажутся простыми, могут быстро превратиться в когнитивное болото. Посмотрите на отдел, где продается джем. Один взгляд на полки может вызвать целый ряд вопросов. Купить ли джем с однородной текстурой или тот, в котором меньше сахара? Более дорогой джем будет лучше на вкус? А как насчет джема из органических фруктов и ягод? (В обычном супермаркете, как правило, можно найти больше 200 различных джемов и желе.) Рациональная модель принятия решений предполагает, что при поиске самого лучшего продукта нужно учесть всю доступную информацию, внимательно изучив все представленные марки. Другими словами, человек должен выбрать джем с помощью своей префронтальной коры. Но этот метод может привести и к обратному результату. Слишком много размышляя в супермаркете, мы можем в результате выбрать не те продукты по ложным причинам. Именно поэтому лучшие критики от Consumer Reports до Роберта Паркера[25] всегда настаивают на проведении сравнения вслепую. Они хотят избежать коварных мыслей, искажающих наши решения. Префронтальная кора не способна правильно выбрать джем, энергетический напиток или бутылку вина. Эти решения подобны замаху в гольфе — лучше всего они получаются у эмоционального мозга, который выдает решение автоматически.

Этот «иррациональный» подход к покупкам может сэкономить нам много денег. После того как Рангель и его коллеги закончили эксперимент, они попросили испытуемых снова продегустировать пять различных вин, однако на этот раз ученые не предоставили им информации о ценах. Хотя испытуемые только что назвали вино за 90 долларов самым вкусным, они полностью пересмотрели свои предпочтения. Когда дегустация была по-настоящему слепой, то есть когда на испытуемых больше не влияла их префронтальная кора, самое дешевое вино получило наивысшие оценки. Хотя оно не было дорогим, его вкус был самым лучшим.


2

Если бы наш мозг обладал бесконечной мощностью — был суперкомпьютером с неограниченными возможностями, тогда рациональный анализ всегда был бы наилучшей стратегией принятия решений. Информация была бы абсолютным благом. Мы поступали бы глупо, игнорируя мудрые суждения платоновского возницы.

Однако биологическая реальность мозга состоит в том, что он жестко ограничен и несвободен от всевозможных дефектов. Особенно это касается возницы, заключенного в префронтальной коре. Как показал психолог Джордж Миллер в своем знаменитом эссе «Магическое число семь плюс-минус два», сознательный мозг может одновременно удерживать только около семи различных порций информации. «Кажется, существует некоторое ограничение, встроенное в нас в силу конструкции нашей нервной системы, — своеобразный предел наших пропускных способностей», — писал Миллер. Хотя мы можем контролировать эти рациональные нейронные схемы — они думают о том, о чем мы велим им думать, — они составляют достаточно небольшую часть нашего мозга, всего несколько микрочипов в мыслительной ЭВМ. В результате даже те решения, которые кажутся простыми, — например, выбор джема в супермаркете — могут дестабилизировать префронтальную кору. Избыток информации о джеме начинает ее пугать. И тогда принимаются плохие решения.

Рассмотрим такой эксперимент. Вы сидите в пустой комнате, в которой есть только стол и стул. Ученый в белом халате входит и говорит, что проводит исследование долговременной памяти. Он предлагает вам запомнить семизначное число и просит пройти по коридору в комнату, где вашу память будут проверять. На пути в эту комнату вы проходите мимо стола с едой для участников эксперимента. Вам на выбор предлагаются большой кусок шоколадного торта или тарелка фруктового салата. Что вы выберете?

Теперь давайте немного поменяем условия этого эксперимента. Вы сидите в той же комнате. Тот же ученый говорит вам те же самые слова. Единственная разница состоит в том, что вместо семизначного числа на этот раз он просит вас запомнить всего две цифры — гораздо более простая умственная задача. Затем вы идете по коридору, где вам снова нужно выбрать между тортом и фруктами.

Конечно, вы уверены, что количество цифр никак не влияет на ваш выбор: если вы выбираете шоколадный торт, то это происходит только потому, что вы в самом деле его хотите. Но вы ошибаетесь. Ученый, который объяснял вам правила проведения эксперимента, обманул вас: он исследует не долговременную память, а самоконтроль.

Подсчитав результаты двух разных групп, ученые обнаружили поразительное изменение поведения участников эксперимента. 59 % людей, пытавшихся запомнить семь цифр, выбирали торт, а среди тех, кто должен был удержать в голове только две цифры, таких было всего 37 %. В ситуации, когда мозг был отвлечен сложным заданием на запоминание, человек с гораздо большей вероятностью поддавался соблазну и выбирал калорийный десерт. (Предпосылка состоит в том, что шоколадный торт для взрослых — то же самое, что пастила для детей четырех лет.) Самоконтроль испытуемых был подавлен лишними пятью цифрами.

Почему две группы повели себя настолько по-разному? По мнению ученых из Стэнфорда, придумавших этот эксперимент, усилия, требующиеся для запоминания семи цифр, отвлекли когнитивные ресурсы от той части мозга, которая обычно контролирует эмоциональные порывы. Так как рабочая память и рациональность делят общий ресурс — префронтальную кору, — мозг, пытающийся запомнить большой объем информации, меньше способен контролировать импульсы. Ресурсы рассудка так ограничены, что лишние несколько цифр могут стать существенной помехой.

Недостатки префронтальной коры проявляются не только когда превышается объем памяти. Другие исследования показали, что небольшое падения уровня сахара в крови также может тормозить самоконтроль, так как лобным долям для работы требуется много энергии. Рассмотрим, к примеру, эксперимент, проведенный Роем Баумейстером из Университета штата Флорида. В начале эксперимента большая группа студентов занималась ментально утомительной деятельностью — они смотрели видеоролик, игнорируя при этом случайные слова, проплывающие в нижней части экрана. (Для того чтобы не обращать внимание на заметные стимулы, требуется сознательное усилие.) Затем студентам предложили лимонад. Одной половине достался лимонад, сделанный с добавлением настоящего сахара, второй — с добавлением сахарозаменителя. Выждав некоторое время, необходимое, чтобы глюкоза проникла в кровоток и попала в мозг (примерно 15 минут), Баумейстер заставил студентов принимать решения относительно выбора квартиры. Оказалось, что студенты, получившие напиток без настоящего сахара, гораздо больше доверяли своим инстинктам и интуиции при выборе места жительства, даже если это приводило к неправильным решениям. Согласно Баумейстеру, причина этого кроется в том, что рациональный мозг этих студентов был просто слишком истощен, чтобы думать. Они нуждались в восстановительной дозе сахара, а получали лишь сахарозаменитель. Исследование также помогло объяснить, почему мы раздражаемся, когда хотим есть или утомлены: мозгу хуже удается подавлять негативные эмоции, вызываемые незначительными раздражителями. Плохое настроение — это в действительности просто уставшая префронтальная кора.

Суть этих исследований состоит в том, что недостатки и слабые стороны рационального мозга — тот факт, что как механизм он очень несовершенен — постоянно влияют на наше поведение, заставляя нас принимать решения, которые впоследствии кажутся глупыми. Эти ошибки простираются далеко за пределы плохого самоконтроля. В 2006 году психологи из Пенсильванского университета решили провести эксперимент с конфетами M&M’s в фешенебельном многоквартирном доме. Однажды они выставили миску с шоколадными конфетами и небольшой совок. На следующий день они снова наполнили миску M&M’s, но рядом с ней положили совок побольше. Результат не удивит никого, кто хоть когда-нибудь через силу приканчивал большую банку с газировкой или гигантскую порцию картошки фри в «Макдональдс»: когда размер совка увеличился, люди начали брать на 66 % конфет больше. Конечно, они могли бы взять ровно столько же, сколько и в первый день, им просто нужно было зачерпнуть в несколько раз меньше. Но так же, как большие порции заставляют нас есть больше, большой совок сделал жителей дома более прожорливыми.

Однако настоящий урок совка для конфет состоит в том, что люди совершенно не умеют ничего измерять. Вместо того чтобы посчитать количество съеденных М&M’s, они считают, сколько раз они зачерпывали конфеты. Ученые обнаружили, что большинство людей зачерпывали всего один раз и в результате съедали все, что оказывалось в совке. То же самое происходит, когда люди садятся ужинать: они склонны съедать все, что лежит у них на тарелке. Если тарелка вдвое больше (за последние 25 лет американские порции выросли на 40 %), они все равно съедят все подчистую. В качестве примера годится исследование, проведенное Брайаном Вансинком, профессором маркетинга в Корнельском университете: он использовал бездонную тарелку с супом — незаметная трубка постоянно наполняла тарелку снизу, — чтобы показать, что количество съедаемой человеком пищи во многом зависит от размера порции. Группа с бездонными тарелками в результате употребила почти на 70 % больше супа, чем группа с нормальными тарелками.

Экономисты называют этот мозговой фокус ментальной бухгалтерией, так как люди склонны воспринимать мир в терминах особых категорий, таких как совки конфет, тарелки супа или строки в бюджете. Хотя эти категории помогают людям думать немного быстрее — легче посчитать количество совков с конфетами, чем самих M&M’s, — они также искажают наши решения. Ричард Талер, экономист из Чикагского университета, был первым, кто полностью исследовал последствия такого иррационального поведения. Он составил простой набор вопросов, который демонстрировал ментальную бухгалтерию в действии.

Представьте себе, что вы решили посмотреть кино и заплатили за входной билет $10. На подходе к кинотеатру вы понимаете, что потеряли свой билет. Кресла не пронумерованы, и билет восстановить нельзя. Заплатите ли вы $10 еще за один билет?

Когда Талер проводил этот опрос, он выяснил, что только 46 % людей купили бы билет повторно. Однако когда он задал им вопрос, тесно связанный с предыдущим, он получил совершенно другой ответ.

Представьте себе, что вы решили посмотреть кино, билет на которое стоит $10, однако билет вы еще не купили. Когда вы идете к кинотеатру, вы понимаете, что потеряли купюру в $10. Заплатите ли вы все равно $10 за билет в кино?

Хотя ценность потери в обоих сценариях одинакова — люди все равно теряли 10 долларов, 88 % людей сказали, что купили бы билет в кино. Отчего же такое радикальное различие? Согласно Талеру, поход в кино обычно рассматривается как сделка, в которой стоимость билета обменивается на просмотр фильма. Покупка второго билета делает кино слишком дорогим, так как один билет теперь «стоит» 20 долларов. Однако простая потеря денег не относится к ментальной категории «кино», так что никто не против выложить еще десятку.

Конечно, это прискорбно непоследовательное поведение. Потеряв билет, многие из нас становятся скрягами, тогда как при потере наличности мы продолжаем быть расточительными. Эти противоречивые решения нарушают важный принцип классической экономики, согласно которому доллар всегда является долларом. (Деньги должны быть полностью взаимозаменяемы.) Но, так как мозг занят ментальной бухгалтерией, мы в результате относимся к своим деньгам очень по-разному. Например, когда Талер спросил людей, сделают ли они крюк в 20 минут, чтобы сэкономить 5 долларов на 15-долларовом калькуляторе, 68 % опрашиваемых ответили «да». Однако, когда он спросил их, сделают ли они крюк в 20 минут, чтобы сэкономить 5 долларов на 125-долларовой кожаной куртке, только 29 % ответили утвердительно. Их решения меньше зависели от абсолютного количества вовлеченных денег (5 долларов), чем от определенной ментальной категории, к которой относится это решение. Если экономия активировала ментальную категорию с небольшим количеством денег — например, покупка дешевого калькулятора, они были согласны ехать через весь город. Но те же 5 долларов кажутся незначащими, когда они являются частью гораздо более крупной покупки. Этот принцип также объясняет, почему продавцы автомобилей могут включать в стоимость своего товара ненужное и дорогое дополнительное оборудование, а пятизвездочные отели безнаказанно дерут с клиентов по 6 долларов за банку арахиса. Так как эти траты — всего лишь маленькие части гораздо более крупных покупок, мы в результате покупаем вещи, которые в обычной жизни никогда не купили бы.

Мозг полагается на ментальную бухгалтерию, потому что обладает весьма ограниченными обрабатывающими способностями. Как отмечает Талер, «мыслительные проблемы возникают из-за того, что центральный процессор у нас медленный и не вполне исправный, а также из-за нашей собственной занятости». Так как префронтальная кора одновременно хорошо справляется примерно с семью задачами, она постоянно пытается сгруппировать объекты вместе, чтобы немного понизить сложность жизни. Вместо того чтобы думать о каждой отдельной конфете M&M’s, мы думаем о совках. Вместо того чтобы считать каждый потраченный доллар, мы делим наши деньги на определенные покупки — например, машины. Мы выбираем обманчивые кратчайшие пути, так как у нас не хватает вычислительной мощности для того, чтобы думать как-то по-другому.


3

История западной мысли настолько изобилует славословиями в адрес рациональности, что люди никогда до конца не задумывались о ее ограничениях. Как оказалось, префронтальную кору легко обмануть. Нужны всего лишь несколько дополнительных цифр или чуть больший совок для конфет, и этот участок рационального мозга начнет принимать нерациональные решения.

Несколько лет назад группа экономистов из Массачусетского технологического института (MIT), возглавляемая Дэном Ариэли, решила провести аукцион для учащихся своей бизнес-школы. (Этот же эксперимент с очень схожими результатами был позже проведен с руководителями и менеджерами из Программы обучения руководящих работников в MIT.) Исследователи продавали разнообразные предметы от бутылки хорошего французского вина до беспроводной клавиатуры или коробки шоколадных трюфелей. Однако у аукциона была одна хитрость: перед тем как студенты могли сделать ставки, их просили записать последние две цифры их полиса социального страхования. Затем они должны были сказать, согласны ли они заплатить указанную сумму за каждый из продуктов. К примеру, если последние две цифры были 55, тог студент должен был решить, стоит ли бутылка вина или беспроводная клавиатура 55 долларов. Наконец, их просили написать максимальную сумму, которую они были готовы потратить на различные предметы.

Если бы люди были полностью рациональными, если бы их мозг не был так ограничен, написание двух последних цифр полиса социального страхования не должно было бы как-либо влиять на аукционные ставки. Другими словами, те студенты, чьи номера социального страхования заканчивались на небольшие числа, (например, на 10), должны были бы с готовностью платить примерно ту же цену, что и кто-то с большим числом (например, с 90). Но произошло иначе. Рассмотрим, к примеру, торги за беспроводную клавиатуру. Студенты, чьи номера социального страхования заканчивались на самые большие числа (8о—99) сделали среднюю ставку в 56 долларов. А у студентов с небольшими числами (1—20), напротив, средняя ставка составила жалкие 16 долларов. Похожая тенденция наблюдалась со всеми выставленными товарами. В среднем студенты с большими числами в полисе были готовы потратить на 300 % больше, чем студенты с маленькими числами. Все студенты, специализировавшиеся в области бизнеса, конечно, понимали, что последние две цифры в номере полиса социального страхования в данной ситуации совершенно нерелевантны. Они не должны влиять на их ставки. И тем не менее влияние было бесспорным.

Это явление известно как эффект якоря, так как бессмысленный якорь — в данном случае случайное число — может иметь сильное влияние на последующие решения[26]. Нам легко смеяться над нерациональными ставками студентов бизнес-школы, однако эффект якоря на самом деле является довольно распространенной потребительской ошибкой. Рассмотрим ценники в автосалоне. Никто на самом деле не платит суммы, указанные жирными черными цифрами на стеклах машин. Наклейка с завышенной ценой — это просто якорь, позволяющий продавцу салона представить настоящую цену машины в более выгодном свете. Когда человеку предлагают неизбежную скидку, префронтальная кора убеждена, что эта машина — выгодная покупка.

По существу, эффект якоря связан с впечатляющей неспособностью мозга игнорировать нерелевантную информацию. Покупатели машин должны игнорировать предлагаемые производителями розничные цены точно так же, как студенты MIT должны игнорировать свои номера полисов социального страхования. Проблема в том, что рациональный мозг не умеет оставлять без внимания факты, даже если знает, что они бесполезны. Так что, если кто-то ищет машину, цена на наклейке служит ему основанием для сравнения, даже если это лишь хитрая уловка. И когда человек, участвующий в эксперименте MIT, делает ставку в торгах за беспроводную клавиатуру, его предложение неизбежно будет учитывать номер его полиса социального страхования — просто потому, что этот номер уже занесен в соответствующий бухгалтерский регистр принятия решений. Случайные цифры застряли в его префронтальной коре, заняв ценное когнитивное пространство. В результате они становятся отправной точкой для размышлений о том, сколько он хочет заплатить за компьютерную запчасть. «Вы знаете, что не должны думать об этих бессмысленных цифрах, — говорит Ариэли, — но ничего не можете с собой поделать».

Из хрупкости префронтальной коры следует, что мы все должны быть начеку и не уделять внимания ненужной информации. Эффект якоря показывает, как один лишний факт может систематически искажать процесс рассуждений. Вместо того чтобы сосредоточиться на важной переменной — сколько эта беспроводная клавиатура стоит на самом деле? — мы отвлекаемся на какие-то незначащие цифры. И в результате тратим слишком много денег.

Этот недостаток коры стал более заметен в последние годы. Мы живем в мире, перегруженном информацией: сейчас век Google, кабельных новостных каналов, бесплатных онлайн-энциклопедий. Мы переживаем, когда оказываемся отрезанными от всех этих знаний, чувствуя себя не в силах принять решение без помощи поисковой системы. Но у подобного изобилия информации есть и свои скрытые недостатки. Главная проблема состоит в том, что человеческий мозг устроен таким образом, что он не может справиться с таким избытком данных. В результате мы постоянно превышаем объем своей префронтальной коры, скармливая ей слишком много фактов и полагая, что она это выдержит. Это напоминает попытки запустить новую программу на старом компьютере: древние микрочипы пытаются соответствовать, но в итоге не справляются.

В конце 1980-х годов психолог Пол Андреассен провел простой эксперимент со студентами бизнес-школы MIT. (Несчастные учащиеся Sloan School of Management служат очень популярным объектом исследований. Как пошутил один ученый, «они как дрозофилы бихевиористской психологии».) Сначала Андреассен предложил каждому студенту выбрать себе портфель акций. Затем он разделил студентов на две группы. Первая группа могла видеть только изменения цен на их акции. Они не знали, почему стоимость акций росла или падала, и должны были принимать решения относительно того, продавать акции или нет, опираясь лишь на крайне ограниченный объем информации. Второй группе, наоборот, был предоставлен доступ к непрерывному потоку финансовых данных. Они могли смотреть канал CNBC, читать Wall Street Journal и обращаться к экспертам за консультациями по поводу последних тенденций рынка.

Так какая из групп справилась с заданием лучше? К удивлению Андреассена, заработок группы, располагавшей меньшим количеством информации, более чем в два раза превысил заработок хорошо осведомленной группы. Доступ к дополнительным новостям отвлекал, и имеющие его студенты быстро сосредотачивались на последних слухах и инсайдерских сплетнях. (Лучше всего об это сказал Герберт Саймон[27]: «Избыток информации приводит к скудости внимания».) Из-за дополнительных данных эти студенты покупали и продавали гораздо больше, чем студенты из группы с ограниченным доступом к информации. Они были убеждены, что все их знания позволят им предугадать поведение рынка. Но они ошибались.

Опасности переизбытка информации подстерегают не только инвесторов. В другом исследовании психологам-консультантам в колледже сообщили большой объем информации о группе старшеклассников. Затем их попросили предсказать оценки этих подростков во время их обучения на первом курсе. Консультанты получили доступ к табелям успеваемости, оценкам за тесты, результатам личностных и профессиональных тестов и вступительным сочинениям в колледж. Им даже разрешили встретиться с учениками, чтобы лично оценить их «учебные таланты». Имея доступ ко всей этой информации, сотрудники колледжа были полностью уверены в том, что их заключения точны.

Психологи-консультанты соревновались с элементарной математической формулой, включающей только две переменные — средний балл ученика за время его обучения в старших классах и количество очков, которые он набрал за один-единственный стандартизированный тест. Все остальное умышленно не бралось в расчет. Разумеется, предсказания, сделанные формулой, были гораздо точнее предсказаний, сделанных сотрудниками колледжа. Эти «человековеды» пропустили через себя такое количество фактов, что перестали понимать, какие из них на самом деле важны. Они шли на поводу у призрачных взаимосвязей («Она написала хорошее вступительное сочинение, так что она будет писать хорошие сочинения в колледже») и подпадали под влияние бесполезных деталей («У него такая милая улыбка»). Хотя дополнительная информация, проанализированная сотрудниками колледжа, придала им большую уверенность, на самом деле она привела к менее правильным предсказаниям. Знания уменьшают доходы, а то и начинают приносить убытки.

Эта мысль противоречит здравому смыслу. Принимая решения, люди практически всегда полагают, что чем больше в их распоряжении информации, тем лучше. Современные корпорации особенно привязаны к этой идее и тратят целые состояния, пытаясь создать «аналитические рабочие пространства», которые «максимально увеличат информационный потенциал их ключевых сотрудников». Подобные менеджерские клише, выдернутые из рекламных проспектов таких компаний, как Oracle и Unisys, основаны на предположении, что руководители работают успешнее, когда у них есть доступ к большему количеству фактов и цифр, и что плохие решения являются следствием невежества.

Однако важно знать об ограниченности этого подхода, коренящейся в ограниченности мозга. Префронтальная кора может справиться единовременно лишь с небольшим количеством информации, так что, когда человек дает ей слишком много фактов, а затем просит принять решение, основанное на фактах, которые кажутся важными, этот человек тем самым напрашивается на неприятности. Он купит не те продукты в гипермаркете Wal-Mart и выберет неправильные акции. Мы все должны знать о врожденных слабостях префронтальной коры, чтобы не вредить своим решениям.

Боль в пояснице — настоящая пандемия наших дней. Цифры неумолимо свидетельствуют: с вероятностью 70 % в какой-то момент вашей жизни вы тоже от нее пострадаете. С вероятностью 30 % за последний месяц вы несколько раз мучились сильной болью в пояснице. В любой момент времени около 1 % американцев трудоспособного возраста оказываются совершенно неработоспособны из-за проблем с нижним позвоночным отделом. Лечение стоит дорого (более 26 миллионов долларов в год), и в настоящее время на него уходит около 3 % всех расходов на здравоохранение. А если учесть компенсационные выплаты и пособия по нетрудоспособности, выплачиваемые работникам, расходы окажутся еще выше.

Когда врачи впервые столкнулись с валом пациентов, страдающих от боли в пояснице (началом эпидемии обычно считают конец 1960-х годов), у них было мало данных. Нижний отдел спины — крайне сложный участок тела, заполненный крошечными косточками, связками, спинными дисками и малыми мышцами. Кроме того, есть еще спинной мозг, толстая оболочка чувствительных нервов, которые можно легко потревожить. В спине так много подвижных частей, что врачам было сложно определить, что именно является причиной возникновения боли. Так что обычно врачи просто отправляли пациентов домой, не дав им никакого конкретного объяснения и прописав постельный режим.

Однако это простое лечение было крайне эффективным. Даже когда с поясницей ничего не делали, около 90 % пациентам с болью в спине в течение семи недель удавалось поправиться. Организм лечил себя сам, воспаление проходило, нервные окончания расслаблялись. Больные возвращались к работе и обещали избегать тех физических нагрузок, которые вызвали боль изначально.

Следующие несколько десятилетий этот пассивный подход к лечению боли в пояснице оставался стандартным медицинским лечением. Хотя подавляющему большинству больных не был поставлен точный диагноз, объяснивший бы, что именно вызвало боль (их мучения обычно проходили по неопределенной категории «растяжение поясницы») они все равно умудрялись испытать значительные улучшения за короткий период времени. «Это был классический случай, когда лучшее, что может сделать медицина, — не вмешиваться, — говорит Юджин Карраджи, профессор ортопедической хирургии в Стэнфорде. — Людям становилось лучше без настоящего медицинского вмешательства, потому что врачи не знали, как именно им вмешаться».

Все изменилось с изобретением магнитно-резонансной томографии (МРТ) в конце 1980-х годов. За несколько лет магнитно-резонансный томограф превратился в важнейший медицинский инструмент. Он позволил врачам впервые увидеть потрясающе точные изображения внутренностей человека. Томограф использует мощные магниты, чтобы заставить протоны в теле чуть-чуть сдвинуться. Разные ткани реагируют на подобные атомные манипуляции немного по-разному, затем компьютер трансформирует выявленные различия в изображения с высоким разрешением. Благодаря точным картинкам, создаваемым томографом, врачам больше не нужно представлять себе слои ткани под кожей. Они могут просто все увидеть своими глазами.

Врачи надеялись, что МРТ совершит революцию в лечении боли в пояснице. Так как теперь они наконец получили возможность наблюдать детальнейшее изображение позвоночника и прилегающих тканей, они считали, что смогут точно определять причину боли, обнаруживать раздраженные нервные окончания и структурные дефекты. Что в свою очередь привело бы к лучшему медицинскому обслуживанию.

К сожалению, магнитно-резонансные томографы не смогли решить проблему боли в пояснице. На самом деле новая техника, возможно, лишь усугубила существующую проблему. Дело в том, что томограф видит слишком много. Врачи сталкиваются со слишком большим объемом информации и пытаются отделить значащую от неважной. Рассмотрим, к примеру, аномалии спинного диска. В то время как рентгеновский снимок способен продемонстрировать лишь опухоли и проблемы с позвонками, томография может воссоздать изображения спинных дисков — гибких буферов между позвонками — до мельчайших деталей. После того как томографы были впервые введены в употребление, количество диагнозов различных дисковых аномалий начало быстро расти. Изображения, полученные с помощью томографа, конечно, выглядели безрадостно: казалось, что у людей с болью в спине межпозвоночные диски серьезно повреждены, что было сочтено причиной воспаления расположенных рядом нервных окончаний. Врачи стали назначать эпидуральную анестезию, чтобы заглушить боль, а если боль не проходила, хирургическим путем удаляли ту часть дисковой ткани, которая, как они считали, была ответственна за болезненные ощущения.

Однако яркие картинки ввели всех в заблуждение. Выявленные дисковые аномалии редко являются причиной хронических болей в пояснице. В исследовании 1994 года, опубликованном в журнале New England Journal of Medicine, группа исследователей сделала магнитно-резонансные изображения позвоночника 98 человек, у которых не наблюдалось болей в спине и вообще каких-либо проблем со здоровьем в этой области. Эти изображения были отправлены врачам, которые не знали, что пациентов не беспокоит боль в спине. Результат был ошеломительным: врачи сообщили, что у двух третей этих здоровых пациентов наблюдались «серьезные проблемы», такие как грыжа, воспаление или опухоль межпозвоночного диска. У 38 % этих пациентов МРТ выявила их множественные повреждения. У почти 90 % пациентов наблюдалась одна из форм «разрушения дисков». Такие структурные аномалии часто служат показанием для операции, хотя никто бы не стал рекомендовал операцию людям, у которых ничего не болит. Вывод из этого исследования состоял в том, что в большинстве случаев «обнаружение в процессе проведения МРТ межпозвоночных грыж и иных повреждений у людей с болью в пояснице может быть случайным совпадением».

Другими словами, то обстоятельство, что врачи смогли увидеть все, мешало им определить, на что же надо смотреть. Самое главное преимущество МРТ — возможность обнаружить крошечные повреждения ткани — оказалось помехой, так как множество так называемых дефектов — на самом деле стандартные составляющие процесса старения. «Большую часть времени я учу людей правильно интерпретировать показания МРТ, — говорит Шон Маки, профессор медицинской школы Стэнфорда и заместитель директора анестезиологического отделения больницы. — Врачи и пациенты настолько зацикливаются на незначительных проблемах с межпозвоночными дисками, что перестают думать о других возможных причинах боли. Я всегда напоминаю пациентам, что совершенно здоровым позвоночник может быть только в восемнадцать лет. Забудьте о своей МРТ. То, что она вам показывает, возможно, не так уж важно».

Ошибочные объяснения боли в пояснице, опирающиеся на результаты МРТ, неизбежно привели к массовому появлению плохих решений. В рамках большого исследования, опубликованного журналом Journal of the American Medical Association (JAMA)> 380 пациентам с болью в пояснице случайным образом было назначено два разных типа диагностического анализа. Одной группе сделали рентген. Второй диагноз поставили с помощью МРТ, которая дала врачам гораздо больше информации о скрытой анатомии.

Какой группе стало лучше? Привели ли более качественные снимки к лучшему лечению? Для пациентов разницы не было: большей части пациентов из обеих групп стало лучше. Больший объем информации не привел к уменьшению боли. Но сильные различия проявились, когда исследователи посмотрели на то, как лечили больных из двух этих групп. Почти у 50 % пациентов, которым назначили МРТ, была обнаружена какая-нибудь дисковая аномалия, и этот диагноз привел к серьезному медицинскому вмешательству. Пациенты, которым делали МРТ, чаще ходили к врачам, им делали больше уколов и процедур, а вероятность операции более чем в два раза превосходила вероятность хирургического вмешательства для пациентов из первой группы. Это дополнительное лечение было очень дорогостоящим и при этом не приносило ощутимой пользы.

Избыток информации опасен: он может влиять на понимание. Когда префронтальная кора перегружена информацией, человек больше не способен разбираться в ситуации. Корреляция путается с причинно-следственной связью, и люди строят теории, основываясь на совпадениях. Они хватаются за медицинские объяснения, даже когда эти объяснения не имеют особого смысла. Благодаря МРТ врачи с легкостью могут увидеть всевозможные дисковые «проблемы», так что они приходят к разумному на первый взгляд выводу, что эти структурные аномалии и являются причиной боли. Обычно они ошибаются.

В наше время медицинские эксперты советуют врачам не назначать МРТ при диагностике причин боли в пояснице. В недавно опубликованной в New England Journal of Medicine статье сделан вывод, что МРТ должна использоваться для создания снимков спины только в особых клинических условиях, например когда врачи исследуют «пациентов, у которых существуют серьезные клинические основания подозревать внутреннюю инфекцию, рак или хроническое неврологическое расстройство». В последних клинических рекомендациях, выпущенных Американской коллегией терапевтов и Американским обществом по изучению боли, врачам «настоятельно рекомендуют… не назначать томографические исследования и другие диагностические тесты пациентам с неспецифической болью в пояснице». Во многих случаях дорогостоящие тесты все усложняют. Дополнительная информация только мешает. Врачи действуют лучше, располагая меньшим объемом данных.

И все-таки, несмотря на эти ясные медицинские рекомендации, МРТ продолжает регулярно назначаться врачами, пытающимися диагностировать боль в пояснице. От пагубной информационной зависимости сложно отделаться. Отчет JAMA за 2003 год показал, что, хотя врачам были известны медицинские исследования, критикующие использование МРТ, они все равно были уверены, что томография их пациентам необходима. Они хотели найти причину боли, чтобы иметь возможность дать страданиям ясное анатомическое основание, которое затем можно было исправить с помощью операции. Им, похоже, не было дела до того, что эти причины не были эмпирически обоснованными или что проблемы с дисками, обнаруженные томографом, в большинстве случаев не являлись причиной возникновения боли в пояснице. Увеличение объема данных считалось абсолютным благом. Врачи полагали, что не провести все важные диагностические исследования было бы безответственно. В конце концов, разве это не рациональный подход? И разве врачи не должны всегда стараться принимать рациональные решения?

Проблема диагностирования причин боли в пояснице — на самом деле — всего лишь очередная разновидность проблемы клубничного джема. В обоих случаях рациональные методы принятия решений приводят к ошибкам. Иногда избыток информации и анализа ограничивает мышление, не давая людям шанса понять, что же на самом деле происходит. Вместо того чтобы сосредоточиться на наиболее важной переменной — проценте пациентов, которые идут на поправку и испытывают меньше боли, — врачи отвлекаются на не относящиеся к делу изображения, полученные с помощью МРТ.

Когда речь идет о лечении боли в пояснице, ошибочный подход может дорого обойтись. «То, что происходит сейчас, просто постыдно, — заявляет Джон Сарно, профессор клинической реабилитации в медицинском центре Нью-Йоркского университета. — Действующие из лучших побуждений врачи ставят сложные диагнозы, несмотря на серьезную нехватку доказательств в пользу того, что найденные аномалии на самом деле вызывают хроническую боль. Но у них есть снимки, полученные с помощью МРТ, и они кажутся такими убедительными. Поразительно, с какой легкостью умнейший человек примет дурацкое решение, если предоставить ему для анализа кучу нерелевантной информации».

Власть платоновского возницы хрупка. Префронтальная кора является изумительным эволюционным образованием, однако ее нужно использовать с осторожностью. Она может отслеживать мысли и помогать оценить эмоции, но она также может парализовать человека, заставив его забыть слова арии или лишив надежного замаха в гольфе. Если человек поддается искушению подольше подумать о плакатах или о деталях изображения, полученного с помощью МРТ, это значит, что он неверно использует свой рациональный мозг. Префронтальная кора не может справиться с таким сложным делом самостоятельно.

До сих пор эта книга описывала противоборствующие системы мозга. Мы видели, что и у рассудка, и у чувств есть важные сильные и слабые стороны и что в результате разные ситуации требуют разных когнитивных стратегий. То, как мы решаем, должно зависеть о того, что мы решаем.

Но прежде чем научиться в полной мере пользоваться различными ментальными инструментами, имеющимися в нашем распоряжении, исследуем отдельную область принятия решений. Дело в том, что одни из самых важных решений касаются нашего взаимодействия с другими людьми. Человек — социальное животное, наделенное мозгом, который формирует социальное поведение. Поняв, как мозг принимает эти решения, мы сможем постичь одну из самых уникальных сторон человеческой природы — нравственность.


Глава 6 Нравственный ум


Ребенком Джон Уэйн Гейси любил мучить животных. Он ловил мышей в проволочный капкан, а затем еще живых вскрывал ножницами. Кровь и кишки его не беспокоили. Как, впрочем, и их писк. Садист развлекался.

Эта жестокость была одним из немногих заслуживающих внимания фактов, относящихся к детству Гейси. Практически во всем остальном его юность была совершенно обычной. Он вырос в пригороде Чикаго, где жили семьи среднего достатка, был бойскаутом и разносил местную газету. Он хорошо учился в школе, но в колледж идти не захотел. Когда позже его одноклассников, учившихся с ним в старшей школе, спросили, что они помнят о Гейси, большинство не смогло вспомнить ничего. Он сливался с толпой.

Гейси вырос, стал успешным строительным подрядчиком и одним из столпов местного общества. Летом он любил устраивать большие барбекю, жарил хот-доги и гамбургеры и приглашал соседей. Он надевал костюм клоуна, чтобы развлечь детей в больнице, и принимал активное участие в местной политике. Местная торговая палата присвоила ему титул «Человек года». Он был типичным главой семьи, живущей в пригороде.

Однако эта нормальность была тщательно выстроенной ложью. Однажды жена Гейси почувствовала, что из подвала, расположенного под домом, идет резкий запах. Это, наверное, просто сдохший грызун, сказал Гейси, или, быть может, протечка в канализационной трубе. Он купил 50 фунтов известки и попытался избавиться от запаха. Но запах не исчезал. Гейси залил подвал бетоном. Запах не исчезал. Что-то нехорошее таилось под половицами.

Запах исходил от разлагающихся тел. 12 марта 1980 года Джон Уэйн Гейси был осужден за убийство 33 мальчиков. Он платил им за секс, а если что-то шло не так, убивал их в своей гостиной. Иногда он убивал, потому что мальчик повышал цену. Или если думал, что мальчик может кому-то проболтаться. Или если в кошельке не хватало наличных. Иногда Гейси убивал просто потому, что это казалось ему самым простым решением. Он засовывал мальчикам в рот носок, душил их веревкой, а затем ночью избавлялся от тел. Когда полицейские наконец обыскали дом Гейси, они обнаружили скелеты повсюду: под его гаражом, в подвале, на заднем дворе. Могилы были неглубокими, всего несколько дюймов.


1

Джон Уэйн Гейси был психопатом. По оценкам психиатров, около 25 % населения тюрем имеют психопатические наклонности, но подавляющее большинство этих людей никогда никого не убьет. Хотя психопаты склонны к насилию — особенно когда насилие используется для достижения цели, например удовлетворения сексуального влечения, — их неврологическое состояние лучше всего определяется в терминах определенного нарушения мозговой деятельности: психопаты принимают плохие — иногда катастрофические — нравственные решения.

На первый взгляд кажется странным думать о психопатах как о людях, принимающих решения. Мы склонны относить таких персонажей, как Джон Уэйн Гейси, к категории монстров, ужасающих примеров бесчеловечности. Но каждый раз, когда Гейси, ни на минуту не задумываясь, убивал мальчика, он принимал решение. Он охотно нарушал один из самых древних нравственных законов — не убий. Однако Гейси не испытывал раскаяния, его совесть была чиста, и он спал как младенец.

Психопаты проливают свет на важный вид принятия решений, который обычно называют нравственностью. Может показаться, что нравственность — понятие запутанное и неконкретное, и тем не менее на самом простом уровне это лишь набор решений относительно того, как мы обращаемся с другими людьми. Когда вы действуете исходя из нравственных принципов — не прибегаете к насилию, относитесь к другим справедливо и помогаете незнакомцам, когда они в этом нуждаются, — вы принимаете решения, учитывающие помимо ваших собственных интересов интересы других людей. Вы думаете о чувствах других, сочувствуете их душевному состоянию. Психопаты этого делать не могут.

Что служит причиной такого ужасного недостатка? По результатам большинства психологических тестов психопаты кажутся совершенно здоровыми. Рабочая память не повреждена, они нормально используют язык, и у них не наблюдается рассеянности внимания. Более того, несколько исследований обнаружили, что у психопатов уровень IQ и способность к рассуждению выше среднего. Их логика безупречна. Но этот неповрежденный рассудок скрывает разрушительную болезнь: психопаты опасны, потому что у них поврежден эмоциональный мозг.

Взглянем на Гейси. Согласно заключению судебного психиатра, Гейси, казалось, был неспособен испытывать сожаление, грусть или радость. Никогда не было случая, чтобы он сильно разозлился или потерял самообладание. Вместо этого его внутренняя жизнь состояла исключительно из сексуальных порывов и жестокой рациональности. Он ничего не чувствовал, но все планировал. (Так долго ускользать от полиции Гейси помогла тщательная подготовка к преступлениям.) Алек Уилкинсон, журналист, потративший не один час на разговоры с Гейси в камере смертников, описал его пугающе бесстрастное поведение в журнале The New Yorker:

«У [Гейси], похоже, отсутствует внутреннее Я. У меня часто возникало ощущение, что он похож на актера, который создал свою роль и довел ее до такого блеска, что сам стал ролью, а роль стала им. В качестве доказательства своей невиновности он часто приводит абсолютно нелогичные доводы, но делает это так спокойно, что кажется рациональным и рассудительным… По сравнению с другими убийцами в тюрьме Гейси кажется невозмутимым».

Подобная эмоциональная пустота типична для психопатов. Когда нормальным людям показывают постановочные видеоролики, в которых незнакомые люди подвергаются боли — например получая сильные удары током, — у них автоматически вырабатываются внутренние эмоциональные реакции. Их ладони начинают потеть, а кровяное давление повышается. Однако психопаты не чувствуют ничего. Как будто они смотрели на пустой экран. Большинство людей реагируют на эмоционально окрашенные глаголы, такие как «убить» или «изнасиловать», не так, как на нейтральные, вроде «сидеть» или «ходить», но к психопатам это не относится. Для них все слова одинаковы. Когда нормальные люди врут, они проявляют классические симптомы нервозности; детекторы лжи работают, измеряя эти сигналы. Однако психопаты способны раз за разом обманывать детекторы. Ложь не заставляет их нервничать. Они могут лгать безнаказанно. Когда криминологи исследовали мужей, наиболее жестоко избивавших своих жен, они обнаружили, что в то время как эти мужчины становились все более и более агрессивными, их кровяное давление и частота пульса, как ни странно, уменьшались. Акты насилия оказывали на них успокаивающее действие.

«Психопаты страдают от существенного эмоционального расстройства, — говорит Джеймс Блэр, когнитивный психолог из Национального института психического здоровья и соавтор книги «Психопат: эмоция и мозг» — Знаете, бывает, что в кино вы видите на экране испуганное лицо, и от этого вам автоматически тоже становится страшно. А психопаты этого не чувствуют. Как будто они не понимают, что происходит. Именно отсутствие эмоций является причиной их опасного поведения. Им не хватает примитивных эмоциональных сигналов, которые остальные люди используют как ориентиры при принятии нравственных решений».

Заглянув в мозг психопата, вы можете увидеть полное отсутствие эмоций. После того как нормальному человеку были показаны изображения испуганных лиц, те области его мозга, которые отвечают за эмоции, демонстрируют повышенный уровень возбуждения. То же происходит и в корковых областях, ответственных за распознавание лиц. В результате испуганное лицо нас пугает — мы легко перенимаем чувства других. Однако мозг психопата воспринимает эти образы с совершенным безразличием. Эмоциональные области остаются невозмутимы, а система распознавания лиц интересуется испуганным лицом еще меньше, чем лицом без выражения. Выражение страха наводит на мозг психопата скуку.

Хотя анатомия зла пока не описана полностью, нейробиологи уже начали выявлять специфические нарушения, определяющие мозг психопата. Основной проблемой, видимо, является поврежденная мозжечковая миндалина — область мозга, ответственная за распространение неприятных эмоций, таких как страх и тревога. В результате психопаты никогда не испытывают дискомфорта, причиняя дискомфорт другим. Агрессия не заставляет их нервничать. Страх не устрашает. (Нейровизуализационные исследования показали, что мозжечковая миндалина человека возбуждается, даже когда он просто думает о совершении «морального прегрешения».) Этот эмоциональный вакуум означает, что психопаты никогда не учатся на своем негативном опыте и вероятность того, что после освобождения из тюрьмы они будут совершать преступления, в четыре раза выше, чем у всех остальных заключенных. Для условно-досрочно освобожденного психопата в жестокости, по сути, нет ничего плохого. Для него причинение боли другому человеку — просто еще один способ получить то, что он хочет, совершенно разумный способ удовлетворения своих желаний. Отсутствие эмоций делает наиболее фундаментальные моральные понятия непостижимыми. Г. К. Честертон был прав: «Сумасшедший — это не человек, потерявший рассудок. Сумасшедший — это человек, потерявший все, кроме рассудка».

На первый взгляд, связь между нравственностью и эмоциями может казаться несколько искусственной. Нравственные решения должны основываться на прочном логическом и законном фундаменте. Совершать правильные поступки означает тщательно взвешивать конкурирующие требования, как бесстрастный судья. Подобные представления уходят корнями в прошлое. Светила эпохи Просвещения, такие как

Лейбниц и Декарт, пытались построить систему нравов, полностью свободную от чувств. Иммануил Кант заявлял, что совершение правильного поступка — просто следствие рационального поведения. Аморальность, по его словам, являлась результатом нелогичности. «Чем чаще и спокойнее мы размышляем» о наших нравственных решениях, писал Кант, тем более нравственными эти решения становятся. Современная правовая система все еще придерживается этого устаревшего набора предположений и прощает любого, кто продемонстрирует «дефект рациональности» — таких людей на законном основании признают сумасшедшими, — так как рациональный мозг якобы отвечает за различение хорошего и плохого. Если вы не можете рассуждать, вас не стоит наказывать.

Но все эти древние представления о нравственности основываются на существенной ошибке. Нейробиология теперь может увидеть основу нравственных решений, и в ней нет ничего рационального. «Нравственное суждение похоже на эстетическое, — пишет Джонатан Хайдт, психолог из Университета Вирджинии. — Когда вы видите картину, обычно вы сразу автоматически понимаете, нравится ли она вам. Если кто-то попросит вас объяснить ваше мнение, вы начнете фантазировать… Нравственные споры устроены очень похоже: два человека имеют непоколебимые убеждения относительно какого-то вопроса, их чувства первичны, а основания под них подводятся на ходу, чтобы использовать их в качестве орудий полемики».

Кант и его последователи считали, что рациональный мозг ведет себя как ученый: мы используем рассудок, чтобы создать правильное представление о мире. Это означало, что нравственность для них базировалась на объективных ценностях, нравственные суждения описывали нравственные факты. Но мозг работает не так. Когда вы сталкиваетесь с этической дилеммой, подсознание автоматически порождает эмоциональную реакцию. (Именно этого не умеют делать психопаты.) За несколько миллисекунд мозг принимает решение: вы уже знаете, что хорошо, а что плохо. Эти нравственные инстинкты не рациональны — они никогда не слышали о Канте, — но они являются неотъемлемой частью того, что не дает нам совершать ужасные преступления.

И только в этот момент — после того как эмоции уже приняли нравственное решение, — активируются рациональные участки в префронтальной коре. Люди находят убедительные причины для оправдания своей нравственной интуиции. Когда речь идет о принятии этических решений, человеческий мозг не ученый, а юрист. Этот внутренний адвокат собирает частицы доказательств, апостериорных оправданий и отточенных формулировок, чтобы автоматическая реакция казалась обоснованной. Но эта обоснованность — лишь фасад, искусный самообман. Лучше всего сформулировал это в своей автобиографии Бенджамин Франклин: «Так удобно быть разумным существом, так как это позволяет человеку найти и придумать причину для всего, что он намеревается сделать».

Другими словами, наше стандартное понимание нравственности — философская аксиома тысячелетней давности — прямо противоположно реальности. Мы полагали, что наши нравственные решения являются побочными продуктами рационального мышления, что нравственные правила человечества основаны на таких вещах, как десять заповедей и категорический императив Канта. Философы и теологи извели много чернил, споря о точности логики определенной этической дилеммы. Но эти споры не затрагивали сущности нравственных решений, состоящей в том, что логика и законность имеют к этому всему мало отношения.

Рассмотрим такой моральный сценарий, который был впервые изобретен Хайдтом. Джули и Марк — брат и сестра, отдыхающие вместе на юге Франции. Однажды вечером после чудесного дня, посвященного изучению сельской местности, они вкусно ужинают и выпивают несколько бутылок красного вина. Слово за слово, и Джули с Марком решают заняться сексом. Хотя она принимает противозачаточные таблетки, Марк на всякий случай использует презерватив. Они получают от секса большое удовольствие, однако решают больше им не заниматься. Брат и сестра обещают друг другу хранить это происшествие в секрете и со временем обнаруживают, что секс еще сильнее их сблизил. Сделали ли Джули и Марк что-то предосудительное?[28]

Если вы похожи на большинство людей, ваша первая реакция будет сводиться к тому, что брат с сестрой совершили тяжкий грех. То, что они сделали, очень дурно. Когда Хайдт попросил людей объяснить свои строгие моральные суждения, в качестве самой распространенной причины упоминался риск рождения детей с генетическими отклонениями, а также возможность того, что секс испортит отношения между братом и сестрой. На этом этапе Хайдт вежливо замечал, что Марк и Джули использовали сразу два способа контрацепции и что секс на самом деле только улучшил их отношения. Но эти факты не имели значения. Даже когда их аргументы опровергали, люди все равно цеплялись за убеждение, что заниматься сексом с братом или сестрой почему-то безнравственно.

«Что интересно в этом эксперименте, — говорит Хайдт, — так это то, что люди ищут объяснение тому, почему заниматься сексом с родственником неправильно.

Когда их объяснение оказывается несостоятельным, они дают другое. Когда новое объяснение также признается невалидным, они ищут еще одно объяснение». Конечно, в конце концов объяснения у людей заканчиваются: они исчерпывают свой список нравственных аргументов. Рациональная защита вынуждена сложить оружие. И тогда люди начинают говорить что-то вроде «потому что неправильно заниматься сексом с собственной сестрой» или «потому что это отвратительно, вот почему!». Хайдт называет это состояние «нравственным ошеломлением». Люди знают, что с нравственной точки зрения определенные вещи неправильны (секс брата с сестрой — отвратительная идея), однако никто не может рационально обосновать свое мнение. Согласно Хайдту, эта простая история о сексе между братом и сестрой проливает свет на два отдельных процесса, запускающихся в мозгу в ходе принятия нравственных решений. Эмоциональный мозг выносит вердикт. Он определяет, что правильно, а что нет. В случае с Джули и Марком он отказывается верить, что секс между братом и сестрой нравственно допустим, вне зависимости от того, сколько способов контрацепции было использовано. В то же время рациональный мозг объясняет вердикт. Он предоставляет обоснования, но делает это уже после вынесения вердикта.

Вот почему психопаты так опасны: у них нет эмоций, которые в первую очередь заведуют принятием решений, связанных с вопросами нравственности. Там, где должны быть их чувства, находится лишь опасный вакуум. Для людей, похожих на Гейси, грех всегда в голове, но не на совести. В результате у психопата в мозгу есть лишь рациональный юрист, готовый оправдать любые его действия. Психопаты совершают жестокие преступления, потому что их эмоции никогда не пытаются их остановить.


2

Нравственные решения уникальны. Когда вы выбираете продукты в магазине, ищете самый лучший клубничный джем, вы пытаетесь довести до предела свое собственное удовольствие. Вы единственный человек, который имеет значение, и только вашему чувству удовольствия вы пытаетесь угодить. В этом случае эгоизм — идеальная стратегия. Вы должны прислушаться к этим нервным клеткам в префронтальной коре, которые говорят вам, чего вам на самом деле хочется.

Однако, когда вы принимаете нравственное решение, эта эгоцентрическая стратегия выходит боком. Нравственные решения требуют, чтобы мы принимали во внимание других людей. Вы не можете вести себя как жадное животное или позволить своему гневу выйти из-под контроля, это ведет к моральному разложению и тюремному сроку. Делать правильные вещи — значит думать обо всех остальных, использовать эмоциональный мозг для отражения эмоций незнакомых людей. Эгоизм должен быть уравновешен долей самоотверженности.

Эволюция нравственности потребовала совершенно нового набора механизмов принятия решений. Мозг должен был развить определенные структуры, которые удерживали бы его от причинения боли другим людям. Вместо того чтобы просто стремиться к большему удовольствию, мозг должен был стать чувствительным к боли и страданиям незнакомцев. Развившиеся для этого новые нейронные образования — совсем недавнее биологическое приспособление. Хотя система мотивации у людей устроена так же, как и у крыс, — каждое млекопитающее зависит от дофаминовой системы, — нравственные участки можно обнаружить только в мозгу наиболее социальных приматов. А люди, конечно, самые социальные приматы.

Самый простой способ исследования уникальных участков мозга, ответственных за нравственность, — при помощи томографа изучать людей в момент принятия ими нравственных решений. Рассмотрим такой изящный эксперимент, проведенный нейробиологом Джошуа Грином из Гарварда. Грин задавал испытуемым ряд вопросов о потерявшем управление трамвае, крупном мужчине и пятерых подсобных рабочих. (Эта ситуация может показаться странной, но на самом деле в основе эксперимента лежит известная философская загадка.) Первый сценарий таков:


Вы водитель потерявшего управление трамвая. Тормоза отказали. Трамвай на полной скорости приближается к развилке. Если вы ничего не сделаете, то вагон поедет налево и переедет пятерых подсобных рабочих, ремонтирующих пути. Все пятеро погибнут. Однако если вы повернете трамвай направо — для этого необходимо нажать на переключатель и повернуть руль, — вы окажетесь на пути, где находится лишь один подсобный рабочий. Как вы поступите? Готовы ли вы вмешаться и изменить путь трамвая?


В этой выдуманной ситуации 95 % людей соглашаются с тем, что с точки зрения нравственности допустимо повернуть трамвай. Решение — простая арифметика: лучше убить как можно меньше человек. Некоторые философы-этики заявляют даже, что аморально не повернуть трамвай, так как бездействие приведет к смерти еще четырех человек. Но как насчет такого сценария?

Вы стоите на пешеходном мостике рядом с трамвайными путями. Вы видите, как потерявший управление трамвай на полной скорости приближается к пяти подсобным рабочим, ремонтирующим пути. Все пятеро погибнут, если трамвай не остановить. Рядом с вами на мостике стоит очень крупный мужчина. Он перегибается через перила, наблюдая за тем, как трамвай с грохотом несется на рабочих. Если вы подкрадетесь к этому мужчине и слегка толкнете его, он перевалится через перила и упадет прямо на пути. Так как он очень крупный, он не даст трамваю убить подсобных рабочих. Столкнете ли вы мужчину с мостика? Или позволите умереть тем пятерым?

Жестокие факты, конечно, остались такими же: один мужчина должен умереть, чтобы пятеро остались в живых. Если бы этические решения были продиктованы исключительно рациональными причинами, то человек поступил бы одинаково в обеих ситуациях и с такой же готовностью столкнул бы мужчину с моста, с какой повернул бы трамвай. И тем не менее почти никто не хочет сам бросать другого человека на трамвайные рельсы. Два решения приводят к одинаковому результату, но при этом одно из них нравственное, а второе — убийство.

Грин утверждает, что столкнуть крупного мужчину на рельсы кажется неправильным действием, потому что в таком случае убийство совершается непосредственно и напрямую: вы используете свое тело, чтобы причинить вред его телу. Грин называет это личной нравственной ситуацией, так как она непосредственно включает в себя другого человека. Когда же вам просто нужно повернуть трамвай на другой путь, вы сами непосредственно никому вреда не причиняете — вы просто поворачиваете колеса трамвая; произошедшее в результате этого убийство кажется косвенным. Это безличное нравственное решение.

Этот мысленный эксперимент демонстрирует интересный факт: расплывчатое нравственное различие — разница между личным и безличным решениями — встроено в мозг человека. Неважно, в каком обществе вы живете или к какой религии принадлежите: два различных сценария с трамваем запускают два отдельных механизма. В первом случае, когда испытуемого спрашивали, стоит ли поворачивать трамвай, включался механизм рационального принятия решений. Сеть участков мозга оценивала альтернативу, передавала свой вердикт дальше, префронтальной коре, и человек выбирал очевидно лучший вариант. Мозг быстро осознавал, что лучше убить одного человека, чем пять.

Однако когда испытуемого спрашивали, готов ли он толкнуть мужчину на рельсы, активировалась другая сеть участков мозга. Эти складки серого вещества — верхняя височная извилина, задний отдел поясной извилины и средняя лобная извилина — отвечают за интерпретацию мыслей и чувств других людей. В результате испытуемый автоматически представлял себе, что почувствовал бы несчастный мужчина, падая навстречу смерти на проходящие внизу пути. В голове испытуемого возникала яркая картина того, что происходило в голове у этого мужчины, и, как следствие, он делал вывод, что толкать его — страшное преступление, даже если таким образом и можно спасти жизни других людей. Испытуемый не мог объяснить этого нравственного решения — внутреннего адвоката смущала непоследовательность, однако он не колебался. Мысль о том, чтобы столкнуть человека с моста, просто ощущалась как что-то неправильное.

Хотя в рассказах о дарвинистской эволюции часто подчеркивается аморальность естественного отбора (все мы гоббсовские животные, которых заставляют выживать эгоистичные гены), наша психологическая реальность гораздо менее жестока. Мы не ангелы, но мы также и не испорченные гоминиды. «Наши предки, приматы, — объясняет Грин, — вели крайне социальную жизнь. Они развили ментальные механизмы, отвращающие их от всех тех гадостей, которыми в противном случае они могли бы с интересом заняться. На такие вещи, как уклонение от уплаты налогов, эта базовая нравственность приматов не распространяется, однако она отлично понимает, что сталкивать приятеля со скалы нехорошо». По его словам, нарушение личной нравственности может быть грубо описано как «я делаю больно тебе» — идея, достаточно простая для того, чтобы ее понял примат.

Это богохульная идея. Верующие полагают, что моральный кодекс создан Богом. Он был передан Моисею на горе Синай в виде списка распоряжений, вырезанных в камне. (Как писал Достоевский, «если Бога нет, значит все дозволено».) Но этот культурный рассказ меняет местами причину и следствие. Нравственные эмоции существовали задолго до Моисея. Они записаны в мозгу приматов. Религия просто позволяет нам систематизировать эти основанные на интуиции знания и превратить моральные принципы эволюции в простую систему законов. Вы только взгляните на десять заповедей. После того как Бог предъявляет ряд религиозных требований — не поклоняйся идолам и всегда соблюдай субботу, — он начинает отдавать нравственные приказы. Первый приказ лежит в основе нравственности приматов: не убий. Затем идет короткий список нравственных дополнений, которые изложены в терминах причинения вреда другому человеку. Бог не просто велит нам не лгать — он требует не произносить ложного свидетельства на ближнего твоего. Он запрещает не только абстрактную зависть, он приказывает, чтобы мы не желали «жену, раба, вола и осла» нашего соседа. В Ветхом Завете Бог понимает, что самые сильные наши нравственные эмоции порождаются в ответ на личные нравственные сценарии, поэтому он оформляет свои инструкции подобным образом. Детали десяти заповедей находятся в соответствии с деталями развившегося нравственного мозга.

Эти врожденные эмоции настолько сильны, что они помогают людям оставаться нравственными даже в самых аморальных ситуациях. Рассмотрим поведение солдат на войне. На поле боя людей недвусмысленно призывают убивать друг друга, убийство превращается в акт героизма. И все же даже в таких жестоких ситуациях солдаты часто испытывают трудности при преодолении своих нравственных инстинктов. К примеру, во время Второй мировой войны бригадный генерал армии США С. Л. Э. Маршалл провел опрос среди тысяч американских военных, только что вернувшихся с полей сражения. Полученный им шокирующий результат состоял в том, что менее 20 % солдат на самом деле стреляло по врагам даже во время атаки. «Страх убить кого-то, — писал Маршалл, — а не страх быть убитым — вот что является самой распространенной причиной неудачи в сражении для отдельного человека». Когда солдаты помимо своей воли оказывались в ситуации, в которой они могли напрямую причинить вред другому человеку, — а это личное нравственное решение, — эмоции в буквальном смысле выводили их из строя. «В наиболее ответственный момент сражения, — писал Маршалл, — солдат вдруг отказывался от прохождения военной службы по идейным соображениям».

После того как эти данные в 1947 году были опубликованы, армия США поняла, что у нее серьезные проблемы. Она немедленно начала пересматривать режим подготовки солдат, чтобы увеличить «коэффициент поражения». Новобранцы начали бесконечно репетировать убийство, стреляя по анатомически достоверным мишеням, падавшим при попадании. Как отметил подполковник Дейв Гроссман, «в этой обстановке учат стрелять осознанно и постоянно… Солдат делают невосприимчивыми к акту убийства, пока оно не становится автоматической реакцией». Армия также начала придавать особое значение таким боевым тактикам, как высотное бомбометание и дальнобойная артиллерия, которые могли скрыть личную цену войны. Когда бомбы сбрасываются с высоты 40 тысяч футов, решение о том, чтобы нанести удар, напоминает поворот руля в трамвае: люди оказываются отделены от результирующих смертей.

Эти новые приемы подготовки и боевая тактика дали впечатляющие результаты. Спустя несколько лет после публикации его исследования Маршалла отправили воевать в Корею, где он обнаружил, что теперь уже 55 % пехотинцев используют свое оружие по назначению. Во Вьетнаме коэффициент поражения составил почти 90 %. Армии удалось превратить наиболее личную из всех нравственных ситуаций в безличный рефлекс. Солдаты больше не испытывали прилива негативных эмоций, стреляя из своего оружия. Их превратили, как писал Гроссман, в «смертоносные машины».


3

По сути принятие нравственных решений непосредственно связано с сопереживанием. Мы испытываем отвращение к насилию, потому что знаем, что оно причиняет боль. Мы справедливо относимся к другим людям, потому что знаем, как чувствует себя человек, к которому относятся несправедливо. Мы отказываемся причинять страдания, потому что можем себе представить, каково это — страдать. Наш мозг естественным образом объединяет нас всех, так что мы можем лишь последовать совету апостола Луки: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними».

Сопереживать не так просто, как кажется. Для начала перед тем, как вы сможете сочувствовать другим людям, вам нужно понять, что именно они чувствуют. То есть вам нужно создать теорию о том, что происходит у них в головах, чтобы ваш эмоциональный мозг смог имитировать активность их эмоционального мозга. Иногда такое чтение мыслей совершается за счет интерпретации человеческих выражений лица. Если кто-то щурится или стискивает зубы, вы автоматически заключаете, что его мозжечковая миндалина возбуждена — он злится. Если он напрягает большую скуловую мышцу — это происходит, когда человек улыбается, — вы предполагаете, что он доволен. Конечно, у вас не всегда есть доступ к такому набору коммуникативных приемов, как выражения лица. Когда вы говорите по телефону, пишете письмо по электронной почте или думаете о ком-то, кто находится далеко, вам приходится читать мысли, смоделировав ситуацию и представив себе, что бы вы чувствовали на месте вашего контрагента.

Вне зависимости от того, как именно один человек создает теории о том, что творится в головах других, очевидно, что эти теории сильно влияют на нравственные решения. Рассмотрим, к примеру, игру «Ультиматум» — основу экспериментальной экономики. Правила игры простые, хотя и немного нечестные: экспериментатор объединяет двух человек в пару и дает одному из них десять долларов. Этот человек (предлагающий) будет решать, как разделить десять долларов. Второй человек (отвечающий) может либо принять предложение, что позволит обоим игрокам положить соответствующие доли себе в карман, либо отклонить предложение, в случае чего обоим игрокам не достанется ничего.

Когда экономисты впервые опробовали эту игру в начале 1980-х годов, они предполагали, что такой элементарный обмен всегда будет приводить к одному и тому же результату. Предлагающий предложит отвечающему один доллар — минимальная возможная сумма, — и отвечающий его примет. В конце концов, отказ оставляет обоих игроков в менее выгодном положении, а один доллар — это лучше, чем ничего, так что подобная договоренность отчетливо продемонстрирует наш врожденный эгоизм и рациональность.

Однако исследователи вскоре поняли, что их предсказания были ошибочны. Вместо того чтобы засунуть свою гордость в карман и положить туда же небольшой выигрыш, отвечающие обычно отвергали любые предложения, которые им казались несправедливыми. Более того, предлагающие предвидели гневный отказ и обычно предлагали отвечающему около пяти долларов. Это был такой ошеломляющий результат, что в него было невозможно поверить.

Однако когда другие ученые повторили эксперимент, произошло то же самое. Люди одинаково играли в эту игру по всему миру, и исследователи имели возможность наблюдать похожие проявления иррациональности в Японии, России, Германии, Франции и Индонезии. Неважно, где проводилась игра, — люди почти всегда делали справедливые предложения. Как отмечает экономист Роберт Франк, «с точки зрения современной теории личной выгоды, подобное поведение у людей равносильно полету по квадратным орбитам для планет».

Почему же предлагающие проявляют такую щедрость? Ответ возвращает нас к проявлениям сопереживания и уникальным участкам мозга, ответственным за нравственные решения. Адам Смит, философ XVIII века, понял это первым. Хотя Смит больше всего известен благодаря своему экономическому трактату «О природе и причинах богатства народов», сам он в наибольшей степени гордился своим обширным исследованием психологии нравственности «Теория нравственных чувств». Как и его друг Дэвид Юм, Смит был убежден, что наши нравственные решения определяются нашими эмоциональными инстинктами. Люди добры в силу совершенно иррациональных причин.

Согласно Смиту, источником этих нравственных эмоций являлось воображение, которое люди использовали для воспроизведения того, что происходит в головах других людей. (Зеркало, которое незадолго до этого стало популярным предметом в хозяйстве, — важная метафора в произведениях Смита, посвященных нравственности.) «Так как мы не можем напрямую понять, что чувствуют другие люди, — писал Смит, — мы не можем представить себе, как именно они переживают то или иное обстоятельство, однако мы можем вообразить, что мы сами должны были бы чувствовать в подобной ситуации». Этот процесс зеркального отражения приводит к бессознательному сопереживанию другому человеку — Смит называл это «братским чувством», — которое создает основу для нравственных решений.

Смит был прав. Причина, по которой предлагающий в игре «Ультиматум» делает справедливое предложение, состоит в том, что он может представить себе, что отвечающий почувствует в случае нечестного предложения. (Когда люди играют в эту игру с компьютером, они никогда не проявляют щедрость.) Отвечающий знает, что несправедливо низкое предложение разозлит другого человека и он его отвергнет, и в результате все окажутся в проигрыше. Так что предлагающий усмиряет свою жадность и делит десять долларов поровну. Эта способность сопереживать чувствам других людей ведет к справедливости.

Инстинкт сочувствия также является одной из движущих сил, стоящих за альтруизмом, — когда люди занимаются чем-то бескорыстно (например, участвуют в благотворительности или помогают незнакомцам). В недавно проведенном эксперименте, опубликованном в журнале Nature Neuroscience, ученые из Университета Дьюка построили изображение мозга людей, наблюдающих за тем, как компьютер играет в простую видеоигру. Так как испытуемым сказали, что компьютер играет в игру с особой целью — он хочет заработать деньги, их мозг автоматически начал воспринимать компьютер как «личность с намерениями», а также с целями и чувствами. (Человеческий мозг так жаждет обнаружить, что же происходит в мозгу окружающих, что часто наделяет внутренними психическими состояниями неодушевленные предметы, такие как компьютеры и мягкие игрушки.) Как только это произошло, ученые заметили активность в верхней височной извилине и других специализированных участках, которые помогают нам стоить теории и сопереживать чувствам других людей. Хотя испытуемые знали, что они смотрят на компьютер, они не могли не представлять себе, что этот компьютер чувствует.

И вот что интересно: ученые заметили множество индивидуальных особенностей, проявившихся у испытуемых в процессе эксперимента. Некоторые люди обладали крайне эмпатичным мозгом, в то время как другие, казалось, относились к чужим чувствам с некоторым равнодушием. Затем ученые провели исследование альтруистического поведения, спросив у людей, насколько вероятно, что они «помогут незнакомцу нести тяжелый предмет» или «дадут другу на время свою машину». И тогда взаимосвязь стала отчетливой: люди, у которых наблюдалась большая мозговая активность в отделах мозга, отвечающих за сопереживание и эмпатию, также с большей вероятностью проявляли альтруизм. Так как они очень ярко представляли себя чувства других людей, они хотели, чтобы другие люди чувствовали себя лучше, даже если это происходило за их счет.

Но у альтруизма есть чудесный секрет: его проявления ощущаются как хорошие поступки. Мозг устроен таким образом, что благотворительность доставляет удовольствие, а хорошее отношение к другим людям заставляет нас тоже чувствовать себя хорошо. В проведенном недавно эксперименте по мозговой визуализации нескольким десяткам человек раздали по 128 долларов и предложили оставить эти деньги себе или пожертвовать на благотворительность. Когда испытуемые решали отдать деньги, наградные центры в их мозгу активизировались, и они испытывали приятное чувство бескорыстия. Надо сказать, что некоторые испытуемые продемонстрировали большую мозговую активность, связанную с получением награды, во время совершения альтруистичных поступков, чем когда они на самом деле получали деньги. С точки зрения мозга давать оказалось лучше, чем получать.


Один из способов, с помощью которых неврологи получают информацию о мозге, состоит в том, чтобы изучать его работу при определенных нарушениях. Так, ученые узнали о важности наших нравственных эмоций, изучая психопатов, обнаружили важную роль дофамина, изучая людей с болезнью Паркинсона, а опухоли в лобных долях помогли им найти основу рациональности. Это может показаться аморальным — трагедия становится инструментом познания, — однако это крайне эффективно. Больной мозг помогает нам понять, как работает здоровый.

Изучая людей, больных аутизмом, ученые получили огромное количество данных об участках человеческого мозга, ответственных за эмпатию. Когда доктор Лео Каннер в 1943 году впервые поставил группе из одиннадцати детей диагноз «аутизм», он описал этот синдром как «чрезвычайное одиночество» {autos по-гречески значит «сам», и autism, соответственно, переводится как «состояние погружения в самого себя»). Эта болезнь поражает одного из каждых 160 человек, изолируя их эмоционально и лишая способности совершать множество социальных взаимодействий, которые большинство людей считают само собой разумеющимися. Как выразился психолог из Кембриджа Саймон Барон-Коэн, у людей с аутизмом «слепой мозг». Им крайне сложно интерпретировать эмоции и психические состояния других людей[29].

Ученые давно подозревали, что аутизм является болезнью, связанной с развитием мозга. По какой-то до сих пор непонятной причине в первый год жизни кора головного мозга развивается неправильно. Похоже, что одним из участков мозга, функция которого у людей с аутизмом нарушена, является небольшая группа клеток, известных как зеркальные нейроны. Название этого типа клеток говорит само за себя: эти нейроны отражают движения других людей. Если вы увидите, что кто-то улыбается, ваши зеркальные нейроны оживятся, как будто вы сами улыбнулись. То же самое происходит, когда вы видите, что кто-то хмурится, гримасничает или плачет. Эти клетки отражают — внутри вашей головы — выражения лиц всех остальных. Как говорит Джакомо Риззолатти, один из ученых, обнаруживших зеркальные нейроны: «Они [зеркальные нейроны] позволяют нам быстро понять, что творится в головах других людей, не с помощью отвлеченных рассуждений, а через непосредственную имитацию — через чувства, а не мысли».

Именно это дается людям, страдающим аутизмом, с таким трудом. Когда ученые из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе получили снимки мозга аутистов в тот момент, когда те просматривали фотографии людей, переживающих разные эмоциональные состояния, они обнаружили, что аутичный мозг, в отличие от здорового, не проявлял никакой активности в той области, где располагаются зеркальные нейроны. В результате аутистам было сложно интерпретировать эмоции, которые они видели у других людей. Сердитое лицо для них было просто одним набором напряженных мимических мышц, а счастливое лицо — другим. Однако ни одно из этих выражений лиц не было для них связано с каким-то определенным эмоциональным состоянием. Другими словами, они не могли понять, что происходит в головах других людей.

Исследование по нейровизуализации, проведенное учеными из Йельского университета, пролило еще больше света на анатомический источник аутизма. В рамках исследования изучались части мозга, которые активировались, когда человек смотрел на чье-то лицо и когда он смотрел на какой-то неодушевленный предмет — например, на кухонный стул. Обычно мозг реагирует на эти стимулы совершенно по-раз-ному. Когда вы видите лицо человека, вы задействуете для его анализа крайне специализированный участок мозга — так называемую веретенообразную извилину, у которой только одна задача — помочь вам распознать других людей. А когда вы смотрите на стул, мозг полагается на нижнюю височную извилину — область, которая активируется от любого сложного визуального образа. Однако в ходе этого исследования люди с аутизмом никогда не включали веретенообразную извилину. Они смотрели на человеческие лица с помощью той части мозга, которая обычно распознает объекты. Человек был для них просто очередным предметом. Лицо вызывало не больше эмоций, чем стул.

Эти два мозговых дефекта — безмолвная область зеркальных нейронов и неактивная веретенообразная извилина — помогают объяснить те социальные трудности, с которыми сталкиваются аутисты. Их «чрезвычайное одиночество» является прямым результатом того, что они не способны интерпретировать и перенимать эмоции других людей. Из-за этого они часто принимают решения, которые, по словам одного из исследователей аутизма, «настолько рациональны, что их иногда сложно понять».

К примеру, когда люди с аутизмом играют в игру «Ультиматум», они ведут себя совсем как выдуманные герои учебников по экономике. Они пытаются применить рациональные расчеты к иррациональному миру человеческих взаимоотношений. В среднем их предложения на 8о% ниже предложений здоровых людей, а многие вообще предлагают меньше пяти центов. Эта корыстная стратегия оказывается в результате неэффективной, так как рассерженные отвечающие обычно отказываются от таких нечестных предложений. Однако аутисты-предлагающие не могут предугадать их чувств. Вот, к примеру, что сказал расстроенный взрослый человек, страдающий аутизмом, чьи предложенные десять центов в десятидолларовой игре «Ультиматум» были с презрением отвергнуты: «Я вообще ничего не заработал, потому что все остальные игроки — дураки! Как можно отказаться от какого бы то ни было количества денег и предпочесть не получить ничего? Они просто не понимают эту игру! Вы должны были прервать эксперимент и объяснить им правила…»

Аутизм — хроническое состояние, постоянная форма мозговой слепоты. Однако существует возможность вызвать временную мозговую слепоту, при которой те области мозга, которые обычно помогают человеку сочувствовать другим, отключаются. Это показывает простая разновидность игры «Ультиматум» — «Диктатор». Наше чувство сопереживания является естественным, но также очень хрупким. В отличие от игры «Ультиматум», в которой отвечающий может решить, принимать ему денежное предложение или нет, в игре «Диктатор» предлагающий просто определяет, сколько денег получает отвечающий. Удивительно то, что эти тираны все равно остаются довольно щедрыми и отдают около трети от общего количества денег. Даже когда у людей есть абсолютная власть, инстинктивная эмпатия продолжает их сдерживать.

Однако требуется лишь небольшое изменение, чтобы эта доброжелательность исчезла. Когда диктатор не видит отвечающего — игроки находятся в разных комнатах, — он впадает в ничем не ограниченную жадность. Вместо того чтобы отдать значительную часть дохода, деспоты начинают предлагать лишь жалкие копейки, присваивая себе все остальное. Как только люди оказываются в ситуации социальной изоляции, они перестают моделировать чувства других людей. Нравственная интуиция у них так и не включается. В результате верх берет внутренний Макиавелли, и чувство сопереживания оказывается подавлено эгоизмом. Дачер Келтнер, психолог из Калифорнийского университета в Беркли, обнаружил, что во многих социальных ситуациях люди, облеченные властью, ведут себя совсем как больные с повреждениями эмоционального мозга. «Обладать властью — это как если бы кто-то вскрыл вам череп и вынул из мозга ту часть, которая важна для проявления сочувствия к другим людям и соответствующего социального поведения, — говорит он. — Вы становитесь одновременно импульсивным и безразличным, а это очень плохое сочетание».

Пол Словик, психолог из Университета Орегона, выявил еще одно слепое пятно в эмпатическом мозге. Его эксперименты крайне просты: он спрашивает людей, сколько они были бы готовы пожертвовать на разные благотворительные акции. Например, Словик обнаружил, что, когда людям показывали фотографию Рокии, голодающего ребенка из Малави, они проявляли впечатляющую щедрость. Увидев истощенное тело и огромные карие глаза Рокии, они жертвовали благотворительной организации «Спасем детей» (Save the Children) в среднем по два с половиной доллара. Когда же другой группе людей предоставили статистические данные о голоде в Африке — более трех миллионов детей в Малави плохо питаются, более одиннадцати миллионов человек в Эфиопии нуждаются в немедленной продовольственной помощи и так далее, — средняя сумма пожертвования сократилась вдвое. На первый взгляд это кажется бессмысленным. Когда люди располагают информацией о реальных масштабах проблемы, они должны давать больше денег, а не меньше. Трагическая истории Рокии — лишь верхушка айсберга.

По словам Словика, проблема статистических данных состоит в том, что они не вызывают у нас нравственных эмоций. Удручающие цифры оставляют нас равнодушными: наш мозг не может постичь страдания в таком большом масштабе. Именно поэтому мы обращаем внимание, когда в колодец падает один ребенок, но делаем вид, что не замечаем миллионов людей, которые каждый год умирают от недостатка чистой воды. И поэтому мы жертвуем тысячи долларов на помощь одно-му-единственному осиротевшему в войну африканскому ребенку, который изображен на обложке журнала, но при этом игнорируем геноцид, происходящий в Руанде и Дарфуре. Как сказала мать Тереза, «если я буду смотреть на массы, я никогда не начну действовать. Если я взгляну на одного, то начну».


4

Способность принимать нравственные решения является врожденной — эмпатическая схема глубоко укоренена в большинстве из нас, — но она все равно требует для развития правильного опыта. Когда все идет по плану, человеческий мозг естественным образом развивает мощный набор сочувствующих инстинктов. Мы не станем сталкивать человека с моста, сделаем честные предложения в игре «Ультиматум» и очень расстроимся, увидев изображения, на которых другие люди страдают от боли.

Однако если во время процесса развития что-то идет не так — если схемы, лежащие в основе нравственных решений, так и не формируются, — это может иметь серьезные последствия. Иногда, например в случае с аутизмом, проблема в значительной степени генетическая. (По подсчетам ученых, наследуемость аутизма составляет от 8о% до 90 %, что делает его одним из наиболее наследуемых неврологических заболеваний.) Но существует и другой способ нанесения необратимых повреждений развивающемуся мозгу — жестокое обращение с детьми. Когда дети подвергаются домогательствам, когда на них не обращают внимания или не любят, их эмоциональный мозг деформируется. (Так, с Джоном Гейси все детство жестоко обращался его отец-алкоголик.) Биологическая программа, позволяющая людям сочувствовать другим, выключается. Жестокость делает нас жестокими. Насилие делает нас насильниками. Это трагический замкнутый круг.

Первое подтверждение этой идеи появилось в работе Гарри Харлоу[30]. В начале 1950 годов Харлоу решил основать обезьяний питомник при Университете Висконсина. Он изучал условные рефлексы у приматов, но ему было необходимо больше информации, а значит, больше животных. Хотя до этого в США не было успешных случаев разведения обезьян, Харлоу был настроен решительно.

Питомник начался всего с нескольких беременных самок. Харлоу внимательно наблюдал за ними, а как только детеныш рождался, немедленно помещал его в отдельную, безупречно чистую клетку. Сначала все шло по плану. Харлоу растил детенышей на смеси сахара и сгущенного молока, усиленной множеством витаминов и добавок. Он кормил обезьян из стерильных кукольных бутылочек каждые два часа и тщательно следил за сменой периодов света и темноты. Для того чтобы свести к минимуму распространение болезней, Харлоу никогда не давал малышам общаться друг с другом. В результате у него получилось поколение приматов, которые были крупнее и сильнее своих живущих на воле ровесников.

Однако за физическим здоровьем этих молодых обезьян скрывалась разрушительная болезнь: они были сломлены одиночеством. Их короткие жизни проходили в полной изоляции, и они были неспособны даже на самые базовые социальные взаимодействия. Они неистово раскачивались из стороны в сторону в своих металлических клетках, до крови рассасывая большие пальцы. Когда они встречались с другими обезьянами, то кричали от страха, убегали в угол клетки и начинали смотреть в пол. Если они чувствовали, что им что-то угрожает, то набрасывались на предполагаемого противника с ужасной жестокостью. Иногда они направляли эту жестокость на самих себя. Одна обезьяна с кровью вырывала у себя волосы. Другая отгрызла себе лапу. Из-за лишений, которые они претерпели в детстве, этим малышам до конца жизни требовалась изоляция.

Для Харлоу эти несчастные обезьяны послужили доказательством того, что развивающемуся мозгу требовалось нечто большее, чем правильное питание. Но в чем же он нуждался? Первая догадка появилась после наблюдения за детенышами. Ученые выстлали их клетки тканевыми пеленками, чтобы обезьянам не пришлось спать на холодном бетонном полу. Оставленные без матери малыши быстро привязывались к этим тряпкам. Они заворачивались в ткань и цеплялись за нее, когда кто-нибудь подходил к клетке. Мягкая ткань была их единственным утешением.

Такое трогательное поведение вдохновило Харлоу на новый эксперимент. Следующее поколение обезьян он решил растить с двумя разными суррогатными «матерями». Одна «мать» была сделана из проволочной сетки, а вторая — из махровой ткани. Харлоу полагал, что при прочих равных условиях детеныши предпочтут мать из ткани, так как с ней они смогут обниматься. Чтобы сделать эксперимент интереснее, в некоторых клетках Харлоу пошел на небольшую уловку. Вместо того чтобы кормить малышей вручную, он вкладывал бутылочки с молоком в лапы проволочной «матери». Он хотел получить ответ на простой вопрос: что важнее — еда или привязанность? Какую мать детеныши захотят больше?

Полученный им ответ был совершенно однозначным. Вне зависимости от того, какая мать держала молоко, детеныши всегда выбирали тканевых матерей. Они подбегали к проволочным матерям, быстро утоляли свой голод, а затем сразу возвращались к уютным складкам ткани. К шести месяцам детеныши более 18 часов в день проводили прижавшись к мягкому родителю. Рядом с проволочными матерями они находились только во время еды.

Вывод из эксперимента Харлоу состоит в том, что детеныши приматов рождаются с острой потребностью в привязанности. Они обнимались с тканевыми «матерями», потому что хотели ощутить тепло и нежность настоящей матери. Даже больше, чем еды, эти детеныши обезьян жаждали любви. «Как будто животные были запрограммированы на то, чтобы искать любовь», — писал Харлоу.

Малыши, потребность в любви у которых не удовлетворялась, страдали от некоторых драматичных побочных явлений. Мозг получал необратимые повреждения, и в результате обезьяны, выросшие с проволочными матерями, не знали, как общаться с другими, сочувствовать незнакомцам и прилично вести себя в обществе. Принятие даже самых простых нравственных решений было для них невозможно. Как позже напишет Харлоу, «обезьяны показали нам, что нужно научиться любить до того, как ты научишься жить».

Затем Харлоу, действуя на грани научной этики, начал безжалостно исследовать разрушительные эффекты социальной изоляции. Самым жестоким его экспериментом было помещение детенышей обезьян на несколько месяцев подряд в отдельные клетки, где не было ничего, даже проволочных матерей. Результат был невыразимо печален. Изолированные малыши стали приматами-психопатами, безразличными к любым проявлениям эмоций. Они начинали драться без особой причины и не останавливались, пока не наносили или не получали серьезную рану. Они были жестокими даже с собственными детьми. Одна психопатическая обезьяна откусила своему детенышу пальцы. Другая убила плачущего малыша, раздробив ему голову челюстями. Большинство психопатических матерей, однако, просто придерживались линии разрушительно жестокого поведения. Когда дети пытались к ним прижаться, они их отпихивали. Сбитые с толку малыши снова и снова повторяли свои попытки, но напрасно — их матери не чувствовали решительно ничего.


То, что происходит с обезьянами, может произойти и с людьми. Этот трагический урок дала миру коммунистическая Румыния. В 1966 году местный диктатор Николае Чаушеску запретил любые формы контрацепции, и страну неожиданно наводнили нежеланные малыши. Предсказуемым результатом стал избыток сирот; бедные семьи отказывались от детей, которых не могли прокормить.

Государственные сиротские приюты в Румынии были переполнены и недостаточно финансировались. Груднички лежали в кроватках, где не было ничего, кроме пластиковых бутылок. Начинающих ходить малышей привязывали к кроватям и никогда к ним не прикасались. Зимой в приютах очень плохо топили. Дети-инвалиды содержались в подвалах, и некоторые годами не видели солнечного света. Старшим детям давали лекарства, чтобы они спали днями напролет. В некоторых приютах более 25 % детей умирали, не дожив до пяти лет.

У детей, сумевших выжить в румынских детдомах, на всю жизнь оставались шрамы. Многие отличались низким ростом, страдали от недоразвитости костей и хронических инфекций. Но самым разрушительным было психологическое наследие приютов. Множество брошенных детей страдали от серьезных эмоциональных нарушений. Они часто враждебно относились к незнакомцам, жестоко — друг к другу и были неспособны даже на самые базовые социальные взаимодействия. Пары, усыновившие румынских сирот из таких заведений, сообщали о широком спектре поведенческих расстройств. Некоторые дети плакали, когда к ним прикасались. Другие часами сидели, уставившись в одну точку, а затем впадали в ярость, набрасываясь на всех вокруг без разбору. Одна канадская пара, войдя в комнату своего трехлетнего приемного сына, обнаружила, что тот только что выкинул из окна недавно заведенного ими котенка.

Когда нейробиологи создали визуализацию мозговой активности румынских сирот, они увидели снижение активности в областях, наиболее тесно связанных с эмоциями и социальным взаимодействием, таких как орбитофронтальная кора и мозжечковая миндалина. Сироты также не могли понимать эмоции других людей и были явно неспособны интерпретировать выражения лиц. Наконец, у брошенных детей были значительно снижены уровни вазопрессина и окситоцина — двух гормонов, очень важных для развития социальных привязанностей. (Эта гормональная недостаточность продолжала наблюдаться у них впоследствии на протяжении многих лет.) Для этих жертв жестокого обращения мир человеческого сочувствия был непостижим. Распознавание чужих эмоций было для них непосильной задачей, а также они испытывали сложности при регулировке своих собственных эмоций.

Исследования американских детей, переживших жестокое обращение в юном возрасте, дают похожую мрачную картину. В начале 1980 годов психологи Мэри Мейн и Кэрол Джордж работали с двадцатью только начавшими ходить детьми из неблагополучных семей. Половина этих малышей были жертвами серьезного физического насилия. Вторая половина происходила из распавшихся семей — многие из них жили с приемными родителями, но их никогда не били и не причиняли боль. Мейн и Джордж хотели понять, как эти две группы неблагополучных малышей отреагируют на плачущего товарища. Проявят ли они нормальное человеческое сочувствие? Или же не смогут соотнести свои чувства с чувствами своего сверстника? Исследователи обнаружили, что почти все дети, не являвшиеся жертвами насилия, отнеслись к расстроенному ребенку с участием. Инстинктивное сочувствие заставило их предпринять какие-то попытки утешить его. Они расстроились, увидев, что расстроен кто-то другой.

Однако пережитое в детстве насилие меняло все. Дети, ставшие его жертвами, не знали, как реагировать на расстроенного товарища. Изредка они они пытались проявить сочувствие, которое, впрочем, часто перерастало в агрессию, если другой ребенок не переставал плакать. Вот, например, описание поведения Мартина — мальчика двух с половиной лет, пережившего насилие в семье: «Мартин… попытался взять плачущую девочку за руку, а когда она начала сопротивляться, ударил ее ладонью по руке. Затем он отвернулся от нее и, глядя в пол, начал очень решительно повторять: «Прекрати! Прекрати!» — причем каждый раз он произносил это немного быстрее и громче. Он гладил девочку по спине, но, когда его движения начали ее беспокоить, он отступил и, оскалившись, стал на нее шипеть. Затем он снова начал гладить ее по спине, потом поглаживания превратились в удары, и он продолжил бить девочку, несмотря на ее крики». Даже когда Мартин хотел помочь, он в результате только ухудшал ситуацию. Пережившая насилие двухлетняя Кейт продемонстрировала похожую модель поведения. Сначала она с нежностью отнеслась к расстроенному ребенку и начала ласково гладить его по спине. «Однако скоро ее движения стали очень грубыми, — писали исследователи, — и она начала с силой его колотить. Она продолжала бить его, пока он не отполз в сторону». Так как Кейт и Мартин не могли понять чувства других людей, мир человеческих взаимодействий был для них недостижим.

Этим пережившим насилие детям не хватало воспитания в области чувств. Так как они не испытывали по отношению к себе нежных эмоций, которых мозг изначально ожидает, это оставило на их душах невидимые шрамы. Дело не в том, что эти дети были жестокими или черствыми сознательно. У них просто не было шаблонов мозговой активности, которые обычно направляют наши нравственные решения. В результате они реагировали на расстроенного ребенка точно так же, как их жестокие родители реагировали на их собственные огорчения — угрозами и насилием.

Однако эти трагические примеры являются исключениями из правила. Мы созданы таким образом, чтобы чувствовать боль друг друга, так что мы ужасно расстраиваемся, когда причиняем боль другим или совершаем нравственные проступки. Сочувствие — один из наиболее базовых человеческих инстинктов, и именно поэтому эволюция уделила так много внимания зеркальным нейронам, веретенообразной извилине и всем остальным участкам мозга, которые позволяют нам создавать теории относительно того, что происходит в головах других людей. Если человека любили в детстве и он не страдает от каких-либо дефектов развития, его мозг будет легко отвергать насилие, делать справедливые предложения и пытаться успокоить плачущего ребенка. Эволюция запрограммировала нас так, чтобы мы заботились друг о друге.

Рассмотрим такой показательный пример: шестерых макак-резусов научили тянуть за разные цепочки для получения пищи. Если они тянули за одну цепочку, то получали большое количество своей любимой еды. Если они тянули за другую цепочку, они получали меньшее количество менее соблазнительной еды. Как вы, наверное, догадались, обезьяны быстро научились тянуть за ту цепочку, которая давала им больше желаемой пищи. Они максимально увеличили награду.

Через несколько недель такой счастливой жизни одна из шести обезьян проголодалась и решила потянуть за цепочку. И тогда случилось нечто ужасное: совершенно посторонняя обезьяна, сидящая в другой клетке, получила болезненный удар током. Все шестеро обезьян видели, как это произошло. Они слышали ужасный крик. Они смотрели, как обезьяна гримасничает и съеживается от страха. Изменение в их поведении произошло мгновенно. Четыре обезьяны решили перестать тянуть за цепочку, приносящую больше еды. Они были готовы согласиться на меньшее количество пищи, лишь бы другой обезьяне не было больно. Пятая обезьяна на протяжении пяти дней не тянула ни за одну из цепочек, а шестая обезьяна не тянула за них двенадцать дней. Они голодали, чтобы совершенно незнакомой обезьяне не пришлось страдать.


Глава 7 Мозг — это спор


Один из самых желанных призов во время президентских праймериз — поддержка Concord Monitor, небольшой газеты центральной части штата Нью-Хэмпшир. Во время первых месяцев президентских праймериз 2008 года все главные кандидаты, от Криса Додда до Майка Хакаби, давали интервью редакционной коллегии газеты. Некоторых кандидатов, таких как Хилари Клинтон, Барак Обама и Джон Маккейн, пригласили еще раз для дополнительных интервью. Эти встречи часто затягивались на несколько часов, во время которых на политиков сыпался град самых неудобных вопросов. Хилари Клинтон спрашивали о различных скандалах в Белом доме, Барака Обаму — почему во время кампании он часто выглядит «скучающим и сдержанным», а Маккейну задавали вопросы о состоянии его здоровья и истории болезней. «Было несколько очень неловких моментов, — рассказывает Ральф Хименес, редактор одного из разделов. — Видно было, что они думают: «Вы что, правда меня только что об этом спросили? Вы хоть понимаете, кто я?»».

Но этими интервью дело не ограничилось. Билл Клинтон повадился звонить редакторам домой и на мобильные телефоны и страстно защищать свою супругу. (Телефоны некоторых редакторов согласно их пожеланиям не внесены в телефонные книги, что делало звонки Клинтона еще более впечатляющими.) У Обамы были собственные настойчивые защитники. Редакционной коллегии нанесли визиты бывшие сотрудники Белого дома, такие как Мадлен Олбрайт и Тед Соренсен, а также на ее членов попыталась оказать воздействие группа местных выборных лиц. Пяти членам редакционной коллегии все это внимание было приятно и лишь изредка раздражало. Фелис Белман, ответственный редактор Concord Monitor, однажды была разбужена неожиданным телефонным звонком от Хилари Клинтон в 7:30 утра в субботу. «Я еще не до конца проснулась, — рассказывает она. — И уж точно была не в настроении обсуждать вопросы здравоохранения». (Ральф до сих пор хранит голосовое сообщение от Хилари Клинтон на своем мобильном.)

За двенадцать дней до праймериз, вечером снежного и морозного четверга, редакционная коллегия собралась в редакции газеты. Они откладывали собрание, посвященное поддержке кандидатов, уже достаточно долго, но теперь пришло время принять решение. С республиканцами все было просто: все пять членов коллегии благоволили Джону Маккейну. А вот с поддержкой демократов дело обстояло гораздо сложнее. Хотя редакторы пытались сохранять объективность («Кандидаты были известны целый год, так что не хотелось выбирать кого-то одного сразу», — рассказывает Майк Прайд, бывший редактор газеты), комната четко разделилась на два лагеря. Ральф Хименес и заведующий редакцией Ари Ритчер настаивали на поддержке Обамы. А Майк Прайд и издатель Джорди Уилсон отдавали предпочтение Клинтон. Оставалась еще Фелис — единственная, кто до сих пор не определился. «До последней минуты я ждала, что меня убедят, — вспоминает она. — Думаю, я склонялась к кандидатуре Клинтон, но все равно чувствовала, что меня можно уговорить поменять свое мнение».

Затем наступила самая сложная часть. Коллегия начала с разговора о спорных вопросах, однако говорить было практически не о чем: у Обамы и Клинтон были практически одинаковые политические программы. Оба кандидата были сторонниками всеобщего здравоохранения, выступали за то, чтобы отменить навязанное Бушем урезание налогов, а также за то, чтобы как можно быстрее вывести войска из Ирака. Тем не менее, несмотря на такое большое количество совпадающих позиций, редакторы были крайне преданы своим кандидатам, даже будучи не в силах объяснить причины этой преданности. «Всегда знаешь, кто тебе больше нравится, — говорит Ральф. — На протяжении почти всего собрания разговоры велись примерно такие: «Мой лучше. И все тут. Точка»».

После продолжительной и напряженной дискуссии («На самом деле мы вели эту дискуссию на протяжении нескольких месяцев», — говорит Ральф) Concord Monitor в результате поддержал Клинтон при соотношении голосов 3: 2. Хотя разница была небольшой, было ясно, что никто своего мнения менять не будет. Даже Фелис, самая нерешительная из всех редакторов, теперь твердо стояла на стороне Клинтон. «Разногласия неизбежны, — говорит Майк. — Так всегда происходит, когда в одной комнате собираются пятеро упрямцев, чтобы поговорить о политике. Но также понятно, что, перед тем как выйти из комнаты, нам придется поддержать только одного кандидата. Вы должны смириться с тем фактом, что кто-то обязан ошибаться (он шутливо смотрит на Ральфа), и найти способ принять решение, несмотря на это».

Читателям Concord Monitor комментарий, поддерживающий кандидатуру Клинтон, показался аргументированной сводкой, недвусмысленным изложением позиции редакции газеты. (Кэтлин Стрэнд, представитель Клинтон в Нью-Хэмпшире, считала, что эта поддержка помогла Клинтон выиграть праймериз.) В тщательно подобранных словах редакционной статьи не было следа ни от тех жарких дискуссий, которые происходили на встрече за закрытыми дверями, ни от всех предыдущих баталий, разворачивавшихся возле кулера в редакции. Перемени хотя бы один из редакторов свое мнение, Concord Monitor выбрала бы Обаму. Другими словами, четко обоснованная поддержка возникла из крайне условного перевеса мнений.

В этом смысле редакционная коллегия служит метафорой мозга. Его решения часто кажутся единодушными — вы знаете, какого кандидата выбираете, — однако выводам на самом деле всегда предшествует череда жестких внутренних разногласий. Пока кора головного мозга пытается принять решение, соперничающие кусочки ткани противоречат друг другу. Разные области мозга думают о разных вещах по разным причинам. Иногда этот яростный спор оказывается в значительной степени эмоциональным, и отдельные части лимбической системы полемизируют друг с другом. Хотя люди не всегда способны рационально объяснить свои чувства — члены редакционной коллегии предпочитали Хилари или Обаму по причинам, которые они не могли сформулировать, — эти чувства все равно могут сильно влиять на их поведение. Также множество споров происходит между эмоциональной и рациональной системами мозга, когда префронтальная кора пытается сопротивляться поступающим снизу импульсам. Однако вне зависимости от того, какие именно участки мозга принимают участие в споре, ясно, что все те ментальные компоненты, которыми наполнена наша голова, постоянно борются за влияние и внимание. Подобно редакционной коллегии Concord Monitor мозг ведет длительный спор. А спорит он сам с собой.

В последние годы ученые смогли показать, что этот «спор» не ограничивается лишь спорными вопросами, такими как политические взгляды кандидатов в президенты. Скорее, это определяющая черта процесса принятия решений. Даже самые бытовые решения являются результатом оживленных дискуссий в коре головного мозга. Рассмотрим, к примеру, такую ситуацию — вы выбираете в супермаркете хлопья для завтрака. Каждый вариант вызывает уникальный набор конкурирующих между собой мыслей. Может, органические мюсли и вкусные, но они слишком дорогие; цельнозерновые хлопья — полезные, но слишком уж неаппетитные; Fruit Loops — привлекательная марка (реклама сработала), но слишком уж они сладкие. Каждый из этих вариантов вызовет определенный набор эмоций и ассоциаций, которые затем будут бороться за ваше сознательное внимание. Антуан Бекара, нейробиолог из Университета Южной Калифорнии, сравнивает эту яростную нервную конкуренцию с естественным отбором, когда более сильные эмоции («Я правда хочу хлопья Honey Nut Cheerios!») и более интересные мысли («Я должен есть больше клетчатки!») получают селективное преимущество перед более слабыми («Мне нравится персонаж мультика, изображенный на коробке Fruit Loops»\). «Суть в том, что большая часть вычислений производится на эмоциональном, бессознательном уровне, а не на логическом», — говорит он. Особый набор клеток, который выигрывает этот спор, определяет, что вы едите на завтрак.

Рассмотрим следующий изящный эксперимент, придуманный Брайаном Кнатсоном и Джорджем Ловенштейном. Ученые хотели исследовать, что происходит в мозгу, когда человек принимает типичное потребительское решение — например, покупает что-то в магазине или выбирает хлопья на завтрак. Для эксперимента было набрано несколько десятков студентов-счастливчиков, каждый из которых получал крупную сумму на расходы и возможность купить множество разнообразных предметов от цифрового диктофона и деликатесного шоколада до последней книги про Гарри Поттера. После того как студент несколько минут смотрел на каждый объект, ему показывали его цену. Если он решал совершить покупку, ее стоимость вычиталась из первоначальной пачки наличных. Эксперимент был организован таким образом, чтобы как можно более реалистично смоделировать процесс шопинга.

Пока студент размышлял, совершать ему покупку или нет, ученые сканировали его мозговую активность. Они обнаружили, что, когда субъекту первый раз показывали объект, активизировалось его прилежащее ядро (ПрЯдр). ПрЯдр — важная составляющая схемы дофаминовой мотивации, и интенсивность его активации была отражением желания обладать этим объектом. Если испытуемый уже имел полное собрание книг про Гарри Поттера, ПрЯдр не очень радовалось перспективе покупки еще одного экземпляра. Однако если он страстно мечтал о крутом электрогриле, при появлении этого предмета ПрЯдр наводняло мозг дофамином.

Но затем появлялся ценник. Когда испытуемым показывали цену товара, активировались островок Рейля и префронтальная кора. Островок Рейля порождает чувство отвращения и активируется такими вещами, как никотиновое воздержание или изображения людей, страдающих от боли. Обычно мы стараемся избегать всего, что приводит в возбуждение наши островки Рейля. К этой же категории относятся и денежные траты. Префронтальная кора, по предположению ученых, активировалась, потому что рациональная область производила математические вычисления, пытаясь понять, будет ли эта покупка выгодной сделкой. Во время эксперимента префронтальная кора возбуждалась сильнее всего, когда товар предлагался по цене гораздо ниже стандартной.

Измерив относительную активность каждого участка мозга, ученые смогли точно предсказать шопинг-решения испытуемых. Они знали, какие продукты люди купят, еще до того, как люди сами это осознавали. Если негативная реакция островка Рейля превосходила позитивные чувства, порожденные ПрЯдр, испытуемый всегда решал воздержаться от покупки рассматриваемого товара. Однако если ПрЯдр было активнее островка Рейля или если префронтальная кора была уверена, что она нашла выгодное предложение, товар казался неотразимым. Болезненный укол от траты денег не мог соперничать с волнением от получения чего-то нового.

Эти данные, конечно, прямо противоречат рациональным моделям микроэкономики; потребители не всегда движимы тщательным анализом соотношения цены и ожидаемой утилитарности. Мы не производим подробный анализ эффективности затрат, глядя на электрический гриль или коробку шоколадных конфет. Вместо этого мы поручаем эти вычисления своему эмоциональному мозгу, а затем исходим из соотношения количества удовольствия и боли, которое и подсказывает нам, что покупать. (Во время принятия множества таких решений префронтальная кора была по большей части наблюдателем, тихо стоя в стороне, пока ПрЯдр и островок Рейля выясняли отношения друг с другом.) Эмоция, которую мы ощущаем сильнее всего, обычно диктует нам, на что потратить деньги. Это эмоциональное перетягивание каната.

Данное исследование объясняет, почему сознательный анализ покупательных решений может быть таким обманчивым. Когда Тимоти Уилсон попросил людей проанализировать свои предпочтения в отношении клубничного джема, они приняли худшие решения, потому что не имели никого представления о том, чего на самом деле хотели их ПрЯдр.

Вместо того чтобы прислушаться к собственным чувствам, они пытались сознательно расшифровать свое удовольствие. Но мы не можем задавать нашему ПрЯдр вопросы — мы можем только выслушивать его суждения. Наши желания находятся за закрытыми дверями.

Магазины используют эту особенность корковой структуры. Они спроектированы таким образом, чтобы заставить нас раскошелиться; легкомысленные покупки на самом деле являются последствиями неуловимых психологических манипуляций. Магазин ласково поглаживает наш мозг, пытаясь успокоить островок Рейля и раззадорить ПрЯдр. Только взгляните на интерьер магазина-склада Costco. Неслучайно самые желанные товары выставлены в самых заметных местах. Ряд телевизоров высокой четкости выставлен рядом с входом. Модные украшения, часы Rolex, плееры iPod и другие предметы роскоши разложены на самых видных местах вдоль проходов, по которым курсирует большинство покупателей. Кроме того, на множестве разбросанных по магазину стендов можно бесплатно попробовать еду. Цель Costco — постоянно подпитывать центры удовольствия мозга, искусственно поддерживая в нас страстное влечение к тому, в чем мы не нуждаемся. Даже если вы и не купите Rolex, вид шикарных часов, вероятно, заставит вас купить что-то еще, так как желаемый предмет активировал ПрЯдр. У вас выработался условный рефлекс, заставляющий вас страстно желать награду.

Однако возбуждения ПрЯдр недостаточно — торговцам необходимо также подавить действие островка Рейля. Эта область мозга ответственна за то, чтобы удержать нас от разорения, поэтому, когда магазин неоднократно заверит ее, что низкие цены «гарантированы» или что какой-то товар участвует в распродаже либо продается по оптовой цене, островок Рейля перестает так сильно переживать из-за ценника. Также ученые обнаружили, что когда магазин размещает рядом с ценником рекламную наклейку — что-то вроде «Выгодная покупка!» или «Отличное предложение!», — но не снижает при этом цену, продажи этого предмета все равно резко возрастают. Эти уловки продавцов убеждают мозг купить больше товаров, раз уж островок Рейля усмирен. Мы спускаем все деньги, убежденные в том, что экономим.

Модель мозга, занимающегося покупками, также помогает объяснить, почему кредитные карты заставляют нас так безответственно тратить деньги. Согласно Кнатсону и Ловенштейну, оплата посредством пластиковой карты буквально сдерживает островок Рейля, притупляя чувствительность человека к цене товара. В результате активность ПрЯдр — своеобразного насоса удовольствия в коре головного мозга — становится непропорционально важной: она выигрывает в каждом споре о покупках.


1

В картине, представляющей мозг как один большой спор, есть что-то тревожное. Мы предпочитаем верить, что наши решения отражают полное единодушие коры головного мозга, что весь разум пришел к согласию относительно того, что мы должны делать. И тем не менее этот безмятежный образ плохо соотносится с действительностью. ПрЯдр может захотеть навороченный электрогриль, однако островок Рейля знает, что вы не можете его себе позволить, или префронтальная кора понимает, что это плохая сделка. Мозжечковой миндалине могут нравиться резкие заявления Хилари Клинтон, а вот вентральный стриатум в восторге от воодушевляющих речей Обамы. Эти противоположные реакции проявляются как приступы нерешительности. Вы не знаете,

чему верить, и еще хуже представляете себе, что же в связи с этим делать.

Проблема, конечно, в том, как разрешить этот спор. Если мозг всегда сам себе противоречит, то как же человек вообще может принять какое бы то ни было решение? На первый взгляд ответ кажется очевидным: заставить спорящие стороны прийти к соглашению. Рациональные части мозга должны вмешаться и положить конец всем эмоциональным размолвкам.

Хотя подобное «вертикальное» решение может казаться хорошим — использование наиболее эволюционно развитых частей мозга для того, чтобы справиться с когнитивными разногласиями, такой подход нужно применять с чрезвычайной осторожностью. Проблема заключается в том, что желание закончить спор часто приводит к пренебрежению важными данными. Человек так сильно стремится заставить замолчать мозжечковую миндалину, успокоить орбитофронтальную кору или приструнить какие-то части лимбической системы, что принимает в результате очень плохое решение. Нетерпимый к нерешительности мозг — тот, который не выносит споры, — часто сам себя заставляет думать неправильно. То, что Майк Прайд говорит о редакционных коллегиях, также справедливо и для коры головного мозга: «Самое важное — чтобы все высказались, чтобы ты мог услышать другую сторону и попытаться понять ее точку зрения. Это нельзя обходить стороной».

К сожалению, мозг часто уступает соблазну некачественного нисходящего мышления. Взгляните на политику. Избиратели, фанатично преданные какой-то партии, являются классическим примером того, как не следует составлять мнение: их мозг упрям и непроницаем, так как они уже знают, во что верят. Никакие убеждения и новые данные не изменят результата их мыслительных дебатов. Например, изучение пятисот избирателей с «сильной лояльностью партии» во время избирательной кампании 1976 года показало, что два месяца напряженных дискуссий смогли убедить проголосовать за другую партию лишь 16 человек. В рамках другого исследования наблюдения за избирателями велись с 1965 по 1982 год, при этом ученые отслеживали, как менялась их партийная лояльность с течением времени. Хотя в американской политической жизни это был чрезвычайно бурный период — война во Вьетнаме, стагфляция[31], падение Ричарда Никсона, нехватка нефти и Джимми Картер, — почти 90 % человек, считавших себя республиканцами в 1975 году, проголосовали за Рональда Рейгана в 1980-м. Произошедшие за эти годы события сумели изменить взгляды лишь немногих.

Теперь можно понять, почему партийные пристрастия являются такими стойкими. Дрю Уэстен, психолог из Университета Эмори, визуализировал мозг рядовых избирателей с «высокой партийной лояльностью» в преддверии выборов 2004 года. Он показывал избирателям множество явно противоречивых утверждений, сделанных кандидатами — Джоном Керри и Джорджем Бушем. Например, испытуемый читал цитату из речи Буша, где тот превозносил службу солдат в Ираке и торжественно обещал «предоставить наилучшую помощь всем ветеранам». Затем человек узнавал, что в тот же день, когда Буш выступал с этой речью, его администрация отменила пособия по болезни 164 000 ветеранам. В случае с Керри испытуемым предоставлялись цитаты, в которых он делал противоречивые утверждения относительно своего голосования о санкционировании войны в Ираке.

После того как испытуемому продемонстрировали склонность обоих кандидатов противоречить самим себе, его просили оценить уровень их непоследовательности по четырехбалльной шкале, где четверка соответствовала максимуму. Неудивительно, что реакция избирателей во многом определялась их партийными пристрастиями. Демократов беспокоили противоречивые утверждения Буша (они обычно оценивали их на 4), однако противоречия в высказываниях Керри волновали их гораздо меньше. Республиканцы реагировали схожим образом: они оправдывали промахи Буша, однако почти всегда считали заявления Керри вопиюще непоследовательными.

Исследовав каждого из этих избирателей с помощью функционального магнитно-резонансного томографа, Уэс-тен смог увидеть процесс их внутренних рассуждений с точки зрения мозга. Он имел возможность пронаблюдать, как демократы и республиканцы пытаются сохранить свои политические пристрастия вопреки очевидным доказательствам непоследовательности партийных лидеров. После того как ему представили взаимоисключающие высказывания его любимого кандидата, партийно-лояльный избиратель автоматически активизировал те области мозга, которые ответственны за контроль эмоциональных реакций, такие как префронтальная кора. На первый взгляд, эти данные заставляли предположить, что избиратели являлись рациональными людьми, спокойно усваивающими неприятную информацию. Однако Уэстен уже знал, что это не так, поскольку рейтинги Керри и Буша полностью зависели от приверженности испытуемых той или иной партии. Что же тогда делала префронтальная кора? Уэстен понял, что испытуемые используют свои способности к рассуждению не для того, чтобы анализировать факты — рассудок служит им для того, чтобы сохранить свою партийную уверенность. А затем, как только испытуемые находили благоприятные интерпретации представленных им доказательств, беспечно оправдывающие противоречия в речи выбранного ими кандидата, они активировали внутренние наградные схемы в своем мозге и испытывали прилив приятного чувства. Самообман, другими словами, давал им очень приятные ощущения. «Фактически сторонники конкретной парии как бы прокручивают когнитивный калейдоскоп, пока не получают те выводы, которые хотят, — говорит Уэстен, — а затем они испытывают большой прилив сил, убрав негативные эмоциональные состояния и активировав позитивные».

Этот дефектный мыслительный процесс играет важнейшую роль в формировании мнений электората. Избиратели, являющиеся ярыми сторонниками какой-то конкретной партии, убеждены, что они-то поступают рационально, это их противники иррациональны, однако на самом деле все мы лишь рационализаторы. Ларри Бартелс, политолог из Принстонского университета, проанализировал материалы опросов, проводившихся в 1990-х годах, чтобы это доказать. Во время первого президентского срока Билла Клинтона дефицит бюджета снизился более чем на 90 %. Однако когда в 1996 году республиканских избирателей спросили, что произошло с дефицитом при Клинтоне, более 50 % заявили, что он вырос. Эти данные интересны тем, что так называемые хорошо информированные избиратели — те, которые читают газеты, смотрят кабельные новостные каналы и могут опознать своих представителей в Конгрессе — отвечали не лучше плохо информированных избирателей. (Многие плохо информированные избиратели не могли назвать имени вице-президента.) Согласно Бартелсу, причина, по которой наличие достаточных знаний о политике не избавляет от партийных предубеждений, состоит в том, что избиратели склонны усваивать только те факты, которые подтверждают то, вот что они и так уже верят. Если же какие-то данные не совпадали с основными республиканскими тезисами, — а сокращение Клинтоном бюджетного дефицита не укладывалось в традицию представлять либералов мастерами проматывать налоговые поступления, — то эта информация с легкостью игнорировалась. «Избиратели думают, что они думают, — говорит Бартелс, — однако на самом деле они выдумывают или игнорируют факты, чтобы иметь возможность рационально объяснить решения, которые они уже приняли». Как только вы отождествляете себя с какой-то политической партией, окружающий мир корректируется, чтобы соответствовать вашей идеологии.

В такие моменты рациональность становится недостатком, потому что она позволяет нам обосновать практически любое мнение. Префронтальная кора превращается в фильтр информации, который блокирует противную точку зрения. Рассмотрим эксперимент, проведенный в конце i960 годов когнитивными психологами Тимоти Броком и Джо Баллу-ном. Половина участников эксперимента регулярно ходила в церковь, а вторая половина состояла из убежденных атеистов. Брок и Баллун проигрывали записанное на кассете сообщение, в котором христианство подвергалось жесткой критике, а также, чтобы сделать эксперимент интереснее, они добавили в запись сильные помехи — потрескивание белого шума. Однако слушающий мог убрать помехи, нажав на кнопку, после чего сообщение неожиданно становилось гораздо более понятным.

Результаты были совершенно предсказуемыми и довольно грустными: неверующие люди всегда пытались избавиться от помех, в то время как религиозные участники предпочитали, чтобы сообщение было сложно разобрать. Более поздние эксперименты, проведенные Броком и Баллуном, в которых курильщики слушали речь о связи курения с раком, дали похожий результат. Все мы заглушаем когнитивный диссонанс посредством добровольного незнания.

Такой тип зашоренного мышления — проблема не только для избирателей, являющихся сторонниками какой-то партии, и набожных людей. На самом деле, как показывают исследования, тот же недостаток обнаруживается и у людей, которые должны быть наиболее восприимчивы к подобного рода когнитивным ошибкам, — у политических обозревателей. Хотя эти обозреватели являются профессионалами, предположительно способными взвешивать доказательства и делать выводы, основываясь исключительно на фактах (именно поэтому мы их и слушаем), они все равно способны на когнитивные ошибки. Так же как принадлежащие к определенной партии избиратели, они выборочно интерпретируют данные, чтобы доказать свою правоту. Они искажают свой мыслительный процесс, пока он не приводит их к желаемому выводу.

В 1984 году в Калифорнийском университете в Беркли психолог Филип Тетлок начал то, что, по его мнению, должно было стать небольшим исследовательским проектом. В то время снова разгоралась холодная война — Рейган строил диалог с «империей зла» с самых жестких позиций, и политические обозреватели четко разделились по признаку отношения к американской внешней политике. Сторонники мира считали, что Рейган напрасно настраивает СССР против себя, в то время как сторонники жесткого курса были убеждены, что СССР нужно настойчиво сдерживать. Тетлоку было интересно, какая из групп экспертов окажется правой, так что он начал изучать их предсказания.

Несколько лет спустя, после того как Рейган покинул пост президента, Тетлок вновь обратился к мнениям экспертов. Его вывод был отрезвляющим: ошибались все. Сторонники мира полагали, что агрессивная позиция Рейгана усилит напряженность холодной войны, и предсказывали разрыв дипломатических отношений, когда СССР укрепит свое геополитическое положение. Конечно, в реальности случилось нечто прямо противоположное. В 1985 году к власти пришел Михаил Горбачев. СССР начал проводить ряд потрясающих реформ. «Империя зла» претерпевала гласность.

Однако сторонники жесткого подхода справились не лучше. Даже после того, как Горбачев начал процесс либерализации, они имели обыкновение недооценивать изменения в советской системе. Они говорили, что империя зла продолжает оставаться империей зла, а Горбачев — всего лишь орудие в руках политбюро. Они не могли представить себе, что в тоталитарной стране мог появиться настоящий реформатор.

Удручающе недостоверные предсказания обеих групп политических обозревателей заставили Тетлока превратить свое небольшое исследование в огромный экспериментальный проект. Он отобрал 284 человека, которые зарабатывали на жизнь, «комментируя или консультируя по вопросам политических и экономических тенденций» и попросил их предсказать будущие события. У него был большой список соответствующих вопросов. Будет ли Джордж Буш переизбран? Закончится ли политика апартеида в ЮАР мирным путем? Отделится ли Квебек от Канады? Лопнет ли интернет-пузырь? В каждом случае экспертов просили оценить вероятность нескольких возможных исходов. Затем Тетлок расспросил экспертов об их мыслительных процессах, чтобы лучше понимать, как именно они принимали свои решения. В конце исследования Тетлок количественно измерил 82 361 различное предсказание.

После того как Тетлок обработал полученные данные, ошибки предсказаний экспертов стали очевидны. Хотя им платили за их глубокое понимание ситуации в мире, в целом они делали предсказания хуже, чем генератор случайных чисел. Большинство вопросов Тетлока допускали три возможных ответа, и в среднем эксперты выбирали правильный ответ менее чем в 33 % случаев. Другими словами, гадающая на бобах шимпанзе обыграла бы подавляющее большинство профессионалов. Тетлок также узнал, что наиболее известные эксперты из его исследования были наименее точны в своих предсказаниях, регулярно выдавая претенциозные и самонадеянные прогнозы. Известность оказалось помехой.

Почему же эти эксперты (в особенности известные) так плохо предсказывали будущее? Главная ошибка, выявленная Тетлоком, — грех уверенности, который заставлял «экспертов» ошибочно применять нисходящие решения к своим мыслительным процессам. Во второй главе мы видели примеры истинной компетенции, которая появляется, когда опыт усвоен дофаминовой системой. Это приводит к тому, что у человека появляется набор инстинктов, которые быстро реагируют на рассматриваемую ситуацию вне зависимости от того, идет ли речь об игре в нарды или об экране радара. Однако эксперты в исследовании Тетлока исказили вердикты собственного эмоционального мозга, избирательно акцентируя только те чувства, которым они хотели следовать. Вместо того чтобы довериться своей интуиции, они нашли способы не принимать во внимание интуитивные догадки, которые противоречили их идеологии. Когда эксперты были убеждены в том, что правы, они игнорировали все области мозга, которые предполагали, что они могут ошибаться. Это говорит о том, что один из лучших способов отличить подлинную компетенцию от фальшивой — посмотреть, как человек будет реагировать на противоречивые данные. Он отвергает неподходящую информацию? Занимается сложной мысленной гимнастикой, чтобы не признавать свою ошибку?

Ошибки совершают все, главная задача — учиться на этих ошибках.

Тетлок отмечает, что лучшие эксперты склонны выражать свои мнения в «поддающейся проверке форме», так что они могут «непрестанно следить за своими предсказаниями». Он утверждает, что такой подход делает экспертов не только более ответственными — им придется объяснять свои ошибки, — но также и менее склонными к высокопарным утверждениям, важному признаку, что к словам этого эксперта прислушиваться не стоит. (Другими словами, не обращайте внимания на комментаторов, которые кажутся слишком самоуверенными и самонадеянными. Те выступающие по телевидению люди, которые уверены в своих словах больше всего, почти наверняка ошибутся.) Как пишет Тетлок, «главной опасностью [для экспертов] остается высокомерие, порок предубежденности, отбрасывания противных вариантов слишком быстро». Хотя почти все профессионалы в исследовании Тетлока заявляли, что они беспристрастно анализировали доказательства, — всем хотелось быть рациональными, — на деле многие из них предавались любовно взращенному невежеству. Вместо того чтобы поощрять споры в своей голове, эти эксперты находили ответы, а затем придумывали причины эти ответы оправдать. Они были, как выразился Тетлок, «рабами собственных предрассудков».


2

Приятно чувствовать уверенность. Убежденность утешительна. Желание всегда быть правым — опасный побочный эффект наличия такого количества конкурирующих участков мозга внутри одной головы. Несмотря на то что нейронный плюрализм является важным достоинством — человеческий мозг может анализировать любую проблему с множества различных точек зрения, — он также лишает нас уверенности. Вы никогда не знаете, какого участка мозга послушаться. Нелегко принимать решения, когда ваш мозг состоит из такого количества соперничающих между собой частей.

Вот почему уверенность в чем-то может приносить такое облегчение. Нормальное состояние мозга — бесконечные разногласия, в ходе которых различные ментальные области отстаивают собственную правоту. Уверенность вносит в эту внутреннюю какофонию согласие. Она позволяет вам сделать вид, будто весь мозг согласен с вашим поведением. Теперь можно не обращать внимания на надоедливые страхи и ворчливые подозрения, на статистические выкладки и неудобные истины. Уверенность означает, что вы не беспокоитесь о том, что не правы.

Притягательность уверенности встроена в мозг на очень базовом уровне. Это лучше всего видно на примере пациентов с расщепленным мозгом. (Это пациенты, перенесшие хирургическое вмешательство в области мозолистого тела — нервной ткани, соединяющей два мозговых полушария. Эта операция проводится редко — чаще всего для лечения неустранимых судорог.) Типичный эксперимент проходит следующим образом: с помощью специального аппарата разные наборы картинок мелькают в каждом из полей зрения пациента. (Наша нервная система устроена так, что вся информация о левом поле зрения посылается в правое полушарие, а вся информация о правом поле зрения — в левое.) Например, правое поле зрения видит картинку с куриной лапкой, а левое поле зрения — картинку с заснеженной дорожкой. Затем пациенту показывают множество картинок и просят выбрать ту, которая ближе всего связана с тем, что он только что увидел. Проявляя трагикомическую нерешительность, руки пациента с расщепленным мозгом показывают на два разных предмета. Правая рука показывает на курицу (это совпадает с куриной лапкой, которую видело левое полушарие), а левая рука показывает на лопату (правое полушарие хочет разгрести снег). Противоречивые реакции пациента выявляют внутренние противоречия в каждом из нас. Один и тот же мозг выдал два совершенно разных ответа.

Однако когда ученые просят пациента с расщепленным мозгом объяснить его странный ответ, происходит кое-что интересное: пациент умудряется придумать объяснение. «О, это просто, — заявил один пациент. — Куриная лапка подходит курице, и вам нужна лопата, чтобы вычистить курятник». Вместо того чтобы признать, что его мозг безнадежно запутался, пациент превращает свое замешательство в правдоподобную историю. Более того, ученые обнаружили, что, когда пациенты делали особенно нелепые заявления, они казались даже более уверенными, чем обычно. Это был классический случай гиперкомпенсации.

Конечно, самоуверенность пациента с расщепленным мозгом ошибочна. Ни на одной из картинок не было курятника, для которого пригодилась бы лопата. Однако столь сильная необходимость подавить внутренние противоречия — фундаментальная характеристика человеческого мышления. Даже несмотря на то, что человеческий мозг определяется всеми его функциональными элементами и разногласиями между ними, мы всегда испытываем необходимость отстаивать его целостность. В результате каждый из нас делает вид, что мозг находится в полном согласии с самим собой, даже если это не так. Хитростью мы добываем себе чувство уверенности.


В последнюю неделю сентября 1973 года египетские и сирийские армии начали концентрироваться вблизи израильской границы. Сообщения, перехваченные Моссадом, главным разведывательным органом Израиля, были зловещими. Артиллерия заняла наступательные позиции. Через пустыню прокладывались дороги. Тысячам сирийских резервистов было приказано явиться к месту прохождения службы. С Иерусалимских холмов люди могли видеть черный дым дизельных двигателей на горизонте, ядовитые выхлопные газы от тысяч сделанных в СССР танков. Дым приближался.

Официальным объяснением этой безумной военной активности были панарабские учебные маневры. Хотя президент Египта Анвар Садат за несколько месяцев до этого открыто заявил, что его страна «всерьез мобилизуется для возобновления военных действий», и объявил, что ради разрушения Израиля он готов «принести в жертву миллион египетских солдат», израильское разведывательное сообщество настаивало на том, что на самом деле египтяне не планируют нападение. Генерал-майор Эли Зейра, директор АМАНа, военной разведки Израиля, публично опроверг возможность египетского вторжения. «Я не верю в возможность арабской агрессии, — сказал Зейра. — Нам следует тщательно доискиваться их настоящих намерений, поскольку все, что можно получить от самих арабов, — лишь риторика. Слишком многие арабские лидеры хотят того, что далеко выходит за пределы их возможностей». Зейра был уверен, что скопление египетских войск было просто блефом, обманным маневром, цель которого состояла в том, чтобы повысить популярность Садата в стране. Он убедительно доказывал, что сирийское развертывание войск было лишь ответом на сентябрьские стычки между сирийскими и израильскими истребителями.

3 октября премьер-министр Израиля Голда Меир проводила очередное заседание кабинета, на котором присутство-

вали также главы израильской разведки. Во время этой встречи ей сообщили о масштабах арабской подготовки к войне. Она узнала, что сирийцы разместили на границе свои зенитные ракеты — раньше такого никогда не происходило. Кроме того, несколько бронетанковых дивизий Ирака были переведены в южную часть Сирии. Ее также проинформировали о том, что военные маневры Египта на Синайском полуострове не были частью официальных «учебных маневров». Хотя все согласились с тем, что это тревожные новости, общее мнение не изменилось. Арабы не готовы к войне. Они не осмелятся начать вторжение. Следующее заседание кабинета министров было назначено на 7 октября, на следующий день после Иом-Кипура, Судного дня.

Теперь очевидно, что Зейра и израильская разведка допустили чудовищную ошибку. Утром 6 октября египетская и сирийская армии — силы, эквивалентные Европейскому командованию НАТО — неожиданно атаковали израильские позиции на Голанских высотах и Синайском полуострове. Так как Меир издала приказ о всеобщей мобилизации только тогда, когда вторжение уже шло полным ходом, израильские военные силы были неспособны сдержать арабские армии. Египетские танки промчались по Синаю и чуть не заняли стратегически важный перевал Митла. До наступления ночи более 8000 египетских пехотинцев вошли на израильскую территорию. Ситуация на Голанских высотах была еще более страшной: 130 израильских танков пытались дать отпор более чем 1300 танков Сирии и Ирака. К вечеру сирийские танки оттеснили противников к Галилейскому морю, и израильтяне несли тяжелые потери. К месту сражения немедленно направили подкрепление. Если бы Голанские высоты пали, Сирия могла легко начать артиллерийский обстрел израильских городов. После трех дней сражений министр обороны Израиля Моше Даян сделал вывод, что шансы на то, что его народ выживет в этой войне, «очень низки».

Ситуация менялась постепенно. К 8 октября вновь прибывшие израильские подкрепления начали восстанавливать контроль над Голанскими высотами. Основные силы Сирии оказались разделены на две небольшие группировки, которые удалось быстро изолировать и уничтожить. К ю октября израильские танки пересекли «Пурпурную линию» — довоенную сирийскую границу. В дальнейшем они проехали около 40 километров вглубь страны, и этого было достаточно для того, чтобы начать артиллерийские обстрелы пригородов Дамаска.

Положение дел на синайском фронте было более тревожным. Первоначальная контратака Израиля, произошедшая 8 октября, обернулась полной катастрофой: почти целая бригада израильских танков была потеряна всего за несколько часов. (Генерал Шмуэль Гонен позже был наказан за «неспособность выполнить свои обязанности».) Кроме того, воздушные силы Израиля потеряли контроль над небом: советские зенитные установки СА-2 оказались гораздо более эффективными, чем ожидалось, и, как следствие, было сбито много израильских истребителей. («Мы летали как жирные утки, — сказал один израильский летчик, — а у них были охотничьи дробовики».) Следующие несколько дней прошли в напряженном ожидании — ни одна из армий не хотела рисковать, начав наступление.

Эта патовая ситуация разрешилась 14 октября, когда Садат приказал своим генералам наступать. Он хотел оттянуть на себя часть израильских сил от сирийцев, которые в то время боролись, защищая свою столицу. Однако массированное наступление египтян захлебнулось — они потеряли в сражении почти 250 танков, и 15 октября израильские войска начали успешную контратаку. Израильтяне нанесли удар в точку соединения двух основных египетских армий и смогли занять предмостное укрепление на противоположной стороне Суэцкого канала. Этот прорыв стал поворотным моментом в синайской военной операции. К 22 октября бронетанковая дивизия Израиля находилась в сотне миль от Каира. Приказ о прекращении огня вступил в силу через несколько дней.

Для Израиля радость окончания войны была приправлена изрядной толикой горечи. Хотя неожиданное вторжение удалось отразить и никакие территории не были потеряны, тактическая победа выявила удивительную хрупкость страны. Оказалось, что военное превосходство Израиля не было гарантией безопасности. Эта маленькая страна чуть не была уничтожена вследствие неудачной работы разведки.


После окончания войны правительство Израиля создало специальную комиссию для расследования «мехдаль», или «недосмотра», который предшествовал войне. Почему разведка не предвидела вторжения? Комиссия обнаружила потрясающее количество доказательств того, что нападение было неминуемо. К примеру, 4 октября АМАН выяснил, что в дополнение к стягиванию военных сил Египта и Сирии вдоль границы арабы эвакуировали советских военных советников из Каира и Дамаска. На следующий день после этого новые разведфотографии показали передвижение зенитных ракет на линию фронта и выход советского флота из порта Александрии. К этому моменту уже должно было быть ясно, что египетские войска не ведут тренировочную операцию в пустыне, а готовятся к войне.

Лейтенант Беньямин Шимон-Тов, молодой офицер разведки в Южном военном округе Израиля, был одним из немногих аналитиков, сумевших понять, что происходит на самом деле. 1 октября он написал служебную записку, в которой убеждал своего начальника рассмотреть возможность атаки арабов. Эта записка была оставлена без внимания. 3 октября он составил краткий документ, в котором перечислил все последние опасные действия Египта. Он утверждал, что вторжение на Синайский полуостров начнется в течение недели. Его начальник отказался передать «еретический» отчет высшим инстанциям.

Почему разведка так упорно сопротивлялась идее октябрьского нападения? После Шестидневной войны 1967 года Моссад и АМАН разработали важную теорию арабской стратегии, которую они назвали «Концепция». Эта теория в основном основывалась на секретной информации, поступавшей от одного-единственного источника в египетском правительстве. Он сообщал, что Египет и Сирия не будут рассматривать идею нападения на Израиль до 1975 года, когда у них наберется достаточное количество истребителей и пилотов. (Израильское воздушное преимущество играло ключевую роль в убедительной победе 1967 года.) «Концепция» также очень полагалась на линию Бар-Лева — ряд оборонительных позиций вдоль Суэцкого канала. Моссад и АМАН были уверены, что эти препятствия и укрепления сдержат бронетанковые дивизии Египта хотя бы на сутки, тем самым дав Израилю необходимое время на мобилизацию резервистов.

«Концепция» оказалось совершенно ошибочной. Египтяне были уверены, что их новые зенитные ракеты смогут противостоять военно-воздушным силам Израиля, им не нужно было больше самолетов. Пробить линию Бар-Лева оказалось несложно. Оборонительные рубежи в основном состояли из прессованного песка пустыни, и египетские войска смогли их уничтожить с помощью водометов. К сожалению, «Концепция» прочно укоренилась в стратегическом мышлении израильской разведки. До того как вторжение на самом деле началось, Моссад и АМАН настаивали, что никакого вторжения не будет. Вместо того чтобы сообщить премьер-министру, что ситуация на границе стала неопределенной и неоднозначной — никто точно не знал, блефуют египтяне или готовят нападение, — главы Моссада и АМАНа предпочли продолжить слепо верить в «Концепцию». Они были введены в заблуждение своей уверенностью, которая заставила их проигнорировать огромное количество противоречивых доказательств. Как отметил психолог Ури Бар-Ио-зеф в своем исследовании провала израильской разведки, «потребность в когнитивной защите заставила ведущих аналитиков, особенно Зейру, «зависнуть» на общепринятой точке зрения, согласно которой нападение считалось маловероятным, и стать невосприимчивыми к информации, которая указывала на его неминуемость».

Даже утром 6 октября, всего за несколько часов до того, как египетские танки пересекли границу, Зейра все еще отказывался признать, что мобилизация может оказаться необходимой. Только что пришла совершенно секретная телеграмма от надежного источника в египетском правительстве, предупреждающая о неизбежности вторжения, о том, что Сирия и Египет не блефуют. Меир устроила встречу с высшими военными чинами, чтобы оценить эту новую информацию. Она спросила Зейру, думает ли он, что арабские народы начнут нападение. Зейра ответил отрицательно. Они не посмеют напасть, сказал он премьер-министру. В этом он был уверен.


Урок Войны Судного дня состоит в том, что простого доступа к необходимой информации недостаточно. В конце концов, в распоряжении Эли Зейры было достаточно военных разведывательных данных. Он видел танки на границе, он читал совершенно секретные докладные записки. Его ошибка была в том, что он ни разу не заставил себя обдумать эти противоречивые факты. Вместо того чтобы прислушаться к молодому лейтенанту, он увеличил количество помех и крепко вцепился в «Концепцию». Результатом стало принятие плохого решения.

Единственный способ противодействовать склонности к уверенности — вызывать некоторый внутренний диссонанс. Мы должны заставлять себя думать о той информации, о которой думать не хотим, обращать внимание на данные, которые входят в противоречие с нашими укоренившимися убеждениями. Когда мы начинаем подвергать свое мышление цензуре, отключая те области мозга, которые противоречат нашим предположениям, мы в результате пропускаем важную информацию. Генерал-майор не обращает внимания на эвакуацию советских военнослужащих и полуночные телеграммы от надежных источников. Он отрицает возможность вторжения даже тогда, когда оно уже началось.

Однако эту ловушку уверенности можно обойти. Мы можем принять меры для того, чтобы не дать себе слишком быстро прекратить споры, происходящие внутри нашего мозга. Мы можем сознательно корректировать эту внутреннюю склонность. И если эти меры не дадут желаемого результата, мы можем создать такую обстановку для принятия решений, которая поможет нам лучше учитывать противоречащие друг другу гипотезы. Возьмем, к примеру, израильские войска. Не сумев предугадать войну 1973 года, Израиль полностью пересмотрел работу своих разведывательных служб. Он добавил совершенно новое подразделение анализа разведывательных данных — Центр исследований и политического планирования, находящийся под патронажем министерства иностранных дел страны. В задачи этого нового центра не входил сбор дополнительной информации — израильтяне поняли, что проблема была не в накоплении данных. Вместо этого подразделение должно было предоставлять свою оценку имеющейся информации, совершенно независимую от АМАНа и Моссада. Это было третьим мнением на тот случай, если два других окажутся ошибочными.

На первый взгляд, добавление еще одного слоя бюрократии может показаться плохой идеей. Соперничество между агентствами способно создать новые проблемы. Однако в Израиле понимали, что неожиданное вторжение 1973 года было непосредственным результатом ложного чувства уверенности. Так как АМАН и Моссад были убеждены в том, что «Концепция» истинна, они не обратили внимания на все противоречащие ей факты. Результатом стали преступная беспечность и упрямство. Созданная для расследования комиссия сделала мудрый вывод, что лучший способ избежать подобной уверенности в будущем — стимулировать разнообразие, благодаря которому военные больше никогда не будут подвергаться соблазну со стороны собственных ошибочных предположений.

Историк Дорис Кирнс Гудвин пришла к схожему выводу в отношении пользы интеллектуального разнообразия в своей книге Team of Rivals («Команда соперников») — истории кабинета Авраама Линкольна. Она утверждает, что именно способность Линкольна рассматривать конкурирующие точки зрения сделала его таким выдающимся президентом и лидером. Он нарочно включил в свой кабинет соперничающих между собой политиков, носителей совершенно разных идеологий. Сторонники отмены рабства, такие как госсекретарь Уильям Сьюард, были вынуждены работать вместе с более консервативными фигурами, такими как генеральный прокурор Эдвард Бейтс, который когда-то сам был рабовладельцем. Принимая любое решение, Линкольн всегда поощрял бурные споры и дискуссии. Хотя несколько членов его кабинета сначала считали, что Линкольн слабоволен, нерешителен и непригоден для президентства, со временем они поняли, что его способность допускать разногласия была крайне полезным качеством. Как сказал Сьюард, «президент — лучший из нас».

Тот же вывод можно применить и к мозгу: принимая решения, изо всех сил противьтесь желанию подавить спор. Вместо этого потратьте время на то, чтобы выслушать различные области мозга. Хорошие решения редко появляются из ложного единодушия. Альфред П. Слоан, председатель совета директоров компании General Motors времен ее расцвета, однажды закончил заседание совета вскоре после его начала. «Господа, — сказал он, — насколько я понимаю, мы все единодушны относительно этого решения… Так что я предлагаю отложить дальнейшее обсуждение этого дела до следующего заседания, чтобы дать нам время найти повод для разногласий и, возможно, чуть лучше понять, к чему вообще относится это решение».


Глава 8 Покерная рука


Майкл Бингер — ученый, занимающийся физикой элементарных частиц в Стэнфорде. Его специальность — квантовая хромодинамика, раздел физики, который изучает вещество в его наиболее элементарной форме. Бингер также является профессиональным игроком в покер и проводит большую часть июня и июля за покрытыми войлоком столами казино Лас-Вегаса, участвуя в Мировой серии покера, самом важном игровом событии в мире. Он один из тысяч игроков в покер, каждый год совершающих это паломничество. Эти опытные картежники могут быть совсем не похожими на профессиональных спортсменов — на чемпионате полно заядлых курильщиков с избыточным весом, — но это потому, что они спортсмены мозга. Когда речь идет об игре в покер, единственная вещь, отделяющая экспертов от любителей, — качество принимаемых ими решений.

Во время Мировой серии покера Бингер быстро втягивается в изнурительный распорядок дня. Он начинает играть в карты около полудня — его любимой игрой является «Техасский холдем», — и не меняет фишки на деньги до первых часов после полуночи. Затем Бингер идет в свой гостиничный номер — мимо стриптиз-клубов, «одноруких бандитов» и дешевых кафе, — где пытается на несколько часов забыться беспокойным сном. «От игры в покер так заводишься, что потом сложно расслабиться, — говорит он. — Обычно я просто лежу в постели, думая обо всех картах, которые у меня были, и о том, как можно было их разыграть по-другому».

Бингер начал играть в карты еще студентом, изучая математику и физику в Университете Северной Каролины. Как-то на выходных он решил научиться играть в блэк-джек. То обстоятельство, что очень многое в этой игре зависело от везения, очень скоро стало его раздражать. «Я страшно бесился, не зная, когда делать ставку», — говорит Бингер, так что он выучился считать карты. Он тренировался в шумных барах Северной Каролины, чтобы научиться сосредотачиваться среди пьяного гама. Бингер обладал количественным мышлением. «Я всегда был ботаником, решающим задачки ради удовольствия», — признается он, так что подсчет карт давался ему легко. Он быстро научился вести постоянный счет в голове, что давало ему существенное преимущество за карточным столом. (Бингер в основном использовал систему подсчета карт хай-лоу, которая дает игроку преимущество в 1 % по сравнению с казино.) Вскоре Бингер начал ездить по казино и применять свой талант на практике.

«Первое, чему я научился, подсчитывая карты, — говорит Бингер, — это что для выигрыша можно использовать свои мозги. Конечно, элемент везения тоже присутствует, однако в долгосрочной перспективе выигрывает тот, кто правильно думает. Второе, чему я научился, — это то, что можно быть слишком умным. В казино работают специальные автоматизированные системы, которые следят за ставками, и если они обнаружат, что ваши ставки слишком точны, вас попросят уйти». Это означает, что время от времени Бингеру приходится нарочно делать плохие ставки. Он сознательно терял деньги, чтобы иметь возможность продолжать их зарабатывать.

Но, даже действуя осторожно, Бингер начал вызывать беспокойство во многих казино. При игре в блэк-джек считается невозможным постоянно выигрывать у казино, а Бингер именно это и делал. Вскоре его имя было внесено в черный список, одно казино за другим сообщало ему, что он не может больше играть в блэк-джек за их столами. «В некоторых казино просили вежливо, — рассказывает Бингер. — Выходил управляющий, который просил меня забрать свой выигрыш и уйти. А в некоторых были не столь любезны. Скажем так, они очень ясно давали понять, что я у них больше не желанный гость».

Поступив в аспирантуру по теоретической физике в Стэнфорд, Бингер постарался избавиться от своей картежной привычки. «Я понял, что ниже падать уже некуда, когда меня за один день вышвырнули из шести казино в Рино за подсчет карт, — говорит он. — Тогда я понял, что, возможно, стоит сосредоточиться на какое-то время на физике». Он начал заниматься самыми сложными проблемами в этой области, изучая суперсимметрию и бозон Хиггса (тот самый неуловимый бозон Хиггса, часто называемый «божественной частицей», так как его обнаружение объяснило бы происхождение вселенной). «Разумеется, аналитические навыки, которые я приобрел, играя в карты, также пригодились мне и в науке, — говорит Бингер. — Вся хитрость в том, чтобы сосредоточиться на важных переменных, ясно мыслить, не отвлекаться. Если вы потеряете мысль при подсчете карт, вы продуете. Физика чуть более великодушна — можно все записывать, — однако она все равно требует очень дисциплинированного мыслительного процесса».

После нескольких лет усердной работы над диссертацией Бингер начал скучать по своим любимым карточным играм. Рецидив наступал постепенно. Он начал играть по несколько партий в покер с маленькими ставками со своими друзьями — просто пара игр после долгого дня, посвященного размышлениям над физическими уравнениями. Но вскоре друзья Бингера отказались играть с ним — он постоянно выигрывал у них все деньги. Так что Бингер снова начал участвовать в турнирах по покеру, выезжая по выходным в игорные залы рядом с аэропортом Сан-Франциско. Несколько месяцев спустя Бингер стал зарабатывать за эти покерные поездки больше, чем он получал, занимаясь наукой. Он использовал свои выигрыши для выплаты студенческих долгов и начал немного откладывать на счет в банке. «Я понял, что никогда не смогу по-настоящему сосредоточиться на физике, пока не попробую свои силы в покере, — говорит он. — Мне нужно было понять, смогу ли я». И тогда Бингер решил попытать счатья в качестве профессионального игрока.


Мировая серия покера (МСП) проводится в отеле «Рио» — в казино в бразильском стиле, находящемся через дорогу от Стрип, самой главной улицы Лас-Вегаса. В основном латинские мотивы прослеживаются лишь в глупых костюмах обслуживающего персонала, сладких коктейлях и некрасивом ковровом покрытии, раскрашенном в яркие цвета Карнавала. Сам отель представляет собой типичную башню из фиолетового и красного зеркального стекла. Во время МСП в лобби «Рио» скапливается мусор чемпионата — окурки, пустые бутылки из-под воды, протоколы матчей и обертки от фастфуда. Встревоженные игроки топчутся по углам, обмениваясь историями о плохих ставках и счастливых случаях. Даже в сувенирном магазине отеля в честь этого события наряду с эротическими журналами начинает продаваться большое количество учебников по игре в покер.

Большая часть чемпионата проходит в зале «Амазонка» — пещерообразном, похожем на склад помещении, вмещающем в себя более двухсот карточных столов. Камеры слежения свисают с потолка зловещими зеркальными шарами. По сравнению с остальным Лас-Вегасом атмосфера в этой огромной комнате крайне сдержанная и серьезная. (Здесь никто не посмеет мусорить.) Даже когда это гигантское пространство заполнено игроками в покер, в нем иногда бывает удивительно спокойно — единственными звуками остаются шелест колод и мерное жужжание кондиционеров. Снаружи стоит жара почти в 46 градусов.

Бингер — высокий худой мужчина с угловатым лицом. У него мальчишески светлые волосы, которые он обычно укладывает с помощью большого количества геля, так что они стоят торчком. На каждый чемпионат по покеру он одевается одинаково: бейсболка задом наперед, темные очки марки Oakley и яркая рубашка на пуговицах. Подобное постоянство типично для игроков в покер — людей привычки, свято верящих в повседневные ритуалы. (Распространенная шутка среди профессионалов — «быть суеверным — плохая примета».) Некоторые профессионалы день за днем носят одни и те же толстовки, пока в конце концов резкий запах их волнения не начинает бежать впереди них. Другие приобретают странные гастрономические привычки, как Джейми Голд, который, несмотря на свою аллергию на яйца, всегда заказывает на завтрак омлет.

Бингер тоже ест яйца. Его завтрак всегда состоит из яичницы из одного яйца, слегка обжаренной с двух сторон, на немного подрумяненном тосте. Съев это, он выпивает немного апельсинового сока, а затем чашку крепкого чая. «От десяти до двадцати минут» он переваривает пищу, после чего едет в спортзал, где выполняет жестко регламентированный набор упражнений. «Все эти привычки, наверное, кажутся немного безумными, — говорит Бингер, — но когда участвуешь в чемпионате, очень важно не отвлекаться на мысли о том, что заказать на завтрак или сколько кругов проплыть. Рутина все очень упрощает, так что я могу думать о покере, только о покере и ни о чем другом, кроме покера».

На МСП 2006 года Бингер был одним из 8773 игроков, которые заплатили по $10 000 за участие в главном событии чемпионата — соревновании по безлимитному «Техасскому холдему», тянувшемуся более чем 13 дней. С 1991 года, когда денежный приз МСП впервые превысил миллион долларов, соревнование по игре в покер стало прибыльнее, чем Уимблдон, чемпионат Ассоциации профессиональных игроков в гольф и Кентуккийские скачки. С 2000 года оно стало самым дорогостоящим спортивным событием в мире, по крайней мере для победителей. (Более 90 % участников не «сделают денег», что означает, что они потеряют весь свой вступительный взнос.) В 2006 году ожидалось, что самый большой выигрыш на главном соревновании превысит 12 миллионов долларов. Чтобы заработать аналогичную сумму игрой в теннис, нужно выиграть ю Уимблдонов.

У «Техасского холдема» простые правила. Девять игроков садятся за карточный стол, каждый из них полон решимости собрать лучшую возможную руку[32]. Игра начинается с того, что всем игрокам раздается по две карты рубашкой вверх. Затем два игрока, сидящие слева от сдающего, должны сделать ставки еще до того, как они увидят свои карты. (Эти ставки гарантируют, что при любой руке на кону будут какие-то деньги.) У оставшихся игроков есть три варианта: они могут сделать такую же ставку, поднять ее или сбросить карты. Если у игрока хорошие карты — лучшим вариантом является пара тузов, — он сделает высокую ставку. (Если, конечно, он не хочет притвориться, что у него плохие карты, но это уже другая история.) Плохие карты являются хорошей причиной для того, чтобы их сбросить.

После того как первый раунд ставок завершился, раздаются три карты, используемые всеми игроками: лицевой стороной наверх они кладутся в центр стола. Эти карты называются флоп. Теперь наступает второй раунд ставок, когда игроки подгоняют свои ставки под эту новую информацию. Затем раздаются еще две общие карты, по одной за раз, за каждой из них следует раунд ставок. (Четвертая карта называется терн, а пятая — ривер). Затем каждый игрок собирает наиболее ценную из возможных рук, объединяя две первые закрытые карты, которые знает только он, и любые три из пяти общих карт. Итак, предположим, вам сдали туза и десятку червей. Наилучшая комбинация общих карт будет состоять из валета, дамы и короля червей, потому что тогда у вас будет флеш-рояль, лучшая рука в покере. (Флеш-рояль получается примерно один раз на 648 739 рук.) Если у вас валет, дама и король из разных мастей, тогда у вас стрит (вероятность — 253 к 1). Хороши будут также три червы любого достоинства, потому что они дадут вам флеш (вероятность — 507 к 1). Вероятнее всего, вы окажетесь с какой-нибудь одной парой (вероятность — 1,37 к 1) или вообще ни с чем — в этом случае самая большая по номиналу карта, туз, и есть вся ваша рука.

По своей сути покер — глубоко статистическая игра. Каждая рука оценивается исходя из ее редкости, так что наличие двух пар ценнее, чем наличие одной, а стрит-флеш ценнее стрита и флеша по отдельности. Игрок в покер, который умеет анализировать две свои закрытые карты в терминах возможных вероятностей — который знает, что сданные ему две четверки означают, что вероятность того, что на флопе также окажется четверка, составляет 4 %, — обладает определенным преимуществом перед своими соперниками. Он может делать ставки, основываясь на законах статистики, так что его ставки отражают вероятность его выигрыша.

Однако эта игра не только про карты. Бесконечно сложным покер делают ставки. Именно это превращает «Техасский холдем» в черную магию — смесь драматического мастерства и теории игр. Рассмотрим акт поднятия ставки. Такой ход может иметь очень простой смысл: игрок демонстрирует уверенность в своих закрытых картах. Или это может быть признаком блефа, когда игрок пытается сорвать банк, заставив всех остальных игроков сбросить карты. Как можно различить эти два различных намерения? Вот тут-то в дело и вступает опыт. Профессиональные игроки в покер постоянно пытаются раскусить своих противников, ища малейшие признаки обмана. Вписывается ли эта ставка в его стандартную манеру поведения? Был ли игрок весь вечер постоянно сдержанным или агрессивным? Почему его левый глаз подергивается? Это признак нервозности? (Те, кого легко раскусить, называются «азбучными игроками».) Конечно, лучшие игроки в покер также являются лучшими обманщиками, способными постоянно сбивать своих противников с толку при помощи убедительнейших блефов и непредсказуемых ставок. Они знают, что самое главное в покере — не то, какие карты у них на руках, а то, какие у них карты по мнению других игроков. Хорошо поданная ложь ничем не хуже правды.


В начале чемпионата Бингер играл в спокойный покер, используя свои выдающиеся математические способности, отточенные в аспирантуре, для того чтобы методично вычислять, с какими руками он должен участвовать в игре. Девять раз из десяти он сразу же сбрасывал карты, и он рисковал деньгами только тогда, когда его закрытые карты имели приличную статистическую вероятность, например, пара старших карт или комбинация туз — король. «На начальных раундах каждого турнира всегда полно игроков, которым, возможно, там не место, — говорит Бингер. — Это богатые ребята, которые думают, что играют гораздо лучше, чем есть на самом деле. На этом этапе игры самое важное, что можно сделать, — не совершить серьезную ошибку. Не стоит слишком рисковать. Вам просто нужно остаться в игре. На этом этапе я всегда прибегаю к математике».

Рассмотрим, к примеру, одну из ранних рук Бингера на МСП. Ему сдали безупречную пару тузов; эта комбинация настолько хороша, что у нее есть свое собственное название — «Американские авиалинии». Естественно, Бингер решил поднять ставку. Хотя это было скромное повышение — Бингер не хотел никого спугнуть, — все остальные игроки за столом решили сбросить карты, за исключением холеного пожилого мужчины, одетого в ярко-желтую рубашку поло с большими пятнами пота под мышками. Он подтолкнул свою небольшую стопку фишек к центру стола. «Иду ва-банк», — заявил мужчина в желтом. Бингер предположил, что у него либо пара старших карт (например, два короля), либо две старшие карты одной масти (к примеру, король и дама пик). Бингер немного помедлил и оценил свои шансы. Если он правильно догадался о комбинации другого игрока, — а это было серьезное допущение, — тогда вероятность того, что он выиграет, составляла от 82 % до 87 %. Бингер решил сравнять ставки. Мужчина нервно открыл свои карты: туз и валет бубен. Флоп был роздан, однако это был бессмысленный набор карт. Терн и ривер тоже не могли ему помочь. Пара тузов Бингера была сильнее. Мужчина в желтой рубашке поморщился и, ни слова не говоря, ушел прочь.

Дни идут, и слабые игроки безжалостно отбраковываются. Это похоже на естественный отбор в режиме быстрой перемотки. Чемпионат идет без ночного перерыва, пока не будет удалено больше половины игроков, так что игры часто продолжаются до двух или трех часов утра. («Научиться вести ночной образ жизни — одна из составляющих успеха», — говорит Бингер). К четвертому дню даже самые опытные игроки начинают выглядеть немного изнуренными. На их небритых лицах застывает выражение усталости, а отсутствующий взгляд свидетельствует об адреналиновом похмелье. Затхлый запах сигаретного дыма кажется популярным дезодорантом.

Бингер постепенно становится за игровым столом все более агрессивным. Как будто его связанные со ставками инстинкты имеют регулятор громкости, и теперь он медленно увеличивает звук. Он все еще сбрасывает большинство рук, но когда он все же решает сделать ставку, он действует решительно. В этих случаях он следует хорошо отрепетированному сценарию. Бингер еще раз смотрит на свои закрытые карты и играет желваками. Затем он поправляет солнечные очки с отражающими стеклами, плотно прижимая их к глазам, снова смотрит на карты и сдвигает устрашающую стопку фишек на центр стола. Его лицо излучает самоуверенность. Он закончил с подсчетами и знает свои шансы. После этого другие игроки чаще всего сбрасывают свои карты.

Эта безукоризненная стратегия оправдывает себя. К концу пятого дня чемпионата Бингер на четвертом месте с фишками на 4 920 000 долларов. Четырнадцать часов спустя у него уже 5 275 000. После семи утомительных дней он собрал внушительную гору фишек стоимостью почти 6 000 000 долларов. А затем на восьмой день Бингер наконец оказывается за финальным столом. Когда игра начинается, у голливудского продюсера Джейми Голда безусловное лидерство по количеству фишек. Голд играет в умный покер, но ему также поразительно везет. Как сказал мне позже один из профессиональных игроков, " [У Голда] потрясающая способность вытаскивать карты у себя из задницы. И каким-то образом он всегда вытаскивает ровно то, что ему нужно».

Через несколько часов Голд начинает избавляться от некоторых из оставшихся игроков. Так как у него гораздо больше фишек, чем у всех остальных, он может превратить каждую руку в потенциальную западню. Голд также может самозабвенно блефовать, так как, заставляя его раскрыть карты, другой игрок вынужден идти ва-банк. Бингер играет осторожно («Мне просто не доставались хорошие карты», — скажет он позже), так что он ждет и наблюдает. Крупные первоначальные ставки постепенно уменьшают его количество фишек, но он начинает лучше понимать своих соперников. «Через какое-то время просто начинаешь чувствовать других людей, — говорит он. — Смотришь, как они делают какую-нибудь ставку, а затем почесывают нос или что-то еще, и вдруг неожиданно понимаешь, что у ничего них ничего нет и можно не сбрасывать». В покере нельзя быть абсолютно уверенным ни в чем, а это означает, что даже слабое предчувствие крайне ценно, если оно может немного уменьшить неуверенность. Эти психологические интерпретации нельзя измерить количественно — вы не можете обобщить человека в терминах вероятностей, — но они все равно дают Бингеру информацию, необходимую при принятии решения о ставках.

Когда остается всего пять игроков, Бингер начинает действовать. «Все началось, когда мне досталась пара королей, — говорит он. — Я сразу решил сделать довольно агрессивную ставку». За несколько часов до этого Бингер с помощью блефа лишил одного из пяти оставшихся игроков, Пола Васику, большой суммы денег. Хотя Бингеру раздали плохие карты, его агрессивная ставка убедила всех остальных сбросить карты. Бингер понимал, что Васика все еще злится. «Я понимал, что Пол думает, будто я просто опять блефую, — вспоминает Бингер. — Он думал, что у меня пара небольших карт. Но у меня была пара королей».

Бингер хотел заманить Васику еще дальше. В такие тактические моменты покер выходит за пределы вероятностей. Игра становится серьезной человеческой драмой, соревнованием в искусстве принятия решений. Бингеру нужно было сделать ставку, которая убедила бы Васику, что он снова пытается взять банк при помощи блефа, что он опять делает агрессивную ставку, имея лишь пару небольших карт. «Я решил пойти ва-банк, — говорит Бингер. — Не набирая установленного числа взяток, делая вид, что у меня сильная рука, на самом деле я выглядел слабым, по крайней мере в его глазах. Затем я попытался проявить слабость, но сделал это незаметно, потому что иначе он бы понял, что я только делаю вид, что блефую, что было бы верным признаком того, что на самом деле у меня хорошие карты». Лучший друг и брат Бинге-ра следили за чемпионатом по кабельному телеканалу. Лучший друг был убежден, что Бингер блефует и что его сейчас вышибут из чемпионата. Признаки сдерживаемого беспокойства были очевидны: Бингер непрерывно барабанил пальцами по столу и впился зубами в нижнюю губу. «Только мой брат понимал, что происходит, — говорит Бингер. — Наверное, он знал, как интерпретировать выражения моего лица. Он сказал, что я слишком явно демонстрировал слабость, так что, должно быть, на самом деле все у меня было в порядке».

Васика заглотил наживку. Он был настолько уверен, что Бингер блефует, что поставил миллион фишек на слабую руку. Бингер взял банк и удвоил свои фишки. «Эта ставку не имела ничего общего с математикой, — говорит он. — У меня и раньше бывали пары старших карт, и я никак их не использовал… Но в тот раз, как только я увидел свои карты, я знал, что мне нужно сделать. Честно говоря, я не знаю, почему я поставил все на эту руку. Если бы я по-настоящему об этом задумался, я, возможно, не сделал бы этого. Ставка была чертовски рискованной. Но я чувствовал, что это правильное решение. Вы можете провести любой вероятностный анализ, но в конце концов все сводится к чему-то, что вы толком не можете объяснять».


1

Профессиональные игроки в покер — фаталисты. Они живут в детерминированном мире, которым правят таинственные силы. Все возможно, однако происходит только что-то одно. Вы можете получить ту карту, которая вам нужно при сдаче ривера, а можете и не получить. Есть вероятность, что вы составите стрит, но вероятно также, что вы его не составите. Покер — игра тонкого мастерства и изящных вероятностей, но это еще и лотерея.

Это подводное течение случайностей — определяющая характеристика игры. Именно она делает психологические аспекты покера — искусное различение чужих эмоций, убедительный блеф, необъяснимые догадки — такими важными. А вот шахматы, к примеру, наоборот, игра, основанная только на непосредственно наблюдаемых данных. В ней нет никаких секретов, перетасованных колод или спрятанных карт, все движущие механизмы игры на виду — все происходит прямо перед вами на шахматной доске. В результате компьютеры могут раз за разом обыгрывать гроссмейстеров, они могут использовать свои практически безграничные вычислительные мощности для того, чтобы найти идеальный ход. Покер же нельзя так просто подчинить математике и микросхемам. Великие игроки в покер — не просто играющие на деньги статистики. Им нужно кое-что еще — необъяснимая способность понимать, когда стоит поставить все на пару королей. «Покер — это и наука, и искусство, — говорит Бингер. — Чтобы добиться в нем успеха, нужно овладеть обеими сторонами игры».

Бингер говорит о том, что всегда существует два способа обходиться с выпавшими картами. Первый подход — математический. Он состоит в том, чтобы относиться к каждому набору карт как к математической задаче, и предполагает, что выиграть — это просто правильно подставить вероятности в сложное уравнение. Согласно этой стратегии, игроки в покер должны действовать как рационалисты, ища ставки, имеющие минимальный риск и максимальную выгоду. Именно так и вел себя Бингер во время начальных раундов МСП, когда он ставил только на те руки, которые должны были выиграть с большой вероятностью. Зарабатывание денег превращалось просто в правильную оценку вероятностей.

Но Бингер понимает, что покер — это не просто набор математических задач. Когда он говорит об искусстве игры, он имеет в виду все то, что нельзя представить в виде цифр. Статистические законы не могли подсказать Бингеру, как заманить Васику в ловушку или должен ли он блефовать, имея на руках пару не очень высокого достоинства. Даже наиболее тщательно высчитанные вероятности не могут избавить перетасованную карточную колоду от непредсказуемости. Именно поэтому лучшие игроки в покер не делают вид, что покер можно просчитать. Они знают, что в конечном счете эта игра остается загадкой.

Разница между математическими задачами и загадками очень важна. Чтобы решить математическую задачу, нужно лишь рационально поразмыслить. Некоторые руки в покере, конечно, можно разыграть, полагаясь на математику: когда вам раздают пару тузов или вы получаете стрит на флопе, вы будете делать более агрессивную ставку Вероятность на вашей стороне, и небольшое количество статистических выкладок приведет вас к правильному решению. Но этот рациональный подход нельзя применять к большому количеству покерных рук, являющихся несомненными загадками. В таких ситуациях дополнительный статистический анализ не поможет игроку принять решение. Более того, слишком интенсивные размышления являются частью проблемы, потому что дополнительные мысли только мешают. «Иногда мне приходится заставлять себя не сосредотачиваться на математических выкладках, — говорит Бингер. — Опасность математики состоит в том, что она может заставить вас думать, что вы знаете больше, чем на самом деле. Вместо того чтобы думать о том, что делает другой игрок, вы в результате зацикливаетесь на процентных отношениях». Первый этап разгадывания загадки состоит в понимании того, что простого решения нет. Никто не знает, какая карта будет следующей.

И тогда в игру вступают чувства. Когда нет очевидного ответа, игрок в покер вынужден принимать решения, используя свой эмоциональный мозг. Так что слабая догадка относительно руки и необъяснимое предчувствие относительно противника в результате становятся решающими факторами. Это решение не будет идеальным — слишком уж велика неопределенность, — однако это лучший вариант. Загадки требуют чего-то большего, чем простая рациональность. «Я знаю, что мой мозг усваивает гораздо больше переменных, чем я осознаю, — говорит Бингер. — Особенно когда речь идет о понимании других игроков. Я часто очень точно разгадываю их поведение, даже не зная, на какие сигналы обращаю внимание. По мере того как я набирался опыта, я чувствовал, что моя интуиция становится все лучше и лучше, пока я почти не перестал в ней сомневаться. Если у меня есть четкое ощущение, я полагаюсь на него».

Помните эксперимент с картами Дамасио? В той азартной игре игрокам требовалось перевернуть примерно восемьдесят карт, прежде чем они могли сознательно объяснить, какая колода карт наилучшая. Их выводы были рациональны, но приходили они к ним довольно медленно. На математические вычисления требуется время. Однако когда Дамасио измерил эмоции этих людей, он выяснил, что их чувства могли опознать хорошие колоды всего после десяти карт. Когда испытуемые тянулись к рискованным колодам, они испытывали приступ нервозности, хотя они не могли объяснить, почему так нервничали. Те из них, кто доверился своему эмоциональному мозгу, кто прислушался к влажным ладоням, получили больше всего денег.

Различные стратегии, используемые игроками в покер, демонстрируют, как полезен мозг, способный одновременно на рациональный анализ и иррациональные эмоции. Иногда помогает посмотреть на карты с точки зрения отстраненной статистики и делать ставки только тогда, когда шансы на вашей стороне. Однако лучшие игроки в покер также знают, когда не нужно полагаться на математику. Люди — не элементарные частицы. Играть в игру значит принять неполноценность статистики, понимать, что цифры не знают всего. Бингер осознает, что в определенных ситуациях важно прислушаться к своим чувствам, даже если они не всегда знают, на что реагируют. «Как физику мне бывает сложно признать, что я не могу рационально прийти к выигрышной руке, — говорит он, — однако такова реальность покера. Вы не можете описать ее в виде идеальной модели. Она основывается на, казалось бы, бесконечном количестве данных. В этом смысле покер очень похож на реальную жизнь».


2

Ап Дейкстерхус, психолог из Амстердамского университета, совершил научный прорыв, покупая себе машину Как и большинство потребителей в этой ситуации, Дейкстерхус был слегка ошеломлен разнообразием марок и моделей. Нужно было обдумать слишком много вариантов. Чтобы выбрать правильную машину, Дейкстерхусу нужно было учесть головокружительное число переменных — от расхода топлива до объема багажника. А затем, когда он принял решение, Дейкстерхусу пришлось выбирать, какое дополнительное оборудование ему нужно. Люк в крыше? Дизельный двигатель? Шесть колонок? Боковые подушки безопасности? Список возможностей казался бесконечным.

И тогда Дейкстерхус понял, что покупка машины выходит за пределы его сознательного мозга. Он больше не помнил, у кого объем двигателя больше — у «тойоты» или у «опеля» и кто — «ниссан» или «рено» — предлагал самые выгодные условия по лизингу. Все эти различные переменные смешались между собой, его префронтальная кора была в замешательстве.

Однако если Дейкстерхус не мог разобраться в разных машинах, как же он мог принять хоть какое-то решение? Или ему было суждено выбрать неподходящую машину? Какой самый лучший способ сделать трудный выбор? Чтобы ответить на эти вопросы, Дейкстерхус решил провести практический эксперимент, результаты которого позже были напечатаны в журнале Science. Он выбрал нескольких голландцев, которые покупали машины, и дал каждому из них описания четырех различных подержанных автомобилей. Каждый из них был оценен в четырех разных категориях, так что в целом каждый покупатель получал шестнадцать порций информации. К примеру, машина № 1 была описана как расходующая мало бензина, но имеющая плохую коробку передач и слабую аудиосистему. Машина № 2 плохо слушалась руля, но в ней было большое пространство для ног. Дейкстерхус спроектировал эксперимент таким образом, что одна машина была объективно лучшей, обладающей «преимущественно позитивными характеристиками». Показав испытуемому эти рейтинги автомобилей, Дейкстерхус давал ему несколько минут на то, чтобы он обдумал свое решение. В этой «простой» ситуации более 50 % испытуемых выбирали лучшую машину.

Затем Дейкстерхус показал различным группам людей те же рейтинги автомобилей. Однако на этот раз он не давал им сознательно обдумать свое решение. Предоставив данные о машинах, он несколько минут отвлекал испытуемого простыми головоломками, а затем неожиданно просил совершить выбор. Дейкстерхус спроектировал эксперимент таким образом, чтобы человек был вынужден принять решение при помощи бессознательного мозга, опираясь только на свои эмоции. (Сознательное внимание было сосредоточено на решении головоломок.) В результате решения этих испытуемых были гораздо хуже, чем у тех, кому позволялось сознательно подумать о разных машинах.

Пока что все банально. Если бы «выбирающие бессознательно» потратили немного времени на рациональный анализ, они бы не купили плохую машину. Эти данные подтверждают общепринятую точку зрения: рассудок всегда лучше. Мы должны думать перед тем, как примем решение.

Однако для Дейкстерхуса это была лишь разминка. Он повторил эксперимент, только на этот раз он оценил каждую машину в двенадцати различных категориях. (Эти «сложные» условия были в большей степени приближены к реальному запутанному процессу покупки автомобиля, при котором покупателей обычно оглушают огромным количеством фактов и цифр.) В дополнение к информации о качестве коробки передач и расходе бензина испытуемым также сообщали количество держателей для чашек, размер багажника и т. д. Их мозгам пришлось справляться с сорока восемью различными порциями информации.

Смогло ли сознательное обдумывание привести к лучшему решению и на этот раз? Дейкстерхус обнаружил, что те люди, которым давали время подумать рационально, — те, кто мог тщательно рассмотреть каждый вариант, — теперь выбирали идеальную машину меньше чем в 25 % случаев. Другими словами, они справились с заданием хуже, чем если бы выбирали наобум. А те испытуемые, которых на несколько минут отвлекали и которым пришлось выбирать с помощью своих эмоций, смогли выбрать лучшую машину почти в 6о% случаев. Они смогли просеять беспорядок автомобильных фактов и найти идеальный вариант. Лучшая машина вызывала самые сильные позитивные чувства. Эти нерационально выбирающие люди принимали гораздо лучшие решения.

Но, возможно, эти данные являются лабораторным эффектом — результатом того, что людей заставили выбирать машину в искусственных условиях? Так что Дейкстерхус решил перевести эксперимент в реальный мир. Он начал с опроса покупателей в различных магазинах: он спрашивал их, какую информацию они обдумывают, когда принимают решения. На основании полученных ответов он поставил «баллы сложности» списку потребительских товаров. Дейкстерхус обнаружил, что некоторые продукты, такие как дешевые кухонные принадлежности (консервные ножи, овощечистки, прихватки и т. д.) и предметы быта (лампочки, туалетная бумага, зонты и т. д.), покупатели выбирали довольно легко. Делая свой выбор, люди не оценивали множество переменных, потому что этих переменных было не так уж много. Так как в большинстве магазинов было представлено только несколько разновидностей овощечисток и туалетной бумаги, покупатели могли быстро сосредоточиться на наиболее важных факторах, например на цене. Принятие таких простых потребительских решений было равноценно выбору машины, когда известны только четыре характеристики.

Как и следовало ожидать, изучив, как люди покупают недорогие приспособления для готовки, Дейкстерхус обнаружил, что чем больше времени они проводят, размышляя над своими решениями, тем больше удовольствия получают позднее. В целом люди справлялись с заданием лучше всего, когда они тщательно сравнивали все варианты и с помощью аргументированных рассуждений выбирали лучшие овоще-чистки. Они были склонны сожалеть об импульсивных покупках, так как в результате оказывались обладателями кухонных приборов, в которых не нуждались или которые им не нравились. При покупке простых потребительских товаров лучше всего сделать паузу и поразмыслить о покупке.

Затем Дейкстерхус изучил более сложные шопинг-ситуации. Его опрос показал, что выбор мебели является одним из самых сложных потребительских решений, так как включает в себя много различных переменных. Вот, к примеру, кожаный диван. Во-первых, нам нужно понять, нравится ли нам, как он выглядит и какой он на ощупь. (Как продемонстрировал Тимоти Уилсон на примере с клубничным джемом, простое понимание своих собственных предпочтений — уже очень сложная когнитивная задача.) Затем нам нужно подумать о том, впишется ли этот диван в интерьер нашего дома. Не будет ли он дисгармонировать с кофейным столиком? Совпадет ли по цвету с занавесками? Будет ли кошка царапать кожу? Перед тем как вы сможете принять хорошее решение относительно этого дивана, необходимо ответить на все это множество вопросов. Проблема заключается в том, что префронтальная кора не может сама справиться с таким объемом информации. В результате она обычно фиксируется лишь на одной переменной, необязательно релевантной, такой как цвет кожи. Рациональный мозг вынужден чрезмерно упрощать ситуации. Вспомните, к примеру, врачей, которые основывались на результатах МРТ при диагностировании причин боли в спине: МРТ предоставляла им такой большой объем анатомический данных, что в результате они сосредотачивались на аномалиях позвоночных дисков, хотя эти аномалии, возможно, не являлись причиной боли. В итоге это привело к множеству ненужных операций.

Проследив за покупателями в IKEA, Дейкстерхус обнаружил, что чем дольше люди анализировали представленные варианты, тем меньше они были удовлетворены своими решениями. В мебельном магазине их рациональные способности были подавлены, и они выбирали неподходящий кожаный диван. (В IKEA представлено более тридцати различных видов диванов.) Другими словами, покупатели мебели справлялись с покупкой лучше всего, когда они вообще не думали, а просто прислушивались к своему эмоциональному мозгу.

Помните эксперимент с плакатами, на которых были репродукции картин и забавные кошки? В том исследовании, проведенном Тимоти Уилсоном, испытуемые оказывались меньше удовлетворены своим выбором, когда сознательно думали о том, что выбрать: анализ собственных предпочтений приводил к их ошибочной интерпретации. Уилсон сделал вывод, что, выбирая такие вещи, как плакаты или клубничный джем, люди справляются лучше, если они прислушиваются к своим первоначальным инстинктам. В одном из самых недавних экспериментов Дейкстерхус повторил исследование Уилсона, добавив при этом кое-что новое: он хотел узнать, будут ли люди лучше принимать решения, если позволить им использовать механизм бессознательного принятия решений — они смотрели на плакаты, а затем на семь минут их отвлекали с помощью нескольких анаграмм.

Ответом, как оказалось, было четкое «да». Сознательное размышление о плакатах снова привело к худшим решениям — спустя три недели эти люди оказались меньше удовлетворены своим выбором. А наиболее удовлетворенными испытуемыми оказались те, кто позволил вариантам плакатов несколько минут помариноваться в бессознательном мозге, а затем выбрал тот плакат, который ассоциировался с наиболее позитивными эмоциями. Дейкстерхус предполагает, что плакаты с репродукциями выигрывают от таких скрытых процессов мышления, потому что они являются сложными решениями, требующими от людей интерпретации их собственных субъективных желаний. Непросто определить, предпочитаете ли вы Ван Гога Марку Ротко и будете ли вы с большим удовольствием смотреть на импрессионистский пейзаж, чем на абстрактное экспрессионистское полотно. «Представьте себе, что вы находитесь на аукционе произведений искусства в Париже, — говорит Дейкстерхус. — На нем можно купить картину Моне за сто миллионов, а можно — полотно Ван Гога за сто двадцать пять миллионов. Как вам выбрать? Лучше всего сделать следующее. Сначала внимательно посмотрите на обе картины. Затем покиньте аукционный зал, на какое-то время отвлекитесь (в Париже это несложно) и только после этого принимайте решение».

Эти простые эксперименты проливают свет на очень распространенную проблему повседневной жизни. Мы часто принимаем решения по крайне сложным вопросам. В таких ситуациях сознательное обдумывание всех вариантов может оказаться ошибкой, так как это перегружает префронтальную кору слишком большим объемом информации. «Мораль этого исследования очевидна, — говорит Дейкстерхус. — Используйте ваш сознательный мозг для сбора всей информа

ции, которая вам нужна для принятия решения. Но не пытайтесь анализировать эту информацию с помощью своего сознательного мозга. Вместо этого отправляйтесь в отпуск, пока ваш бессознательный мозг будет это усваивать. То, что вам затем подскажет ваша интуиция, почти наверняка и будет лучшим решением». Дейкстерхус утверждает, что этот психологический принцип имеет далеко идущие последствия и также может применяться к решениям, не имеющим никакого отношения к процессу покупки. Любой человек, постоянно принимающий сложные решения, от управляющих компаниями до игроков в покер, может извлечь пользу из более эмоционального процесса мышления. Если у человека есть достаточно опыта в этой области — он потратил время на тренировку своих дофаминовых нейронов, — он не должен тратить слишком много времени на сознательное обдумывание вариантов. Самыми сложными решениями являются те, которые требуют больше всего чувств.

Сначала принять эту идею может быть нелегко. Мы, разумеется, полагаем, что такие решения требуют аналитической точности рационального мозга. Пытаясь разобраться в сложной ситуации, мы уверены, что должны сознательно обдумать представленные варианты, хорошо поразмышлять над разными моделями машин или сравнить все возможные диваны в IKEA. С другой стороны, простые ситуации обычно считаются подходящими для эмоций. Вы можете позволить своей интуиции выбрать основное блюдо для ужина, но вам не придет в голову позволить ей выбрать вам новую машину. Вот почему средний американец тратит тридцать пять часов, сравнивая модели автомобилей, перед тем как решит, какую покупать.

Однако общепринятая точка зрения на процесс принятия решений ошибочна. Как раз простые проблемы — обычные математические задачи повседневной жизни — лучше всего подходят для сознательного мозга. Эти простые решения не будут ошеломлять префронтальную кору. Более того, они настолько просты, что они обычно сбивают с толку эмоции, которые не знают, как сравнивать цены или высчитывать шансы руки в покере. (Когда люди в таких ситуациях полагаются на свои чувства, они совершают ошибки, которых можно было бы избежать, например, из-за отвращения к потере или арифметических ошибок[33].) А вот сложные проблемы требуют вычислительных мощностей эмоционального мозга, суперкомпьютера сознания. Это не значит, что вы можете просто моргнуть и сразу понять, что делать, — даже бессознательному требуется немного времени для обработки данных, — однако это наводит на мысль о том, что существует лучший способ принятия сложных решений. Выбирая диван или имея на руках таинственный набор карт, всегда прислушивайтесь к своим чувствам. Они знают больше вас.


3

Майкл Бингер начал выигрывать чемпионаты по покеру, как только понял, что игра не сводится просто к математической задаче. Хотя он и физик, привыкший выискивать количественные шаблоны в большинстве вероятностных систем, Бингер в результате обнаружил, что не может просто провести расчеты и ожидать, что его рука выиграет. Ему также нужно было знать, когда численных вычислений окажется недостаточно. «Я уже какое-то время могу определить вероятность выигрыша покерной руки, однако до недавнего времени я всегда не слишком успешно выступал на Мировой серии, — говорит Бингер. — Думаю, что уровень во всех остальных областях, во всем том, что нельзя измерить количественно, набирается постепенно».

Это прозрение позволило Бингеру увидеть карточную игру такой, какова она есть, а не такой, какой он хотел ее видеть. Он больше не делал вид, что есть какое-то универсальное решение покерной задачи. Игра была слишком сложной и непредсказуемой, чтобы просчитывать ее с помощью статистики. Бингер пришел к пониманию того, что разные ситуации требуют разных способов мышления. Иногда ему приходилось играть, опираясь на статистику. А иногда ему приходилось доверяться своей интуиции.

Это понимание относится не только к покеру. Рассмотрим, к примеру, финансовые рынки. Уолл-стрит часто сравнивают с азартными играми — как и Лас-Вегас, это то место, где везение может играть такую же важную роль, как и логика, — и когда нужно принимать решения, это сходство может многое объяснить. И покер, и инвестиции являются по сути стохастическими процессами, требующими от людей действий в условиях неполной информации. Никто не знает, как рынок отреагирует на последние экономические данные или какая карта появится на ривере. Никто не знает, будет ли Федеральная резервная система понижать процентные ставки в следующем квартале и блефует ли игрок с большой стопкой фишек. В таких ситуациях единственный способ добиться успеха в долгосрочной перспективе — использовать обе мозговые системы в соответствующих ситуациях. Мы должны думать и чувствовать.

Несколько лет назад Эндрю Лоу, профессор экономики из MIT, подключил десять валютных спекулянтов и биржевых маклеров из брокерских фирм к сенсорам, которые отслеживали их пульс, кровяное давление, температуру и электропроводимость кожи. Эти признаки коррелировали с эмоциями: сильные чувства способствуют учащенному пульсу. К концу дня биржевые маклеры приняли более тысячи финансовых решений, рискуя более чем 40 миллионами долларов. Будь эти профессиональные инвесторы сугубыми рационалистами, как предполагает экономическая теория, их органические реакции должны были бы быть исключительно спокойными. Однако когда Лоу посмотрел на полученные данные, он обнаружил, что при принятии решений у инвесторов потели ладони и скакало давление. Большинство финансовых сделок сопровождалось приливами чувств.

И это вовсе не обязательно плохой признак. Подавляющее большинство эмоциональных решений оказались прибыльными. То, что у биржевых маклеров увлажнялись ладони или пугались мозжечковые миндалины, не означало, что они вели себя «иррационально». Более того, Лоу обнаружил, что маклеры принимали самые худшие решения, когда их эмоции не проявлялись или, наоборот, были слишком сильны. Чтобы принимать правильные инвестиционные решения, мозгу нужен прилив эмоций, но они должны также находиться в контакте с рациональным анализом. Те инвесторы, которые были слишком взбудоражены или которые полагались исключительно на логику, чаще совершали ужасные ошибки. «Одним из наблюдений, полученных в результате нашего опыта, — говорит Лоу, — является тот факт, что сильные эмоциональные реакции на финансовые прибыли или потери на самом деле могут приводить к обратным результатам. С другой стороны, слишком сдержанные эмоциональные реакции также могут быть опасны. Существует идеальный диапазон эмоциональных реакций, в котором обычно умеют держаться профессиональные торговцы ценными бумагами, и понимание этого, по нашему мнению, могло бы пойти на пользу отдельным инвесторам». Лучшие инвесторы, как и лучшие игроки в покер, могут найти этот важнейший ментальный баланс. Они постоянно используют одну систему мозга для того, чтобы улучшить работу другой.

Взгляните на Бингера. С одной стороны, он всегда использует префронтальную кору, чтобы допросить свои эмоции, чтобы сознательно задать вопросы своему бессознательному интеллекту. Это не означает, что он игнорирует свои чувства, — он не совершает ошибки клубничного джема — но это значит, что он делает все для того, чтобы избежать очевидных эмоциональных оплошностей, которые игроки в покер называют тилтом. «Мне кажется, — говорит Бингер, — что никогда не лишнее подумать пару секунд о том, что я чувствую. В большинстве случаев я все равно буду действовать так, как велит мне интуиция, но иногда я могу поймать себя на том, что собираюсь сделать глупость».

Рассмотрим руку из первого дня соревнований. Бингер пытался не рисковать, но в результате проиграл большую стопку фишек, когда кто-то побил его пару валетов на ривере. К счастью, Бингер знал себя достаточно хорошо, чтобы понять, что такой проигрыш может вызвать опасные чувства, связанные с отвращение к потере. «Желание получить свои фишки обратно в этот момент настолько сильно, — говорит Бингер, — что ты невольно начинаешь рисковать сильнее, чем нужно». В такие моменты префронтальная кора Бингера восстанавливает контроль над его игровыми решениями, не давая ему совершить импульсивные ошибки. «Я напоминаю себе, что нужно играть осторожно и сосредотачиваться на подсчете вероятностей». Не надо идти ва-банк со слабыми картами.

Подобные ситуации показывают значимость префронтальной коры. Рациональные части мозга обладают уникальной способностью отслеживать чувства, используя вожжи познания для того, чтобы не дать лошадям пуститься в дикий галоп. Как ни странно, именно в те моменты, когда эмоции кажутся наиболее убедительными, — когда мозг полностью убежден в том, что нужно идти ва-банк — вы должны потратить дополнительное время и поразмыслить над эмоциональным решением. Заставить себя обдумать альтернативные возможности и сценарии. Именно поэтому после Войны Судного дня израильская разведка добавила еще одно аналитическое подразделение. «Если игра кажется простой или очевидной, значит, ты где-то ошибся, — говорит Бингер. — Игра никогда не бывает простой. Всегда нужно задавать себе вопрос: «Что я пропустил?»»

Способность Бингера попеременно использовать эмоции и рациональный рассудок приводит к важному результату: она заставляет его всегда думать о том, как он думает. Так как у Бингера всегда есть ряд когнитивных стратегий на выбор, он постоянно размышляет о том, какую из них ему использовать в каждый конкретный момент. Такой вид ментальной гибкости является важнейшим признаком правильного процесса принятия решений. Рассмотрим проведенное Филипом Тетлоком исследование политических обозревателей, о котором мы говорили в прошлой главе. Хотя это исследование больше всего известно тем, что продемонстрировало неудачу экспертов — подавляющее большинство из них предсказывали исход ситуации хуже, чем если бы делали свой выбор наобум, — Тетлок также обнаружил, что несколько участников справились с заданием гораздо лучше среднего.

Тетлок объяснил различие между успешными и неуспешными экспертами, сославшись на древнюю метафору, приобретшую известность после того, как историк Исайя Берлин использовал ее в своем эссе «Еж и лиса». (Это название является отсылкой к древнегреческому выражению «Лиса знает множество вещей, а еж знает одну большую вещь».) В этом эссе Берлин провел различие между двумя типами мыслителей — ежами и лисами, и Тетлок использовал те же категории для описания методов принятия решений, применявшихся политическими обозревателями. (Тетлок не обнаружил тесной связи между политической идеологией и стилем мышления.) Еж — небольшое млекопитающее, покрытое иголками; когда на него нападают, он сворачивается в клубок, чтобы его иголки торчали наружу. Это единственная защита ежа. Лиса же, напротив, при возможной угрозе не полагается на одну-единственную стратегию. Вместо этого она адаптирует свою стратегию к особенностям конкретной ситуации. Лисы также являются хитрыми охотниками. Кстати, они принадлежат к числу тех немногих хищников, которые охотятся на ежей.

Согласно Тетлоку, проблема политического обозревателя, который думает, как еж, состоит в том, что он склонен к приступам уверенности — большая идея бесспорна, — и эта уверенность заставляет его превратно истолковывать данные. Если мозжечковая миндалина противоречит одному из его выводов — она переживает из-за того, что какая-та часть данных не соответствует принятой экспертом картине мира, — то она просто отключается. Различным участкам мозга не дают анализировать проблему. Полезная информация сознательно игнорируется. Внутренний спор проводится плохо.

А тот политический обозреватель, чьи прогнозы обычно сбываются, думает, как лиса. В то время как еж убеждает себя посредством уверенности, лиса полагается на сомнения. Она со скепсисом относится к грандиозным стратегиям и унифицированным теориям. Лиса принимает неопределенность и использует ситуативный подход, когда приходит время давать объяснения. Лиса собирает данные большого числа источников и прислушивается к разнообразным участкам мозга. И в результате она принимает лучшие решения и делает лучшие предсказания.

Однако одной лишь незашоренности недостаточно. Тетлок обнаружил, что важное различие между стилем мышления лисы и ежа состоит в том, что лиса больше склонна изучать свой процесс принятия решений. Другими словами, она думает о том, как она думает, — совсем как Бингер[34]. Согласно Тетлоку, подобная интроспекция в большей степени предвещает здравое суждение. Так как лисы обращают внимание на свои внутренние споры, они меньше подвержены соблазнам уверенности. Лиса не отключает свой островок Рейля, вентральный стриатум или прилежащее ядро только потому, что их суждения противоречат ее составленному заранее мнению. «Нам нужно учиться слушать самих себя, — говорит Тетлок, — чтобы научиться подслушивать те ментальные диалоги, которые мы ведем сами с собой».

Такой же урок мы можем извлечь из истории успеха Майкла Бингера. Хотя МСП 2006 года выиграл Джейми Голд, третье место Бингера принесло ему утешительный приз в размере 4 123 310 долларов. В следующем году, на МСП-2007, Бингер поставил абсолютный рекорд по размеру выигрыша за один чемпионат. 2008 год он начал, выиграв одну из основных игр по безлимитному «Техасскому холдему» на проводящемся в Лос-Анджелесе турнире по классическому покеру, заработав еще одну шестизначную сумму. Теперь его считают одним из лучших игроков в профессиональной покерной среде. «Что я обожаю в покере, — говорит Бингер, — так это то, что, когда ты выигрываешь, это всегда происходит по одной и той же причине. Ты можешь проиграть, потому что тебе не повезло, но ты никогда не выиграешь, потому что тебе повезло. Единственный способ выиграть — принять лучшее решение, чем все остальные, сидящие с тобой за столом».


4

Теперь мы можем в общих чертах обрисовать таксономию принятия решений, применяя знания о мозге к реальному миру. Мы видели, как различные системы мозга — платоновские возница и его эмоциональные лошади — должны использоваться в различных ситуациях. Хотя и рассудок, и чувство являются важнейшими инструментами, и тот, и другое наилучшим образом приспособлены для решения своих специфических задач. Когда мы пытаемся анализировать клубничный джем или неторопливо исследовать овощечистку, мы неправильно используем свой механизм. Когда мы уверены в том, что правы, мы перестаете слушать те области мозга, которые говорят, что мы, возможно, ошибаемся.

Наука о принятии решений пока еще очень молода. Исследователи только начинают понимать, как мозг принимает решения. Кора головного мозга остается по большей части загадочным местом — исключительным, хотя и несовершенным компьютером. Будущие эксперименты откроют новые аспекты программного обеспечения и оборудования человека. Мы узнаем о новых ошибках программного кода и когнитивных талантах. И тем не менее, даже находясь у самых истоков этой новой науки, можно выделить несколько общих принципов, которые помогут нам всем принимать лучшие решения.


Простые проблемы требуют размышлений. Не существует четкой границы, отделяющей простые вопросы от сложных или математические задачи от загадок. Некоторые ученые, такие как Ап Дейкстерхус, уверены, что любая задача с более чем четырьмя отдельными переменными выводит рациональный мозг из равновесия. Другие полагают, что человек в любой конкретный момент может сознательно обрабатывать от пяти до девяти единиц информации. С практикой и опытом этот диапазон может быть немного расширен. Но в целом префронтальная кора является строго ограниченным механизмом. Если эмоциональный мозг — это модный ноутбук, наполненный работающими одновременно микропроцессорами, то рациональный мозг — это старомодный калькулятор.

Вместе с тем калькулятор все еще может быть крайне полезен. Один из недостатков эмоций состоит в том, что они содержат несколько устаревших инстинктов, которые для современной жизни уже не годятся. Именно поэтому мы все так легко поддаемся отвращению к потере, игровым автоматам и кредитным картам. Единственный способ защититься от этих внутренних недостатков — тренировать рассудок, проверять чувства с помощью небольших арифметических выкладок. Помните Фрэнка, невезучего участника игры «Сделка»? Если бы он потратил какое-то время на то, чтобы рационально оценить предложение — проверить его с помощью калькулятора, он бы остался с ю 000 евро. Вместо этого он ушел всего сю евро.

Конечно, не всегда очевидно, какие решения являются простыми. Выбор клубничного джема или хлопьев для завтрака может показаться простой задачей, хотя на самом деле он на удивление сложен, особенно когда в обычном супермаркете представлено более двухсот различных вариантов каждого их этих продуктов. Так как же можно достоверно определить простые проблемы, которые лучше всего подходят для префронтальной коры? Лучший способ — спросить самого себя, можно ли это решение в точности сформулировать с помощью чисел. Например, так как большинство овощечисток практически идентичны, мало что теряется при сортировке разнообразных овощечисток по цене. В этом случае лучшим выбором, вероятно, будет самая дешевая овощечистка: позвольте рациональному мозгу взять верх. (В частности потому, что эмоциональный мозг может быть введен в заблуждение стильной упаковкой или еще какой-нибудь несущественной переменной.) Если человеку совершенно все равно, какой именно клубничный джем выбрать, — ему просто нужно что-нибудь мазать на хлеб — тогда эта стратегия сознательного принятия решений может быть применена и к джему. Или к вину. Или к разным маркам напитков из колы. И к любой другой области, в которой детали продукта не особенно важны. В таких ситуациях вспомните, что мы выяснили о дорогом вине в пятой главе, и не тратьтесь на товары, продающиеся по завышенной цене и не стоящие своих денег. (В конце концов, во время слепой дегустации более дешевые вина часто оказываются вкуснее дорогих!) Если решение не так уж важно, префронтальная кора должна потратить время на тщательную оценку и анализ возможных вариантов.

С другой стороны, когда речь идет о важных решениях, касающихся сложных вещей — например, кожаных диванов, машин или квартир, — классификация по одной лишь цене исключит множество важной информации. Возможно, самый дешевый диван на самом деле низкого качества, или, может быть, вам не нравится его внешний вид. И стоит ли на самом деле выбирать квартиру или машину, опираясь на одну переменную, такую как месячная арендная плата или число лошадиных сил? Как показал Дейкстерхус, когда вы просите префронтальную кору принимать решения такого типа, она неизменно ошибается. В результате вы окажетесь с уродливым диваном в не подходящей вам квартире. Хотя это может звучать смешно, в этом есть научный смысл: думайте меньше о тех вещах, которые вас сильно заботят. Не бойтесь позволить своим эмоциям сделать выбор.

Точно так же существует целый класс повседневных выборов — бытовых решений, которые на самом деле, имеют небольшое значение, — которым уж точно не повредит дополнительная порция осознанных размышлений. Мы слишком часто позволяем нашим порывам принимать за нас простые решения. Человек импульсивно выбирает овощечистку, стиральный порошок и трусы и автоматически доверяет своей интуиции, когда ему достается очевидная рука при игре в покер. Но это именно те виды эмоциональных решений, которым рациональный анализ пойдет только на пользу.


Новые проблемы также требуют размышлений. Перед тем как доверить загадку эмоциональному мозгу, перед тем как позволить вашим инстинктам сделать крупную ставку при игре в покер или запустить ракету в подозрительную точку на экране радара, задайте себе вопрос: как ваш прошлый опыт помогает вам решать эту конкретную проблему? Играли ли вы уже с похожими руками раньше? Видели ли раньше такие точки? Эти чувства коренятся в вашем опыте — или это просто необдуманные порывы?

Если проблема действительно беспрецедентна — как в случае полного отказа гидравлической системы у «Боинга-737**, — эмоциям вас не спасти. Остановитесь, подумайте и позвольте вашей рабочей памяти взяться за дело. Единственный выход из уникальных неприятностей — найти творческое решение, как сделал это Эл Хейнс, осознав, что не может управлять самолетом обычным способом, но что самолет слушается упорных рычагов. Для таких озарений требуются хорошо приспосабливающиеся нейроны в префронтальной коре.

Однако это не означает, что наш эмоциональный мозг не имеет к этому совсем никакого отношения. Ученый Марк Юнг-Биман, изучающий нейробиологию интуиции, показал, что люди, находящиеся в хорошем настроении, гораздо лучше решают требующие интуиции сложные задачи, чем те, кто раздражен или расстроен. (Веселые люди решают на 20 % больше словарных головоломок, чем грустные.) Он высказывает предположение, что причина этого состоит в том, что области мозга, ответственные за верховный контроль, такие как префронтальная кора и передняя поясничная кора (ППК), не так заняты управлением эмоциональной жизнью человека. Другими словами, они не переживают из-за того, почему вы невеселы, а значит, могут спокойно решать поставленную перед ними задачу. В результате рациональный мозг может сосредоточиться на том, что необходимо, а именно — на поиске решения для беспрецедентной ситуации, в которой вы оказались.

Научитесь использовать неуверенность. Сложные проблемы редко имеют простые решения. Не существует единственного способа выиграть с какой-то конкретной покерной рукой, и нет гарантированного способа заработать деньги на фондовой бирже. Делая вид, будто загадка разгадана, мы рискуем попасть в опасную ловушку уверенности: мы так уверены в своей правоте, что не обращаем внимания на все те факты, которые противоречат сделанному выводу. Мы не замечаем, что египетские танки рядом с границей не просто участвуют в тренировочном учении. Конечно, не всегда есть время для длительных когнитивных дебатов. Когда к нам летит иракская ракета или со всех ног несется опекающий лайнбекер, действовать нужно незамедлительно. Но, если это возможно, необходимо по возможности растянуть процесс принятия решений и хорошенько обдумать спор, происходящий в нашей голове. Плохие решения принимаются тогда, когда эти ментальные дебаты резко обрываются, когда нейронный спор насильственно заканчивают с помощью искусственного согласия.

Существуют два простых способа сделать так, чтобы ложная уверенность никогда не влияла на наше мнение. Во-пер-вых, всегда учитывать конкурирующие гипотезы. Заставляя себя смотреть на факты через другую, возможно, неудобную линзу, часто обнаруживаешь, что наши убеждения основаны на довольно шатком фундаменте. К примеру, когда Майкл Бингер убежден в том, что другой игрок блефует, он пытается подумать о том, как бы этот игрок вел себя, если бы не блефовал. Он выступает в роли собственного адвоката дьявола.

Во-вторых, нужно постоянно напоминать себе о том, чего мы не знаем. Даже лучшие модели и теории могут быть сметены совершенно непредсказуемыми событиями. Игроки в покер называют это «бэдбит», и у каждого игрока есть истории о руках, которые он проиграл, потому что получил ту единственную карту, которой не ожидал. «Одна из вещей, которым я научился из подсчета карт в блэк-джек, — говорит Бингер, — это то, что, даже когда у тебя есть сильное преимущество, а подсчет карт определенно таким является, это превосходство все равно очень невелико. Так что нельзя становиться слишком самоуверенным». Забывая, что в наших знаниях есть белые пятна, что у нас нет никакого представления о том, какие карты у других игроков и как они себя поведут, мы рискуем нарваться на неприятный сюрприз. Колин Пауэлл совершил ряд ошибок во время подготовки к войне в Ираке, однако его совет сотрудникам разведки был крайне мудрым с психологической точки зрения. «Расскажите мне, что вы знаете, — сказал он своим советникам, — затем расскажите, чего вы не знаете, и только после этого вы можете мне сказать, что вы думаете. Никогда не смешивайте эти три области».


Вы знаете больше, чем вы знаете. Один из бессмертных парадоксов человеческого мозга состоит в том, что он сам себя не очень хорошо знает. Сознательный мозг несведущ о своих собственных основах и слеп ко всей нервной деятельности, происходящей за пределами префронтальной коры. Вот почему у людей есть эмоции: это мудрость бессознательного, внутренние представления обо всей той информации, которую мы обрабатываем, но не воспринимаем.

На протяжении большей части истории человечества значение эмоций недооценивалось, потому что их было так сложно анализировать — у них не было причин, оправданий или объяснений. (Как предупреждал Ницше, хуже всего мы часто знаем то, что находится к нам ближе всего.) Но теперь благодаря инструментам современной нейробиологии мы смогли увидеть, что у эмоций есть своя собственная логика. Колебания дофамина помогают следить за реальностью, предупреждая нас обо всех неявных шаблонах, которые мы не в состоянии сознательно обнаружить. Различные эмоциональные области оценивают различные стороны мира, например, островок Рейля учитывает стоимость предмета (если мы не платим с помощью кредитной карты), а ПрЯдр автоматически определяет, какие чувства в нас вызывает определенная марка клубничного джема. ППК следит за удивлением, а мозжечковая миндалина помогает обратить внимание на точку на радаре, которая кажется неправильной.

Эмоциональный мозг особенно полезен, когда мы принимаем сложные решения. Его огромная вычислительная мощность — способность одновременно обрабатывать миллионы единиц информации — гарантирует, что при оценке разных вариантов вы сможете проанализировать все релевантные данные. Загадки расчленяются на легкие в обращении порции, которые затем переводятся в практичные чувства.

Причина, по которой эти эмоции так разумны, состоит в том, что они смогли превратить ошибки в учебные пособия. Мы постоянно извлекаем пользу из опыта, даже если не знаем об этой пользе на сознательном уровне. Неважно, в какой области знаний мы специализируемся — по нардам или Ближнему Востоку, гольфу или программированию, — мозг всегда учится одним и тем же способом, накапливая мудрость через ошибки.

Этот кропотливый процесс нельзя сократить: чтобы стать экспертом, требуются время и практика. Но, как только вы приобрели определенный опыт в какой-то области, — как только вы совершили необходимые ошибки, — важно начать доверять своим эмоциям, принимая решения в этой области. В конце концов, именно чувства, а не префронтальная кора, овладевают мудростью опыта. Эти едва различимые эмоции, велящие вам сбить точку на радаре, поставить все деньги на пару королей или сделать передачу Трою Брауну, суть следствие того, что мозг научился разгадывать ситуацию. Он может анализировать окружающий мир в практических терминах, так что вы понимаете, что нужно сделать. Чрезмерно анализируя эти экспертные решения, вы становитесь похожи на оперную звезду, которая не может петь.

И тем не менее это не означает, что эмоциональному мозгу нужно верить всегда. Иногда он бывает импульсивен и близорук. Иногда он может быть немного слишком чувствительным к шаблонам, и именно поэтому люди теряют так много денег на игровых автоматах. Однако всегда стоит принимать свои эмоции во внимание, думать о том, почему вы чувствуете то, что чувствуете. Другими словами, ведите себя как программный директор на телевидении, внимательно анализирующий реакции фокус-группы. Даже если вы решили проигнорировать свои эмоции, они все равно остаются ценным источником информации.


Думайте о своих мыслях. Если вы собираетесь почерпнуть из этой книги только одну мысль, берите эту: когда бы вы ни принимали решение, отдавайте себе отчет в том, какое решение вы принимаете и какого мыслительного процесса оно требует. Неважно, выбираете ли вы между ресиверами или политическими кандидатами. Вы можете играть в покер или оценивать результаты телевизионной фокус-группы. Лучший способ убедиться в том, что вы должным образом используете свой мозг, — понаблюдать за ним за работой, прислушаться к спору, происходящему у вас в голове.

Почему думать о своих мыслях так важно? Во-первых, это помогает нам не совершать глупых ошибок. Вы не сможете избежать отвращения к потере, если не будете знать, что мозг относится к потерям и к выигрышам по-разному. И вы, возможно, потратите слишком много времени, раздумывая над покупкой дома, если не будете знать, что такая стратегия приведет к приобретению неподходящей недвижимости. Разум полон недостатков, но их можно перехитрить. Порежьте свои кредитные карты ножницами и вложите пенсионные сбережения в дешевый индексный фонд. Не позволяйте себе уделять слишком много внимания снимкам, полученным с помощью МРТ, и помните, что оценивать вино нужно до того, как вы узнали его цену. Секретного рецепта для принятия решений не существует. Есть только бдительность и желание избежать тех ошибок, которых можно избежать.

Конечно, даже наиболее внимательные и знающие свои недостатки и сильные стороны люди все равно будут совершать ошибки. Том Брэди после великолепной игры в сезоне 2008 года плохо выступил на Суперкубке. Майкл Бингер после долгого и успешного дня, проведенного за игрой в покер, всегда в результате сожалеет об одной из своих ставок. Наиболее точные в прогнозах политические обозреватели из исследования Тетлока все равно сделали множество неточных предсказаний. Но те люди, которые принимают лучшие решения, не впадают в отчаяние. Вместо этого они учатся на своих ошибках и полны решимости извлечь полезный опыт из того, что пошло не так. Они думают о том, что могли бы сделать по-другому, чтобы в следующий раз их нейроны знали, что делать. Это наиболее поразительная особенность человеческого мозга: он способен к самосовершенствованию. Завтра мы сможем принять решение лучше, чем сегодня.

Заключение


Существуют определенные статистические данные, которые, кажется, никогда не изменятся: количество подростков, бросающих школу, процент браков, заканчивающихся разводом, степень распространения налоговых мошенничеств. К этой категории относилась и доля авиакатастроф, произошедших по вине пилотов. Несмотря на большой список авиационных реформ от введения обязательных перерывов для пилотов до увеличения количества учебных часов, этот показатель оставался неизменным с 1940 по 1990 год, постоянно составляя 65 %. Тип самолета и его маршрут значения не имели. Жестокая реальность не менялась: большинство смертей в результате авиакатастрофы происходило из-за на плохих решений, принятых в кабине пилота.

Но затем, с начала 1990-х годов, доля аварий, произошедших из-за ошибки пилота, начала стремительно падать. Согласно самой последней статистике, ошибки летного состава вызвали менее 30 % от всех авиакатастроф, а количество аварий, к которым привели плохие решения, снизилось на 71 %. В результате летать стало крайне безопасно. Согласно данным Национального комитета безопасности перевозок, коэффициент смертности при полете на коммерческом самолете составляет 0,04 на 100 000 000 пассажиромиль, что делает этот вид путешествия безоговорочно самым неопасным. (В автовождении коэффициент смертности равен о,86.) С 2001 года ошибка пилота стала причиной только одного фатального крушения лайнера в США, хотя более 30 000 самолетов взлетают в воздух каждый день. Наиболее опасная часть авиапутешествия — поездка в аэропорт.

Что же послужило причиной такого резкого уменьшения ошибок пилотов? Первым фактором стал ввод в эксплуатацию в середине 1980-х реалистичных летных тренажеров. Впервые пилоты могли практиковаться в принятии решений. Они могли отточить свои реакции на неожиданное попадание в нисходящий поток воздуха во время грозы и потренироваться сажать самолет лишь на одном двигателе. Они могли понять, на что будут похожи полет без закрылков и посадка на покрытую льдом посадочную полосу. И все это они могли сделать, не поднимаясь в воздух.

Эти тренажеры произвели революцию в подготовке пилотов. «Раньше пилотов учили с помощью доски и мела», — говорит Джефф Робертс, руководитель отделения подготовки гражданских пилотов в компании САЕ, крупнейшем производителе летных тренажеров. До того как пилоты попадали в самолет, их заставляли прослушать множество лекций в аудитории. Они обучались всем базовым навыкам управления самолетом, находясь на земле. Их также учили, как вести себя при самых неблагоприятных сценариях. Что вы должны сделать, если не удастся выпустить шасси? Или если в самолет попадет молния? «Недостаток этого подхода, — говорит Робертс, — состоит в том, что все очень абстрактно. У пилота есть весь этот объем знаний, но он его никогда раньше не применял».

Преимущество летного тренажера в том, что он позволяет пилотам усвоить полученные ими новые знания. Вместо того чтобы запоминать уроки, пилот может тренировать свой эмоциональный мозг, подготавливая отделы коры, которые и будут принимать решения во время полета. В результате пилоты, столкнувшись с возможной катастрофой во время настоящего полета, например с пожаром в двигателе над Токио, уже знают, что делать. Они не тратят ценные секунды на то, чтобы вспомнить, что они выучили в классе. «Самолет летит со скоростью 400 миль в час, — говорит Робертс. — Редко удается найти время, чтобы подумать о том, что говорил по этому поводу ваш инструктор. Нужно немедленно принять правильное решение».

Эффективность летных тренажеров также проявляется в том, что с ними мозг пилотов учится на собственном опыте. После того как пилоты заканчивают «полет», они должны пройти его обстоятельный разбор. Инструктор тщательно изучает все их решения, чтобы они подумали, почему конкретно они решили набрать высоту после пожара в двигателе или приземлиться во время грозы с градом. «Мы хотим, чтобы пилоты делали ошибки на тренажерах, — говорит Робертс. — Цель — учиться на ошибках, когда они не фатальны, так что, когда нечто похожее произойдет на самом деле, вы сможете принять правильное решение». Этот подход нацелен на дофаминовую систему, которая улучшается при анализе своих ошибок. В результате пилоты развивают точный набор полетных инстинктов. Их мозги подготовлены заранее.

Есть еще один важный фактор, повлиявший на резкое сокращение ошибок пилотов: создание стратегии принятия решений, известной как Cockpit Resource Management (CRM, взаимодействие членов летного экипажа). Первые зачатки CRM появились в результате большого исследования ошибок пилотов, проведенного НАСА в 1970-х годах. Сделанный тогда вывод состоял в том, что множество ошибок, совершенных в кабине пилота, было хотя бы отчасти результатом «богоподобной уверенности» командира корабля. Если бы он посоветовался с другими членами экипажа или подумал об альтернативах, некоторых плохих решений можно было бы избежать. В результате целью CRM стало создание такой обстановки, в которой люди могли бы свободно делиться разными точками зрения.

К сожалению, для того чтобы авиакомпании решились ввести CRM, должно было произойти трагическое крушение зимой 1978 года. Переполненный самолет ДС-8 летел в Портленд, штат Орегон рейсом 173 компании «Юнайтед Эйрлайнс». За десять миль до посадочной полосы пилот выпустил шасси. Он заметил, что два световых индикатора шасси так и не включились, что могло свидетельствовать о том, что передние колеса не опущены должным образом. Самолет кружил над аэропортом, пока команда расследовала происшедшее. В приборную доску были вставлены новые лампочки. Компьютеры, отвечающие за автопилот, были перезагружены. Блок плавких предохранителей был дважды проверен. Но световые индикаторы шасси все равно не зажигались.

Самолет кружил над аэропортом так долго, что у него стало заканчиваться топливо. К сожалению, пилот был слишком занят шасси, чтобы заметить это. Он даже проигнорировал предупреждение бортинженера об уровнях топлива. (Один из следователей позже охарактеризовал капитана как «заносчивого сукиного сына».) К тому моменту, когда пилот посмотрел на индикатор уровня топлива, двигатели уже начали останавливаться. Было слишком поздно спасать самолет. ДС-8 совершил аварийную посадку в малонаселенном пригороде Портленда, в результате которой десять человек, находившихся на борту, погибли, а двадцать четыре получили серьезные травмы. Расследовавшие аварию специалисты позже сделали вывод, что с шасси никаких проблем не было. Колеса были опущены правильно, проблема заключалась в неисправной электросхеме.

После этого крушения компания «Юнайтед Эйрлайнс» заставила всех своих сотрудников пройти курс обучения CRM. Командир корабля больше не являлся диктатором. Вместо этого от членов летного экипажа ожидались совместная работа и постоянное общение друг с другом. Все были ответственны за выявление ошибок. Если топливо было на исходе, в обязанности бортинженера входило убедиться, что пилот осознает серьезность ситуации. Если второй пилот был убежден, что командир корабля принимает плохое решение, он был обязан с ним спорить. Управлять самолетом — крайне сложная задача, и важно использовать все возможные ресурсы. Лучшие решения возникают тогда, когда ситуация рассматривается с множеств? разных точек зрения. Мудрость толпы полезна и в кабине пилота.

Помните рейс 232 компании «Юнайтед Эйрлайнс», у которого полностью отказала гидравлика? После аварийной посадки все пилоты говорили, что CRM помогла им долететь до посадочной полосы. «На протяжении большей части моей карьеры наша работа основывалась на том представлении, что командир — авторитет на самолете, — говорит Эл Хейнс, командир рейса 232. — И из-за этого мы потеряли несколько самолетов. Иногда командир оказывался не так умен, как мы думали». Хейнс спокойно признается, что в тот день он не смог бы спасти самолет в одиночку. «Там, в пилотской кабине, у нас на всех было 103 года опыта полетов, когда мы пытались посадить этот самолет на землю. Если бы я не использовал CRM, если бы мы не объединили наши усилия, мы бы точно не справились».

В последние годы CRM вышла за пределы кабины пилота. Многие больницы поняли, что та же методика принятия решений, которая не дает пилоту совершить ошибку, может предотвратить ненужные ошибки во время операции. Рассмотрим опыт Медицинского центра Небраски, который начал обучать свои хирургические бригады CRM в 2005 году. (В настоящее время более тысячи сотрудников больницы прошли это обучение.) Лозунг программы CRM — «Заметь, скажи, исправь»; всем членам хирургических бригад настоятельно рекомендуется свободно высказывать свои опасения проводящему операцию хирургу. Кроме того, члены команд собираются на последующие разборы полетов, в ходе которых все участники операции должны делиться своими соображениями. Какие ошибки были допущены? И как в следующий раз их можно избежать?

Результаты, полученные в Медицинском центре Небраски, впечатляют. Исследование, проведенное в 2007 году, показало, что после менее чем полугода тренировок CRM доля сотрудников, которые «не стеснялись подвергать сомнению решения вышестоящих», выросла с 29 % до 86 %. Что еще важнее, выросшая готовность указывать на возможные оплошности привела к значительному снижению врачебных ошибок. До проведения тренировок CRM лишь около 21 % всех операций на сердце и кардиокатетеризаций классифицировались как «случаи без особых происшествий», что означало, что все прошло как надо. Однако после тренировок CRM число операций «без особых происшествий» выросло до 62 %.

Причина такой эффективности CRM в том, что эта система заставляет экипаж корабля и операционные бригады думать совместно. Она отпугивает уверенность и поощряет споры. В этом смысле CRM создает идеальную атмосферу для принятия хороших решений, в которой все свободно делятся своими мнениями. На факты смотрят с различных точек зрения, и любые версии принимаются на рассмотрение. Такой процесс не только предупреждает ошибки, но и приводит к неожиданным догадкам.


В кабине пилота современного самолета человека повсюду окружают компьютеры. Прямо над лобовым стеклом находятся терминалы автопилота, которые могут вести самолет по нужному курсу без всякого участия пилота. Прямо перед упорными рычагами расположен экран, на котором отображается информация о состоянии самолета — от уровня топлива до гидравлического давления. Рядом находится компьютер, который следит за траекторией полета и записывает местоположение и скорость самолета. Кроме того, есть панель GPS, экран, на котором отображаются изменения погоды, и монитор радиолокатора. Сидя в кресле командира корабля, сразу понимаешь, почему ее называют стеклянной кабиной: куда бы вы ни посмотрели, повсюду видите экраны и цифровые выходные устройства бортовых компьютеров.

Эти компьютеры похожи на эмоциональный мозг самолета. Они обрабатывают колоссальный объем информации и переводят эту информацию в такую форму, которую может быстро понять пилот. Компьютеры дополняют друг друга, так что у каждого самолета на самом деле несколько систем автопилота, работающих на разных компьютерах и написанных на разных языках программирования. Такое многообразие помогает избежать ошибок, каждая система постоянно проверяет себя на соответствие другим системам.

Эти компьютеры настолько надежны, что могут выполнять множество задач вообще без участия пилота. Если, к примеру, автопилот чувствует сильный встречный ветер, он сразу же увеличит тягу, чтобы сохранить скорость. Давление в салоне самолета плавно меняется, чтобы соответствовать высоте полета. Если пилот ведет самолет слишком близко от другого самолета, бортовые компьютеры издают громкие предупреждающие сигналы, чтобы экипаж корабля обратил внимание на опасность, как если бы у самолета была мозжечковая миндалина.

Пилоты похожи на префронтальную кору самолета. Их задача состоит в том, чтобы наблюдать за бортовыми компьютерами, обращая особое внимание на данные, появляющиеся на экранах. Если что-то идет не так или если между компьютерами возникло разногласие, задача экипажа корабля — разрешить проблему. Пилоты должны немедленно вмешаться и, если необходимо, взять на себя управление самолетом. Пилоты также должны устанавливать курс, наблюдать за прохождением полета и решать неизбежные проблемы, возникающие при общении с авиадиспетчерами. «Люди, не являющиеся пилотами, обычно думают, что, когда включен автопилот, пилот может просто подремать, — говорит инструктор на летном тренажере. — Но самолеты сами по себе не летают. Находясь в кабине пилота, ты никогда не можешь расслабиться. Ты всегда должен следить, чтобы все шло по плану».

Рассмотрим поучительную историю «Боинга-747», летевшего из Майами в Лондон в мае 2000 года. Посадочную полосу в Хитроу покрывал густой туман, так что пилоты решили совершить автоматизированную посадку, которая также известна как метод категории III–C. Во время первоначального снижения все три системы автопилота были включены. Однако когда самолет достиг высоты юоо футов, основная система автопилота выключилась без видимой причины. Пилоты решили продолжить использовать выбранный метод, так как «Боинги-747» спроектированы таким образом, чтобы иметь возможность совершить автоматизированную посадку даже с двумя системами автопилота. Снижение шло гладко, пока самолет не оказался в 50 футах над посадочной полосой, то есть за четыре секунды до приземления. В этот момент автопилот неожиданно наклонил нос самолета вниз, так что скорость снижения стала в четыре раза больше обычной. (Следователи позже возложат вину за произошедшее на ошибку в программе.) Пилот быстро вмешался и дернул штурвал назад, чтобы самолет не врезался в посадочную полосу носом. Посадка все равно была жесткой — самолет получил небольшие повреждения, — однако быстрая реакция экипажа предотвратила катастрофу.

Подобные случаи, к сожалению, происходят довольно часто. Даже резервные системы автопилота будут совершать ошибки. Они непременно отключатся, зависнут или направят самолет навстречу опасности. Если рядом нет пилота, чтобы исправить ошибку, отключить компьютер и поднять нос, самолет врежется в землю.

Конечно, пилоты тоже не идеальны. Иногда они не замечают, как подлетают слишком близко к другому самолету, или не могут одновременно отслеживать информацию со всех разнообразных приборов в кабине пилота. Более того, если бы пилотам пришлось полагаться только на собственные инстинкты, они бы не смогли даже пролететь через облака. (Внутреннее ухо не может определить, когда происходит поворот, что очень мешает лететь прямо без нужного оборудования или визуальных подсказок.) Кроме того, есть пилоты, которые контролируют каждую деталь полета — постоянно отключают автопилот или меняют траекторию полета. Они значительно увеличивают вероятность субъективной ошибки, действуя подобно людям, которые слишком полагаются на свою префронтальную кору.

Когда бортовые компьютеры и пилот взаимодействуют должным образом, создается идеальная модель для принятия решений. Рациональный мозг (пилот) и эмоциональный мозг (компьютеры в кабине пилота) находятся в идеальном равновесии, каждая система сосредоточена на тех областях, в которых у нее сравнительное преимущество. Причина, по которой самолеты так безопасны, хотя и пилот, и автопилот оба подвержены ошибкам, состоит в том, что обе системы постоянно работают над исправлением ошибок друг друга. Ошибки исправляются до того, как они выходят из-под контроля.

Польза такой стратегии огромна. «Авиация — практически единственная область, которая умудряется постоянно функционировать на высочайшем уровне качества продукции — так называемом «шесть-сигма», — Робертс использует модное менеджерское выражение, обозначающее процесс, который дает меньше 3,4 ошибки на 1 миллион возможностей. — Катастрофические ошибки в самолетах чрезвычайно, чрезвычайно редки. Если бы это было не так, никто бы никогда не взошел на борт. Суть в том, что авиационная индустрия должна быть идеальной, так что мы нашли способы сделать ее максимально идеальной в пределах человеческих возможностей».

Безопасность полета — доказательство наличия возможностей для улучшения. Сокращение количества ошибок, совершенных пилотом, — мощное подтверждение того, что ошибки не неизбежны, что самолеты не должны разбиваться. Как показывает современная кабина пилота, несколько простых инновационных технологий и немного самосознания могут значительно улучшить мышление людей, позволяя им использовать обе системы мозга идеальным образом. В авиационной индустрии к принятию решений отнеслись серьезно — из ошибок пилотов была создана целая наука, и результатом этого стало потрясающее улучшение качества их работы.

Первый шаг к принятию лучших решений — принять себя такими, какие мы есть, заглянуть в черный ящик человеческого мозга. Нам нужно честно оценить свои недостатки и таланты, сильные и слабые стороны. Наконец мы можем это сделать. Сегодня у нас есть инструменты, позволяющие раскрыть тайну мышления и разобраться в сложном механизме, определяющем наше поведение. Теперь нам нужно использовать это знание в деле.

Благодарности


Я решил написать книгу о принятии решений, потому что не мог выбрать хлопья для завтрака. Я бесцельно бродил по бакалейному отделу супермаркета, тщетно пытаясь сделать выбор между «Яблоком с корицей» и «Орехами с медом». Это была постыдная потеря времени, однако такое происходило со мной постоянно. В результате я решил, что с меня хватит: я пойму, что происходит в моем мозгу, когда я выбираю себе завтрак. Так что спасибо за это компании General Mills, которая делает так много разных хлопьев.

Конечно, прежде чем неожиданное озарение («Я должен написать книгу о принятии решений!») превратилось в настоящую книгу, нужно было проделать много работы. И Аманда Кук, мой редактор в Houghton Mifflin Harcourt, стала для меня еще одним подарком судьбы. Она взяла беспорядочную, запутанную и неструктурированную рукопись и сумела найти нить, связавшую все воедино. Она предлагала сюжеты, исправляла стиль и обсуждала со мной непонятные места. Она тот редактор — вдумчивый, умный и щедрый, — о котором мечтает каждый писатель. Мне очень повезло, что она была в моей команде.

Мне также помогли чрезвычайно полезные комментарии и предложения множества моих друзей. Роберт Крулвич, как обычно, учил меня рассказывать истории, а команда из Radio Lab — Джед Абумрад, Лулу Миллер и Сорен Вилер — помогла мне понять, какие истории стоит рассказать. Гарет Кук редактировал отрывки из этой книги для рубрики «Идеи» газеты Boston Globe. Лора Макнил и Адам Блай позволили мне исследовать поле нейробиологии в журнале Seed. Дэвид Пук посвятил меня в основы нравственной философии, а Тед Триммер удостоверился, что я все правильно понимаю про авиацию.

Я также бесконечно благодарен всем ученым, которые нашли время поговорить с любопытным писателем. Я задавал им кучу наивных вопросов и постоянно ошибался в названиях того или иного участка мозга, и тем не менее все они без исключения проявляли понимание, долготерпение и готовность помочь. В тех ошибках, которые все же остались в книге, виноват исключительно я сам. Такие люди, как Энн Кляйнстайвер, Эл Хейнс, Херб Штейн, Ральф Хименес, Фелис Белман, Майк Прайд и Майкл Бингер, позволили мне рассказать на этих страницах истории из их жизни. Это было для меня большой честью.

Я, наверное, никогда не стал бы писателем, если бы мой великолепный агент Эмма Перри не обнаружила статью, которую я написал много лет назад для Seed, и не убедила меня, что это может стать невероятной книгой под названием «Пруст был нейробиологом» («Proust Was a Neuroscientist»). Она виртуозно решает проблемы и буквально фонтанирует хорошими идеями. Я очень благодарен ей и всем остальным из агентства Fletcher and Parry, особенно Кристи Флетчер и Мелиссе Шиншилло. Я получил большое удовольствие от работы с Ником Дэвисом, моим редактором в Canongate Books. Он сумел объяснить мне правила игры в крикет, а это заслуга, достойная высочайшей награды. Трейси Рой, лучший литературный редактор в мире, спасла меня от постыдного количества ошибок и неудачных фраз.

А теперь о моей семье. Моя сестра Рахиль не только потрясающая танцовщица — она также давала мне отличные советы при работе над рукописью; а мой брат Эли помог мне придумать реальные последствия упомянутых в ней научных теорий (а также постоянно снабжал меня разнообразной музыкой). Даже моя бабушка Луиза высказала полезные замечания по поводу этого текста. Мой отец был внимательным слушателем и источником любопытных фактов и статей, которые он присылал мне каждый день. Моя мать была моим самым главным читателем — я не знаю, как ей удается найти время для чтения моих первых черновиков, но не могу представить себе, как писать без ее отзывов.

Моя подруга Сара Лейбовиц прочла эту книгу десятки раз (я не преувеличиваю), во всех видах и черновиках. Без ее проницательной критики, жизнерадостной поддержки и любви этой книги просто не было бы. К тому времени, когда вы прочтете эти строки, Сара станет моей женой, и это, без сомнения, лучшее решение в моей жизни.

Библиография


Abbot, L. F. Balancing Homeostasis and Learning in Neural Circuits. Zoology 106 (2003): 365—71.

Achen, Christopher, and Larry Bartels. It Feels Like We're Thinking: The Rationalizing Voter and Electoral Democracy. Working paper, http://www.princeton.edu/~/bartels/thinking.pdf.

Adams, Barbara, and Bita Moghaddam. Corticolimhic Dopamine Neurotransmission Is Temporally Dissociated from the Cognitive and Locomotor Effects of Phencyclidine. Journal of Neuroscience 18 (1998): 5545—54. Adolphs, R., D. Tranel, M. Koenigs, and A. Damasio. Preferring One Taste Over Another Without Recognizing Either. Nature Neuroscience 8 (2005): 860—61.

Alvarez, A. The Biggest Game m Town. San Francisco: First Chronicle, 1983. Anderson, S. W, Antoine Bechara, Hanna Damasio, Daniel Tranel, and Antonio R. Damasio. Impairment of Social and Moral Behavior Related to Early Damage m Human Prefrontal Cortex. Nature Neuroscience 2 (1999): 103237.

Ariely, Dan. Predictably Irrational. New York: Harper, 2008.

Ariely, Dan, George Lowenstein, and Drazen Prelec. Coherent Arbitrariness: Stable Demand Curves without Stable Preferences. Quarterly Journal of Economics 118 (February 2003): 73—105. Tom Sawyer and the Construction of Value. Journal of Economic Behavior and Organization 60 (2006): 1—10.

Ausubel, Lawrence. Adverse Selection in the Credit Card Market. Working paper, Department of Economics, University of Maryland, June 17, 1999. Baker, Susan, et al. Pilot Error m Air Carrier Mishaps: Longitudinal Trends Among #8 Reports, 198}—2002. Aviation, Space and Environmental Medicine, January 2008.

Bar-Joseph, Uri. The Watchman Fell Asleep. New York: SUNY Press, 2005. Bar-Joseph, Uri, and Arie Kruglanski. Intelligence Failure and Need for Cognitive Closure: On the Psychology of the Yom Kippur Surprise. Political Psychology 24 (2003): 75–99.

Bayer, H. М., and P Glimcher. Midhrain Dopamine Neurons Encode a Quantitative Reward Prediction Error Signal. Neuron 47 (2005): 129—41. Bechara, Antoine, Hanna Damasio, Daniel Tranel, and Antonio R. Damasio. Deciding Advantageously Before Knowing the Advantageous Strategy. Science 275: 1293—96. The Iowa Gambling Task and the Somatic Marker Hypothesis. Trends in Cognitive Science 9 (2005): 159—62.

Beilock, S. L., and Т. H. Carr. On the Fragility of Skilled Performance: What Governs Choking under Pressure? Journal of Experimental Psychology: General 130 (2001): 701—25.

Beilock, S. L., Т. H. Carr, C. MacMahon, and J. L. Starkes. When Paying Attention Becomes Counterproductive: Impact of Divided versus Skill-Focused Attention on Novice and Experienced Performance of Sensorimotor Skills. Journal of Experimental Psychology: Applied 8 (2002): 6—16. Benartzi, Shlomo, and Richard Thaler. Myopic Loss Aversion and the Equity Premium Puzzle. Quarterly Journal of Economics 110 (1995): 73–92. Save More Tomorrow: Using Behavioral Economics to Increase Employee Saving. Journal of Political Economy 112 (2004): 164—87.

Bennett, Drake. When Shove Comes to Push. Boston Globe, March 2, 2008.

Berlin, Isaiah. The Proper Study of Mankind. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2000. The Crooked Timber of Humanity. Princeton: Princeton University Press, 1998.

Berthoz, S., J. Grezes, J. L. Armony, R. E. Passingham, and R. J. Dolan. Affective Response to One's Own Moral Violations». Neuroimage 31 (2006): 945—50.

Betsch, Tilmann, Martina Kaufmann, Frank Lindow, Henning Plessner, and Katja Hoffmann. Different Principles of Information Integration in Implicit and Explicit Attitude Formation. European Journal of Social Psychology 36 (2006): 887–905.

Black, Ian, and Benny Morris. Israel's Secret Wars: A History of Israel's Intelligence Services. New York: Grove, 1992.

Blair, James, Derek Mitchell, and Karina Blair. The Psychopath: Emotion and the Brain. New York: Wiley, 2005.

Blakeslee, Sandra. Cells That Read Minds. New York Times, January 10,

2006.

Blum, Deborah. Love at Goon Park. New York: Perseus, 2002.

Bradt, Steve. Brain Takes Itself On over Immediate vs. Delayed Gratification. Harvard University Gazette. October 21, 2004, http://www.hn0.harvard.edu/gazette/2004/10.21/07-brainbattle.html.

Brock, Т. C., and J. C. Balloun. Behavioral Receptivity to Dissonant Information. Journal of Personality and Social Psychology 6 (1967): 413—28. Bronson, Po. How Not to Talk to Your Kids. New York magazine, February 12, 2007.

Brooks, Rick, and Ruth Simon. Subprime Debacle Traps Even Very Credit-Worthy. Wall Street Journal, December 3, 2007.

Brosnan, Sarah, and Frans de Waal. Monkeys Reject Unequal Pay. Nature 425 (2003): 297—99.

Buschman, Timothy J., and Earl K. Miller. Top-Down versus Bottom-Up Control of Attention in the Prefrontal and Posterior Parietal Cortices. Science 315 (2007): i860—62.

Camerer, Colin, and Ernst Fehr. When Does Economic Man Dominate Social Behaviort Science 311 (2006): 47–52.

Carter, C. Sue. The Chemistry of Child Neglect. Proceedings of the National Academy of Sciences 102 (2005): 18247—48.

Chiu, P H., Terry Lohrenz, and P. Read Montague. Smokers’ Brains Compute, but Ignore, a Fictive Error Signal m a Sequential Investment Task. Nature Neuroscience 11 (2008): 514—20.

Chugani, H., Michael Behen, Otto Muzik, Csaba JuHasz, Ferenc Nagy, and Diane C. Chugani. Local Bram Functional Activity Following Early Deprivation: A Study of Postinstitutionahzed Romanian Orphans. Neuroimage 14 (2001): 1290–1301.

Cimpian, Andrei, Holly-Marie Arce, Ellen Markman, and Carl Dweck. Subtle Linguistic Cues Affect Children’s Motivation. Psychological Science 18 (2007): 314—16.

Cohen, Jonathan. The Vulcanization of the Human Bram: A Neural Perspective on Interactions between Cognition and Emotion. Journal of Economic Perspectives 19 (2005): 3—24.

Cohen, Jonathan, Todd Braver, and Joshua Brown. Computational Perspectives on Dopamine Function in Prefrontal Cortex. Current Opinion in Neurobiology 12 (2002): 223—29.

Cohen, Michael, et al. Reinforcement Learning Signals Predict Future Decisions. Journal of Neuroscience 27 (2007): 371—78.

Colom, Roberto, Carmen Flores-Mendoza, M. Angeles Quiroga, and Jesus Privado. Working Memory Is (Almost) Perfectly Predicted by G. Intelligence 32 (2004): 277—96.

Cooper, Marc. Sit and Spin. Atlantic Monthly, December 2005. Damasio, Antonio. Descartes’ Error. New York: Penguin, 1995.

Damasio, Antonio, et al. Subcortical and Cortical Bram Activity during the Feeling of Self-generated Emotions. Nature Neuroscience 3 (2000): 1049—56. Dapretto, М., et al. Understanding Emotions m Others: Mirror Neuron Dysfunction in Children with Autism Spectrum Disorders. Nature Neuroscience 9 (2006): 28–31.

Darwin, Charles. The Expression of the Emotions m Man and Animals. New York: Oxford University Press, 1998. First published in London by John Murray, 1872.

Davidson, Janet, and Robert Sternberg, eds. The Psychology of Problem Solving. New York: Cambridge University Press, 2003.

Dayan, Peter, and L. F. Abbot. Theoretical Neuroscience. Cambridge: MIT Press, 2001.

Dayan, Peter, S. Kakade, and P R. Montague. Learning and Selective Attention. Nature Neuroscience 3 (2000): 1218—23.

Deeley, Quinton, et al. Facial Emotion Processing m Criminal Psychopathy. British Journal of Psychiatry 189 (2006): 533—39. de Martino, Benedetto, Dharshan Kumaran, Ben Seymour, and Raymond J. Dolan. Frames, Biases and Rational Decision-Making m the Human Bram. Science 313 (2006): 684—87.

Deyo, Richard, A. Nachemson, and S. K. Mirza. Spmal-Fusion Surgery: The Case for Restraint. New England Journal of Medicine 350

(2004): 722—26.

Dijksterhuis, Ap. Breakthrough Ideas. Harvard Business Review, February

2007.

Dijksterhuis, Ap, Rick B. van Baaren, Karin C. A. Bongers, Maarten Bos, Matthijs L. van Leeuwen, and Andries van der Leij. The Rational Unconscious: Conscious Thought versus Unconscious Thought m Complex Consumer Choice. Working paper.

Dijksterhuis, Ap, Maarten Bos, Loran Nordgren, and Rick van Baaren. On Making the Right Choice: The Dehberation-Without-Attention Effect. Science 311 (2006): 1005—07.

Dijksterhuis, Ap, and Ad van Knippenberg. The Relation Between Perception and Behavior, or How to Win a Game of Trivial Pursuit. Journal of Personality and Social Psychology 74 (1998): 865—77.

Dijksterhuis, Ap, and Loran Nordgren. A Theory of Unconscious Thought. Working paper.

Dijksterhuis, Ap, and Zeger van Olden. On the Benefits of Thinking Unconsciously: Unconscious Thought Can Increase Post-Choice Satisfaction. Journal of Experimental Social Psychology 42 (2006): 627—31.

Dolan, Ray, et al. Dopaminergic Modulation of Impaired Cognitive Activation in the Anterior Cingulate in Schizophrenia. Nature 378 (1995): 180—8