загрузка...
Перескочить к меню

Гарри Поттер и Лик Змеи (fb2)

Книга 230799 устарела и заменена на исправленную

- Гарри Поттер и Лик Змеи 359K (скачать fb2) - Виктор Зенович Телегин

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Виктор Телегин, Джоан К. Роулинг

ГАРРИ ПОТТЕР И ЛИК ЗМЕИ

Роман

И жало мудрыя змеи…

Пушкин.

Глава первая

-Мама, папа опять наблевал, - сообщил зеленоглазый мальчик и, громко хлопнув дверью, выскочил на улицу.

Рыжеволосая женщина вздохнула, потянулась за пультом, выключила телевизор.

Пару минут посидела в прострации, таращась в стену, затем направилась к лестнице.

Мужчина в одних трусах лежал на ковре лицом в собственной блевотине. Пустая бутылка из-под виски ‘Маджико’ валялась рядом с его бессильной рукой. Кругом витал кисло-спиртовой запах.

-Гарри, - строго и устало сказала Джинни. - Гарри Поттер.

Мужчина отозвался нечленораздельным мычанием.

-ГАРРИ!

-Ыыы. Какого?

-Сколько можно? Сколько можно пить?

Рот Джинни некрасиво искривился, в глазах сверкнули слезы.

-Сколько можно пить? Сколько можно торчать в баре этого Флетчера?

Гарри, похоже, не слышал жену, издавая звуки, подобные бормотанию обезьяны - гиббона.

-Я изнемогаю, Гарри. Ты слышишь? - истерический голос Джинни разносился по всему второму этажу. - Разве могла я подумать, что семейная жизнь с тобой превратится в этот ад? Гарри! Я разведусь с тобой. Ты слышишь, Гарри? Я разведусь.

Гарри не слышал. Мерзкая кислятина продрала ему горло и он снова блеванул.

-О, господи, - воскликнула Джинни.

Она подскочила к Гарри, перевернула его на спину.

Лицо Поттера было помятое, испачканное. На лбу горел шрам.

- Ыыыы.

Женщина сморщилась.

-Гарри.

Джинни отвесила мужу пощечину. Глаза Гарри распахнулись.

-Ты?

Поттер сел на полу. Икнул.

Джинни поспешила повторить все, что говорила бесчувственному телу. Гарри мрачно слушал.

-Я разведусь с тобой, - закончила она, словно вбив последний гвоздь в крышку гроба.

-Дай …

-Что?

-Дай виски, говорю.

-Скотина!

Джинни метнулась к Гарри, ее кулачки замелькали в воздухе, осыпая физиономию мужа отчаянными ударами. Поттер до поры до времени терпел, затем схватил жену за руки, оттолкнул. Джинни упала на пол, тут же вскочила и в остервенении бросилась на мужа.

Они дрались минут пять, затем Джинни задышала протяженно, а руки Гарри очутились у нее под свитером.

Супруги занялись любовью на испачканном блевотиной ковре.

После оргазма Гарри опрокинулся на спину, торопливо застегнул ширинку. Джинни поднялась, оправила волосы, натянула юбку, одернула свитер.

-Гарри, - голос женщины звучал неизмеримо мягче, чем пару минут назад. - Что мы творим-то? Дети в любой момент могут сюда заскочить.

Поттер не ответил, потянулся за сигаретами. Закурил, пуская к потолку затейливые колечки.

-Пойду за шваброй, - сообщила Джинни.

И улыбнулась.

-Виски захвати, - кашлянув, попросил Гарри.

Джинни вернулась с бутылкой ‘Маджико’ и шваброй.

Пока она убирала блевотину, Гарри освежал мозги алкоголем. Мир мало-помалу очистился от пелены, и Поттеру стало страшно.

До чего он докатился.

Во что он превратился.

Алкоголик, драчун, безработный, отвратительный отец, муж, друг.

‘Когда в последний раз я говорил с Роном?’ - подумал Гарри и не смог вспомнить.

Бедная Джинни. Она замучалась. Она ничего не понимает. Она ничего не знает.

Ничего не знает о Лике Змеи.

Лик Змеи виноват во всем. Не видеть его. Не слышать в голове призывное змеиное шипение. Алкоголь, бар Флетчера, проститутки, наркотики. Все - лишь бы заглушить в голове змеиный шип.

Гарри отхлебнул виски, глядя на работающую Джинни. Она потолстела: ляжки стали широкие, как у Молли Уизли. А когда-то… Гарри вспомнил ночь в Хогвартсе, когда он и Джинни одновременно потеряли невинность. Все идет, все меняется.

На лестнице послышались шаги. Показался Альбус Северус. Ничего не сказав, прошмыгнул в свою комнату.

Кажется, Джеймс жаловался, что из-за Гарри детей на улице прозвали алкошатами.

Поттеру стало стыдно.

Он с семьей поселился здесь четыре года назад. Городок маленький, наполовину заселен маглами. До Лондона тридцать километров. Все население ежедневно на машинах и электричке ездят на работу. Утомительная, скучная жизнь. Развлечения - бар Флетчера и футбол.

-Убери ногу, Гарри.

Гарри подвинулся, пропуская Джинни со шваброй.

Каникулы у детей заканчиваются. Через неделю - в Хогвартс. Альбус и Джеймс - на третий курс, Лили - на первый.

Денег нет даже на тетрадки.

Гарри потряс головой.

Какие там тетрадки? Нужна мантия для Лили, палочка, для Альбуса и Джеймса - новые шмотки. Иначе его детей и в Хогвартсе будут дразнить алкошатами.

Где раздобыть денег?

-Джинни, - кашлянул Гарри.

-Да?

-Надо бы детям к школе прикупить чего…

-Вспомнил. Вспомнил наконец-то.

Руки Джинни бессильно опустились, она села на диван, закрыв лицо. Плечи ее затряслись от рыданий.

-Ну, Джинни, - робко пробормотал Гарри, кладя руку ей на колени.

-Ты все пропил, - всхлипнула женщина. - У нас нет денег даже на собачью еду. Дети ходят в обносках. Гарри, милый.

Она вдруг кинулась ему на шею.

-Гарри, пожалуйста, не пей. Возьмись за ум. Пусть все будет, как раньше.

Ее слова пытали его почище круциатуса. Он погладил непослушные волосы жены.

-Хорошо.

Она посмотрела на него.

-Правда, Гарри? Правда?

Счастливая улыбка появилась на лице Джинни Уизли.

-Правда.

Гарри было стыдно врать, но ему хотелось видеть блестящие глаза жены.

Шрам на лбу пульсировал острой болью.

-Джинни.

Женщина отправила в рот ложку с овсянкой.

-Да, Гарри?

-Я подумал над нашим утренним разговором.

Джинни Уизли выразительно посмотрела на Джеймса, Альбуса Северуса и Лили.

-Не уверена, что уместно при детях, - негромко произнесла она, отправляя в рот кружочек колбасы, поморщилась. - Одна соя, а не колбаса.

-Уместно, - твердо сказал Гарри. - Дети уже достаточно взрослые, чтобы хоть краем уха слышать о проблемах родителей… Я в их годы уже боролся с дементорами.

-Ага, конечно, - буркнул Джеймс.

Гарри Поттер строго взглянул на сына и снова повернулся к жене.

-Джинни, я понял, где мы возьмем деньги.

-Ты устроишься на работу?

-Ну … да. Разумеется, - Гарри дотронулся до шрама на лбу. - Разумеется, я устроюсь на работу. Но сейчас нас волнует другой вопрос - где взять деньги здесь и сейчас. Не так ли?

-Так, - вздохнула Джинни.

-Директор Макгонагал сказала, у всех должны быть специальные мантии для квиддича, - сообщил Альбус Северус, блестя глазами.

-Что значит, специальные мантии? - вскинулся отец. - Они там совсем офанарели? Раньше мы играли в своих повседневных мантиях.

Альбус Северус пожал плечами с видом: ‘слышали мы эти песни динозавров’.

-Так что ты надумал, Гарри, - осведомилась Джинни, утирая аккуратный ротик салфеткой.

-Я решил занять денег у Рона.

Джеймс Поттер издал звук, напоминающий всхлипывания эльфа-домовика Добби.

-Отличная идея, папа.

-Ты правда так думаешь, сынок? - улыбнулся Гарри.

-Да, правда, - злым голосом, к которому примешалась уже изрядная доля слез, заговорил Джеймс. - Нас и так обзывают в школе нищебродами. Причем больше других изгаляется этот ублюдок Скорпиус Малфой!

-Встань и выйди из-за стола, - деревянным голосом сказал Гарри.

-Гарри! Пусть ребенок спокойно поужинает!

-Встань и выйди, - повторил Гарри, глядя на собственное отражение в чайнике. Как же он был себе противен!

Джеймс пожал плечами и, поднявшись со стула, направился к лестнице. Уже на ступеньках он обернулся и сказал:

-Ну и ладно. Все равно меня тошнит от этой бомжовой еды.

-Паразит, - пробормотал Гарри сквозь зубы.

-Мама, папа обозвал Джеймса паразитом.

-Я слышала, Лили, - злым голосом отозвалась Джинни. - Отчасти он прав. Гарри, так ты и вправду решил пойти к брату?

-Да.

Гарри потянулся за тарелкой с колбасой, но увидел, что тарелка уже пуста и убрал руку.

-Сомневаюсь, что Рон поможет нам.

-Вот и посмотрим.

-Эта Грейнджер плохо на него влияет. Он стал скупым.

Гарри взглянул на жену, улыбнулся.

-Не преувеличивай, Джинни.

-А я не преувеличиваю. После того, как человек устроился в Министерство магической экономики и ездит на ‘майбахе’, он мог бы дарить своим племянникам на Рождество что-то более серьезное, чем шоколадные лягушки.

-Хочу шоколадных лягушек, - воскликнула Лили.

-Ага, - мечтательно вздохнул Альбус Северус.

-Как бы то ни было, я уверен: Рон займет мне тысячу-другую монет, - сказал Гарри и поднялся из-за стола. - Поеду завтра утром. Спокойной ночи.

Он подошел к Лили, поцеловал в макушку, затем - Альбуса Северуса. Подмигнул Джинни.

-Жду, дорогая.

Джинни слегка покраснела.

-Я скоро, дорогой. Только помою посуду.

Глава вторая

Он взглянул на нее из-под кустистых бровей, и директор МакГонагал, как и сто тридцать лет назад, почувствовала между ног приятную истому. Правда, тогда и она, и он, были молоденькими студентами Хогвартса, естественно, факультета Гриффиндор. Она обучалась на пятом курсе, он – на шестом. Директор МакГонагал увидела взором памяти, как они в первый раз поцеловались, ночью, прямо напротив портрета Полной Дамы, и та, проснувшись, до полусмерти напугала их громким чихом. А потом, в Выручай-комнате… Морщинистые щеки директора залила краска, когда она вспомнила, как стонала, скача на юном члене, увеличенном предварительно заклятием энлардиум.

-Миневра.

Она встрепенулась.

-Да, Альбус.

-Не называй меня так, - директор напряженно огляделся. – Крожиуз Однорук.

-Да, да, Крожиус, - поспешно исправилась директор Макгонагал. – Простите меня, но мне довольно сложно.

-Я понимаю, Миневра, я понимаю, - бледные от старости глаза Альбуса Дамблдора заволокла глубокая печаль. – Но у нас нет другого выхода. Если они узнают, что я жив… О, Миневра, это будет настоящее светопреставление.

В голосе Дамблдора прозвучали прежние, иронические, нотки. Альбус улыбнулся было, но улыбка сразу погасла в переплетении волос седой бороды.

-Но расскажи мне, расскажи мне все, - взмолилась Миневра. – Как тебе удалось?

-Удалось выжить после заклятия Снегга? – поднял бровь Альбус. – Миневра, возможно, тебе тяжело будет это услышать, но ты плохо знала меня.

-Что это значит, Аль… Крожиус?

-Не один Сам-знаешь-кто создавал крестражи, Миневра.

Директор МакГонагал отпрянула, лицо ее перекосил ужас.

-Ты?! Но как это возможно.

-Спокойно, Миневра, - Дамблдор сморщился, потер виски. – Пожалуйста, спокойно. Да, после того, как Реддл стал творить свои темные дела, я понял, что одолеть его с помощью одного лишь Гарри Поттера не выйдет. Здесь нужна новая магия.

Бывший профессор Хогвартса перегнулся через стол, заглянув в полные страха и изумления глаза Миневры МакГонагал.

-И я ее создал.

Миневра издала звук, похожий на писк придавленной каблуком крысы.

-Да, Миневра, я создал симбиоз белой и черной магии. Это могучая магия, серая магия. С ее помощью мне удалось выжить. Я был в таких мирах, где не бывал ни один маг, там нет времени и пространства. Там пустота … и боль.

Лицо бывшего директора исказилось страданием.

-Лютая боль, Миневра. Невыносимая. Заклятие круциатус покажется по сравнению с ней покалываниями перьев старой подушки.

-Боже мой, Альбус, - в глазах МакГонагал появились слезы.

-Я был в полном сознании, и эта боль рвала на куски мое естество. И я не выдержал бы этой страшной пытки, если бы не знал о крестаже, оставленном мной на Земле. Здесь, в Хогвартсе. Вот он, мой крестраж.

Дамблдор протянул руку к клетке с только что сгоревшим фениксом. Взял щепотку пепла. Когда птица восстала и уселась на жердочке, в руке бывшего профессора было перо.

-С помощью феникса и серой магии мне удалось вернуть свое тело и даже сделать его таким, чтобы от меня не отворачивались девушки, унюхав вонь из моей пасти.

Миневра захлопала глазами. Дамблдор расхохотался.

-Альбус, как ты можешь шутить в такой момент?

-Шутка всегда уместна, Миневра. И я же просил тебя…

-Да-да, Крожиус, извини. Но что мы будем делать теперь? Пожиратели Смерти разбрелись по лесам. Они надеются на реванш и воскрешение Темного лорда.

Дамблдор уставился на нее, так, словно у директора вдруг выросли козьи рожки.

-Миневра, дорогая, - он кашлянул. – Они, похоже, совсем выжили из ума. «Надеются на воскрешение Темного лорда»! Да он уже воскрес!

Глава третья

Гарри прошелся по тропинке, вымощенной элитным камнем, мимо аккуратно постриженных розовых кустов и акаций. Около гаража припаркованы розовый «феррари» и черный «майбах». Тачки Гермионы и Рона… Гарри сглотнул слюну.

Остановился у двери. Под звонком – золотистая табличка. «Мистер и Миссис Уизли».

Прежде чем надавить на кнопку звонка, Гарри на мгновение замер, но этого мгновения хватило, чтобы перед глазами промелькнул Хогвартс, счастливые или встревоженные лица Рона, Гермионы, Невилла, Хагрида… И вот теперь он пришел к старым друзьям, с которыми не общался … сколько? Год? Два? Пришел, чтобы попросить в долг денег. Денег на мантии и палочки для своих детей…

Кнопка звонка глубоко вошла в ложе. В доме раздался громкий треск.

Джинни перекрестила его перед поездкой. Волшебница, маг, ПЕРЕКРЕСТИЛА его. Гарри оттолкнул жену, но затем ему стало так стыдно, так болезненно жалко эту, преждевременно состарившуюся женщину, что он заплакал.

-Кто там трезвонит? О! Гарри!

Поттер поднял глаза и увидел Гермиону. Она выглядела … по-королевски. Золотистое платье облегало округлившуюся, женственную фигурку, так не похожую на угловатость и мальчиковость ТОЙ Гермионы. Даже дома миссис Уизли предпочитала ходить в туфлях на высоком каблуке. Гарри захотелось провалиться под землю, чтобы она не видела его мешковатые, бомжового вида, штаны и лоснящуюся от грязи куртку. А главное, чтобы Гермиона не видела его одутловатого, испитого лица. Он несмело поднял глаза, взглянул на миссис Уизли. Та (как ему показалось, натянуто), улыбнулась.

-Рональд! Гарри пришел.

Сердце Поттера забилось, как пойманный в силки кролик. Сейчас он увидит Рона.

На загорелом лице мистера Уизли блеснула улыбка.

-Гарри! Сколько лет, сколько зим! Проходи.

Рон и в свои юные годы был здоровяком, но теперь еще подкачался и стал похож на чемпиона мира по бодибилдингу. На лице только что не написано несмываемыми чернилами: я успешный человек. Гарри уловил (а может, ему показалось, он очень хотел, чтобы ему показалось), некоторую брезгливость, мелькнувшую на лице Рона, когда тот увидел грязный наряд Гарри.

-Привет, Гарри, дружище.

Рон подал руку, которую Гарри несмело пожал. Рон тут же отвел руку назад и вытер ее о штанину.

«Как до крысы дотронулся», - мелькнуло в голове Гарри.

-Мальчишки, ну что же вы стоите. Прошу.

Гермиона, виляя задом («Надо же, отрастила мясцо, а вот у Джинни одни кости») прошла в гостиную.

-Присаживайтесь.

Гермиона выдвинула стул с венецианской обивкой, кинула Гарри. Тот присел на краешек, чтобы не запачкать стул.

-Я принесу чай.

-Не нужно, миссис Уизли.

-Гарри! – возмущенно всплеснула руками Гермиона. – Ну, как тебе не стыдно! Столько пережито вместе.

-Да-да, - покраснел Гарри. – Пережито немало … Гермиона.

На секунду из испитого алкоголика выглянул тот самый Гарри Поттер, знаменитый Мальчик, Который Уцелел. Но тут же спрятался в пахнущем водкой и блевотиной тряпье.

-Ну, я за чаем, а вы пока поболтайте.

Гермиона подмигнула. Как только что прежний Гарри выглянул из нового Гарри, озорная Гермиона времен учебы в Хогвартсе выглянула из этой гламурной леди. Выглянула – и спряталась.

Миссис Уизли скрылась в дверях.

Гарри почему-то было трудно взглянуть на Рона, но он пересилил себя. Рональд, похоже, исподтишка разглядывал нежданного гостя: отвернулся, слегка покраснел даже и взял со стола эспандер.

-Знаешь ли, полезно для кистей рук… Да.

Рон смутился отчего-то, положил эспандер обратно.

-Ну, как поживаешь, Гарри?

Часть первая Пушкин - Хуюшкин

Гл. 1 Ключик, отворяющий ларец жизни

Он был приговорен к своему хую, приторочен к нему, как волчья голова к седлу ивановского опричника. Вся его жизнь была подчинена одному единственному, самому сильному и неискоренимому желанию: трахаться. Он хотел трахаться сегодня, хотел трахаться завтра, хотел трахаться вчера. Он с сожалением отпускал минуту, кусочек пирога под названием “время”, если в эту минуту он не трахался. Его огромный хуй постоянно топорщил непомерно узкие панталоны, вроде бабских современных лосин; в свете его прозвали “елданосцем”. Бабы, видавшие его в неглиже, поражались волосатости елданосца, он казался им обезьяной и трахался так же дико и ненасытно, как животное.

Его звали Александр Сергеевич Пушкин. Он был великий поэт, но еще более - великий ебарь.

Да, он умел трахаться. Анна Петровна Керн, барышня из высшего света. Он давно истекал слюной при виде ее! Его член вздрагивал в панталонах, под уздечкой собиралась молофья. Он хотел эту суку! И он ее добился. На квартире Керна, ее тупоголового мужа. Они трахались несколько часов подряд. Член Пушкина содрогался раз за разом, извергая потоки молокни то на лицо Анны Петровны, то в рот, то на ее белые мягкие сиськи, то в ее широкую жопу.

-Сука ебаная, - рычал он в исступленье, оттягивая за волосы ее голову и слюнявя пальцами ее нижние губы.

-Обезьяна, - стонала она.

Он читал стихи, что-то про “чудное мгновенье”, а между тем совал ей в рот свой толстенный хуй. Усталая, Анна Петровна едва могла держать во рту эту тяжеленную штуковину, но ненасытный поэт принуждал ее. Он затрахал бы ее до смерти, если бы не воротился муж.

Не попрощавшись, обезьяна выпрыгнула в окно и огромными прыжками поскакала по заснеженной улице, на ходу напяливая панталоны.

Его хуй знавал и мужскую жопу, и жопу козы, и просто дупло старого дерева. Он не гнушался ничем, от готов был трахнуть весь мир! Иногда он представлял себя великаном, который сношает землю. О, он бы залил молофей все ее пещеры и кратеры, он оплодотворил бы ее для новой жизни! Новая жизнь! Она не давала ему покоя! Сотворить жизнь из ничего, тем самым приблизиться к богу, - вот была его мечта. Потому и поэзия - ничто, буквы, сраные буквы складываются в мелодичные стихи, равных которым нет в целом мире. Потому и жена, затраханная до умопомрачения, рождающая детей каждый год жизни с обезьяной.

Впервые он трахнулся в восемь лет. Кухарка его отца, крепостная Палаша. Она засекла его, наблюдавшим за ней в бане.

-Барин, - вскрикнула она, испугавшись. - Чо это вы?

Ее тело было подобно свежей пашне - рыхлое, готовое принять в себя семя. Глаза Палаши повело вниз. Она увидела торчащий под панталончиками хуй мальчика.

-Войди, - быстро сказала она и, схватив его за рубаху, увлекла за собой.

Мгновенно раздев Сашеньку, она припала горячим ртом к тонкому отростку с трогательными яичками, которому суждено было впоследствии прославить русскую литературу. Долго и нежно она сосала хуй мальчика, а затем улеглась на пол, раздвинув ноги. Саша увидел второй артефакт (помимо хуя), завораживающий его до конца жизни и присутствующий с ним сакрально до последнего вздоха.

-Пизды не видел? - засмеялась Палашка. - Пощупай. Это пизда.

Сашенька дрожащими руками ухватился за волосатый бугор, разделенный на две половины красноватой щелью. Он не хотел отпускать этот бугор, он был ему теперь дороже матери, отца, братьев, дороже всего на свете. Пиз - да! Он припал к пизде губами, он целовал ее, он, кажется, даже плакал.

-Ну-ка, малок, ляг-ка на меня, - позвала Палаша. - Вот так. Ну, за него-то не держись. Дай, я сама.

Подчиняясь жадным рукам кухарки, хуй Сашеньки легко проник в красноватый бугор, в щели исчезли даже его яйца.

-Во, так, - охнула Палашка. - А теперь, Сашенька, ты подвигай жопой, подвигай. Не так! Сильнее!

Сашенька задвигал тощим задом. Он не понимал, что он делает, зачем это нужно кухарке. Но вдруг Палашка издала долгий стон, а потом вскрикнула. Что-то внутри пизды начало сжимать Сашенькин хуй, точно стремясь затащить мальчика внутрь кухарки. И тогда его мозг облился горячим, там, между ног, происходило что-то настолько приятное, что мальчик закричал, не в силах сдерживать в груди все возрастающую радость.

-Ну вот, - кухарка отодвинула его, перекатилась на живот, открыв взору Сашеньки огромную, розовую от пара, жопу.

Обессиленный, Сашенька упал на залитый мыльной водой пол. Ему было легко и покойно. Он посмотрел на свой хуй. Хуй висел, как сломанная веточка. На кончике его Сашенька увидел две прозрачную капельку.

-Молофейка, - пояснила Параша, по-матерински смотрящая на него. - Из нее будут твои дети.

Сашенька дотронулся пальцем до капли, и она осталась на ногте. Где-то в ней, в этой капельке, Сашенькины дети. Где они там? Но детей не было, и Сашенька лизнул палец. Сладковато, похоже на конфету “петушок”.

-Вкусно? - спросила Параша. - Я сама люблю молофейку. Ну к, Сашеньк, подь суда.

Он подошел. Кухарка снова припала к его хую, слизывая с него остатки сашенькиных детей. Сашенька смотрел на виднеющуюся жопу Параши.

- Э, да ты снова готов, - восхитилась баба. - Гусар. Давай-ка.

Она снова опрокинулась на пол, раскинув толстые ноги.

- Парашка, я хочу … туда, - робко сказал Сашенька.

-В жопу?

Кухарка рассмеялась.

-Я - то не шибко люблю в сраку, но Пантелей любит, - призналась она, поворачиваясь к Сашеньке необъятным своим тылом.

Хуй легко проник в жопу, вылез обратно. Запахло говном.

-Хоть бы посрала сперва, - проговорила Параша.

Но Сашенька не пускал ее, - ухватившись за мясо, он яростно вдалбливал хуй в черную дыру кухарки. Запах дерьма, пота, мыла, пара, все смешалось для него в единую симфонию запаха - запаха жизни, задуманной богом. И снова между ног у него стало тепло, и, обессиленный, он упал на пол, не обращая внимания на кухарку, принявшуюся слизывать с его хуя свое дерьмо и его молофью, смотрел в потолок, абсолютно счастливый. С сегодняшнего дня перед мальчиком открылась новая жизнь, и старой жизни он больше не хотел.

Собственный хуй завораживал Сашеньку. Он мог часами разглядывать его, теребить, называть ласковыми именами. Он считал его живым существом, нет, - он считал его богом. Хуй несет в себе ключик, отворяющий ларец жизни. Момент, когда в голове вдруг сверкнет мысль “Параша!” или “жопа!” или “пизда” и хуй поднимается, - это волшебство, это чудо сродни чудесам Христовым! Сашенька дрочил, и молофья выстреливала в потолок, - жизни не терпелось выбраться наружу! Сашеньке казалось, что он овладел тайной жизни, единственный из людей, и он теперь сродни Христу.

Дочка кухарки Акулька, 13 лет от роду, отдалась Сашеньке, когда тому уже стукнуло десять. Она, так же, как ее мать, легла перед Сашенькой на пол в бане, раздвинув в стороны тощие, перепачканные в грязи и гусином дерьме, ноги.

-Только скорей, - прошептала она, - а то мамка убьет.

Сашенька вставил хуй в бледную щелку, с пучком рыжеватых волос над ней, толкнул - сильно и жадно. Акулька вскрикнула, словно ее пырнули ножом, оттолкнула Сашеньку и вскочила на ноги. Из ее пизды текло что-то красное. Кровь! Сашенька испугался, как если б в сочельник увидал черта.

-Что с тобой, Акулька?

-Ничего, - сказала Акулька, подтирая промежность старым рушником. - Больно-то как! Ты не дави так сильно, ладно?

Она вновь улеглась на пол, но Сашенькин хуй беспомощно болтался и мальчик так и не смог заставить его подняться, как ни старался.

-Дай я попробую!

Акулька взяла беспомощный пестик в рот, покатала за щеками, затем полизала яйца горячим языком. Тщетно.

-Мамка дяде Ивану всегда так делает, - сообщила она. - И у него торчит, ты б видел. Не, Сашка, ты не дядя Иван.

Эти слова запали Сашеньке в душу, он стал с интересом приглядываться к конюху Ивану - какой - такой дядя Иван, какой у него хуй, как он торчит?

Украв за обедом кусок лакричного пирога, Сашенька побежал к Акульке.

-Акулька.

-Ебли хочешь? - заговорщицки шепнула девочка.

-Нет, - отмахнулся Сашенька. - Вот пирог, Акулька. Я хочу… Хочу посмотреть, как конюх ебет твою мамку.

Девочка, похоже, была разочарована, но пирог взяла.

-Приходи в людскую, как повечеряют - сказала она и побежала по двору, наступая босыми ногами в гусиное дерьмо.

Сразу после ужина Сашенька пошел в детскую, но спать не лег. Дождавшись, пока брат и сестра засопели, он выбрался из- под одеяла.

В людской было темно и удушливо пахло щами. Сверкнули глаза.

-Чего так долго? - недовольно спросила Акулька.

-Маменька не пущала, - соврал Сашенька.

-Пойдем. Кузнец с мамкой уже пошли на сеновал.

Мальчик и девочка спрятались в углублении между пахнущим чабрецом стогом и стойлом, где мычали быки.

На сеновале еще никого не было.

- Погодь, - шепнула Акулька. - Видать еще идут, милуются по дороге.

Наконец, зашуршало, затопотало. Послышался голос кузнеца - тяжелый, как молот, и голосок кухарки, - податливый, как плохая наковальня.

-Сегодня Григорию Кузину лошадь подковал, - говорил кузнец. - Такая скотина, нет бы поставил беленькой, гнида. Жила ебаная блядь.

-А ты б ему по роже, - ласково вторила Палаша.

-Да я его, блядь, молотом бы ебанул, - басил кузнец, а сам, между тем, скинул рубашку, портки и улегся на сено. Член его был небольшой, но толстый и безвольно лежал в иссиня-черной поросли внизу живота. - Я б его раскроил, как лещину, блядь, когда б не братаны его, ебать их в подпиздник, суки, совсем життя не дают.

Кухарка молча раздевалась, разоблачая огромные вислые сиськи, пизду, поросшую лесом, складки кожи на животе, подобные горам, что на географической карте мусью Лефанра.

Хуй кузнеца стал медленно увеличиваться - он становился все больше, все толще. Вот он достиг поросшего черным мехом пупка, переступил через пупок. Боже! Хуй кузнеца был просто огромный, больше, чем хуй Гнедого, когда весной ему привели соседскую кобылу. Наконец, этот елдак перестал расти, и медленно приподнялся над животом. Еще приподнялся, еще. Вздрогнул. Все - дальше подниматься некуда. Сашенька видел в книжке пизанскую башню, так это была она.

-А ты бы мужиков собрал, да вместе их и задрали б, - говорила Палаша, присаживаясь на хуй. Сашеньке хотелось крикнуть: “Не надо, этот елдак порвет тебя на части!”. Но, к изумлению его, хуй кузнеца полностью поместился в чреве кухарки и та задвигала жопой, то вдвигая, то выталкивая елдак из себя.

-Соберешь тут, - сквозь зубы рычал кузнец. - Трусы одни, бля, говно. Ходят под этими Кузиными, как овцы, те их и в рот, и в сраку. Семен - давай корову, кузнец - подкуй кобылу, Парамон - налови карпа.

-А что барин?

-А что барин? Барин сам по себе, мужики - сами по себе. Барину ему что? Тащи оброк, да будь молчок. Говно он, барин наш.

-Тихо ты, дурак.

-Да что тихо? Не так что ль? Я б ему, дураку этому, давно б шею свернул, когда б воля была.

-Какая воля, дурак?

-Не знамо какая, хоть какая.

Кухарка слезла с елдака и встала на четвереньки. Кузнец послюнил ей дыру и вставил.

-А что барыня? - елейно кухарка.

-А что барыня? Блядь. Я бы ее, суку, раком, вот как тебя, была б воля. Засадил бы, суке, так, что пизда бы трещала. Вчера подходит ко мне: “Иван, извольте лошадь оседлать”. Как будто я - конюх. У, думаю, расфуфа ебаная, как бы воля, я б тебя оседлал. Три дни без перерыву бы трахал. Красивая, гнида.

-Я что, хуже?

-Молчи ты. В ротик бы барыне засадить… - мечтательно проговорил кузнец и вдруг вынул хуй из жопы кухарки. Елдак задрожал, исторгая на кухарку прозрачную молофью. Кузнец исторгался долго, рыча, как загнанный зверь. Молофья летела во все стороны, - на сено, вниз, на землю, но больше всего - на жопу Палаши.

-Какая ж ты скотина, кузнец, - ласково проговорила кухарка и, повернувшись, принялась слизывать остатки молофьи с елдака Ивана, на глазах уменьшающегося в размере.

-Саша! - донеслось с улицы. - Сашенька!

Гл. 2 Христос оживил Лазаря…

Это звала няня.

Сашенька кубарем с сеновала. “Ох, стервец!” - перепугано вслед Палаша.

Через двор - к няне, Арине Родионовне.

-Нянечка, я тут!

-Где ты лазишь, Сашенька? Маменька проснутся, посадят на горох.

-Я на звезды смотрел, нянечка.

В это время с сеновала - покачиваясь от усталости - кузнец с кухаркой. У кухарки едва прикрыта тряпьем пиздень. Поодаль - с видом испуганным - Акулька.

Нянечка:

-Ну, на звезды, так на звезды. Пошли, Сашенька.

Сашенька засыпал, вспоминая, как ловко входил в Палашку и выходил из Палашки елдак кузнеца. Входил-выходил. Какой он огромный, толстый, - хуй у кузнеца! Вот бы Сашеньке такой!

Хуй. Х -у-й. Три буквы, как и в слове “Бог”. От кого Сашенька впервые услыхал это короткое слово - хуй? От Семена, двенадцатилетнего сына дурака Олежки и малахольной девки Сметаны.

“Между ног у тебя хуй, - говорит Семен, почесывая оспину на лице. - А у бабья между ног - пизда. Хуй надо засунуть в пизду и тогда будет хорошо”

“Хорошо?” - не понимает Сашенька, которому от роду еще шесть годочков.

“Да, - харкая на землю зеленым комком, говорит Семен. - Хорошо - просто пиздец. Да ты че, дрочить что ль не пробовал?”

“Нет” - признался Сашенька.

“Ну, смотри”

Семен скидывает портки и принимается мусолить свой хуй. Сашенька пугается и убегает, а сейчас - во сне, сожалеет, что не увидел, как брызнула молофейка из хуя Семена.

Скоро он и сам научился дрочить, представляя почему-то голой - маменьку. Маменька не любила Сашеньку, наказывала за любую провинность, но она была красивая, красиво одевалась, и у нее была очень узкая талия. Сашенька не знал тогда, что маменька носила, как и все дворянки того времени, корсет. Когда Сашенька дрочил на маменьку, он представлял, как голая, с распущенными волосами, маменька садится у его изголовья и целует Сашеньку в лоб, и говорит, что любит его. Яйца Сашеньки сладко сводит и из хуя вытекает на простыню большая прозрачная капля.

“Маменька, Сашка опять рукоблудит!” - кричит братец. Поднимается суматоха, прибегает маменька и сильно - по щекам Сашеньку! “Не греши! Не греши! Не греши!”.

А через неделю Акулька в пруду утопла. Полезла купаться в грязную воду, да и захлебнулась. “Сом утопил”, - сказал папенька, вышедши покурить на балкон.

Черная от горя Палашка шла, голосила, на руках держа Акульку. Народу собралось! “Ведьма виновата!” - крикнул кто-то. Ведьма - это бабка Семениха, дом ее покосившийся на краю улицы стоит. Мужики да бабы - на край улицы! Впереди - кузнец, страшный, рожа перекошена.

-Выходи, ебаная!

-Пошли к черту на хуй!

Кузнец плечом дверь высадил. Выволокли ведьму из избы. Верещит старуха, отбрехивается. Не отбрешешься! Раздели ведьму. Смотрит Сашенька - противно ему. Сиськи болтаются, как пустые кули, пизда рыжим кустарником поросла. Кузнец размахнулся - и по роже Семениху, с ног сбил.

-Вставь ей, Ванек! - толпа орет.

Кузнец портки - долой. А сам - зырк на балкон, где папенька с маменькой стоят. Хуй болтался - болтался, да и встал. Опять Сашенька подивился, позавидовал - какой огромный да ладный. Кузнец ведьму ебет, а сам на маменьку глядит. Маменька покраснела и ушла прочь с балкона, а папенька остался. Выеб кузнец ведьму, дал ей сапогом под дых. Захрипела старуха.

-На березку ее! - крикнул кто-то по-петушиному.

А во дворике как раз две березки стоят, Сашенька под ними очень гулять любил. Два дюжих молодца вскарабкались на березки и - хоп! - наклонили их. А тут уже у кого-то веревка в руках. Мигом прикрутили ведьму проклятую - правая нога - к одной березке, левая - к другой.

-Пущай!

Отпустили. Кровь - вниз, на людей. Купаются в ведьминой крови, радуются. Лобик утопленницы кровью намазали.

-Ничего Акулечка, - зашептала Палаша. - Не сошло с рук ведьмине проклятой.

А Семениху березки надвое разорвали - аккурат по пизде.

Акульку покамест в старом сарае положили. Сашенька несколько раз до похорон ходил смотреть на нее. Синяя стала Акулька, страшная. Глаза выпученные, а руки холодные. Умерла Акулька. А вот у Сашеньки хуй теплый, живой и жизнь дает. Христос оживил Лазаря…

“А ну-ка, думает Сашенька, оживлю я Акульку”.

Гадко было совать ему хуй в синюю акулькину пизду. Но - ради святого дела - сунул. Холодом его охватило, могилой. Страшно Сашеньке, зубы колотятся, да он не отступает - ебет мертвую Акульку. Закрыл глаза - представил маменьку, как её кузнец ебет. Интересно, у маменьки на пизде тоже волосы есть? И за щеку она елдак кузнеца так же, как Палашка, засовывать станет? Хуй Сашеньки согрелся и сладко задрожал.

Смотрит Сашенька на Акульку, а та лежит не шевелится, все такая же синяя и холодная, как была. Понял Сашенька - не возвращает хуй старую жизнь, а для того только Богом дан человеку, чтоб хорошо ему делать, и новую жизнь давать.

***

Москва пушкинских времен - это город деревянный, отсталый, униженный. Царь Петр раком поставил Москву, в особенности ее бородатых бояр, и долго ёб, усмехаясь в черный голландский ус. Когда в 12 году, при Наполеоне, чиркнул огнивом партизан Ерема, то и запылала белокаменная.

А столица империи - это Петербург, о нем только разговоры. “А слыхали, в Пемтембургу - то фонари газовые по всем улицам поставили?”.

-Поедешь в Петербург, в лицей, - сообщил papa двенадцатилетнему Alexzander”у, - черноволосому, низкорослому подростку, со скошенным по-обезьяньи лбом и едва заметным подбородком. Кроме явной уродливости Alexzandr”а бросалась в глаза, заставляя выделить его из толпы - и непомерно большая для его возраста грушеобразная шишка, вырисовывающаяся под панталонами.

Александр представил на мгновение каменные красоты столицы, ее дворцы, памятники и площади, но еще страстнее, - хотя и не так отчетливо, - петербургских красавиц, наперебой раздвигающих перед ним свои прелестные ножки. И залился счастливым смехом!

-Ах, спасибо, папа, - крикнул он по-французски. - Я так давно мечтаю о Петербурге.

-Но, дружочек мой, - растрогался papa. - Лицей-то расположен не в Петербурге, а в Царском Селе.

-Ах, это еще лучше, - закричал Александр, бросаясь на шею отцу. (Его живое воображение вдруг нарисовало картину - он ебет саму царицу!)

-Но-но, Alexzander, - шутливо отбивался papa. - Этот содомит Лефанж привил тебе дурацкую привычку целовать в губы. Да еще с языком! Перестать!

Александр оставил отца в покое и со всех ног побежал вверх по лестнице, собирать свои немногочисленные пожитки. Прыгая через две ступени, он напевал: “Лицей! Я еду в лицей!”.

Г. 3 Стоны нарастали…

Сопроводить Alexzander”а в лицей вызвался дядя Baziley. Одутловатая, красная физиономия Василия Львовича с обожженными ноздрями, синюшными тонкими губами выдавала завзятого кокаиниста и яростного поклонника вагины. Собственно, дядя Baziley так загорелся идеей “отвезти племяша в Пемтембург”, не в последнюю очередь от желания посетить одно знакомое местечко в Козихинском переулке, где в окне второго этажа денно и нощно горит красная лампадка… О, столичные бляди! Вы не чета московским гетерам, не умеющим как следует обиходить мужское хозяйство! Петербурженка впивается в хуй так отчаянно, точно от капли молофьи, канувшей ей в рот, зависит ее жизнь.

Ехали долго, в тряском тарантасе. Alexzander чувствовал себя скверно, часто перегибался через дверцу кареты и долго, мучительно блевал. Через несколько лет у него выработается великолепный иммунитет на русскую дорожную тряску, подобную морской качке, однако сейчас Саша был вынужден исторгать из себя съеденный “на дорожку” пирог со щучьей икрой. Дядя Baziley был недоволен состоянием племянника, обзывал его “бабой” и “тряпкой”. Alexzander отмалчивался, думая про себя: “Зато я лучший стихотворец, чем ты… И хуй у меня будет больше, чем у тебя”.

Проехав Бологое, решили остановиться на ночлег. Заспанный станционный смотритель, поняв, что перед ним не “енерал”, вел себя нагло, втридорога запросил за овес, кровать предложил одну на двоих; Семена - кучера и вовсе определил на конюшню.

Дядя Baziley долго визгливо кричал на смотрителя, грозился карами земными и небесными, но, не проняв того ни на йоту, повалился на кровать - как был, в дорожном камзоле и сапогах, и, отвернувшись к стенке, захрапел. Саша примостился рядом. Смотритель погасил лампаду и полез на печь.

-Не спишь, Ефросья?

-Чего тебе?

Заспанный бабий голос звучал недовольно.

Alexzander жадно прислушался к начавшейся на печи возне. За возней послышались негромкие стоны - грубый мужской и тонкий - женский. Мозг Саши облился горячим и он сунул руку в панталоны.

Стоны нарастали. Alexzander яростно тер рукой головку красного богатырька.

Баба по-собачьи взвизгнула.

Все стихло, только слышался храп дяди Bazileя. Саша вынул мокрую руку из панталон.

Дядя Baziley вдруг перестал храпеть:

-В Пемтембургу, племянничек, пойдешь со мной. Нехер понапрасну разбазаривать семя.

В Пемтембургу было прохладно. Прохладно и … каменно. Еще здесь было желто. Почти все дома окрашены в канареечный цвет.

Тарантас протарахтел по мостовой, въехал на набережную Саша жадно глазел на непонятную столичную жизнь. Мерили трохтуары длинноногие щеголи, словно букеты цветов двигались красавицы, зазывали покупателей торговки, ваньки на тощих кобыленках ждали седоков - кипела жизнь! Все здесь было нарядней и праздничней в сравнении с Москвой. Даже вороны на колокольнях каркали веселее.

-Семен, давай на Мойку, - высунувшись из коляски, коротко крикнул Василий Львович.

-Какую к хуям Мойку, - пробормотал сквозь зубы конюх. - Ебу я, где Мойка. Тпррру!

Он остановил коляску в переулке рядом с телегой, на козлах которой дремал ванька.

-Слышь, отец, - обратился к извозчику Семен. - Как проехать на Мойку?

Ванька зевнул, протер глаза.

-Откудава? - спросил он первым делом.

-С Москвы. Так как?

-Вот чичас прямо, потом свярнешь, там будя Палицейски мост, а за ним уж Мойка.

-Сворачивать-то налево или направо?

-Ась?

-Налево или направо?

-Туда, блядь, - озлобился ванька, махнув рукой налево. - Дубина московская.

-Спасибо, отец, - засмеялся Семен и ожег коренную кнутом.

Гл. 4 Aiguiser votre khui [1]

Грязную “трешку” (так сказали бы далекие потомки Alexzandera) снял для дяди Bazileyа с племянником Александр Иванович Тургенев, тучный столичный шеголь, которому бы играть Пьера Безухова, когда б в то время придумали синематограф. В отличии от беспокойного искателя правды Безухова (в коем, впрочем, больше авторского толстовства, нежели подлинной характерности), Тургенев плотно стоял на пути порока, нежился в объятиях всевозможных элен, без зазрения совести запуская толстый палец в их благоухающие вагины.

Дядя Baziley с утра и до самого вечера 8 августа 1811 года писал стишки (которые Alexzander считал безнадежной дрянью). Когда старик - слуга зажег свечи, приехал Тургенев.

-Basile Leonovich, a ce jour servir la muse?[2] - весело спросил он у склоненной спины дяди Baziley.

-Affutage de la plume, M. Tourgueniev, aiguise stylo[3]. - оглянувшись, пробасил дядя Baziley.

Молодой человек прошелся по комнате.

-Tenez, mon cher Basil. Il est temps. Sophia Astafevna, je crois, est maintenant bien aiguiser votre khui. [4]

-Vous croyez?[5]

-Je suis sur. J’ai entendu dans une institution, un ane nouvelle. Ils disent tellement mignon![6]

-Il s’agit d’une grande![7] - дядя Baziley отбросил в сторону перо и поднялся. Под панталонами у него топорщился мужчина.

Тургенев захихикал.

-Mais, ma chere, il est impossible pour nous de prendre Alexander. Il semble que le garcon s’est reveille un homme. Tout a l’heure qu’il se masturbait, couche avec moi au lit.[8]

Александр Иванович оскалил гнилые зубы.

-Pourquoi, mon cher. Je pense que M. Alexander etait deja temps de manger la pizda.[9]

-Эй, дражайший, - перейдя на русский обратился к слуге дядя Baziley. - Позови-ка барчука.

-Позови-позови, - бурча под нос, старик поплелся из комнат. - Он, небось, дрыхнет, из пушки не добудишься.

Василий Львович повернулся к молодому развратнику.

-Pussy - chatte, - сказал он недовольно. - Vous n’etes pas fatigue, mon garcon, le trou d’une femme? Est-il temps d’essayer quelque chose de nouveau?[10]

-Qu’est-ce-, par exemple?[11] - крысиные глазки Тургенева заблестели.

-Eh bien, disons que aimait tant d’Achille.[12]

-Je pense que tu veux dire un trou dans le Patrocle zhopa?[13] - невинно хлопая ресницами, поинтересовался мусье Тургенев.

-Vous etes perspicace, mon ami. Parfois, j’ai peur de vous. Vous - le diable vrai dans les affaires de la debauche.[14]

-Oh, la ou je suis a vous,[15] - Александр Иванович ласково потрепал дядю Baziley по отвисшей щеке.

Вошел Alexzander, полностью одетый, глаза поблескивают.

-Ох, стервец, - по-русски воскликнул дядя Baziley.- Да ты уж, верно, догадался, змей, куда мы едем?

-Не догадался. Куда, дядя?

-Врешь, врешь, стервец, - дядя Baziley засмеялся. - Ты прекрасно знаешь, куда только можно поехать с Александром Ивановичем.

-Обижаете, Василий Львович, - елейным голоском отозвался Тургенев.

-Не обижайся, батенька. Это compliment. С тем же Иван Дмитричем я посещал такие дома, где от скуки дохнут мыши.

Слуга стал помогать Василию Львовичу переодеваться. Он стащил с него шелковую, желтую подмышками, рубаху, панталоны. Тело дяди Baziley было мерзко своей уродливой дряхлостью. Сиськи с неестественно- розовыми, обросшими седоватой шерстью сосками, свисали подобно бабьим, под огромным животом болталась крошечная мотня с синеватой головкой и облезлыми яйцами. Дряблые мышцы ног и рук напоминали рождественский студень. Самым же противным было то, что дядя Baziley вонял. Вонял, как воняла мертвая Акулька. Чувствуя подступающую ко рту тошноту, Alexzander поспешно вышел из комнаты.

Ехали довольно долго, в красивой и удобной карете Александра Ивановича.

“Когда-нибудь и у меня будет такая же карета, и я буду богаче Тургенева, а может… может, и богаче царя” - думал Alexzander.

На третьем этаже некрасивого особняка, уютно расположившегося в извилистом переулке, горела красная лампа. Дядя Baziley, мусье Тургенев и Alexzander стали подниматься по липкой от блевотины вонючей лестнице. Саша искренне недоумевал - что такого хорошего они ищут в этом гадком месте. По лестнице вниз сбежали два хлыща во фраках, один из них, пробегая мимо, хлопнул Сашу по плечу: “Желаю повеселиться, малец”.

Тургенев подергал свисающий над черной дверью шнурок. Где-то в глубине послышался нежный голосок колокольчика. Как колокольчик был голосок и у отворившей им девушки, одетой в красиво приталенное платье, в котором (так показалось Alexzander”у нестыдно и на бал придти).

-Прошу вас, господа, - сказала она по-французски.

Гл. 5 Отворяя пизду, истекающую соками

Следуя за девушкой по коридору, увешенному шуршащей драпировкой, они вошли в красиво обставленную гостиную a-la Volter

Три прекрасно одетые, с элегантными прическами девушки поднялись им навстречу, сделали реверанс.

-О, мусье Тургенев! Мусье Пушкин.

Толстая, похожая на беременную жабу, дама, которую Alexzander принял было за софу, поспешила к ним.

-О, свет очей моих, Софья Астафьевна, - Тургенев припал губами к распухшей, точно водою наполненной, руке. - Как поживаете, моя дорогая?

-И не спрашивайте, ma chere, и не спрашивайте.

-Что ж, так плохо? - хитро улыбнулся Тургенев.

-Хуже некуда, - вздохнула дама.

-А вот по вашим ручкам, - Тургенев коснулся губами массивного перстня на пальце Софьи Астафьевны. - и не скажешь.

-Ну что вы, - дама поспешила выдернуть руку и передала ее дяде Baziley. Дядя Baziley поцеловал руку, улыбаясь, как Будда.

-И, я вижу, с вами… Какой милый мальчик.

Alexzander ткнулся носом в протянутую руку. Рука эта почему-то пахла квашеной капустой.

-Присаживайтесь, господа.

Софья Астафьевна указала на свободные кресла.

-А мальчику мы предложим стульчик. Ведь он не обидится.

Дама потрепала щеку Alexzandera.

-Федька.

Курчавый парнишка лет восемнадцати вбежал в гостиную.

-Принеси стул.

Пока Федька бегал за стулом, Alexzander успел хорошо рассмотреть девушек. Одна из них, блондинка с розовыми губками и чудесно распахнутыми глазками, была настоящей красавицей. Еще две (включая ту девушку, что встретила их у дверей), были симпатичные: улыбчивые, с выражением неги на лицах. Четвертая девушка была уродиной: выпирающий подбородок, крючковатый нос, мышиного цвета глаза, почти нету ресниц. Зато у нее была огромная грудь, заманчиво розовеющая под вырезом платья.

-Софья Астафьевна, - нетерпеливо заговорил Тургенев. - Познакомьте же нас скорее с вашей новой воспитанницей.

Блондинка поднялась и сделала реверанс.

-Элеонора, - представила ее Софья Астафьевна. - Только третий день на моем воспитании.

-Элеонора, - повторил, истекая слюной, дядя Baziley.

Alexzander”у отчего-то захотелось подойти, и ударить дядю Baziley по изменившейся от похоти физиономии.

-Выпьем, господа, - сказала Софья Астафьевна.

Грудастая девушка подняла поднос и обнесла гостей бокалами с чем-то зеленым, как глаз кошки. Дядя Baziley не упустил, конечно, возможности ущипнуть ее за широкую жопу.

-Ах, Наташка, пизда нараспашку.

Все засмеялись.

-Обожаю ночью пить абсент, - потягивая из бокала, сообщил Тургенев. - Крепко ударяет по шарам, и земля замедляет свой бег и бог представляется тараканом, коего я - земной прыщ, могу прихлопнуть своею вонючей тапочкою.

Alexzander глотнул из бокала. Тьфу! Какая мерзкая горечь! И бог все такой же огромный и всеобъемлющий, как раньше.

-Глотни побольше, - посоветовал дядя Baziley.

Alexzander зажмурился и осушил бокал. Горечь бросилась ему в голову, вызвав боль и тошноту, но затем… Затем он увидел себя - огромного и непоколебимого, как крымский утес. На голове у него, завиваясь в кольца, росли рога, в которых ослепительно сверкало солнце. Саша бросил взгляд вниз, на свой хуй, и увидел огромную красноголовую палицу, поддерживающую небесный свод подобно Атланту. И тогда к нему приблизилась женщина ослепительной красоты. От женщины этой исходили флюиды порочности, вечной порочности, словно она перетрахалась со всеми живыми существами на Земле.

-Я Земля, - сказала она. - Возьми меня.

И она опрокинулась на спину, отворяя пизду, истекающую соками. И, превратившись в красного быка, Саша вошел в нее…

-Эге, да мусью Alexzander опять за старое, - услышал он голос дяди Baziley.

Alexzander выдернул руку из панталон. Хуй, готовый уже извергнуть молофью, топорщил панталоны. Бросив взгляд на смеющихся девушек, Саша покраснел.

“Опустись, опустись, пожалуйста”, - взмолился он, обращаясь к своему хую.

-Раз уж даже Alexzander готов к соитию, - сказал Тургенев, - полагаю, пора начинать. Как думаете, Софья Астафьевна?

-Как угодно господам. Элеонора, познакомь господ с собой.

Элеонора, словно лебедь, выплыла в центр гостиной. Она явно смущалась: краска заливала ее прекрасное личико. Дотронувшись до шнуровки на плече, девушка дернула веревочку. Платье, шурша, упало на пол.

Хуй Alexzander”a дрогнул, едва не выплеснув все запасы молофьи.

Люстра освещала Элеонору, свет мягко обнимал это великолепнейшее тело. Крепкие небольшие груди упрямо топорщились; под розоватым пупком на треугольной, заросшей белесой травкой лужайке цвела ослепительно-красная роза. Девушка повернулась. Пологие мягкие плечи перетекали в изящные, скованные белыми перчатками, руки; изгиб ее спины был безупречен, а попка… Попку можно было определить только одним словом - “божественная”. Стройные, ровные ножки дополняли сладостную картину.

-Безупречна, - прошептал дядя Baziley. - Афродита…

Гл. 6 Да избави нас от лукавага

-Начнем же с Божьей помощью, - сказал дядя Baziley, поднимаясь. - Помоги мне, Наташка.

Грудастая Наташка помогла дяде Baziley снять панталоны и батистовую рубаху. Alexzander отвернулся было, чтобы второй раз за день не смотреть на мерзкое тело Василия Львовича.

-Не поднимается, окаянный, - с отчаянием в голосе проговорил дядя Baziley.

Alexzander повернул голову и увидел, что Наташа взяла в рот синюшную мотню господина Пушкина, а руками ласкает морщинистые яйца дяди.

Дядя Baziley пыхтел, багровея, материл мать, отца и Господа Бога, однако хуй его не желал подниматься.

-Уйди, - зло вскрикнул Василий Львович, отталкивая Наташку. - Ты, как тебя, Элеонора!

Но и розовый ротик Элеоноры не помог беспомощному хую дяди Baziley.

-Может, травки принесть, Василий Львович? - подала голос Софья Астафьевна.

Дядя Baziley покорно наклонил голову.

-Не травка вам нужна, Василий Львович, - подал голос мусью Тургенев.

-А что же, Александр Иванович?

- Le Patrocle zhopa.

-Вы - бес, дорогой Александр Иванович, - засмеялся Василий Львович, теребя мотню жирными пальцами. - Бес, каких свет не видывал.

Александр Иванович кивком головы подозвал Элеонору. Alexzander жадно следил, как девушка помогала мусье Тургеневу раздеваться. Когда она присела, ее пизда раскрылась, маня к себе Сашенькин хуй.

Телом Александр Иванович был похож на дядю Baziley, только кожа на нем не свисала уродливыми складками.

Сашенькины глаза остановились на хуе мусью Тургенева. Ого! Муде огромные, отвисшие, а сам хуй величиной с пастилку.

-Знаете ли, что я подумал? - обратился к Василию Львовичу Тургенев.

-Дак откуда ж мне знать, - отозвался дядя Baziley, ковыряясь пальцем в пизде одной из девушек.

-Я подумал, что лишить девства сей сладкий цветок, - Александр Иванович высунул перламутровый язык и лизнул щеку Элеоноры, - мы позволим нашему jeune eleve ? Не так ли?

Василий Львович посмотрел на Сашеньку так, словно только что вспомнил о его существовании.

-Гм. Я не против. А мы посмотрим.

Александр Иванович что-то шепнул на ушко Элеоноры и подтолкнул ее к креслу Сашеньки. Сердце мальчика замерло, потом забилось, опять замерло. Господи, помоги мне! Слава отцу и сыну и святагу духу, от отца исхадящага, живатварящага…

Элеонора улыбнулась Сашеньке, присела перед ним на корточки. Глядя на нее вблизи, Сашенька понял, что она еще моложе, чем показалась вначале. Немногим старше Акульки.

Глаголящага пророки…

Девушка стянула с мальчика панталоны. Хуй Сашеньки торчал, как солдат на часах у Петергофской заставы.

Богородице, дево, радуйся!

Элеонора дотронулась пальчиком до хуя Сашеньки, и этого оказалось довольно. Хуй выстрелил молофейкой, в яйцах мальчика происходило такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Он заплакал от радости, слыша откуда-то со стороны чей-то смех, и голоса.

-Ну, чего же ты? - прошептала Элеонора, и жаркие губы припали к губам Саши, ловкий язычок проник ему в рот. Он обхватил горячее тело, как бедный прохожий, попавший в ураган, цепляется за попавшееся дерево. Элеонора и сама дрожала. Сашенька уткнулся лицом в небольшие упругие сиськи, стал лизать их, покусывать. Девушка застонала.

И не введи нас во искушение.

Попкой почувствовав, что хуй Сашеньки снова готов к соитию, Элеонора слезла с мальчика и легла на пол, раскинув ноги. Девственная пизда, лучшее из Господних созданий, явилась пред ним во всей красе.

Он увидел приоткрытые губки, задорно торчащий язычок и саму невинность - розовую пленку с малюсенькой дырочкой, чрез которую сочилась прозрачная влага. Образ Акульки мелькнул на мгновение перед Alexzanderом и тут же угас.

Сашенька поднялся с кресла и лег на Элеонору. Руки девушки нащупали хуй и направили в лоно. Как горячо! Элеонора вскрикнула. Саша задвигал жопой, целуя соленое от слез лицо девушки. Она извивалась под ним, стонала, покрикивала, но Саша продолжал ебать ее, до тех пор, пока муде не свела болезненная радость, и хуй не выплеснул в нутро Элеоноры молофью. Тогда, обессиленный, мальчик соскользнул на пол. Взглянул на свой хуй - тот был красен от крови, но это уже не испугало Сашеньку, как тогда, с Акулькой.

Элеонора поднялась с пола, согнувшись от боли. По ее ногам струилась кровь.

Да избави нас от лукавага.

-Можно мне в комнаты, Софья Астафьевна?

-Иди, - отозвалась жаба. - И радуйся, что твой первый хуй был, что стручок горошка.

Элеонора удалилась под смех.

Саша поднялся.

Ныне и присна и во вяки вяков.

-Доволен, Alexzander?

Сашенька кивнул.

-Ну, и я доволен. Смотри-ка, - дядя Baziley указал влажным пальцем на свой елдак. Хуй Василия Львовича торчал - несколько косо, но торчал!

-Все благодаря твоим exercices с Элеонорой, - вставил Александр Иванович, чьи муди перекатывала во рту Наталья. - Что ни говори, а невинность в царстве порока весьма souleve . О-ооо, блядский потрох!

Наташа отстранилась, раскрывши розовый роток, и мусью Тургенев, помогая себе рукой, слил в рот девушки семя, дарованное ему Господом. Наташа сглотнула.

-Блядский потрох, - повторил Александр Иванович. - До чего хорошо.

Василий Львович ухватил за руку Alexzanderа, наблюдающего за тем, как две девушки стали пытаться вернуть елдак мусью Тургенева к жизни.

-Подь-ка сюда, племяш.

От распаренного тела Василия Львовича воняло трупами и молофьей. Смертью и жизнью.

-Понравилось тебе?

Саша покраснел, кивнул.

-Как ты ей вставил-то гусара, - засмеялся дядя Baziley, поглаживая жесткие кучерявые волосы племянника, - Я думал, преставится девка.

-Что вы делаете, дядя?

Рука господина Пушкина прошлась по жопе Сашеньки, пощупала муде.

-Проверяю, насколько ты уже стал мужчиной, - заговорщицки шепнул дядя Baziley и вдруг, притянув к себе племянника, впился губами в его губы. Саша забился в медвежьих объятьях, да куда там!

Alexzander задохнулся бы и помер, если б Василий Львович вовремя не разомкнул свой чудовищный поцелуй. Впрочем, разомкнув его, старый пердун тут же всосал в беззубый рот Сашин елдак. Саша что есть силы колотил дядю Baziley по голове и плечам, кусал его. Напрасно. Все еще сильные руки содомита перевернули Alexzandera на живот. Нечто горячее и влажное коснулось Сашенькиной жопы. Мальчик закричал, брыкнул пяткой, угодив в мягкое. Василий Львович ругнул Господа и принялся читать “Благодарность Фелице”:

Предшественница дня златого,

Весенняя утрення заря,

Когда из понта голубого

Ведет к нам звездного царя.

При слове “царя” жопа Сашеньки, до того пустая, наполнилась чем-то, причиняющим такую лютую боль, что мальчик вскрикнул и потерял сознание.

Гл. 7 Горит свечка, потом погаснет

Золотошкуры й бык выскочил на берег моря и встал на дыбы, как аравийский конь. На водной глади - золотая дорожка, ведущая прямиком к алеющему по краям золотому же волоокому диску. Нет, не диск это, а голая человеческая самка. Грудастая баба, вроде кухарки Параши. Стоящая раком баба.

Бык заржал (совсем, как лошадь). Под брюхом у него началось движение. Движение это завершилось тем, что поблескивающая головка исполинского уда коснулась песка. Бык ринулся к далекой пизде по золотой ровной дорожке и, настигнув ея, вонзил хуй в истекающее соками лоно. Небо почернело, грянул гром.

-О-о-о!

-Очнулся, малой?

Добродушный голос дяди Baziley окончательно привел Сашеньку в чувства. Он сел. Мосье Тургенев и Василий Львович смотрели на него. Коляску потряхивало на рытвинах.

-Очнулись, дражайший? - осклабился Александр Иванович.

-Что со мной … - проговорил Сашенька, взглянул на широкое лицо дяди. - Что вы со мной сделали?

-Милостисдарь, - строгим голосом ответствовал дядя Baziley. - Вопрос не в том, что мы с вами сделали, а в том, что вы с собой сделали. Вы, мой милый племяш, дернули-с столько абсента, что потеряли сознание и провели в таком состоянии весь вечер.

-Правда? - Сашенька взглянул на Тургенева.

Александр Иванович кивнул и отвернулся, приказал ваньке поторапливаться.

-Да, мой милый, - Василий Львович почесал скованную панталонами промежность. - Вам так и не удалось отведать сладкой пизды Элеоноры.

-Боже, до чего сладкой, - причмокнул губами мосье Тургенев. - Так бы и еб ее всю жизнь без перерыва на сральню и пожральню.

Солидные господа расхохотались. А вот Сашеньке было совсем не до смеха. Что с ним случилось в богоугодном заведении похожей на жабу госпожи? Еб ли он девственную пизду Элеоноры, а затем… А затем, еб ли его самого в жопу дядя Baziley?

Сашенька заерзал на сидении и чуть не вскрикнул от боли.

Коляска, между тем, остановилась.

-Вот вы и дома, - сообщил Александр Иванович.

Дядя Baziley выкорчевал тучное тело из коляски.

-Живее, Alexzander.

Превозмогая загадочную боль в сраке, Сашенька вылез из коляски.

-Куда вы теперь, Александр Иванович?

-Полагаю, на квартиру, Василий Львович. Хотя… - Тургенев задумался. - Впрочем, прощайте. Пшел!

Ванька щелкнул кнутом, и коляска споро покатила по мостовой в сторону Васильевской стрелки.

-Блядовать поехал, шельмец, - пробормотал дядя Baziley, провожая коляску завистливым взглядом.

На улице было темно и холодно. Мимо прошел дикого вида детина, блестко зыркнувший на дядю и племянника из-под нависших бровей.

-У, сатир, - бросил ему вслед Василий Львович. - Пошли, Alexzander, здесь не ровен час - зарежут.

Обедали молча. Василий Львович, видно, притомился, часто моргал, раз даже всхрапнул, сжимая желтыми зубами куриную ногу.

-Кирюшка, помоги, - наконец, пропыхтел он, отваливаясь от стола.

Слуга повел дядю Baziley в комнаты.

Alexzander ковырял грешневую кашу, глядя на ползающих по скатерти тараканов. Одного, зазевавшегося, даже убил ложкой.

Вернулся Кирюшка, улегшись на лавку, принялся вычесывать бороду корчеобразной пятерней. Зевнул. Отвернулся к стене. Тут же захрапел.

Сашенька смотрел на дрожащий огонек свечи. Горит свечка, потом погаснет. И человек живет, потом умирает. Бывает долго горит свечка, а бывает - дунет ветерок, она и погаснет.

Положив ложку, мальчик встал из-за стола. Подошел к окошку. Во всем огромном Пемтембургу была тьмущая ночь. Но вдруг сверкнул далекий огонек.

-Свечка, - пробормотал Саша.

А ну как, Элеонора подошла к окну с подсвечником, чтобы он, Сашенька, мог увидеть? А может, это бесы, которыми нянька пугала в сочельник? Или мертвый фонарщик, про которого рассказывал Гришка Свиное Рыло?

Сашеньке стало страшно, он кинулся в свою комнату, бросился в постель и накрылся с головой одеялом.

Гл. 8 В Лицей!

Утром с постели трудно вставать. Зябко потому что. Да надо. Сегодня дядя Baziley повезет Сашеньку устраивать в Лицей. Лицей!

Сашенька аж зажмурился от счастья. Лицей! Лицей! Лицей! Лицей лицей лицей лицей лицейлицейлицейлицейлицейлицей! Вспомнил Сашенька, как papa про Лицей рассказывал, про братство, про дружбу, да про верность до конца дней своих Отечеству нашему России-матери, коя вечно стоять будет и не колыхнется, пока есть в ней ее цвет и сила - дворянство. Слеза прокатилась по щеке мальчика. Захотелось ему тут же служить матери-России верой и правдой. Представил он мать-Россию. Сильные ляжки голые, сиськи необъятные, пизда волосатая. Копошатся на теле дебелом, плодородном людишки, есть ростять, да детей ростять. И никому, кроме Императора, самодержца Всероссийского не позволено Мать-Россию ебать… Представил Сашенька, как царь-батюшка ебет Россию. Горячо стало у Сашеньки между ног, брызнула молофейка.

-Пора, Александр Сергеевич, - Кирюха заглянул в комнату. Щами запахло да портками немытыми.

Сашенька взбрыкнул, отбросил одеяло, вскочил. Кирюха помог барчуку надеть панталоны да рубаху. За яйца шутливо пощупал.

-Есть уже кой-чаво, - осклабился.

-Иди на хуй, дурак, - засмеялся Сашенька, ударил сапогом Кирюху по склоненному рылу. Кровь из ноздрей пошла у Кирюхи, засмеялся Кирюха, порываясь руку барчуку поцеловать.

-Пошел, пошел, - Сашенька размахнулся было вдругоряд сапогом, да передумал. Споро надел сапоги. Притопнул каблуками. Лицей!

Дядя Baziley завтракал. Увидел Сашеньку, рыгнул, ковырнул пальцем в зубах, достал кусочек мяса, опять в рот сунул.

-Садись, Alexzander, гуся потчевать, - сказал приветливо.

Сашенька уселся к столу, Кирюха положил ему на тарелку большую гусиную ляжку, да мозгового горошка зачерпнул горсть, насыпал.

Жесткое мясо гусятина, зубы в нем застревают. Чьи это зубы? Сашенька вынул из ляжки три зуба, бросил на тарелку, зазвенели они.

Дядя Baziley за щеку ухватился.

-Вот же ж блядь переебская, - покачал головой. - Пытался куснуть, да зубы потерял. А ты ешь, ешь, Alexzander.

Сашенька погрыз ляжку, горошку поклевал - сытый.

-Ну-с, с Богом.

Дядя Baziley поднялся из-за стола, бзднул продолжительно.

-Пошли.

Коляска уже ждала.

Василий Львович дал по шее дрыхнущему ваньке. Ванька встрепенулся, наддал лошадям. И замелькали дома, заборы, деревья, мосты, разноцветные барышни, напомаженные господа, люди, и прочая и прочая. Чуден ты, Пемтембург, ранним утречком. Прохладен, как светский хлыщ, соблазняющий юную дуреху. Слова лишнего не скажешь, движения лишнего не сделаешь, а вот смотри ж ты, уже соблазнил дуреху, обрюхатил, да и укатил на Кавказ в картишки дуться да ебать мохнатопиздых черкешенок. Дуреху родители - на ярманку невест, где ее прихватит в дополнение к чистопородной каурке старый полковник с провалившимся носом, будет ее поколачивать да попрекать сынком - таким же, как ты, задумчивым малахольным байроном. Ах, Пемтембург!

Остановилась коляска у кирпичного трехэтажного дома, с балкончиками, которые поддерживали голые атланты. Красиво как!

Вошли. Батюшки-светы. Ковры да золото, золото да ковры. Картины, гардины, кадушки с растениями, статуи. Присутственное место. Главное Управление Его Императорского Величества Лицеями. Жмутся к стеночкам, ослепленные роскошеством, просители, серенькие, несчастные.

Дядя Baziley и тот струхнул - в Москве такого шику не видывал. Жмется к стеночке Василий Львович, брюшко втянул, подбородок слюной умаслил, и, кажись, сам не рад уже, что вызвался проводить Alexzandera. Сашенька вслед за дядей вдохнул робости, витающей в воздухе. К стеночке, к стеночке.

-К стеночке, не толпитесь, - прикрикнул пробегающий по коридору чиновник зазевавшемуся дворянчику, ведущему за руку тощего прыщавого юношу. Дворянчик отпрянул и - к стеночке. Тощий юноша очутился неподалеку от Сашеньки. Нос длинный, прямой, уши торчком, грудь узкая, бледный, как смерть.

“На Кольку-вороненка похож”- подумал Сашенька.

-Прошение подавать? - между тем, поинтересовался прыщавый, брызнув на Сашеньку слюной.

-Угу.

-Я тоже, - прыщавый шмыгнул носом, перенеся в рот комок соплей, огляделся, собираясь харкнуть, да опомнился. Пожевал добро, проглотил.

-Кюхельбекер, Вильгельм Карлович, - представился.

Сашенька пожал протянутую руку.

-Пушкин, Александр Сергеевич.

-Пойдемте, Alexzander, - нетерпеливо бросил Василий Львович и засеменил по коридору. Сашенька - следом.

Василий Львович заглянул в один из кабинетов:

-Здравия-с желаем-с, привел недоросля-с по вопросу прошений-с.

-Ждать, - был ответ.

Ждали у дверей долго - дядя Bazileу уселся на стул, а вот Сашеньке пришлось стоять - ноги заболели, спина, пить захотелось.

Вошли, наконец. Сашенька увидал похожего на птицу господина при золотых эполетах. Господи Боже, это же Царь!

-Мы к Ефрему Ефремовичу-с, - доложил Василий Львович.

-Ефрема Ефремовича нет, - коротко и с некоторой злобой отозвался господин в эполетах. - Я за него. Карл Аристархович.

Дядя Baziley замялся.

-Вот, Карл Аристархович, изволите видеть, племянника привел-с, так сказать. На обучение-с для службы Отечеству.

-Кто таков?

-Пушкин-с.

-Дальше.

-Александр Сергеевич.

-Экой черномазый.

-Да-с, - Василий Львович захихикал. - Правы, Карл Аристархович. Мальчишка - потомок Ганнибала, Абрама Петровича, Арапа Петра Великого.

Карл Аристархович кивнул клювом.

-Знаю, знаю.

Помолчал, ковыряя длинным ногтем плешь. Василий Львович грузно дышал.

-Фамилия-то известная, - наконец, подал голос птицеобразный.

-Известная, известная, - радостно подхватил дядя Baziley.

-Известная, - выдохнул, сам с собой соглашаясь, Карл Аристархович и понизил голос. - Вот только не видать вам Лицея.

-Как так? - вознегодовал Василий Львович.

-А вот так. Места-то раскуплены. Кое-кто деревеньку целую заложил, лишь бы сына на государево обучение устроить.

Сашенька заплакал.

-Блядь, - вырвалось у Василия Львовича, и в испуге он прикрыл рот ладонью.

-Вот именно, - согласился Карл Аристархович. - Место в Лицее тепленькое, как блядь, каждый норовит пристроиться.

Карл Аристархович с жалостью взглянул на плачущего Сашеньку.

-Разве что…

-Да? - подался вперед Василий Львович. - Говорите, не томите.

-Разве что я вам уступлю место, предназначенное для моего сынка.

-Как благородно, как возвышенно! - воскликнул дядя Baziley, вздымая руки небу.

-Но за это…

Василий Львович и Сашенька замерли.

-За это я хочу, чтобы вы выпороли меня, - покраснев, как вареный рак, признался Карл Аристархович и достал из-под стола плеть, усиленную свинцовыми вставками.

Гл. 9 Молочко

Василий Львович размахнулся и опустил плеть на бледную жопу Карла Аристарховича.

-Ааааа! А! А! А! Триста целковых положите под сукно. Для дому призрения ея светлости, графини Орловой. А! Ы!ЫЫЫ!

Красная полоса пролегла по жопе чиновника Главного Управления Его Императорского Величества Лицеями. Сашенька отчего-то вспомнил, как резали в деревне свинью. Конюх Пантелей, сунув свинокол Хрюшке в груди, в сердце-то и не попал, и свинья побежала по заснеженному двору, оставляя за собой красную полосу.

-Четыреста целковых с рыла надоть брать по этому дельцу! - визжал, лежа на столе, Карл Аристархович. Чернильница опрокинулась и залила его лицо, ставшее черным.

-Бесовское отродье, - вскричал Василий Львович. Плеть снова взметнулась. Сашенька увидел, как треснула кожица на сраке Карла Аристарховича, как брызнула кровица. Иисуса солдаты чуть не до смерти запороли…

“А ну, как Иисус тоже просил Пилата выпороть его?” - подумалось Сашеньке.

-А! А! Бельгийскими сорочками брать что ли? АААААААААААААААА!

Рука Василия Львовича поднималась, опускалась.

-Ты ему так и скажи: зарежу на корню, до строительства не дойдет! - стонал Карл Аристархович. Его жопа и часть спины превратились в нечто красное, бесформенное. Кузнец Пантелей свежевал свинью, а сам на Сашенькину маменьку-то поглядывал…

-Довольно.

Плеть опустилась, вырвала кусочек багрового, взметнула в воздух.

-Довоольно.

Сашенька вцепился в руку Василия Львовича.

-Опомнитесь, дядя!

Дядя Baziley оттолкнул племянника, скрежеща зубами. Букли колыхались, в расширенных глазах сидел диавол.

-АААААААААААААААААА!

-Запорю!

-Дядя, опомнитесь!

-ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!

-Бесовское отродье!

В дверь постучали.

Дядя Baziley отбросил плеть, оправил сюртук, и - к стеночке. Карл Аристархович натянул панталоны.

-Да?

В дверь заглянул старший Кюхельбекер.

-Можно-с?

-Ждать, - бросил Карл Аристархович, утирая ладонью расползающихся по лицу чернильных змеек.

Кюхельбекер исчез.

-Ну-с, - подал голос Василий Львович. - Мы можем рассчитывать?

-Всенепременно, - заверил Карл Аристархович. - Мальчик, подайте плеточку.

Сашенька не без отвращения поднял с пола окровавленную плетку, вернул Карлу Аристарховичу. Карл Аристархович спрятал ее под стол, хотел было присесть, да, ойкнув, вскочил.

-Всего хорошего, - Карл Аристархович осклабился. - Учись старательно, ибо Отечеству нашему мужи ученые нужны, как воздух.

-Пойдем, Alexzander, - дядя Baziley нетерпеливо потянул Сашу за руку.

Обедали гречневой кашей с телячьими потрохами в трактире купца Славушкина. Дядя Baziley был оживлен и разговорчив, все норовил пощупать сиськи дородной кабацкой девки, разносившей квас да медовуху.

-Говорил я твоему отцу, что устрою в Лицей, - хвастался Василий Львович. - Вишь, и устроил.

-Спасибо, дядя, - пережевывая телячий глаз, отозвался Сашенька.

-Спасииибо, - передразнил дядя Baziley. - Спасибо-то на вилку не наколешь. Эй, любезная.

Девка подошла.

-Слушай-ка, - Василий Львович заговорщицки подмигнул. - Есть у вас тут молоко?

-Молока не держим-с. Брага-с.

-Брага-а, - разочарованно протянул дядя Baziley. Тут взгляд его уперся в обширные сиськи девки.

-Как звать-то тебя, любезная?

-Авдотья, барин.

-Кормишь?

-Чаво, барин?

-Грудью, спрашиваю, высерков своих кормишь?

-Кормлю, барин.

Дядя Baziley издал сытый утробный звук.

-Эк, хорошо. Ну-ка, любезная, нацеди мне молочка.

Поставил на стол порожнюю пивную кружку.

Авдотья замялась.

-Давай, давай, - поторопил дядя Baziley. - Чего ты мнешься, как неебаная.

Девка засмеялась. Потянула за шнурок на груди. Сиськи ее были огромные, белые, с ярко-красными сосками.

Василий Львович довольно осклабился.

-Ну?

Баба сдавила сиську, повела сверху-вниз. Сосок вздулся и вдруг выдал белую тонкую струйку, звонко канувшую в кружку. Авдотья перенесла руку к основанию сиськи и снова - вниз. И еще, и еще. Бзь-бзь-бзь! Тонкие струйки.

Саша засмеялся: как интересно!

Девка выдоила одну сиську, взялась за вторую. Сашенька заглянул в кружку, там пенилось.

-Дай-ка я дойну, - воскликнул дядя Baziley, вцепившись в сиську толстыми пальцами, потянул. Девка сморщилась. Василий Львович доил неумело, и Авдотья едва сдерживала крик боли. Молоко из соска полилось розоватое.

-Ну, будет, - дядя Baziley отпустил сиську. Авдотья спешно затянула шнурок. В глазах ее стояли слезы.

-Кружку-то надоил, - задумчиво пробормотал Василий Львович, разглядывая розовую пенку. Поднес кружку к губам. Кадык его задвигался.

-А-а-ах! - на лице мусье Пушкина отразилось блаженство. - Люблю молочко.

Ударил пустой кружкой по деревянной липкой столешнице. Облизался. Alexzander с нескрываемой завистью наблюдал за ним.

Гл. 10 В Лицее

Битый час Сашенька трясся в тарантасе, глядя на бритый затылок ваньки. Истомился. Да и грустно. Уже привык жить с дядей Baziley, с Кирюхой, видеть сладкое личико мусье Тургенева, столь часто приходящего в гости, что и понять нельзя - гость Александр Иванович, или домочадец. Кап! На новенький мундир с нашивкой “Его Императорского Величества Царскосельский Лицей”. Смахнул Сашенька слезинку, вспомнил, как ходили с Василием Львовичем к портному, к Петровичу, как снимал Петрович с Сашеньки мерку, как пахло от Петровича махрой и селедкой. Вспомнил Сашенька и Элеонору, и свечку, которая горит в ночи. Что ждет его в Лицее? Что вообще такое Лицей? Прежде Сашенька об этом не задумывался, принимая на веру рассусоливания дяди Baziley. А ну, как соврал дядя Baziley, как тогда, насчет жопы, и вместо наук, тесного товарищества и службы Отечеству, ждет в Лицее Сашеньку нечто темное, страшное. Огромадный паук, например. Или бес.

Мальчик едва поборол искушение спрыгнуть с тарантаса на дорогу и побежать, куда глаза глядят.

-Приехали, барин. Эй, барин! Не спи! Приехали.

Сашенька вздрогнул, увидел склоненную рябую рожу.

-Приехали, - пробасил ванька.

Сашенька выглянул из тарантаса. Дорожка, посыпанная гравием, протянулась вдоль постриженных кустов сирени и акаций к серому сооружению из двух корпусов, соединенных кирпичной кишкой, в которой выгрызена арка. По дорожке к тарантасу спешила дама. Когда она приблизилась, Сашенька увидел, что у дамы трясется голова, как у деревянного щелкунчика.

-Тридцатый?

-Что?

-Вы-тридцатый?

-Я не знаю, мадам.

У дамы так сильно тряслась голова, что Сашенька удивился, почему она не отваливается.

-Возьмите ваши вещи и следуйте за мной.

Ванька помог Сашеньке водрузить на спину заплечный мешок. Чувствуя себя очень скверно, мальчик пошел вслед за дамой с трясущейся головой.

***

Сашенька сроду не видел столько мальчишек, собранных в одном месте, и оторопел, держа в руках мешок. На него смотрели.

-Друзья, это же Пушкин, - раздался знакомый голосок. Сашенька увидел Кюхельбекера, того самого длинного тощего мальчишку, что одновременно с Сашенькой и дядей Baziley приходил с прошением в Главное Управление Его Императорского Величества Лицеями.

Кюхельбекер подскочил, протянул руку. Сашенька пожал ее, улыбнулся.

-Рад видеть, очень рад видеть, - затарахтел Кюхельбекер.

-Кюхля, не суетись.

К ним подошел коренастый, красивый мальчик с голубыми серьезными глазами и светлой прядкой волос на лбу.

-Пушкин, говоришь? - он критически осмотрел Сашеньку.

-Пушкин, - с некоторым вызовом отозвался Сашенька.

-Пущин, - блондинчик протянул руку. - А вот это, - он кивнул на подходящего рыжеватого толстячка. - Дельвиг. Или Хрюша.

-Лучше Дельвиг, - отозвался Дельвиг, поправляя очки и улыбаясь Сашеньке. - А еще лучше - Антон.

-Приятно с вами познакомиться, господа, - кашлянув, сказал Сашенька и покраснел.

Мальчишки засмеялись.

-Мы не господа, мы - пираты. Пират Антон, пират Иван, пират Кюхля.

-А можно.

-Можно, - Пущин хлопнул Сашеньку по плечу. - Ну, разоблачай свой мешок. Вон твоя койка.

-Сладости из дому есть? - брызжа слюной, осведомился Дельвиг.

-Тебе бы только жрать, Хрюша, - вздохнул Пущин и зыркнул на Сашеньку. - А правда, есть?

-Есть немного, - признался Саша.

-Ура! - заорал Дельвиг.

На вопль Дельвига обратили внимание другие мальчишки.

-Кто это у нас?

-Не лезь не в свое дело, Кукольник , - напыжился Пущин.

-Ваня-Ванятка, - засмеялся Кукольник и, распушив павлиний хвост, заходил вокруг пиратов. - Тебе бы только в политику нос совать, да царя проклинать, а Дельвигу - жрать да философствовать, а Кюхле - дрочить и философствовать.

-Сам ты дрочишь! - воскликнул Кюхля, краснея.

-А тут к вам еще и Пушкин, - не унимался Кукольник. - Интересно, что это такое? С виду похож на обезьяну. Обезьяна. Братцы, к нам прибыла обезьяна!

Два десятка глоток громыхнули смехом. Но самое обидное, что фыркнули новые друзья - хоть вежливо, а все-таки. Конюх Пантелей до смерти забил мужика Сидора, а вся дворня смотрела. Удар в груди, трещат ребра, ломаются, льется из пасти Сидора юшка.

Кулаки мальчика сжались. Бросил мешок в сторону, кинулся на Кукольника. Раз - по яйцам. Согнулся в три погибели Кукольник, стонет. Коленкой - по роже. Так. Кровица из ноздрей - тонкими струйками. С ног валить. Вот! Теперь можно уродовать.

-Стой, Пушкин, - крепкие руки схватили Сашеньку, отшвырнули.

Сашенька порывался достать до Кукольника ногой, да Пущин его не пущал.

-Образумься, Пушкин! Кукольник безобиден.

-По шее ребром ладони, - бормотал Сашенька, вырываясь.

-Угомони его, Иван, - умоляюще воскликнул Дельвиг.

Пущин вздохнул и, коротко размахнувшись, ударил Сашеньку в подбородок.

Гл. 11 “Бабу ебсть пойдешь?”

Очнулся Сашенька в темноте.

“Кирюха”.

И тут же вспомнил: он не в уютной квартирке у Полицейского моста с Кирюхой, да дядей Базилееем, а в Лицее. Вспомнил Пущина, Дельвига, Кюхлю, приторную рожу Кукольника. Всхлипнул тихонько. Домой охота. А тут еще шорох.

-Кто там?

-Спишь, Пушкин?

Некто темный склонился над кроватью. Вильгельм Кюхельбекер, укутанный в простынку.

-Нет. Чего надо?

-Бабу ебсть пойдешь?

По - заговорщицки спросил Кюхля, с похотливцей в голосе. Вспомнил Сашенька лежащую на полу голую Палашку, ноги дебелые раздвинутые, розовое марево срама.

-Пойду! А какая здесь баба?

-Ну, уж точно не Трясущаяся Башка. Та не баба, а ведьма. Баба - это Сонечка Мардушкова, дочка дворника. Сладенький пирожок. Сиськи, жопа.

Кюхля почесал промежность.

-Ну, так идешь?

Сашенька - живо с постели. В простынку завернулся.

-Пошли.

Кюхля на цыпочках проследовал мимо кроватей с храпящими холмами.

-Спят, - вонюче засмеялся в ухо Сашеньке, - А мы ебаться идем.

Вышли из опочивальни, прокрались по коридору мимо директорской, мимо столовой и вшивой людской. Скрипнула дверь - и мальчишки на улице. Бррр! Прохладно. Даром, что июль. Жуки носятся над газовым фонарем. Перестукивает где-то вдалеке лошаденка запоздалого ваньки.

-Сюда.

Кюхля потянул Сашеньку к флигельку.

-Там дворник живет… И Сонечка.

При слове “Сонечка” на толстых губах Кюхельбекера мелькнула слюна.

-Тише, обезьяна.

Под ногой Сашеньки скрипнул камешек.

-Я не обезьяна.

Вот и флигилек. Сашеньке вдруг стало страшно.

-Кюхля.

-Чего тебе?

-А дворник?

-Что дворник?

-Дворник где?

-Дворника намедни выпороли, и сослали в деревню на три дни. За то, что к лошадям приставал.

-А.

Кюхля подкрался к двери дворницкой. Толкнул. Дверь заскрипела.

-Не заперто, - радостно зашептал Кюхля.

Заглянул.

-Ого!

-Чего там? - нетерпеливо Сашенька.

Искаженная похотью рожа Кюхли возникла перед ним, губы шевелились, как червяки- выползни.

-Там она, Сонечка. На кровати лежит. Срака голая.

-Срака голая?

-Ну, да.

Кюхля дернулся было в дверь, но Сашенька его задержал.

-Постой. Можно… я.

Вильгельм посмотрел на Сашеньку. Цыкнул зубом.

-Лады, хуй с тобой. Иди. Засади ей.

Сашенька на цыпочках - к двери. Не соврал Кюхля. В лунном свете белела жопа спящей Сонечки с черной дыркою промеж двух округлостей. Черная дыра. Простынка спала с плеч мальчика. Он плюнул на ладошку и обслюнявил поднявшийся хуй. Вот так. Подкрался к Сонечке. За печкой в дворницкой играл на скрипке сверчок. Пахло здесь щами и водкой.

-Аааа! Разъеби твою душу мать. Пиздаебаныйхуебань!

Сашенька пулей из флигеля. Кюхля понесся вслед за ним.

Вопли дворника звенели в ушах.

Через несколько минут и Кюхельбекер и Пушкин лежали в своих постелях. Да вот беда: простынка Кюхли была на месте, а вот Сашенькину держал в своих грязных руках голый и страшный дворник.

Гл. 12 Дознание и после

Выстроились лицеисты перед директором Малиновским. Страшно всем. А больше всего - Сашеньке. Потому что в руках у Малиновского - простынка Сашенькина. А рядом с директором - дворник. Мрачнее тучи. В носу пальцем ковыряет. Вынет соплю, да и в рот.

В шеренге рядом с Сашенькой - Кюхля. Тот спокоен. Лыбится.

Пущин, Дельвиг, Бакунин, Кукольник, Броглио, Вольховский, Горчаков, Гревениц, Данзас, Есаков, Илличевский, Комовский, Корнилов, Корсаков, Корф, Ломоносов Сергей, Мясоедов, Ржевский, Саврасов, Стевен, Тырков, Юдин, Яковлев. Все в сборе.

-Господа лицеисты.

Голос у Малиновского грубый, похож на лай простуженного пса.

-В нашем беспримерном учебном заведении произошло вопиющее преступление. Вот этот человек, - директор кивнул на дворника, жующего козявку, - пострадал от рук. Вернее, не от рук…

Директор побагровел, мучительно подыскивая слова.

Сашенька со страхом покосился на Кюхлю. Кюхля едва сдерживал смех.

-Не от рук, - кашлянул Малиновский. - В общем, кто-то из вас совершил… Вернее, не кто-то, а владелец сей простыни…

-Василий Федорыч, - подал голос дворник. - Можно я скажу? По-свойски?

Директор взглянул на дворника.

-Валяй, Сидор.

Дворник Сидор взял из рук Малиновского простынь, потряс ей в воздухе, как флагом.

-Слушайте, гниды.

Директор поморщился.

-Один из вас ночью забрался ко мне в каморку и выеб меня в сраку.

Лицеисты захохотали.

-Господа, - строго одернул директор. - Ведите себя подобающе.

-Вы, суки, думаете, просто дворник, можно драть в очко, а я здесь пораньше этого петуха, - дворник кивнул на директора.

-Сидор, - просительно промолвил Малиновский.

-Заткнись.

Дворник распалялся. Глаза его метали молнии. Он воистину был страшен.

-Вы думаете, маленький человек, права не имеет, тварь, поди, дрожащая? А я здесь двадцать лет мету. Царица, сама царица с дочками мимо проходит. “Метешь, Сидор?”. “Мету, ваше анпираторское величество”. И поцалует меня в макушку императрица. А потом приходит в дворницкую. Тело белое, царское, простыми лапами не щупаное.

Дворник закашлялся, с ненавистью глядя на воспитанников.

-Вот этими лапами, - Сидор воздел руки к небу. - Этими лапами щупал императрицыны сиськи и пизду.

-Сидор, - поморщился директор.

-Пасть заткни, - огрызнулся дворник. - Я ебал императрицу и дочек ейных. Да и сам царь моего уда отведал.

Сашенька почувствовал, что Кюхля дрожит.

-И вот нашелся из вас какой-то, из молодых, раб исканий, - дворник грязно выругался, сплюнул в траву сопли, - кто решил, что может выебсти дворника.

Сидор, держа в руках простынку, прошелся вдоль шеренги.

-Ты?

Заорал вдруг, остановившись около Кукольника.

-Никак нет-с, господин дворник, - пролепетал Кукольник, став белее той самой простынки.

Дворник продолжил свой обход.

-Ты?

Дельвиг успел промолвить: “Нет” и рухнул без сознания.

Дворник зашагал дальше. У Сашеньки сердце билось, билось, да и замерло. Боженька, пронеси, боженька, спаси.

Не пронес, не спас.

Вот он, дворник. Навис над Сашенькой, как гора. Сверлит Сашеньку черными глазами из-под бровей, похожих на кусты. Пахнет от него мочевиной и водкой.

-Ты? - хрипло, жестко.

Сашенька сглотнул.

-Ты, гнида?

-Это, это… он.

-Врет, - заверещал Кюхля.

Да поздно. Лапа дворника - цап Кюхлю за шиворот форменной курточки, да и выволокла в центр площадки.

-Кюхельбекер, не ожидал от вас, - скорбно покачнулся директор Малиновский.

-Это не я, Василий Федорович, - заливался слезами Кюхля. - Это обезьяна. Это Пушкин.

-Негоже на товарища клеветать, - сурово молвил директор. - Это лишь усугубляет вашу вину.

Малиновский покачал свое грузное тело, перекатываясь с пятки на носок.

-Ума не приложу, что с вами делать. По уставу телесные наказания в Лицее запрещены.

-Василий Федорович?

-Да, Сидор?

-Отдайте его мне. Временно, знамо.

Рука дворника прошлась по жопе Кюхли, пощупала яйца. Кюхля открыл было пасть для крика, да издал лишь тонкий стон.

Директор нахмурил лоб.

-Что ж, пожалуй. Бери, Сидор. Но вечером он должен быть в своей постели. В сво-ей постели, Сидор.

-Так точно, ваше благородие.

Дворник вдруг поднял Кюхлю, вскинул на плечо и направился в сторону дворницкой. У Сашеньки задрожали колени, когда он представил, что это могло приключиться с ним.

-Ну, что же, - директор вытер платком лоб. - Расходитесь. И не шалите больше.

***

А Кюхля и правда вернулся вечером. Волком взглянул на Сашеньку. Упал ничком на постель и остался недвижим.

Мальчишки до поры до времени с ним не заговаривали.

Первым, конечно, не вытерпел Кукольник. Павлиньим шагом приблизился к кровати Кюхли, дотронулся до него. Кюхля дернул плечом, взбрыкнул ногой.

-Вильгельм, а Вильгельм, - сладким голосом пропел Кукольник. - Как анальна кара?

Спальня взорвалась смехом. Все хохотали. А громче всех - Сашенька.

Кюхельбекер сел на постели, с ненавистью глядя на Кукольника.

-Отъебись, Нестор! Отъебитесь от меня. А ты!

Он повернул к Сашеньке башку, в которую были встроены метающие молнии глаза.

-А ты. Я вызываю тебя на дуэль, обезьяна.

Это вызвало новый припадок смеха. Кюхля снова улегся на постель лицом вниз и больше не отзывался на воззвания однокорытников.

***

А ночью Сашенька проснулся.

Кто-то лизал его яйца.

Испуганно сел на постели, увидел бледное личико, темные длинные волосы, грудь, высовывающуюся из ночной рубашки.

“Привидение” - мелькнуло в голове. Хотел закричать, да во рту пересохло.

-Не бойся, - шепнуло привидение. - Я Сонечка.

“Сонечка Мардушкова, дочка дворника. Сладенький пирожок. Сиськи, жопа”,-вспомнил Сашенька мантры Кюхельбекера.

-Ой, - засмеялась Сонечка. - Смотрю, ты понял, кто я.

Сашенька взглянул вниз. Его хуй вылез из черных зарослей волосни и торчал, как восклицательный знак.

Сонечка потянула какой-то шнурок на ночной рубашке и оказалась голой. Бледненькая. Пизда мохнатая, сиськи вислые. Баба.

Сашенька подался вперед, припал губами к сиське. О, молочко.

Сонечка куснула его за ухо. Сашенька вскрикнул, но не отпустил сиську. Пальцы его нащупали пизду, проникли в мокрое лоно.

Мардушкова негромко застонала. Рука ее беспрестанно дрочила Сашенькин хуй.

-Пушкин, ебешь и не зовешь?

Сашенька обернулся, увидел в свете заглядывающей в окно луны голого Пущина, и остальных мальчишек, тоже голых, с вздыбленными хуями.

-Не по-товарищески, - уверенно сказал Дельвиг, одной рукой поправляя очки, а другой теребя короткий толстый уд.

Сонечка счастливо засмеялась, отстранилась от Сашеньки, улеглась на постель, раздвинув в стороны ноги. Мать сыра земля.

Сашенька встал на коленки и вставил уд в пещеру пизды. Вместе с ним этот же фокус проделали еще пять мальчишек. Другие пять вставили хуи в сраку Сонечки. Еще пятеро - в рот. Кто-то сунул хуй подмышки девке. Кто-то - между сисек. Сонечки Мардушковой хватило на всех.

Мальчики задвигали тощими прыщавыми задами. Сонечка застонала, едва заметная под навалившимся на нее счастьем.

Как и тогда, в бане, с Палашкой, Сашенька превратился в уд. Уд, который ебет Сонечку. Картины разной степени сладости рисовались в голове: голая маменька, императрица, которую анально карает дворник, сношающиеся лошади, Палашка, подмывающая в ручье пизду.

-А!

Закричал Сашенька. Вместе с ним закричали двадцать девять мальчиков, воспитанников Лицея. Закричала и Сонечка.

Молофья хлынула на дочку дворника, заливая ее, утопляя. Девка поплыла по океану молофьи, затем стала тонуть, чувствуя, как проникает в рот, нос, легкие вязкая масса.

ОБРАЩЕНИЕ АВТОРА

Чтобы получить новую главу СОЛНЦЕБЫКА либо ДВОЙНОГО ПРОНИКНОВЕНИЯ вам необходимо отправить заявку по адресу zenovic@yandex.ru предварительно внеся 100 (сто) рублей на счет БФТ в Яндекс-Деньги 41001951025273 . В заявке обязательно(!) указывается, главу из какого именно романа вы намерены получить, тема письма-строго- “купить солнцебык”. Письма с вложениями удаляются без прочтения. Текст главы вы получите в формате .doc

справка

Благотворительный фонд Телегина занимается борьбой с несправедливостью и подлостью властей, а также изданием и распространением книг Зеныча.

ПОДДЕРЖИ АВТОРА. ДЕНЬГИ-ТЕЛЕГИНУ!

Виктор Телегин

В Пещере

рассказ

Костер догорел.

В полутьме сверкали угли, напоминающие глаза лесного кус-куса.

А-ла дала затрещину подбирающемуся к кострищу завороженному детенышу. Тот заревел, тря затылок.

-Тиор бука бдян, - сказала А-ла, взяла сына на руки, сунула в ротик сосок сморщенной груди. Детеныш умолк и довольно зачмокал.

Круг входа осветился, затем в нем появилась луна. Шумел лес.

А-ла протянула руку, пошарила в темноте. Жадно впилась сточенными зубами в кость, едва покрытую мясом. Есть! Как же хочется есть.

Младенец отвалился от груди, подбородок жирно блестел.

“Тры г быуг шыга”,- подумала А-ла.

Положила ребенка на камень, поднялась, подошла ко входу в пещеру. Луна осветила ее тело: тощее, слабосильное. Лишь ягодицы еще сохраняли соблазнительную округлость.

В лесу рявкнул кус-кус. А-ла вздрогнула. Тревога мало-помалу завладевала ей. Где И-ван? Не случилось ли с ним чего?

Захныкал детеныш. А-ла ушла вглубь пещеры, улеглась на шкуру рядом с сыном.

-Чигсы. Бутга фа.

Ребенок прислушался к звуку ее голоса и умолк.

Где же И-ван? Есть хотелось нестерпимо, до легкого головокружения.

Луна заглядывала в пещеру, освещая ущербные стены, шкуры, кости, мусор, черепа. Рисунки И-вана остались в тени. Да-да, в углу, там, куда свет луны не достал, были рисунки. И-ван, когда не уходил на охоту (что, впрочем, было редко), рисовал на стене куском битого кирпича. Рисовал буогы, рисовал шмары, стойшы, видляры. Он рисовал все. Он умеет рисовать. И-ван. Но вот только где он сейчас?

А-ла приподняла голову и издала звук, напоминающий стон. Детеныш зашмыгал носом, но не расплакался.

-Росбы, - ласково сказала А-ла, опуская голову на шкуры.

Она впервые увидела И-вана в день грыш, он пробирался с арбалетом по лесу, а она мылась в ручье. Когда А-ла заметила его, то вскрикнула, бросилась на берег, схватила копье. Но И-ван сказал:

-Брока.

И она опустила копье. “Брока” сказал И-ван. Он обезоружил ее одним словом.

Загрохотали камни. Детеныш проснулся, захныкал. А-ла вскочила: кто-то карабкался к пещере. И-ван. Ну, наконец-то!

Она метнулась к луне, которую затмила темная фигура и замерла, прижав кулаки к груди: это был не И-ван.

Обросший темной шерстью крупный самец сумрачно смотрел на А-лу.

Пару минут А-ла и незваный гость разглядывали друг на друга. Она успела заметить низкий лоб, кустистые брови, дубину в руке пришельца.

Потом закричал ребенок и А-ла метнулась вглубь пещеры.

Схватила ребенка на руки, обернулась.

Самец был уже в пещере. Стоял у костра, осматриваясь.

А-ла отступила в тень, туда, где стена была изрисована рисунками И-вана.

Самец осклабился: пещера ему понравилась.

Переложил дубину с одной руки в другую.

Повернулся к А-ле.

-Рипазха.

-Ыргы, - крикнула А-ла, прижимая ребенка к груди.

Мгновение назад самец стоял у костра, но вот он очутился рядом с А-лой.

-Щагры бугы са, - прорычал злобно.

-Ыгры! - в отчаянии крикнула женщина.

Самец подался вперед и ухватил ребенка за ногу. Тот заверещал. Глаза пришельца приблизились к лицу А-лы, она чуяла его смрадное дыханье.

Ему была нужна дыга. Если она не позволит ему взять дыгу, он убьет сначала ребенка, а затем - ее.

Но дыга А-лы принадлежит И-вану. Только И-ван может целовать дыгу А-лы, щекотать пальцем и совать в дыгу свой ык.

Ребенок вскрикнул. Самец сдавил ему ногу.

А-ла представила, как пришелец бросает ребенка, как бьется о камень, как раскалывается маленькая головка.

-Гоы, - сказала она.

Самец довольно ухнул, отпуская ребенка.

А-ла положила сына на тряпье в углу и повернулась к самцу.

Тот сдернул набедренную повязку. Его ык уже торчал и был гораздо больше, чем у И-вана.

А-ла легла на спину, раздвинула ноги. Самец набросился на нее, сходу вогнал ык в дыгу. А-ла сморщилась.

Пришелец сделал несколько толчков, отзывавшихся болью в дыге А-лы.

Зарычал.

Что-то горячее влилось внутрь А-лы.

Самец отвалился, шумно дыша. Ык беспомощно лег в черную поросль внизу живота.

-Сыагу бу доы? - спросила А-ла равнодушным голосом.

-Е-гор, - ответил самец.

-Ыгры, Е-гор.

А-ла посмотрела на самца. Тот ковырял ногтем в зубах.

-Быука И-ван, - сказала А-ла.

-И-ван? - ухмыльнулся Е-гор, вскакивая. - И-ван?

Он схватил А-лу за руку, потянул.

-Чу?

-Быга.

А-ла послушно проследовала за самцом ко входу в пещеру. Посмотрела вниз. Там, освещенный луной, лежал И-ван.

-Трыг бу, - похвалился Е-гор, покачивая в руках дубину.

А-ла шмыгнула носом и ушла вглубь пещеры, к ребенку. Е-гор подошел к костру, положил дубину, сел.

Утром Е-гор ушел на охоту.

А-ла покормила ребенка, подмела в пещере.

На том месте, где лежал мертвый И-ван, уже ничего не было. Значит, приходил кус-кус.

Е-гор вернулся в сумерках. На его плече висел окровавленный оы-оы.

А-ла успела развести костер, и теперь оставалось только поджарить оы-оы. Скоро пещера наполнилась запахом мяса. А-ла ела мясо жадно, давясь и кусая губы. Е-гор, ухмыляясь, следил за ней. Когда она закончила с едой, он схватил ее за руку и потянул вглубь пещеры, к куче тряпья. В этот раз дыге А-лы не было так больно.

-Уууууууууууууууууууууууу!

А-ла выла, рвала на себе волосы, била себя по голове. Е-гор рыскал по пещере, заглядывая под камни, роясь в тряпье.

Но ребенка он так и не нашел.

Ночью А-ла сама вскарабкалась на Е-гора, недовольно со сна заворчавшего. Стала теребить ык руками, затем взяла в рот. Когда ык поднялся, поспешила вставить его в дыгу.

-Быуг цага.

Е-гор разглядывал рисунки И-вана на стене. А-ла подошла, обняла самца за плечи.

-Гы И-ван.

-И-ван?

Е-гор насупился.

Поднял с пола обломок кирпича и принялся уничтожать рисунки.

А-ла смотрела.

Е-гор крадется с ребенком по пещере. Вот он смотрит вниз, туда, где беснуется кус-кус. Бросает ребенка.

Ее рука потянулась за кирпичом. Нащупала. Вот.

-Грыу, - повернулся Е-гор.

-Ыг, - отозвалась А-ла, вложив кирпич ему в руку.

Виктор Зенович Телегин

Попка

рассказ

Пер. с французского О. Шталь

-Я хотел бы увеличить себе попку, доктор, - произнес юноша, краснея.

Доктор поднял глаза от карточки. Это был немолодой уже человек, с многочисленными следами погашенных пороков на лице, с остро оточенным взглядом многолетнего заведующего райполиклиникой, а по совместительству практикующего проктолога, с бородкой интеллигента времен Веймарской республики, с курносым носом, красноватые крылья которого выдавали многолетнего кокаиниста.

-Ты уверен, что обращаешься по адресу? - буркнул он, откладывая в сторону карточку Рудман Эстер Шароновны, 1933 года рождения, место рождения - город Баку, адрес регистрации ул. Земляной вал, д. 77, кв. 00. (жидовская старушенция, геморроидальные узлы 2 й степени, мерзкий запах, волосы из ноздрей, редкие желто-седые волосы на черепе).

-Я не знаю, - замялся юноша.- Я думал…

Розоватые щеки, черные точки на носу, быстрые голубые глаза, припухлые, как у девушки, губы. Кот Андрей Маркович, 1993 года рождения, место рождения - Москва, ул. Гончарова, 23/ОО. Карточка тощая, как и его шея, в поликлинику обращался лишь несколько раз - перелом ключицы, белок в моче, пищевое отравление. Несколько желтых бумажек “Анализ кала”, диагноз - аскариды. Это что, маленькие такие белые червячки, что ли?

-Что ты думал?

Задрать юбку красивой училке по химии, Нельман Оксане Федоровне, 1982 год рождения, Москва, проживает - проспект маршала Жукова, 77/00- Оксаночке - (О, Андрюша, я хочу тебя, мальчик мой), посадить на парту, рука под кофточкой щупает сосок, (Андрюша!, - жаркий шепот), раздвинуть ножки, и медленно - медленно! - вставить. Здесь тощий член содрогается, сладко сводит яйца, и сперма брызжет в унитаз. Затем опустошение, стыд, мытье рук в сливном бачке (Сейчас, мам, у меня живот прихватило). Мечтательные юные засранцы, ебари - теоретики, со жреческим трепетом отращивающие прозрачные волоски на подбородке; а как настанет для него время оно и откроется, наконец, голая правда во всем многообразии уродливых форм и запахов, так у него и не встанет.

-Я просто не знаю, к кому обратиться.

Оксаночка любит парней с мощной кормой, таких, как физрук Григоренко Степан Абрамович, 1979, г. Киев, проживает г. Сходня, ул. Маковая, д. 0. На матах, под брусьями в спортзале ты видел, как хохол ебал - да, ебал, - Оксаночку. Она стонала под мощными звериными толчками, долго стонала, не меньше получаса, наконец закричала - громко, протяжно, и хохол, до того беззвучный, зарычал, мощной рукой оттягивая ее голову за светлые волосы. А потом они лежали на матах, обнявшись, строили планы, он мял ей сиськи. Он пообещал жениться на Оксаночке, и они снова ебались…

-Я думал, что вы сможете мне помочь.

Действительно, кто еще тебе поможет, как не проктолог с двадцатилетним стажем, жопных дел мастер с занесенной в трудовую коллективной благодарностью, с зарплатой 20 000 рублей, с женой - депресичкой, с сыном-алкоголиком. Друзья ли тебя разыграли, или ты сам, насмотревшись телевизора, пришел сюда, вместо того, чтоб обратиться в клинику пластической хирургии, где тысяч за двадцать долларов тебе пришьют силиконовую жопу… Или у тебя нет двадцати тысяч?

Доктор посмотрел на юношу.

-Ну что же…

Взял в руки карандаш.

-Гм.

Положил обратно.

-Спусти, что ли, штаны.

Жопа юноши была прыщавая и тощая. Доктор вышел из-за стола и приблизился к пациенту.

-Стой смирно, - сказал он. Вышло приглушенно, по - заговорщицки.

Рука доктора прошлась по жопе юноши, потом вдруг скользнула между ног и пощупала яйца.

-Что вы делаете? - удивился юноша.

-Так надо, - сказал доктор тем уверенным голосом, от одного звука которого млели старухи в палате и переставали жаловаться на опоясывающие боли.

Юноша замер. Доктор расстегнул ширинку на джинсах. Его хуй был небольшой, но толстый, синяя головка глядела слегка вниз. Поддерживая хуй рукой, доктор погрузил его в черноватую дырку. Юноша застонал. Доктор задвигал тазом, сначала медленно, но все быстрее и быстрее. Он кончил, скрипя зубами, чтоб подавить крик. Вынутый из жопы хуй был весь покрыт прозрачной спермой, к нему же прилипли кусочки говна.

Доктор потянулся за полотенцем.

Завтра, как назло, консилиум по поводу лежащего в седьмой палате Никифорова Андрея Тимофеевича, 1959 года рождения, заместителя главы управы района, подозрение на язвенную болезнь. За должность заведующего приплачивают всего пять тысяч рублей, хотя все врачи завидуют. В десятой палате умер какой-то бомж, надо приказать Виктору, чтобы разобрался.

Виктор Телегин

НаСССРИ, или Империя Путина

“Ебись конем, младой читатель!”

Виктор Телегин.

“Сниматься в порно я мечтала с детства”

Настя Ривас.

Пункт 0

– Прилягте.

Си Унь покорно улеглась на кушетку.

Мужчина в белом халате склонился над ней.

– Я доктор Фэн Юйсян, заместитель руководителя по медицинской части секретного проекта «Китаизатор».

– Я знаю, кто вы.

– Хорошо.

Доктор отошел от кушетки к столу. Зашелестел бумагами. Он уже тысячу раз проверял анализы Си Унь, но не мог удержаться и не проверить в тысяча первый. Доктор Фэн Юйсян был чрезвычайно аккуратен.

Си Унь таращилась в белоснежный потолок. Ей было скучно, но девушка не испытывала того чувства, что ведомо многим посетителям медицинских учреждений: скорее бы убраться отсюда. Потому что знала, какой ценой обретается право посещать больницу. Ее родители, крестьяне из Манчжурии, нищие, грязные, всю свою жизнь копили деньги на однокомнатную квартиру в Харбине, чтобы иметь возможность мыться в ванной, посещать врача, а также отдать дочь в школу. Они купили квартиру, когда Си Унь уже не требовалась школа: она выросла. Родители недолго мылись в ванной – сначала мать, а потом и отец, скоропостижно скончались от засекреченной эпидемии русского гриппа. Шестнадцатилетняя Си Унь осталась одна-одинешенька, без образования и профессии, зато с однокомнатной квартирой. Сама жизнь диктовала ей линию поведения. Первым мужчиной, заплатившим ей за секс 100 юаней, был сосед по лестничной клетке, лишивший Си Унь девственности на кровати ее покойных родителей. Затем мужчины пошли сплошным потоком. Она работала для себя и вскоре привлекла внимание бандитов. Три ублюдка вывезли ее за город, жестоко изнасиловали, привязали к дереву и оставили умирать. Если бы в тот холодный осенний день человеку по имени Чу Хвон не приспичило пойти в лес за грибами (которые неделю как отошли), Си Унь уже не было бы на этом свете. Чу Хвон на спине дотащил умирающую девушку до трассы. Там ему удалось остановить машину и отвезти Си Унь в больницу. После того, как она оклемалась, ее допрашивали полицейские. Потом был суд, срок за проституцию, два года в колонии и встреча с неким Го Боем, координатором проекта «Китаизатор»…

– Все в порядке, – пробормотал Фэн Юйсян.

– Что?

– Я говорю: все просто замечательно.

Доктор улыбнулся во весь рот: зубы желтые, лошадиные.

Он подошел к кушетке, сел на табурет. Натянул перчатки.

– Приступим.

Си Унь стало не по себе, как во время посещения дантиста.

Доктор придвинул к себе столик на колесиках, на котором лежали устрашающего вида приборы.

– Раздвиньте ноги.

Си Унь повиновалась.

Доктор Фэн Юйсян наклонился к пизде, раздвинул пальцами губы. Его мизинец чиркнул по клитору, и Си Унь едва слышно застонала.

Фэн Юйсян взял металлический прибор, напоминающий мужской фаллос.

– Не бойтесь, – приободрил доктор. – Он теплый.

Фаллос и вправду оказался теплым, прямо как настоящий.

– Так. Сейчас будет немножко больно.

Фэн Юйсян нажал рычажок на фаллосе и тот вдруг раскрылся, подобно цветку лотоса, раздвигая во все стороны стенки влагалища. Си Унь ойкнула.

– Все в порядке, – приободрил доктор.

Девушке показалось, что его дыхание достает ей до матки.

Доктор заглянул в открывшуюся перед ним пещеру. Взял со столика фонарик. Посветил.

Си Унь могла бы поклясться памятью о родителях, что физически ощутила свет этого фонарика.

Фэн Юйсян взял зеркало. Наблюдая за его манипуляциями, девушка увидела в зеркальце свое нутро: багровое, как флаг Страны.

– Замечательно, – улыбнулся доктор, взглянув на Си Унь.

Си Унь улыбнулась в ответ, надеясь, что улыбка не получилась жалкой.

Рука в белой перчатке нащупала на столике какую-то банку, наполненную розоватой жидкостью.

Си Унь присмотрелась, и ей стало не по себе: в банке что-то плавало. Что-то живое.

– Доктор, что это?

Он взглянул на нее строго, суховато ответил:

– Это китаизатор.

Фэн Юйсян открутил с банки крышку и сунул в нее два пальца. Жидкость плеснулась на пол.

Си Унь с ужасом увидела, как пальцы доктора выудили из банки нечто извивающееся, скользкое. Какого-то червяка.

– Доктор.

– Лежите смирно.

Он наклонился к пещере. Лоб его покрыла испарина.

– Счастливого путешествия, малыш, – вдруг сказал он родительски-ласковым голосом и положил червячка во влагалище Си Унь.

Сначала девушка чувствовала холодок, но затем резкая боль пронзила низ живота, точно кто-то вгрызался в плоть. Она закричала, расширенными глазами глядя на доктора. Тот спокойно наблюдал за ней. Снял запотевшие очки, принялся вытирать полой халата.

Пункт 1

С утра жарил дождь.

Аня Ведута шла, с трудом доставая ноги в резиновых сапогах из хлябистой земли. Вода лилась с капюшона на ее красивое личико, девушка поминутно вытирала лицо ладонью.

– Илья, чуть помедленнее, – простонала она.

Яшин обернулся, его лицо осунулось, почернело от усталости.

– Нельзя, мы и так опаздываем.

Аня возненавидела звук его голоса, и эти слова, принуждающие брести по колена в грязи, с тяжелым рюкзаком за плечами.

На груди Яшина зашипела рация.

Илья надавил на «прием» и притихшие, мокрые ели, услышали мягкий голос Гельмана.

– Сокол, отзовитесь, говорит Орел.

– Да, Орел, Сокол на связи.

– Гдевыгдевыгдыевы.

Илья встряхнул рацию.

– Орел, мы на подходе. Пока все в норме.

– Постарайтесь не шуметь, Сокол. Постарайтесь не шуметь.

– Ясно, Орел. Это все?

Марат отключился.

Яшин недовольно пробормотал:

– Вот ведь параноик. Зачем он трезвонил?

– Волнуется, – едва слышно сказала Ведута. – Ты же его знаешь.

Между тем лес начал редеть и, наконец, они вышли к оврагу, на дне которого разлеглась железная дорога.

Яшин высунулся из-за дерева, посмотрел вниз, повернулся к девушке.

– Привал, Ань.

Ведута повернулась спиной к напарнику, приглашая того помочь ей с рюкзаком.

Яшин вцепился в лямки, стянул с хрупких плеч девушки тяжеленный рюкзак. Ведута опустилась на корточки под деревом, тяжело дыша.

Илья снял свой рюкзак, достал из-за пазухи сигареты. Хотел было закурить, но спохватился.

– Еб твою мать, – улыбнулся щербато.- Нервы совсем расходились.

Спрятал сигареты.

– Ань.

– Да?

– Достань колбаски, жрать пиздец охота.

Ведута сморщилась от боли, пронзающей поясницу и плечи, потянулась к рюкзаку. Во внешнем кармане торчала палка сырокопченой краковской.

– Держи.

Яшин отломил кусок, жадно вцепился зубами в краковскую.

– А ты? – проговорил, неистово пережевывая.

Анна отрицательно качнула головой.

– Давай-давай, – настаивал Илья. – Нам нужны силенки для последнего броска.

Ведута нехотя взяла протянутый кусок.

Яшин отошел в сторону, помочился на толстый ствол ели. Взглянул на часы.

– Пора.

Они спускались вниз осторожно, поминутно оглядываясь.

Когда до железной дороги осталось метров двадцать, Яшин шепнул:

– Присядь, Ань.

И сам опустился на карачки, пополз, постанывая от ломящей боли во всем теле.

Достигнув железной дороги, Илья принялся разбрасывать в стороны гравий прямо под рельсом. Пальцы его окровянились, на мизинце сломался ноготь, но Яшин не замечал этого. Когда под рельсом образовалось довольно обширное углубление, остановился.

– Помоги.

– Что?

– Да рюкзак же, еб твою мать.

Анна вцепилась дрожащими руками в лямки на плечах Яшина.

Илья аккуратно уложил пакеты со взрывчаткой в углубление под рельсом, принялся устанавливать детонатор.

– Что вы тут делаете, блядь?

Яшин вскочил было, схватившись рукой за кобуру, но автоматная очередь прорезала его от груди до лба.

Аня закричала. Тело ее товарища упало на рельсы, заливая кровью только что заложенную взрывчатку.

Ведута не пыталась достать пистолет, широко распахнутыми глазами глядя, как подходили к ней двое в форме Имперской Гвардии. Здоровые гвардейцы, путинские ублюдки с сытыми широкими рожами.

– Что, сука, добегалась?

– Не стреляйте, – прошелестела Аня, представив вдруг, что она тоже лежит на земле, как Яшин, и таращится в небо стеклянными глазами. – Пожалуйста, не стреляйте.

Она зарыдала.

Гвардеец пнул труп Яшина, посмотрел в углубление под рельсом, присвистнул.

– Ни хуя себе. Взгляни-ка, Толян.

– Да нечего там смотреть. Ясно – берлогеры.

Толян вынул из кармана мобильник. Затренькал кнопками.

– Алло. Алексей Иванович, тут такое дело. На сто двадцатом двух задержали… То есть, тьфу. Девку задержали. С ней пацан был, так мы его успокоили. Да. Берлогеры. Взрывчатку закладывали. Что, Алексей Иванович? Так точно, Алексей Иванович.

– Ну, Толян?

– Иваныч говорит, пристрелить суку, – гвардеец сплюнул. – Надо же чего надумали, твари, военный состав долбануть.

Толян шагнул к Анне, замахнулся. Девушка вскрикнула.

– Ты хоть понимаешь, блядюга, что война идет. Твоя страна кровью обливается, а ты поезд собралась взорвать, сука.

– Да что с ней говорить, Толян. Завалить – да дело с концом.

– Погоди, Андрюх, я хочу хоть что-то до этой твари донести. Может, хоть перед смертью мозги прочистятся.

Толян снова повернулся к Ведуте, сжавшейся в комок, как намокший котенок. Она, дрожа, смотрела в раскрасневшееся от ярости лицо гвардейца.

– Война идет с нашими историческими врагами. Ты что, радио не слушаешь? Каждый поезд, везущий танки на фронт, приближает нашу победу. Наш Вождь…

– Путин – хуй, – вдруг отчетливо проговорила девушка.

Гвардеец словно бы получил пощечину.

– Что ты сказала?

– Путин хуй, – крикнула Аня и, закрыв глаза, заверещала, – Хуй, хуй, хуй, хуй!

– Да заткни ты ей пасть!

– Хуй-хуй-хуй-хуй, – зажмурившись, кричала девушка.

Выстрел.

«Я умерла», – подумала Аня, и тут же поняла, что мертвые не могут думать. Осторожно она разлепила веки.

Андрюха со снесенной напрочь макушкой, лежал рядом с мертвым Яшиным, над ними стоял Толян и удивленно смотрел на пистолет в своей руке.

– Что я наделал? – пробомотал он.

Посмотрел на Аню, повторил свой вопрос. Ведута испуганно затрясла головой.

– Н-не знаю.

Гвардеец сжал виски.

– О, черт, что же я наделал.

Мало-помалу самообладание вернулось к нему.

– Послушай, берлогерша, – он присел на корточки рядом с Анютой. Та невольно отстранилась.

– Да не бойся… Понимаешь, на меня что-то нашло… Я не хотел… Не мог тебя убить… Ты это… Ты красивая… Да, красивая. Я не смог.

Аня во все глаза следила за гвардейцем, и до нее постепенно дошла вся прелесть ситуации: этот здоровенный детина пожалел ее, просто так, как красивую девушку. Из-за нее он только что убил своего напарника.

Она разлепила пересохшие губы, сказала хрипло:

– Спасибо. Спасибо, что не убил меня.

– Что же мне делать-то теперь? – вслух размышлял гвардеец. – Я не могу вернуться… О, черт!

Он схватился руками за голову.

Аня осторожно отстегнула застежку на кобуре. Рука ее легла на рукоять пистолета.

– Что же делать? О, черт, – выл гвардеец.

– Слушай ты, урод.

Толян поднял голову.

На него пялился черный зрак пистолета.

– Что ты… Ах ты сука.

Анна смотрела на сраного путинца, разжигая в себе ненависть. В этой лопоухой стриженной башке одни лишь имперские лозунги и здравницы Великому Вождю. Его не переделать. Легче просто отключить эту башку от любой мыслительной деятельности. При помощи пули.

Гвардеец хлопал глазами, как теленок, ведомый на убой.

Ведута опустила пистолет.

– Поднимайся, путинская тварь.

Толян послушался, с ненавистью глядя на Аню.

– Умеешь управляться с детонаторами?

– Нет, – быстро сказал гвардеец.

– Тогда ты мне ни к чему.

Пистолет вновь уперся в лоб Толяна.

– У-умею, – заикаясь, заорал он. – Не стреляй, я умею.

Пункт 2

25 августа 2016 года

Военный грузовик полз по разбитой проселочной дороге где-то на окраине Империи. Солдат-шофер курил самокрутку. Из приемника лился голос (не понятно, мужской или женский), сообщающий об успехах Государства под Мудрым Руководством во Всех Отраслях.

– В Магаданской области собрано более миллиона центнеров зерна с гектара, – сообщил голос. – А теперь, как всегда по истечению часа, прозвучит Государственный Гимн.

Громыхнули фанфары. Солдат заерзал на сиденье. Он привык вставать, когда Кремлевский Хор пел (не пел, вещал) о Мудром и Сильном Вожде, о Стабильности и Процветании.

– Славься, Владимир, славься, Страна.

Солдат оторвал зад от сиденья, буквально повис на руле, пыхтя и отдуваясь. Машина заерзала, из кузова раздались недовольные выкрики. Но шофер терпеливо ждал, когда закончится Гимн. Краска залила его лицо и шею. На лбу выступил пот.

– Мы горди-имся тобо-ой.

Охнув, солдат упал на сиденье, выровнял ход грузовика. Вытер лоб.

– Ухххх!

Началась передача «Лейся, песня», шофер усилил громкость. Он был счастлив.

До Суркова (бывшего Новосибирска) оставалось не меньше часа езды. В крытом кузове грузовика находились два солдата – срочника и девушка-китаянка. Китаезу подобрали в тайге, и было непонятно, как она там очутилась. Но китайцы – Наши Добрые Друзья, и солдаты подобрали девушку. Тем более, что китаянка была красивая: стройная, поджарая. Верхняя пуговка гимнастерки расстегнута и из выреза выглядывают плотные белые сиськи.

– Как тебя зовут-то? – спросил солдат по фамилии Егоров.

Девушка взглянула на него: черные, раскосые глаза. Лицо неподвижное.

– Си Унь.

– Как ты в тайге оказалась? – «официальным» голосом осведомился второй солдат, Севко.

Китаеза вдруг усмехнулась.

– За шишками ходила. Кедровыми.

Солдаты недоуменно уставились на нее, потом расхохотались.

– За шишками ходила, – смеясь, выдавил Егоров. – Далеко ж тебя занесло, блин. От самого Пекина, небось, шуровала?

– От Харбина.

Китаеза скрестила руки на груди, вытянула ноги. Стройные, длинные ноги в обтягивающих штанах цвета хаки.

– Ребят, а вы куда едете?

– В Сурков.

Мрачное облачко набежало на лицо Си Унь.

– А тебе куда надо? – спросил Севко.

Китаеза не ответила, склонилась к ботинку проверить шнуровку.

– Так куда тебе надо? Черт!

В руке Си Унь блеснул маленький пистолет. Маленький, но выстрел из него оказался на удивление громким. Егоров завалился на бок. Во лбу – аккуратная дырочка.

Севко дернул с плеча автомат, но пуля, угодившая прямо в сердце, угомонила его.

Си Унь шмыгнула носом, спрятала пистолет.

Подобрала автомат, упавший с плеча солдата.

Перешагнув через труп Севко (глаза выпучены, на губах – пена), девушка добралась до тента, отгораживающего кузов от кабины. Отодвинула тент. Стекло. Затылок шофера. Глаза шофера, с ужасом глядящие на Си Унь в зеркало.

Его испуг позабавил Си Унь. Какие они птенчики, эти русские. Жалкие.

Коротко размахнувшись, она въехала прикладом автомата в стекло. Ни хрена. Только трещина. Еще раз. Стекло прогнулось и ввалилось в кабину, прямо на спину шофера.

– Что тебе надо? – заорал тот, крутя баранку.

Отверстие, образовавшееся после выноса стекла, было маленьким. Но не для Си Унь. Когда-то в детстве, в деревеньке неподалеку от Харбина, она лазала за яйцами в сарай соседа через дверцу для птицы.

Шоферу, наблюдающему за ней через зеркало, показалось, что эта китаеза резиновая.

Си Унь проникла в кабину и, сев на сиденье рядом с шофером, направила дуло автомата ему в бок.

– Привет.

Она улыбнулась.

Шофер кинул на нее дикий взгляд.

– Деревня Клюки, Сурковская область, наш новый маршрут, – сообщила Си Унь.

Пункт 3

26 августа 2016 года

С пригорка виднелись крыши деревни Клюки.

– Останови, – приказала Си Унь.

Шофер вдавил педаль тормоза, испуганно посмотрел на девушку.

– Вылезай.

Солдат не шелохнулся.

– Вылезай, говорю.

Он заплакал.

– Послушай, не убивай меня. Я никому не скажу.

«Конечно, не скажешь».

– Вылезай, я тебе ничего не сделаю.

Солдат выпрыгнул из кабины на дорогу, побежал к лесу. Беги-беги, заяц.

Си Унь неторопливо покинула машину и направилась следом, на ходу проверяя автомат.

Заяц спрятался за деревом. Девушка усмехнулась и дала короткую очередь. Посыпалась кора, с криком поднялась стая ворон.

– Ты обещала!

Она приблизилась. Солдат сидел у комля, вжавшись спиной в ствол дерева.

– Ты обещала. Сука узкогла…

Вторая автоматная очередь огласила лес. На гимнастерке солдата появилась пунктирная линия, через мгновение ставшая багровым пятном.

Си Унь вернулась к машине. Откинула тент, заглянула в кузов. Мясные мухи облепили лица Севко и Егорова.

Раздумчивая морщинка возникла на лбу Си Унь и сразу разгладилась.

Девушка влезла в кабину. Завела мотор. Сдала назад, развернула грузовик.

Через триста метров грунтовка пересекалась с просекой. Си Унь свернула. Грузовик запрыгал по колдобинам.

Когда девушка остановила машину, кругом был лес. Суровый русский лес. Надежный помощник для китаянки.

Бензин из канистры хлынул на лицо Севко, эскадрилья мясных мух взлетела, но несколько пилотов погибли. «Так вам, мушки», – ухмыльнулась Си Унь. Облив Севко, она принялась за Егорова. Запах бензина стал невыносим, голова закружилась. Девушка поспешила выпрыгнуть из кузова, вдохнула лесного воздуха.

«Что же я делаю-то? Дура китайская».

Она представила, как запылает грузовик, затем – лес. Как взметнется дымное пламя, понесутся сломя голову олени и лоси с дымящейся шерстью. В самом Владибурге почуют жар. Начнется суета, пришлют самолеты-амфибии. Суета… А ведь это именно то, что ей нужно.

Си Унь чиркнула зажигалкой.

До деревни Клюки девушка шла в сумерках, время от времени оглядываясь. Пока что ни огня, ни дыма над лесом заметно не было.

Си Унь сорвала и прикусила травинку.

Трещали цикады. Из-за горизонта, как детский мячик, выкатилась луна.

На отшибе, у водонапорной башни, притулился покосившийся дом, крытый новым железом. Перед домом огород – лук, картошка, помидоры. Крыжовниковые и смородиновые кусты.

Си Унь невольно улыбнулась: обустраивается.

Она прошла по тропинку к дому. Постучалась в обитую войлоком дверь.

Тишина.

Еще раз: тук-тук-тук.

– Кто? – мужской напряженный голос.

– Дэй Жикианг, открой. Это Си Унь.

Дверь распахнулась. Сильная рука ухватила девушку за ворот гимнастерки, втянула в пахнущую малиной темноту.

– Си Унь! Наконец-то. И, ради бога, называй меня Иваном: у стен есть уши.

– Хорошо, Иван.

Иван подошел к окну, плотно закрыл занавески. На минуту наступила полная темнота, затем под потолком вспыхнула лампочка. Си Унь огляделась. Хата, похожая на дом ее родителей, пока они не накопили на однокомнатную квартиру в Харбине… Печка, колченогий шкаф, стол. Пол из некрашеной доски. Грязные обои.

Желтое лицо Дэй Жикианга (Ивана) осунулось, в щелках глаз поселился страх. Одет в рубашку с закатанными рукавами, в шорты. Бос.

Си Унь вспомнила, как вместе с Дэй Жикиангом проходила обучение в Специальной Народной Дружине, как им досталась поощрительная путевка в Пекин и они ели мороженое на площади Тянь Ань Мэй, как трахались в одной из кабинок колеса обозрения в Парке Аттракционов.

– Как добралась? – кашлянув, спросил Иван.

Его скулы слегка порозовели, и Си Унь подумала: уж не вспомнил ли он ту кабинку?

– Превосходно.

– Хочешь есть?

Девушка поняла, что дико проголодалась.

– Да.

Иван кинулся к печке, загремел заслонкой.

– Ты садись, садись к столу, – бросил через плечо.

Си Унь опустилась на стул, вытянула ноги. Черт подери, как она устала.

Иван поставил перед ней котелок. Картошка в мундире. В голове девушки промелькнула картинка: ее мать ставит посреди стола миску с картошкой, отец потирает руки, радостно улыбается: «Картошечка», берет горячую картофелину и ест ее, не очищая.

– Вот соль и сало, – несколько смущенно сообщил Иван, положив перед девушкой кусок сала, нож и солонку. – Сейчас схожу за пореем.

– Отлично, – вполне искренне сказала Си Унь и набросилась на еду.

Пункт 4

27 августа 2016 года

Ночью он забрался к ней в постель, принялся лизать сиськи, ковыряться в пизде, тереться об ее тело возбужденным членом.

– Иван, уйди, – жестко сказала Си Унь.

– Детка, ну чего ты?- прерывисто зашептал он, покусывая ей ухо. – Помнишь, как тогда, в Пекине, в кабинке аттракционов? Или в Общежитии СНД? Ну, помнишь? Я ждал тебя.

– Дэй Жикианг, уйди!

– Сука, – озлобленно бросил он, выбираясь из-под ватного одеяла.

Си Унь ухмыльнулась в темноте и отпустила рукоятку ножа, спрятанного под подушкой.

Убила бы она Ивана-Дэй Жикианга, если бы тот не отступился? Да, разумеется. Ей бы пришлось это сделать.

Ранним утром они вышли из дома. Иван надел пузырящиеся на коленях джинсы, застиранную футболку с изображением Вождя. В руках держал небольшую сумку. Си Унь осталась в форме ИА.

– Постой.

Иван вынул из кармана ключ, запер дверь.

– Пошли.

Они проследовали мимо росистых грядок к калитке, вышли на пыльную деревенскую дорогу. Си Унь с наслаждением вдохнула прохладного утреннего воздуха. Благодать! Почти, как дома.

Улица пустынна. Где-то закричал петух.

– Как тебе тут живется, Иван?

Дэй Жикианг неприязненно взглянул на Си Унь: обижен после ночного инцидента.

– Отлично живется.

И он не соврал. Жители деревни Клюки полюбили обрусевшего китаезу, всегда готового придти на помощь: ворочать сено, травить колорада, чистить колодец. А в особенности полюбила Ивана-Дэй Жикианга доярка Фрося за его неутомимость и фантазию в ебле. Впрочем, о Фросе говорить с Си Унь Иван не собирался.

Они вышли на «трассу» – грунтовую дорогу, скованную с обеих сторон сосновым бором. Перед желтой автобусной остановкой колыхался прогретый воздух. Си Унь вытерла лоб тыльной стороной ладони: день будет жарким.

– Садись – сказал Иван, поставив на скамейку сумку.

Си Унь послушалась.

Иван отошел к расписанию: деревянной табличке, прибитой ко вкопанному шесту.

– Ну, скоро? – капризным голосом окликнула Си Унь.

– Через пятнадцать минут должен быть, – неуверенно отозвался Иван.

Раздались шаркающие шаги, Си Унь повернула голову. К остановке подошел старик в толстом костюме и зимнем картузе. В одной руке – лыжная палка, переделанная в костыль, в другой – авоська.

– Ванек, здоров.

– Утро доброе, Ефимыч.

Ефимыч беззубо улыбнулся, глядя на Си Унь.

– А енто кто?

– Енто сестра моя, – подстраиваясь под манеру старика говорить, сообщил Иван. – Маруся. Сержант. Приезжала меня проведать.

– Серджант, – восхитился Ефимыч, опускаясь на лавку рядом с Си Унь. – Енто дело.

Он искоса смотрел на девушку и все улыбался.

– А ты, Ефимыч, куда лыжи навострил?

– Ииих, Ванек! Ды в больничку, куды ищщо. Болит, проклятая.

Он вытянул ногу, точно бахвалясь. Си Унь невольно улыбнулась.

– Серджант, енто дело, – повторил старик, легонько коснувшись руки девушки. – Когда Анперия наша воюя, когда Тредья Меровая грямит вовсю, пиндосы ебаные, да кеберпанки эти нападают, життя не дают.

– Мы победим, дедушка, – сказала Си Унь.

На глаза старика навернулись слезы: девушке стало не по себе.

– Уж победите, родненьки, уж победите, поджалуйста, – взмолился Ефимыч. – А то ж придут кеберпанки эти сраные, хлеба нашы сытные отнимут, да женщин да мужчин да старух да стариков да детей изнасилуют.

Си Унь бросила на старика быстрый оценивающий взгляд: ей показалось, что он… ерничает.

– Ефимыч, как Авдотья Макаровна?

– Иииих, Ванек! Болея.

«Где же автобус?», – тоскливо подумала Си Унь.

Старик принялся чертить что-то в пыли. Девушка присмотрелась и оторопела: Ефимыч чертил свастики, буквы SS и Wolfs. Почуяв внимание «серджанта» Ефимыч мигом стер чертежи здоровой ногой.

– Ванек, а ты слыхал-то?

– Что, Ефимыч?

– Поджар то, Сосновая Горка-то запылала.

– Да ну?

Си Унь вспомнила мясных мух, залитое бензином лицо солдата.

– Вот те и да ну. Глядишь, и деревня наша сгорит к ебани матери.

Старик вдруг откинулся назад, упершись в стенку будки, и расхохотался, показывая голые десны.

– А дыма не видно, – равнодушным тоном сказала Си Унь.

– Дык ветер-то в обратную сторону был, к Кириллограду вся гарь направилась. Каб в нашу сторону ветер, дык уж сгорела бы деревня к хуебене матери. Только косточки б осталися.

Тон, с которым старик говорил это, заставил Си Унь поежиться: казалось, Ефимыч жалеет, что ветер направился не в сторону деревни.

– Автобус, – сообщил Иван.

Раздолбанный ПАЗик подрулил к остановке. Шофер был чем-то похож на Ефимыча, только моложе.

– Где ты там ездишь, еб твою мать? Полчаса тут жаримся.

– Заткнись, дед.

Старик полез в автобус, остановился перед водителем, забренчал мелочью.

– Ну, до свиданья, – шепнул Иван, передавая Си Унь сумку.

– Да, прощай.

Девушка поцеловала Ивана в горячую щеку. Тот шмыгнул носом.

Си Унь взбежала по ступенькам.

– Докуда? – сумрачно осведомился водитель.

– До конечной, до Столыпина.

Она протянула водителю деньги за проезд и прошла в пахнущий луговыми травами салон.

Когда ПАЗик тронулся, она оглянулась и помахала Дэй Жикиангу. Тот кисло улыбнулся, кивнул и, развернувшись, пошел в сторону деревни.

Пункт 5

27 августа 2016 года

Си Унь смотрела на проплывающие за окном автобуса овраги, березки, заросли малины, покосившиеся лачуги.

Проехали мимо кладбища, пестреющего венками из-за плотной стены соснового бора. Девушка вспомнила, как хоронила отца. На муниципальном кладбище Харбина кроме нее, были только нанятые за 28 юаней копатели: молодой и старый. Молодой копатель (это ее покоробило) пытался заигрывать с ней. Он улыбался, лопата за лопатой выбрасывая из могилы черную землю, улыбался, когда гроб был опущен и комья земли забарабанили по крышке. Си Унь вспомнила, как дико ей захотелось пихнуть копателя, чтоб он упал в могилу. Когда установили плиту (самую дешевую), Си Унь расплакалась. Старый могильщик сказал: «Все там будем», молодой попытался приобнять девушку, но та скинула с плеча его руку.

Вой заставил Си Унь вздрогнуть: на одно страшное мгновение ей показалось: это воет в могиле ее отец.

Из-за поворота показалась колонна пожарной техники. Впереди со включенным проблесковым маячком – полицейский джип. ПАЗик прижался к обочине.

– Спешат, да поздно.

Дед Ефимыч опустился на сиденье рядом с Си Унь, зажал коленями авоську.

– Что?

– Поздно, говорю, колонну из Столыпина снарядили – сгорело все к ебени матери.

Ефимыч крякнул, сунул руку в авоську, достал огурец.

– Угощайся, серджант.

Си Унь взяла огурец, надкусила.

– Спасибо.

– Да чего там, – беззубо улыбнулся старик. – Чай, не колбаса. У нас ентого добра навалом.

Колонну замыкал военный грузовик – брат-близнец того грузовика, что сожгла в лесу Си Унь.

Опять замелькали сосны, овраги, малинник.

– Вот она, Россия наша, Анперия, – задумчиво проговорил Ефимыч. – Простор. У кеберпанков этих, в Европе, по телевизуру говорят, земля кончилась, вот они на нас и поперли. Вся Африка к ним перебралась, да и кончилась земля. Муравейник, бля. Друг у дружке на головах живут. Вчера новости глядела?

– Нет.

– В Латвии наши с ихними схлестнулись, с французским легиеном. Ригу развалили к ебени матери.

Старик хрипло засмеялся.

– Вождь выступил: после Риги дальше пойдем, заразу дерьмократическую выжигать. Говорят, новая мобилизация будет.

– Мы победим, дедушка, – сказала Си Унь, выбросив в открытое окно зеленый хвост огурца.

– Победим, конечно, – согласился Ефимыч. – Сейчас пизды старые напряжем, нарожаем парней, вырастим на огурцах, и можно мобилизацию провесть.

Си Унь взглянула на старика.

– Дедушка.

– Да?

– А у тебя воевал кто-нибудь?

Ефимыч нахмурился.

– Еще б не воевал. Старшой Данила при Нью-Йоркском десанте погиб, младшенький Сереня на мине подорвался под Бухарестом. Даже сисек полапать не успел.

Си Унь стало жалко старика.

– Вот у тебя добротные сиськи, – сказал Ефимыч. – Вона, как топорщат гимнастерку-то… Ну, пошутил, чего глаза-то таращишь?

Он засмеялся, полез в авоську за огурцом.

ПАЗик вырулил с грунтовки на асфальтированную дорогу, по которой изредка проносились автомобили.

– Скоро у городе будем.

И правда: мелькнул указатель – «Столыпин, 10 км».

– Надеюсь, положат, суки, – вздохнул Ефимыч.

– Что, дедушка?

– Да, говорю, надеюсь, в больничку положат.

Ефимыч поерзал на сиденье, крикнул водителю:

– Эй, паря! Будет автобус на Клюки сегодня?

– Не будет.

– Надеюсь, положат в больничку, – как заклинание, проговорил старик.

Через двадцать минут автобус въехал в Столыпин.

У автовокзала Си Унь попрощалась с Ефимычем, снабдившим ее огурцами. Девушка пожелала старику удачи с больничкой, и тот поплелся прочь, приволакивая ногу, стуча лыжной палкой по асфальту.

Жара…

Си Унь расстегнула второю пуговку на гимнастерке. Как там сказал Ефимыч? «Добротные сиськи»?

Девушка улыбнулась и зашагала вверх по улице.

Пункт 6

– Дурак, сколько повторять можно, никакой войны нет.

Аня оторвала ножку жареного зайца, принялась есть.

– Слушай, до каких пор ты будешь это делать?

– Что делать?

– Дураком меня обзывать, вот что.

Ведута взглянула на Толяна, цыкнула зубом, в котором застряла зайчатина (зайца, кстати, добыл Толян).

– До тех пор, пока не поумнеешь.

– Умнеть нужно тебе, а не мне, – сердито сказал Толян. – Что значит, нет войны? А куда идут все эти пушки, танки? Куда посылаются солдаты?

– Пушки, танки, солдаты, – Аня засмеялась. – Путину нужно удерживать власть любой ценой, а в том обществе, что он создал, сделать это можно только при наличии угрозы извне. Такой угрозой, естественно, нарисовали Запад. Быдлу объявили, что «кеберпанки» напали на нас у западных границ и рвутся к Владибургу. На деле же, западу остро не до нас, своих проблем по горло, отстраивают Париж и Берлин после ядерных ударов Ирана. А воюете вы, хочешь, скажу с кем?

– Ну?

– С самими собой.

Гвардеец вытаращил глаза.

– Как это?

– А вот так. У Западных границ Путин расположил армию с артиллерией и подбамбливает себе по своей же территории. Ну, а вы подбамбливаете по ним.

Толян заржал.

– Ты серьезно?

Аня кивнула.

– А как же потери? Убитые, раненые?

– Басни имперской газеты и Единственного телеканала. Ну, бывает, от технического спирта солдат помрет, так его объявляют геройски погибшим. Или от несчастного случая, или дезертирует. Да мало ли.

Толян недоверчиво покачал головой. Достал сигарету, закурил.

– В газете пишут, что вы, берлогеры, собираетесь из России Америку сделать.

– Ну да, собираемся, – засмеялась Аня, – Чтобы у нас, как в Америке, дети с голоду на улицах помирали, чтобы все ресурсы принадлежали кучке олигархов, шакалящих при власти, чтобы людей забирали из постелей без суда и следствия.

– Где-то так, – согласился Толян.

– Только дело все в том, что Америка живет ровно наоборот, а так, как пишет имперская газета, живем мы. Все принадлежит Путину…

– Путин живет в обыкновенной квартире.

– Да-да, с тремя котами и собакой. Цветочки сам поливает. Дурак, у Путина дворцы по всей стране. Но это не столь важно. Главное – свобода.

– А что свобода?

– Нет ее. Просто нет и все. После того, как закрыли Интернет.

– А что такое Интернет?

Аня посмотрела на гвардейца с нескрываемым презрением.

– Интернет – это территория свободы, где каждый может высказать свое мнение. Чего ты ухмыляешься?

– А того, что если все будут трепаться, то что же хорошего? Кто дело будет делать, хлеб сеять, детей рожать? Так ведь все нахрен развалиться.

– Дурачок ты, – не очень уверенно сказала Аня.

Где-то в глубине леса заухала сова.

До Берлоги оставалось не меньше дня ходу.

Пункт 7

Около речушки сделали привал.

День выдался жаркий, солнце стояло высоко и нещадно палило. Толян постоянно порывался собирать в траве землянику, но Аня торопила его.

– Ну-ка отвернись, – сказала Ведута.

– Это зачем.

– Помыться хочу, гвардия. Помираю от жары.

– А.

Толян отвернулся.

– Смотри не подглядывай.

– Не буду.

Гвардеец вынул из сумки колбасу, принялся есть, прислушиваясь к плеску воды за спиной.

Если бы он обернулся, то увидел бы, что у Ани Ведуты красивые, ровные ноги, небольшие упругие сиськи, и аппетитная загорелая попка. Но гвардеец не мог ослушаться приказа.

– Ах, хорошо, – засмеялась Аня. – Эй, на берегу!

– Да.

– Не хочешь искупаться.

Гвардеец перестал жевать.

– Нет, пожалуй, – ответил не совсем уверенно. – Вдруг чего…

– Да что тут может быть-то? От твоих мы уже достаточно оторвались, а мои тебя не тронут. Давай, путинец! Не бойся.

Толян пожал плечами. Поднялся. Снял рубаху, портки, оставшись в армейских зеленых труселях.

Анна смотрела на него, стоя по шейку в воде.

Она сразу отметила широкую спину гвардейца, сильные, мускулистые руки, ноги, покрытые узлами мышщ.

«Ахиллес» – пришло ей на ум, и она покраснела. Нырнула, чтобы этот дурак не заметил.

Толян разбежался и с гаком прыгнул в реку. Туча брызг взметнулась в воздух.

Вынырнул, захохотал во все горло, проплыл на спине с десяток метров. Аня наблюдала за ним.

– Ну, как тебе?

– Хорошо. Ух, хорошо! – отозвался Толян, выпуская изо рта струйку воды, подобно кашалоту.

Он подплыл к ней.

– Наперегонки?

– Еще чего, – надула губки Аня. – С таким здоровяком соревноваться.

– По-твоему, я здоровяк? Ты нашего комбата не видела.

– Ладно, буду вылезать, – сообщила Аня.

– Вылезай.

– Ты отплыви вон к той иве.

– Это зачем?

– Так я же голая.

При слове «голая» Аня почувствовала, как что-то изменилось. Глаза Толяна сверкнули, и от него по воде Ане передалось нечто, заставившее увлажниться пизду. Похоть.

Толян приблизился к девушке, обнял ее, их губы слились в поцелуе.

Руки Ани скользнули вниз и нащупали твердую корягу.

Гвардеец охнул, и девушка поняла, что это не коряга.

– Толян, Толик, – проговорила она, чувствуя, как в вагину проникает нечто огромное и горячее.

Аня застонала.

Толян схватил руками ее ноги, приподнял девушку, хорошенько насаживая на член. Начал равномерные движения жопой. Волосы Ани разметались по его плечам. Она вскрикивала при каждом толчке.

Когда они расцепились, на поверхность реки всплыли их выделения – сперма и вагинальный секрет и поплыли по течению.

Пункт 8

Вечером восьмого дня Ведута заявила, что они почти дошли до Берлоги.

– Толик, – трещала Аня. – Ты понравишься всем. И Гельману, и Чириковой, и Венедиктову. Всем-всем.

Гвардеец был насторожен и поминутно озирался.

Когда преодолели негустой лесок и вышли в поле за которым виднелось кладбище самолетов, Аня побежала.

– Скорее, Толик. Мне не терпится увидеть их.

Толян трусцой направился за ней.

Ему было не по себе. Сейчас он увидит Берлогу и берлогеров. Неужели, все они такие, как Анечка? В имперской газете их называют кровопийцами и отступниками, этих берлогеров.

Но Аня… Аня она хорошая. Она не кровопийца и не отступник.

Толян представил, что этот ублюдок-Андрюха мог тогда, у железки, убить ее. Ему стало плохо.

Впереди раздались рыдания Ани, и Толян ринулся вперед.

Девушка сидела на земле около бетонной таблетки, вошедшей глубоко в почву.

– Что это?

– Что? Дурак, это Берлога! – истерически закричала Аня. – Твой Путин убил их всех.

Толян обошел таблетку вокруг и все понял. Берлога – это бункер, подземное убежище. Там, в глубине, были люди и кто-то залил этих людей бетоном. Кто-то? Кто же? Путин?

Аня рыдала.

Толян подошел, дотронулся до хрупкого плеча. Девушка обхватила его за шею, сотрясаясь от рыданий.

Теперь у нее никого-никого не осталось. Чирикова, Навальный, Гельман, Венедиктов, Кичанова, Адагамов, Немцов, Понамарь, Гудок – все они, там, на дне, в своих постелях, под многотонным бетонным столбом. У нее остался только Толик. Ее Толик.

Девушка крепко прижалась к груди гвардейца.

Берлогу ликвидировали утром 3 июня 2017 года. Колонна БЕЛазов, бетономешалок и подъемный кран выдвинулась из городка Бутримовск, еще в сумерках, чтоб не дай бог, местные жители чего не заподозрили. Прямо на месте был изготовлен бетон и несколько грузовиков-исполинов одновременно залили в горло Берлоги жидкую массу.

– Теперь не вылезут, крысы, – сказал, смеясь, бригадир.

Эту фразу применительно к данной ситуации запомнил молодой водитель БЕЛаза Говоров, впоследствии, в 2024 году – президент новой России.

Пункт 9

Лейла Абдурахманова прибыла в аэропорт Столыпина ранним утром 28 августа 2016 года, за два часа до начала посадки на регулярный рейс Аэрофлота Столыпин-Владибург. Привезший ее Абдул Кизлярский передал женщине билет и деньги – четыре тысячи долларов – четыре аккуратные пачки, каждая перехвачена резинкой. Одну пачку Лейла уже успела всучить начальнику охраны аэропорта, чтобы беспрепятственно оказаться в зале ожидания.

Все прошло гладко, и теперь женщина сидела у витражного окна, разглядывая других пассажиров. На рейс 245, судя по всему, собиралась сесть группа детей с воспитательницей.

Что-то ткнулось в ногу Абдурахмановой.

Мячик.

Карапуз в шортах и матроске подбежал к Лейле, поднял мячик. Женщина уловила сладковатый запах детских волос.

Кроме детей посадки ждали несколько пожилых женщин, влюбленная парочка, два полицейских и китаянка, читающая книгу. Китаянка была красивая. Взгляд Абдурахмановой отметил васильковое платье открывающее стройные, загорелые ноги, высокую грудь, плавно поднимающуюся и так же плавно опускающуюся. Обута китаянка в легкие сандалии, демонстрирующие городу и миру аккуратные пальчики с ярко-красным педикюром. Такие пальчики приятно держать во рту, посасывать. А еще приятнее, когда они щекочут твой клитор… Лейла заерзала на стуле.

Китаянка захлопнула книжку, спрятала в сумочку.

Сердце Абдурахмановой почему-то забилось быстрее.

Китаянка подняла глаза, посмотрела на Лейлу. Долго, строго. Встала и проследовала мимо Лейлы к туалету.

Абдурахманова вспомнила суровые наставления Абдула Кизлярского, его несвежее лицо, запах изо рта… Мужик… Мерзкий, вонючий мужик.

Язык Лейлы жаждал клитора. Она поднялась и направилась за китаянкой.

Абдурахманова замерла перед рядом белых кабинок. В одной из них скрывается красивая китаянка. Уже пописала и ждет Лейлу. Какой приторно-сладкий вкус у только что пописавшей вагины!

Лейла пошла вдоль кабинок, прислушиваясь.

Белая дверь внезапно распахнулась перед женщиной и ударила ее в лицо. Абдурахманова охнула, падая на пол. Из кабинки вышла китаянка. Она улыбалась.

– Я… я, – залепетала Лейла, размазывая по лицу хлещущую из носа кровь. – Я просто пописать…

В глазах китаянки сидела смерть. Абдурахмановой стало так страшно, как никогда в жизни. Даже во время зачистки в лесах Урус-Мартановского района.

– Кто ты? – простонала она.

Си Унь приблизилась к Лейле и наступила ногой ей на живот. Взрывчатка вдавилась под ребра Абдурахмановой.

– Рожать собралась? – холодно спросила Си Унь.

– Да, я беременная, – соврала шахидка.

– Рада за тебя.

Си Унь вынула из сумочки небольшой пистолет с глушителем. Абдурахманова следила за ней, как кролик за выписывающим коленца удавом.

– Не подумай, что мне жалко самолет, – сказала Си Унь. – Просто мне нужно лететь.

Шахидка заплакала, глядя в дуло пистолета. Ей вдруг чертовски, до боли, до дрожи захотелось жить. Но жить было нельзя.

Си Унь спрятала пистолет, и, ухватив шахидку за ноги, втянула труп в одну из кабинок. Плотно закрыла дверь. Подошла к рукомойнику, вымыла и высушила руки. Посмотрела в зеркало. Вынула из сумочки красную помаду.

За иллюминатором кучерявились облака.

Дети просили стюардессу принести лимонаду. Одна старушка усердно молилась. Пожилой мужик сбоку разглядывал ноги китаянки.

А Си Унь читала книжку. Книжка называлась «Околоноля».

Пункт 10

3 марта 2017 года

«Трясясь в пломбированном вагоне… Черт, не так»

Алексей отошел от окна, за которым наматывались на клубок пустоты версты Империи. Сел к столику, отпил из пластиковой бутылки сыворотки.

Он знал, что приказ Путина о его ликвидации усилен особым приложением; что по следу идет Спецподразделение Нацгвардии – отборные ублюдки, кормящиеся с руки Вождя; что Берлога и ее жители находятся под угрозой. Знал, но в данную минуту почему-то думал о запавшем в голову дурацком стихотворении.

«Трясясь в вагоне… В каком вагоне, черт подери?»

Рука потянулась за сигаретами, и он вспомнил.

– В прокуренном! – голос Алексея распространился по пустому купе, как огненный шар при взрыве газа.

– Трясясь в прокуренном вагоне… Как там дальше?

Поезд замедлил ход. Показалась станция.

«Он стал безмолвным и смиренным».

Ну, нет, суки! Не дождетесь, чтобы он, Алексей Навальный, лидер свободцев (по имперской терминологии, берлогеров), стал безмолвным и смиренным. Мы будем бороться. Мы еще живы. Путин не сможет спать спокойно.

Поезд дернулся и остановился.

«Что такое?»

Алексей подошел к окну.

Полустанок. Похожее на деревенскую избу здание вокзала. Табличка: «147 км». Ни души. Сто сорок семь километров до Владибурга. До столицы Империи. До логова Путина.

«Почему стоим?»

За зданием вокзала – черный мартовский лес. Мрак.

Алексей смотрел в окно. Он все ждал: сейчас платформа заполнится людьми в форме Личного Батальона, начнется проверка поезда. Но этого не случилось.

Поезд тронулся.

Алексей выдохнул, взял бутылку с сывороткой. Отхлебнул.

Пока все идет по плану. Через два часа он будет во Владибурге, где его ждет встреча с загадочным мистером Б.

Навальный вспомнил разговор с мистером Б по Телефону. Свободцам стоило колоссальных трудов установить соединение, внедрившись в линии китайской сотовой компании. Ради этого соединения погибла Воробушек. Мистер Б. говорил очень убедительно. Он назвал Код Немцова. Ему можно верить. Наверное.

«Наверное, можно верить», – Алексей достал сигарету, закурил.

Поднялся, подошел к зеркалу на двери купе. На него смотрела несимпатичная черноволосая женщина с ярко-накрашенными губами, с неаккуратно подрисованными глазами, одетая в кофточку с вырезом из которого выглядывали сиськи. Конспирация, блядь.

Поезд пошатывался от скорости.

Алексей почувствовал голод, наклонился, чтобы поднять сиденье и достать тормозок, заботливо собранный Кичановой.

Тут-то все и произошло.

Что-то громыхнуло. Алексей ударился головой об полку, упал. Снова грохот. Навального подкинуло, швырнуло к потолку, потом он закувыркался, ударяясь о твердость вагона.

Последнее, что мелькнуло у него в голове:

«Нечеловеческая сила в одной давильне всех калеча».

Пункт 11

3 марта 2017 года

Последствия катастрофы были чудовищными.

Чиновник для особых поручений Фондорин понял это сразу.

Скорый лежал под откосом, несколько мощных елей, переломленных, как спички, придавили его к земле.

Однажды в детстве (таком далеком!) Петр Эрастович наблюдал, как его дед выволок из погреба крысу. Ножи крысоловки перерубили зверю хребет. Так вот поезд напомнил Фондорину ту крысу.

– Петр Эрастович, – скользя по грязи, к нему спешил следователь прокуратуры Горчаков с двумя амбалами – полицейскими и священником. Как ни были черны думы Петра Эрастовича, он не мог внутренне не улыбнуться комизму, с которым святой отец подобрал подол рясы, стремясь не окунуть его в слякоть.

– Что случилось, Евгений Николаевич? – болезненно сморщившись, осведомился Фондорин.

Горчаков подошел. Дышал тяжело, лицо и шею залила краска.

– Ну, не молчите, – взмолился чиновник. – Говорите же. Сколько погибших?

– На данный момент четыреста восемьдесят, из них девяносто восемь дети, – отрапортовал Горчаков и махнул рукой. – Да дело не в том.

– Что значит не в том?

Изумление с изрядной долей гнева отразились на холеном лице Петра Эрастовича.

Как раз в этот момент мимо прошлепали по грязи санитары с носилками. Петр Эрастович прижал к носу платок. На носилках лежала девушка. Одна нога (Петр Эрастович взглядом опытного донжуана отметил аккуратные пальчики с хорошим педикюром) беспомощно свисала с носилок, а другой ноги… Другой ноги не было вовсе.

– Боже милосердный Исусе Христе, – проговорил священник и, вдруг, отвернувшись, блеванул.

Петр Эрастович взглянул на него: молодой, бороденка жидкая. Видно, рукоположен недавно и не насмотрелся еще. Впрочем, как и он, чиновник особых поручений Фондорин. Петр Эрастович почувствовал нечто вроде благодарности святому отцу, так как тот своим походом в Ригу отвлек его самого от рвотных позывов.

– Извините, – отблевавшись, молвил священник. На бороденке его висела отвратительная слизь.

Горчаков потянул Фондорина за рукав.

– Пойдемте, Петр Эрастович. Вы должны это увидеть.

Тот покорно последовал за ним.

Они направились к замершему у раскуроченного полотна ремонтному поезду, в одном из вагонов которого расположился медицинский штаб.

Горчаков молчал, и это раздражало Фондорина. Чиновник не любил сюрпризы.

– Евгений Николаевич, да скажите вы, наконец, в чем дело.

– Увидите, Петр Эрастович.

Горчаков постучал в дверь штаб-вагона, ему открыли.

– Прошу.

Петр Эрастович, ухватившись за поручень, взбежал по ступенькам. В штабе находился врач и медсестра.

– Вы кто? – нахмурился врач.

– Это Фондорин, из Администрации, – представил чиновника Горчаков, стоящий у того за спиной.

Лица врача и медсестры вытянулись.

– Здравствуйте, – сказал Петр Эрастович, испытывая некоторое неудобство. – Ну, что тут у вас?

– Вот.

Врач суетливо отстранился и Фондорил увидел лежащую на кушетке женщину, черноволосую, крупную. Грудь женщины тяжело вздымалась.

– Что за хуйня? – не сдержался Петр Эрастович, – Извините, – взглянул на медсестру, затем на Горчакова. – Вы хотите показать мне раненую женщину? Я уже видел, не далее чем три минуты назад.

– Петр Эрастович, – врач поправил очки. – Проведите ей приватный осмотр.

Фондорин нахмурился.

– Какой осмотр?

– Приватный.

И тут произошло нечто, заставившее Петра Эрастовича охнуть. Врач сунул руку под юбку раненой женщине и ощупал ее гениталии. Вынул руку.

– Вот так.

– ВЫ ЕБАНУЛИСЬ?

– Петр Эрастович, – голос Горчакова стал жестким. – Вы обязаны это сделать. Как чиновник по особым поручениям.

Фондорин уставился на него: злость закипала в груди, скованной имперским мундиром. Но Горчаков выдержал этот взгляд.

– Вы обязаны, Петр Эрастович.

«Да, обязан», – мысленно согласился с ним Фондорин.

Если следователь прокуратуры и медик Специальной Группы Противодействия заявляют, что он обязан: он обязан. Но если это дурная шутка… Клянусь, они добавятся к спискам погибших при крушении…

Зажмурившись, Петр Эрастович сунул руку под юбку.

Сколько раз он делал это! Например, на светских раутах подходил к незнакомке, проверял, есть ли на ней трусики. Нащупывал клитор. Незнакомка закатывала глаза, не смея стонать (вокруг до черта людей), в ее руке дрожал бокал со вдовой клико. Она кончала, и Петр Эрастович скрывался в толпе, облизывая палец.

Так и сейчас он ожидал нащупать знакомые очертания: холмик, разделенный щелью, мягкие губы, обнимающие твердый клитор. Но нащупал чиновник иное.

– Еб твою сраку, – воскликнул он, бледнея.

Вместо холмика со щелью под юбкой раненой женщины был стандартный набор не слишком рьяного туриста: колбаса и два яйца.

Пункт 12

4 марта 2017 года

Когда Алексей очнулся и, открыв глаза, увидел сидящего в кресле холеного господина с усиками и седыми висками, он подумал: «Лучше б не просыпаться. Не просыпаться…»

В посттравматическом бреду Навальный, подобно Вере Павловне Чернышевского, видел государство с идеальным строем. В этом государстве выборы честные, чиновники неподкупные и нет Путина.

– Очнулись, мадам?

Алексей посмотрел на холеного господина.

– Пить…

– Скотч, пиво?

– Воды.

Господин с усиками хлопнул в ладоши. В палату вбежала медсестра.

– Воды принесите.

Алексей вырвал высокий стакан из рук медсестры и вмиг осушил. Вытер губы рукавом пижамы.

– Унесите стакан.

Господин с усиками дождался, когда за медсестрой закрылась дверь, повернулся к Навальному.

– Меня зовут Петр Эрастович Фондорин, я чиновник для особых поручений.

Фондорин мог бы не представляться: Алексей был наслышан про этого ублюдка, ручного пса Путина, готового перегрызть глотку родной матери за «покушение» на имперскую идею.

– Вижу, вы знаете, кто я, – холодно усмехнулся Петр Эрастович. – Но кто вы… мадам?

Алексей сжал кулаки.

– Молчите? Напрасно. Уверяю вас, у нас есть все возможности для того, чтобы помочь вам заговорить.

В голосе чиновника для особых поручений сквозила доброжелательность, но именно из-за нее холодок пробежал по спине Навального.

– То, что вы берлогер, очевидно, – сказал Фондорин, достал портсигар, подумал, спрятал обратно. – Эта конспирация, эти сиськи, – топорная робота. Надо же, имплантировать сиськи, и оставить хуй.

Фондорин откинулся на спинку кресла и расхохотался. Алексей с ненавистью смотрел на его коренные (превосходные) зубы.

– А может быть, – Петр Эрастович прищурился, – кому-то был очень дорог хуй? Может быть, кто-то был, так сказать, к нему привязан и не решился пожертвовать ЭТИМ ради идеи?

Алексей вздрогнул: на что намекает этот павлин?

– Мы поможем вам и в этом. Бурматов!

В палату вошел детина в форме батальона «Наши» с желтым чемоданчиком.

«Что там, что в желтом чемоданчике?» – в панике подумал Навальный.

Бурматов поставил чемоданчик на стол.

Щелкнул замочек.

Фондорин поднялся с кресла, запустил руку в чемодан. Металлический перезвон…

«Лучше б не просыпаться».

Петр Эрастович поднял скальпель (солнечные зайчики запрыгали по стенам), хищно улыбнулся.

– Неееееет!?- заорал Алексей. – Нет! Нет! НЕТ!

– Уже лучше, мадам, – кивнул Фондорин. – Мы еще не начинали, а язык уже развязался.

– Я расскажу все, – Навальный заплакал, как мальчик, которому в глаза попал песок. – Только, умоляю, оставьте мне его… Не кастрируйте меня.

Фондорин опустился в кресло. Скальпель подрагивал в тонких пальцах.

– Ты берлогер?

– Да.

– Имя?

– Алексей.

– Фамилия?

– Навальный.

Бурматов издал звук, похожий на отрыжку льва, только что сожравшего антилопу. В глазах Фондорина полыхнул огонь.

– Навальный, – хрипло повторил чиновник. – Неожиданно…

– Это успех, Петр Эрастович, – заискивающе вставил Бурматов.

Фондорин взглянул на помощника, процедил сквозь зубы:

– Пшел вон.

Бурматов, пятясь, скрылся за дверью. Фондорин вновь обратился к Навальному.

– Цель?

– Что?

– С какой целью вы ехали во Владибург?

Алексей посмотрел на сверкающий скальпель, затем в сверкающие глаза чиновника по особым поручениям: этого не обманешь, этот вытянет все жилы, выдавит кровь каплю за каплей, но своего добьется. Садист-аристократ, дьявол.

– У меня назначена встреча.

– С кем?

Навальный шмыгнул носом.

– С мистером Б.

Под глазом Фондорина задергалась жилка.

– Мистером Б?

– Да.

– Когда и где назначена встреча?

– Шестого марта на Красной площади.

Фондорин рассмеялся.

– Молодцы, берлогеры. Назначить встречу под боком у Вождя – это смело. И это может прокатить. Молодцы.

Он избытка чувств Петр Эрастович взмахнул рукой. Скальпель пронесся рядом с лицом Алексея, тот вскрикнул.

– Пардон.

Фондорин наклонился вперед.

– Скажу вам откровенно, Алексей, я давно вас ищу. Очень давно. Иногда мне казалось, что я никогда вас не поймаю. Это, знаете ли, угнетает.

Скальпель послал зайчика прямо на лоб Навальному.

– Да, угнетает. А я человек живой, люблю выпить и хорошенько потрахаться. Знаете, как мерзко трахаться в угнетенном состоянии.

На кончике скальпеля поселилось солнце.

– Но вы все-таки в моих руках, Алексей. И я намерен узнать все.

В голосе Фондорина звякнул металл.

– Я выжму вас, как губку, Алексей. Выжму. Как губку.

Чиновник резко поднялся. Навальный вжался в спиной в подушку.

Петр Эрастович кивнул и вышел из палаты.

Алексей ощутил мокроту и, опустив глаза, увидел расплывшуюся по простыни желтую лужицу.

Пункт 13

После разговора с Навальным Петру Эрастовичу Фандорину захотелось расслабиться. Много лет он гонялся за лидером берлогеров и всегда хитрый лис уходил он него. Но не в этот раз.

Ночной Владибург искрился огнями за окном бронированного Хаммера.

«Куда бы поехать? – размышлял Фандорин. – В бордель?»

Петр Эрастович представил, как шлюхи покрывают его тело засосами и его едва не стошнило. Как же надоели эти мерзкие сосалки!

Сегодня Фандорин хотел чего-то необычного, будоражещего нервы.

– Руслан, – окликнул он шофера. – Давай за город.

За окном мелькнула неоновая вывеска: «Парики и маски».

– Тормози! – заорал Петр Эрастович.

Фандорин примерил византийскую маску – птица с длинным клювом.

– Идеальная вещь, – любезным тоном сообщил продавец-консультант. – Точь-в-точь, как в фильме Кубрика «С широко закрытыми глазами».

– Беру, – глухо из-под маски.

Машина неслась по загородному шоссе. Сбоку показался одиноко стоящий коттедж, в котором светились окна.

Хаммер остановился. Шофер вышел из машины, достал из багажника раздвижную лестницу.

Две тени перемахнули забор и перебежками – к коттеджу. Заскрежетал стеклорез, звякнуло стекло.

Писатель Акунин, попивая кофе, неистово работал над очередной книгой. Главный герой – холеный имперский служака, разоблачив шпиона, думал, как бы отпраздновать сие событие. Молодая жена Акунина читала книгу. Она закричала в голос, когда в залу ворвались два человека в масках с птичьими клювами.

Акунин подскочил на полметра, ноутбук полетел на пол.

– Кто вы и что вам надо? – заорал он.

Фандорин огляделся, наслаждаясь произведенным эффектом. Взгляд опытного извращенца отметил красивые сиськи жены писателя.

– Вопрос не в том, кто мы, – развязным тоном заявил Фандорин. – Вопрос в том, что мы будем с вами делать.

– Подите прочь, негодяи!

Шофер Руслан, смеясь, сбил с ног кинувшегося на него писателя. Ударил. По лицу писателя заструилась кровь.

Фандорин навис над писателем.

– Вы, судя по всему, человек интеллигентный и, конечно, знаете про Заводной Апельсин?

Кун побледнел.

– Пожалуйста, не надо. Господа, пожалуйста. Возьмите все.

– Держи его крепче.

Фандорин поднялся и направился к девушке. На лице бедняжки застыл ужас.

– А ну-ка, что у нас здесь.

Петр Эрастович одним движением выдернул девушку из кресла. Та завизжала, отбиваясь.

– Ира, не сопротивляйся! – заорал писатель. – Ради бога, не сопротивляйся, или он убьет тебя!

Но девушка отчаянно вырывалась из железной хватки Фандорина.

– Ах, ты стерва, – заорал Петр Эрастович, отпустил девушку и, размахнувшись, влепил ей пощечину. Несчастная упала на пол. Фандорин пососал окровавленный палец и снова обратился к своей жертве.

Ухватившись за платье, он рванул. Ткань затрещала, обнажая хорошо просолярийное тело.

– Какая спелая попочка, – прокомментировал Фандорин, – И не носит трусиков, – взглянул на удерживаемого шофером Акунина. – Хорошо вы ее воспитали.

Петр Эрастович расстегнул ширинку, вытащив уд, торчащий книзу.

– Какая попочка, – повторил он, возбуждаясь.

– Постойте, – взмолился Акунин. – Это не честно.

– Не честно? – обратился к нему Фандорин.

– Я расплачиваюсь за чужой грех.

– Вот как. Это интересно.

Девушка пришла в себя, пошевелилась, застонала. Но Фандорина, похоже, она больше не занимала.

– Да-да, за чужой грех, – затарахтел Акунин. – Заводной Апельсин – фантазия другого писателя, Энтони Берджеса. Не моя.

– Так вы писатель, – присвистнул Фандорин. – Мне следовало догадаться. Постойте-постойте, ваша рожа мне смутно знакома. Вы…

– Акунин.

– Ах, Акунин. Да-да. Читал что-то. Постойте.

Петр Эрастович задумался.

– Постойте-ка, но в соответствии с грехом, как вы выразились, вашей фантазии, я должен буду отрезать этой девке руку.

– НЕТ!

Девушка зарыдала.

– Нож, – коротко бросил Фандорин.

Руслан вынул из кармана швейцарский ножик и кинул его шефу.

– Постойте!

– Да?

– Не делайте этого! Лучше вы…

– Лучше мы?

– Изнасилуйте ее.

Петр Эрастович подкинул нож на ладони. Засмеялся. Спрятал нож в карман, застегнул ширинку.

– Идем, Арлекин.

Двое в масках ушли, оставив писателя Акунина в полном недоумении.

Пункт 14

12 сентября 2017 года

Заключенный застонал, сел на холодном полу.

Пискнув, от тарелки с баландой метнулась в угол крыса.

Стукнул засов, дверь камеры отворилась. Вошла молодая белокурая женщина, закованная в кожу, с кобурой для ГШ-18 на поясе, с глубоким вырезом на груди.

– Федеральный комиссар Света Изиванова, – представилась она.

Заключенный шмыгнул носом, отозвался хрипло:

– Адагамов. Рустем.

Комиссар закурила тонкую сигарету. Ярко-красные губы выпустили облачко сизого дыма.

Заключенный смотрел на Изиванову, как затравленный зверь.

– Вас покормили? – осведомилась комиссар.

Адагамов растерянно захлопал глазами, выдавил:

– Да, комиссар.

Изиванова кивнула. Элегантным щелчком швырнула в угол окурок.

Ее глаза стали злыми, как у готовящейся напасть рыси.

– Кормить еще вас, берлогеров ебаных.

Пнула стоящую на полу миску. Расплескивая баланду, миска описала дугу и ударилась о стену. Адагамов вскрикнул от неожиданности.

– На вас, выродков, имперские деньги тратить.

Слегка дрожащими тонкими пальцами с прекрасным маникюром Света достала из пачки новую сигарету. Закурила.

– Хотите?

Рустем кивнул. В глазах его метался страх.

– Послушайте…

– Рустем.

– Да, Рустем. Вы хотите выйти отсюда? Смотреть на небо, на цветочки, ебать девок? Таких красивых, как я. И красивее. Хотите?

Адагамов проглотил возникший в горле комок.

– Хочу.

– Ну, вот, – комиссар улыбнулась и присела на корточки рядом с ним. – Это разумно, Рустем.

Света придвинулась к заключенному, заглянула в изможденное лицо. Ноздри Адагамова уловили запах шанели.

Он отвел глаза.

– Рустем, где прячутся берлогеры?

Если бы она ударила его, или даже поцеловала, он не испытал бы такого шока. Путин все знает.

– Какие берлогеры?

Лицо Изивановой вновь стало жестким. Она резко поднялась. Рустем закрыл лицо, ожидая удара.

– Не притворяйся идиотом, берлогер.

Комиссар заходила по камере. Туда-сюда. Как маятник. Адагамов наблюдал за ней расширенными от страха глазами.

– Что ты делал на территории ЛОНа?

– Я… Я заблудился, – едва слышно выдавил заключенный.

– Врешь!

Комиссар метнулась к Адагамову и сходу – сильно и точно – ударила его ногой в пах. Рустем взвыл, заваливаясь на бок. Комиссар схватилась за кобуру. Нахмурила лоб.

– Я имею полномочия убить тебя прямо здесь, берлогер.

Адагамов не слышал, корчась на полу от всепоглощающей боли. Света остановилась, принялась рассматривать наманикюренные ноготки, ожидая, пока боль отпустит заключенного. Когда тот перестал вопить и сел, бледный, как полотно, лицо комиссара уже приобрело «доброе» выражение.

– Давайте не ссориться, – весело сказала она (Рустем отметил про себя, что слышал эту фразу в каком-то фильме). – Ведь вы не хотите, чтобы вас били?

– Не хочу.

– А я не хочу вас бить.

– Рад слышать, – отозвался Рустем: пройдя через ад, он стал смелее.

Света вновь присела рядом с ним на корточки.

Глаза Адагамова непроизвольно скользнули по сиськам комиссара, выглядывающим из декольте. Это не осталось незамеченным.

– Хочешь меня чпокнуть? – мурлыкнула комиссар.

– Ты только что разбила мне яйца, – выдавил Рустем, не в силах оторвать взгляд от сисек Изивановой.

– Действительно, разбила, – согласилась Света, по – подростковому хохотнув. – А если так.

Она подалась вперед и окунула лицо Адагамова в свои сиськи. В океан своих сисек. Он вдохнул запах холеного женского тела, имперского тела, изнеженного ваннами из сливок и шампанского. Тела федерального комиссара. Тела, пользовать которое (по слухам) дозволено только лично Путину.

– Эге, а говорил, разбила яйца.

Рука Светы нащупала поднявшийся хуй Адагамова, подрочила через брюки. Рустем застонал, лизнул сиськи.

Света сразу отстранилась.

– Скажи.

Адагамов смотрел на сидящую перед ним женщину – зеленоглазую, пышногрудую, холеную имперскую шлюху.

«Женя»- пришло в голову имя, и он тут же вспомнил все. Захваченный китаезами поезд, убийство Навального, крах затеи Гельмана, мрачный потолок Берлоги (не даром их прозвали берлогерами), и ее – Женю Чирикову, тощую, изможденную, нелепую. Но любимую.

Если он скажет комиссару все, Берлогу зальют напалмом, и все они сгорят: добродушный толстяк – Гельман, порывистый Удальцов, глупышка – Кичанова, умница – Венедиктов, чудак – Кашин, старый мудрец Касьянов. Сгорит и Женя.

– Ты разбила мне яйца, тварь, – едва слышно простонал Рустем.

– Что?

Он повторил, с вызовом глядя ей в глаза.

– Значит, не хочешь по хорошему?

Адагамов не ответил.

– Ну что ж.

Комиссар поднялась.

– Рыков! Эй, Рыков, пойдите сюда.

Пункт 15

15 сентября 2017 года

Труп Адагамова едва виднелся из колченогой ржавой ванны, наполненной колотым льдом.

Комиссар Изиванова работала с бумагами. Люминесцентная лампа делала ее лицо синеватым. Рыков сидел в низком продавленном креслице, крутя в руках наградной ПСМ.

– Свет, – скучающим голосом протянул он.

– Заткнись, Костя, – комиссар недовольно повела плечом. – Мешаешь.

Она взяла из пачки листок бумаги.

«Дивизия Особого Назначения «НАШИ». Комдив Василий Якеменко» – оттиснуто в левой верхней части листка золотистой имперской вязью.

Света на секунду задумалась. Послюнила красный карандаш.

«Краткий очет об праделаной работе.

11 сентября 2012 года в 17. 00 бойцами дивизии Федоровым и Грыуз в районе Лагиря Особого Назночения пойман берлогер Рустем Адагамов. К берлогеру были преминены все пологающиеся процыдуры и мироприятия, но он не пошел на сотрудничество. В связи с чем были приняты меры.

Федеральный комиссар Светлана Изиванова.

Подпись подтверждаю Комдив Якеменко».

Света вытерла лоб.

– Закончила? – поинтересовался Рыков.

– Да. Теперь к Васе на подпись.

Дверь подвала отворилась, вошел комдив.

– Легок на помине, – ухмыльнулся Рыков, шутливо прицелившись в Якеменко.

– Убери эту штуку, бля, – недовольно буркнул комдив.

Рыков повиновался.

– Василий Григорьевич, подпишите.

Комдив подошел к столу, взял у Светы карандаш, не читая, завизировал бумагу.

– Все?

– Да, Василий Григорьевич.

Света упаковала документ в файл.

Якеменко сделал несколько гулких шагов по бетонному полу, замер у ванны.

– Вась, эта падаль уже подтаивать начала, – сообщил Рыков.

– Берлогер ебаный, – выдавил комдив, со злобой пнув ванну.

– Жаль, не удалось из него ничего выудить, – вздохнула Света.

– Значит, плохо выуживали.

– Плохо? – усмехнулся Рыков. – На нем живого места нет. Даже яйца расплющили. Хочешь, я выволоку его изо льда, поглядишь?

– Не нужно.

Якеменко достал портсигар. Закурил.

– Раз не сказал, значит, была причина. Видать, баба у него в Берлоге.

– Скорее всего, – согласился Рыков. – Ради идеи никто терпеть такое не станет.

Комдив бросил на помощника оценивающий взгляд.

– Думаешь?

– Ну, – Рыков слегка покраснел. – Во всяком случае, ради такой сраной идеи, как у них.

Якеменко кивнул.

– Ты прав, Костя.

– Интересно, красивая баба? – задумчиво проговорила Света.

– Что?

– Наверное, красивая баба была у этого берлогера, раз он ради нее яйцами пожертвовал.

– Да уж не красивее тебя, – похотливо осклабился Якеменко.

Наклонился, поцеловал алые губы девушки. Голова Светы запрокинулась, глаза закрылись, левая рука легла на ширинку комдива.

Рыков наблюдал за происходящим из кресла, улыбаясь.

Якеменко потянул Свету, та поднялась со стула.

– Василий Григорьевич, – хихикнула было, но комдив мигом залепил ее губы своими. Язык его проник Свете чуть ли не до гланд.

Холеная рука Якеменко задрала черную юбку, скользнула Свете в трусы.

– Там прокладка, – шепнула комиссар.

– Прокладка, – повторил Якеменко.

Влажная прокладка полетела на пол. Рыков потянулся за ней, поднял, окунулся лицом в сладковатый запах Светиных выделений.

Трусы Светы оказались у щиколоток, а в пизду – резко и властно – внедрилось нечто большое и горячее. Через плечо комдива Света взглянула на Рыкова. Тот дрочил, глядя на них.

Пункт 16

4 октября 2017 года

Владислав Юрьевич Сурков вынул из коробочки сигару, взял гильотинку. Стоящая навытяжку китаянка в желтой форме женского батальона «Цыплятки» и глазом не повела, когда гильотинка щелкнула, обрезав кончик сигары. Сурков закурил. Ноздри китаянки уловили запах табака – выросшая в нищей китайской провинции она едва ли могла отличить вонь самокрутки от изысканного аромата Cohiba Behike.

Суркову нравилось, как стоит эта девушка: неподвижно, как истукан. В самом деле, такое впечатление, что в его кабинете появилась статуя.

Жужжа, пролетела муха (откуда только взялась, нужно сделать выговор уборщикам) и села на подбородок китаянки. Сурков подался вперед: неужели девка не дрогнет? Не дрогнула.

Муха поползла по желтому лицу. Замерла на нижней губе. Китаеза не шелохнулась.

Муха продолжила свое путешествие, подползая к глазу китаянки. Сурков жадно следил за перемещением насекомого.

Девушка даже не моргнула, когда муха заползла ей прямо на глаз.

«Черт подери, – восхитился Владислав Юрьевич, – Да она будто мертвая».

Он щелкнул гильотинкой, размышляя: что будет, если вложить в отверстие мизинец китаезы и надавить. Неужели не шелохнется?

Отложил гильотинку.

Сурков был уверен, что девушка не дернется, даже если он обольет ее бензином и подожжет. Такие они, «цыплятки».

Специальное (секретное) приложение к Указу 13 (о создании Национальной Гвардии) предписывало ему, Владиславу Юрьевичу Суркову, Правой Руке и Личному Ассистенту в кротчайший срок и в тесном сотрудничестве с Нашими Китайскими Друзьями заменить устаревший Кремлевский полк на женский батальон «Цыплятки».

Глядя на девушку-истукана Сурков понимал, что работу он выполнил превосходно.

– Докладывай.

Китаянка щелкнула каблуками. Муха наконец-то покинула аэродром ее глаза.

– Господин Правая Рука и Личный Ассистент докладывает командир батальона «Цыплятки» Жу Киао.

«Жу Киао. Опытный бамбук. Почему ее так назвали?»

– Мероприятия по улучшению отношений с послом Соединенных Штатов, устранению неудобств с заместителем министра обороны Кривоколенко проведены успешно.

Эвфемизмы, используемые Жу Киао, были более чем понятны Владиславу Юрьевичу. Строго говоря, доклад «цыплятки» – формальность. В утреннем «Вестнике Империи» Сурков обвел красным карандашом заголовки двух статей: «Посол США Макфол пойман в сауне с китайскими шлюхами. Вот оно, истинное лицо западной дерьмократии!», «Заместитель министра обороны Сергей Владимирович Кривоколенко найден повешенным в своем загородном доме. Следствие склоняется к версии о самоубийстве».

Китаеза закончила доклад и вновь окаменела.

«Интересно, что будет, если я подойду, спущу ей штаны и выебу ее?» – подумал Сурков. Ответ он знал: ничего не будет. Выебет и выебет. Это его «цыплятки» и он может делать с ними все, что заблагорассудится.

– Я доволен, – сказал Владислав Юрьевич вполне искренне.

При всей окаменелости Жу Киао на лице ее промелькнуло облегчение.

– Да, я очень доволен батальоном.

Сурков затянулся сигарой, выпустил струйку дыма.

– Новое задание.

Китаеза вытянулась в струнку. Дотронешься – зазвенит.

– Писатель Телегин.

Лицо Владислава Юрьевича стало злым.

– Неудобный человек.

– Будет сделано, – взяла под козырек китаеза.

– Можешь идти, – кивнул Сурков.

Жу Киао шагнула к двери, но Владислав Юрьевич окликнул ее, заставив обернуться.

– Скажи-ка мне, почему тебя назвали «Опытный бамбук»?

Китаянка вдруг улыбнулась. Улыбка хищная, как оскал пантеры.

– Господин, я мастер по китайской бамбуковой пытке.

Жу Киао уже покинула кабинет, а Владислав Юрьевич все еще сидел в кресле, вспоминая оскал ее улыбки и холодный голос мастера по пытке.

Пункт 17

8 октября 2017 года

Писатель Телегин подошел к окну. Во дворе багровым пламенем красоты горела осень, дети с криками носились за мячом по пяточку, скованному припаркованными машинами; на балконе соседнего дома, как всегда, показывала сиськи сумасшедшая женщина. Но Телегин не замечал этих скромных проявлений человеческого бытия, он был погружен в себя.

Очередная глава третьего тома «НаСССРи» давалась тяжело. Ему нужна была связка – шаткий мостик, ведущий из одной части романа в другую.

Телегин отхлебнул из горла Chivas regal и вернулся к компу. Открыл Ворд, посидел, тря лысину и таращась в черные шпалы строчек. Мостик, где же он? Где же ты, ебаныйсукаврот, мостик?

– Дзззынь.

Что это?

– Дзынь-дзынь-дзынь.

Звонят в дверь. Как вовремя…

Телегин направился в коридор, думая, что если это Вика, они займутся самым жестким сексом с момента знакомства.

Но это была не Вика.

Это был мостик. Три китаезы в форме женского батальона «Цыплятки», приходящие в квартиру к писателю, – вот, что ему надо! Телегину дико захотелось вернуться к компу, пальцы покалывало предвкушение работы.

– Что вам угодно?

Одна из китаез отрывисто бросила:

– Вы Виктор Зенович Телегин?

– Так точно… Но что вам на…

Удар коленом в живот заставил писателя перегнуться пополам. Сильные руки схватили его, выволокли на лестничную площадку. Мостик! Плевок в харю, удар по лицу, кровь, хлынувшая из носа – все это мостик. Писательское нутро Телегина наслаждалось, но нутро человеческое испытывало мучительный рвотный позыв. Он блеванул. Ближайшая китаеза едва увернулась от струи из виски и съеденной на скорую руку пиццы.

– Ты мне чуть форму не запачкал, тварь, – прошипела, ударив Телегина в пах.

Писатель заверещал, как кролик. Мостик, мостик, дамы и господа!

Китаезы поволокли Телегина вниз по лестнице. Дом притих: облава.

Во дворе уже не было ни детей, ни старушек. Даже эксгибиционистка убралась с балкона от греха подальше.

Сквозь залитые кровью глаза писатель увидел желтый автомобиль с имперскими номерами. Его швырнули, он ударился головой обо что-то твердое и потерял сознание.

Виски!

Дайте мне виски, черт подери!

Мостик…

Я нащупал связку, я пройду через горный перевал двух частей моего романа. Верните меня к компу!

Телегин открыл глаза.

Три китаянки. Опять они.

Черт, как больно. И холодно.

Писатель взглянул на свою грудь и обнаружил, что он голый. А еще он привязан к стулу.

Эти китаезы смотрели Тарантино?

– Послушайте, – говорить было больно.- Я не знаю, кто отдал вам приказ насчет меня, но это ошибка.

Ни одна из китаез и бровью не повела.

– Понятия не имею, чем я заслужил внимания «Цыпляток», но повторяю, это ошибка. Скорей уж Лукьяненко нужно пресануть…

Они молчали, и Телегину стало по-настоящему страшно. Он закричал.

– Пресаните Лукьяненко! Он только притворяется имперцем. На деле он берлогер!

– Заткни ему пасть.

– Слушаюсь, Жу Киао.

Телегин задергался на стуле. Веревка впилась в голое тело, кое-где показалась кровь.

– Не надо! Я буду молчать! Ебвашусукама… Мммммм.

Молодая китаянка несколько раз обмотала скотчем голову писателя.

Подошла Жу Киао и, взглянув в ее холодные, с желтоватинкой, глаза, Телегин понял: это пиздец.

– Знаешь, что это? – спросила Жу Киао, показав кусок проволоки.

– Ммммммм.

– Неправильно, это твой самый большой кайф в жизни.

Китаянка опустилась на корточки.

«Зачем она трогает мои яйца? О, дьявол!»

– Ммммммммммммммммммммммммм!

Жу Киао вытянула мошонку Телегина и принялась стягивать ее проволокой, отделяя яйца и семенные протоки от уда.

– Ммммммммммммммммммммммммммммм!

Тонкая кожица лопнула, показались капельки крови.

– Мммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммм!

Жу Киао завершила манипуляции с мошонкой и поднялась, удовлетворенно крякнув.

– Приступайте, – кивнула «цыпляткам».

И тут началось самое страшное.

Девушки принялись раздеваться.

Сквозь боль, страх и ненависть Телегин увидел крепкие тела, упругие сиськи, розовые, припухшие соски, плотные спортивные жопы, узкие азиатские вагины.

«Не вставай. Не нужно. Умоляю».

Но тщетно.

Жу Киао ухмыльнулась, глядя, как вырастала из лобковых зарослей Пизданская Башня.

– Мммм!

Девушка приблизилась, лизнула Телегина в щеку.

– Мммммм!

Укусила сосок.

– Мммммммм!

Вторая «цыплятка» лизнула уздечку шершавым язычком, взяла в рот головку уда.

– Мммммммммм!

Китайская пизда прижалась к лицу писателя, он вдохнул сладковатый запах незрелой папайи. Между тем, на его уд наделось нечто узкое и горячее.

– Мммммммммммммм!

Телегин с ужасом ощущал, как ударяется по его лобку упругая жопа китаезы, как входит в азиатскую дырку его хуй. Розовым сосок очутился у него во рту, тонкой струйка молока ударила в нёбо.

– Мммммммммммммммммммммм!

Он старался думать о налоговой политике штата Колорадо, но горячий язычок, проникший ему в ухо, мешал сосредоточиться.

– Мммммммммммммммммммммммммм!

Девушка почувствовала, что конец близок, и задвигала сракой быстрее. Сука! Жестокая китайская сука! Прекрасная, как утро после Конца Света.

– Мммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммм!

«Какой коктейль будете? Адская боль, смешанная с райским блаженством подойдет?»

Дааааа! Или: неееееееееееет!!!

Яйца Телегина взорвались, забрызгав девушек спермой и кровью.

Писатель все-таки прошел по мостику, но не по тому, что отделяет одну часть романа от другой, а по мостику, ведущему из мира живых в мир мертвых.

Пункт 18

Черный лимузин несся по вечернему городу.

Разноцветные огни Владибурга отражались в зрачках Си Унь, сидящей на обшитом кожей диване. Ноги скрещены, губы сжаты. Она была чертовски красива. Ее спутник, сидящий напротив, открыто любовался ею, отпивая из бокала абсент. Это был неопределенного возраста мужчина, черноволосый, с проседью, с явной чеченинкой во внешности. Холеный и… порочный.

– Си Унь.

– Да, Владислав Юрьевич?

Сурков подался вперед, взял ее руку.

– Что вы делаете, Владислав Юрьевич?

– Нечего. Си Унь, можно, я погадаю тебе? По руке?

Китаянка недоуменно посмотрела на Идеолога Империи. Засмеялась, показав некрупные белоснежные зубки.

– Ну, погадайте, Владислав Юрьевич.

– Си Унь, – поморщился Сурков. – Просто Влад.

– Хорошо, Влад.

Она назвала его «Владом» так просто, без жеманства, что Сурков невольно подумал: «До чего они иные, эти китайцы».

Он перевернул ее руку ладонью кверху. Рука была узкая с аккуратными ухоженными пальцами (сколько сил и денег пришлось потратить Правительству Братской Китайской Народной Республики, чтобы избавить ручки Си Унь от въевшейся деревенской грязи).

Си Унь смотрела на склоненную голову Суркова равнодушно, но улыбнулась, когда он взглянул на нее.

– Какая интересная ручка.

– Правда, Влад?

– О, да.

– Так что же вы увидели?

– Увидел, что ты будешь жить долго и счастливо.

Си Унь рассмеялась.

– Ты чего?

– Влад, извини, но эту фразу используют мошенники.

Сурков нахмурился.

– Мошенники?

– Да.

Он откинулся на спинку дивана, отпил из бокала.

– Не обижайтесь, Владислав Юрьевич.

– Что?

– Я не хотела вас обидеть.

Он хмыкнул.

– Ты меня не обидела, Си Унь.

Между тем, лимузин выехал из города. Вдоль дороги мелькали столетние сосны.

Китаянка перекрестила ноги. Сурков следил за ней.

– Влад, вы нагадали, что я буду жить долго и счастливо. И это все?

Он улыбнулся.

– Не все.

Он наклонился к ней, заглянул в черные бусины зрачков.

– Я увидел, что сейчас мы – ты и я – поедем ко мне.

Си Унь сделала вид, что удивлена.

– Какое интересное предсказание.

Сурков достал портсигар.

– Прошу.

Китаянка взяла папиросу, прикурила от поднесенной заботливой рукой Идеолога зажигалки. Ярко накрашенные губы выпустили струйку дыма, превратившись на секунду в очаровательное колечко. В голове Суркова невольно промелькнуло: его член внедряется в это колечко, расширяя его.

– Так что же, Си Унь?

– Что же, Влад?

– Сбудется мое предсказание?

Си Унь прекрасно понимала, что это – игра. Идеолог Империи хочет трахнуть ее и трахнет. На крайний случай у него есть мордовороты, способные подержать девушку за руки-ноги, пока шеф удовлетворяет похоть.

– Не знаю, – она продолжила игру. – Ведь это же предсказание и мы узнаем о его правдивости, лишь тогда, когда оно сбудется.

Лимузин остановился.

– Приехали, – сказал Сурков.

Сурков сидел в кресле, покуривая сигару. Си Унь танцевала перед ним. Она извивалась, двигая бедрами. Красное платье плотно стягивало упругие ягодицы.

Когда-то в Харбине ей пришлось исполнять такой же танец и затем отсасывать под дулом пистолета. У клиента, вызвавшего ее, не оказалось денег, а оказался пистолет. Впрочем, пистолета хватило для того, чтобы молоденькая Си Унь исполнила все прихоти безденежного клиента.

У Суркова не было пистолета. У него было нечто большее. У него была власть.

Танцуя, Си Унь приблизилась к Суркову, промурлыкала:

– Расстегните молнию, господин.

Дрожащими пальцами Владислав Юрьевич выполнил просьбу.

Си Унь повела плечами, платье скользнуло на пол. Сурков поспешил обнять горячее китайское тело, зубы его вцепились в розовый сосок, толстый палец проник в вагину.

Но Си Унь отстранилась, положив руку на ширинку Суркова, тут же начавшую наполняться плотью.

Китаянка вытащила из трусов хуй Идеолога и принялась дрочить. Сурков откинулся на спинку кресла, время от времени испуская продолжительные стоны. Когда Си Унь почувствовала, что Влад готов разрядить обойму, она прекратила дрочку. Сурков тяжело задышал. Си Унь провела по хую снизу вверх рукой, надавливая пальцами на семенной каналец. На залупе появилась прозрачная капля. Розовый язычок показался из сложенных в трубочку губок девушки, и она слизнула сперму, затем провела языком по уздечке.

– Оооо! – негромко закричал Сурков.

Си Унь протянула руку и сунула пальцы в рот Влада, вынула их, покрытыми слюной, увлажнила пизду.

Сурков хотел помочь ей вставить хуй, но Си Унь шепнула.

– Сама.

Хуй с трудом вонзился в узкое азиатское лоно. Китаянка задвигала задом, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Суркову доводилось трахаться с лучшими шлюхами Владибурга, но то, что происходило с ним сейчас не было сексом. Это было что-то другое. Это был древний ритуал.

– А! А! А!

Хуй подрагивал, нагреваясь от быстрых движений.

– А! А! А!

И вновь Си Унь не дала своей жертве кончить.

Наклонившись, заглотила залупу, затем весь хуй исчез во рту. Показался на миг, вновь исчез. Показался-исчез.

Азиатский ротик! Что в тебе такого? Как ты умудряешься сдавливать залупу так, что в мозге вспыхивают сладостные картины, щекотать уздечку так, что райские трубы звучат в ушах?

Сурков закричал.

На этот раз Си Унь не мешала вольному порыву семени. Сперма хлынула ей в рот, Си Унь глотала, глядя на Идеолога Империи. Его лицо показалось ей сейчас удивительно уродливым.

Пункт 19

2 мая 2018 года

Путин напряженно взглянул на Си Унь.

– Вы от Владислава Юрьевича?

– Да, Владимир Владимирович.

Вождь воткнул лыжные палки в сугроб. Присел, расстегнул застежки, снял лыжи.

– Инструктор по китайской йоге?

– Не йоге, Владимир Владимирович. Особый Курс Омоложения, вершина мастерства великого мастера Вонг Пей.

Путин шмыгнул носом, сплюнул на снег.

– Вонг Пей?

– Да.

– Так почему Наши Китайские Друзья не прислали самого Вонг Пей?

– Она умерла, Владимир Владимирович, – понурилась Си Унь. – Я ее лучшая ученица.

Путин смотрел на девушку, точно не понимая, о чем идет речь. Метрах в двадцати от него темнели спины секьюрити.

– Ясно, – наконец, сказал он. – Одну минуту.

Путин сунул руку в карман куртки с вышитыми буквами «СССР» на груди. Достал телефон.

– Алло! Алло, Владислав! Влад, тут подошла девушка, китаянка. От тебя? Ну ладно. А то я думаю, что за дерьмо, откуда она знает Пароль. Мои молодцы ее чуть не пристрелили.

Путин засмеялся.

– Слушай, Влад, что это еще за Китайское Омоложение, о котором она толкует? Вот как? Ни хрена себе. Ясненько, Влад. Ну, до связи. А? Что делаю? Да на лыжах катался. Ну, бывай, брат. Мите привет.

Путин спрятал телефон в карман, застегнул пуговку. Посмотрел на Си Унь.

– Пойдемте.

Он взял лыжи в одну руку, палки – в другую и зашагал в сторону виднеющейся черепичной крыши большого дома.

Си Унь пошла рядышком, секьюрити следовали на все тот же почтительном двадцатиметровом расстоянии.

– Напомните, как вас зовут?

– Си Унь, Владимир Владимирович.

– Сурков лестно отозвался о вас.

– Я рада, – искренне улыбнулась девушка. – Владислав Юрьевич был так добр ко мне.

– Говорит, помолодел лет на двадцать от твоих манипуляций, – усмехнулся Путин. В его голосе отчетливо проскользнула зависть.

Секунд двадцать шли молча.

– Так вы хотите в штат, на зарплату? – осведомился Путин, стряхнув лыжной палкой снег с еловой лапы. – Нужно все это оформить, как положено.

– Я готова работать добровольно, Владимир Владимирович.

Путин удивленно вскинул бровь, и Си Унь поняла, что сморозила глупость.

– Ну, за символическую оплату, – поспешила вставить она.

– Сколько же для вас символическая оплата?

– Пять тысяч долларов.

В глазах Путина Си Унь прочла понимание, и мысленно обругав себя, решила быть впредь осторожней. Альтруизм здесь не в почете.

– Подумаем, – сказал Путин.

Они подошли к дому канадского типа, сложенному из толстых ошкуренных бревен. Крупный мохнатый пес с радостным лаем ринулся к ним, с ходу вскинул лапы Путину на грудь, чуть не повалив Вождя.

– Ну-ну, Кони, успокойся.

– Хозяин вернулся.

С заискивающей улыбкой к ним приблизилась молодая и очень красивая женщина. Путин посмотрел на нее холодно и пренебрежительно.

– Алина, забери собаку.

Алина вцепилась в ошейник и потащила пса к сараю.

Путин оставил лыжи-палки у крыльца. Распахнул дверь.

– Прошу.

Си Унь вошла в широкую прихожую, пахнущую кожей, мехом и деревом.

– Смелее, – Путин легонько подтолкнул ее в спину.

В гостиной горел камин. Повсюду на стенах – оружие. Ружья, снайпереки, автоматы. Какой-то из этих стволов подарил смерть архару, чья голова с толстыми спиралями рогов, бестолково таращилась на пришедших. На полу, – шкура медведя с разинутой пастью. Здесь пахло шашлыком, дымком, и, опять же, кожей, мехом и деревом.

– Берлога охотника, – скромно улыбнулся Путин. – Присядьте.

Си Унь уселась в плетеное кресло неподалеку от камина. Путин опустился во второе. Между ними – короткопалый столик, на котором – снедь.

– Угощайтесь.

Путин протянул Си Унь шампур. Рот девушки наполнился слюной, и она поняла, что дико голодна. Еще бы – перелет от Владибурга до Сочи, затем тряска в такси, электросани, пешкодрал по сугробам. Как не устать и не проголодаться?

– Благодарю.

Ее зубы скрипнули по железу, когда она сдирала с шампура кусок сочного мяса. Си Унь смущенно улыбнулась. Путин отвернулся, стал смотреть на огонь. Сам он ничего не ел.

Доев шашлык, Си Унь протянула руку за соком.

– Возьмите вина.

Путин собственноручно наполнил бокал, протянул китаянке. Девушка сделала глоток. Ого. Это было лучшее вино, что она пробовала в жизни.

В гостиную вошла Алина.

Путин раздраженно взмахнул рукой, и женщина скрылась. Как привидение.

– Я сыта, Владимир Владимирович, – сообщила Си Унь.

Ее губки жирно блестели.

Путин взял салфетку, протянул девушке.

– Расскажите мне про Омоложение.

В глазах Вождя отражался огонь камина.

– Это новейшая методика, вобравшая в себя секреты древних мастеров, – заученно выдала Си Унь. – Мы совмещаем несколько видов китайской медицины, направленной на омоложение организма, включая китайский массаж, китайские ванны, китайское иглоукалывание, китайскую травотерапию и китайский…

Она умолкла, глядя на Вождя.

– Китайский что? – спросил Путин.

– Китайский секс, Владимир Владимирович.

Пункт 20

2 мая 2018 года, Красная Поляна, Сочи

– Вы шутите?

Си Унь отрицательно покачала головой.

– Нет, Владимир Владимирович, я не шучу. Китайский секс – главнейшее условие омолаживания. Без него не получится.

Она развела руками и невольно улыбнулась: таким растерянным и жалким выглядел в эту секунду Вождь «величайшей» (а на деле – одичавшей) Империи. Русские: какие они все-таки птенчики.

– Но послушайте, Си Унь, – хрипловатым голосом сказал Путин. – У меня есть жена… Алина. Нельзя ли… без этого?

– Владимир Владимирович, никак невозможно, – отчеканила девушка.

Путин задумался, глядя на голову архара. Похрустел пальцами.

– Но что вы имеете ввиду под «китайским сексом»?

В голосе Вождя теплилась надежда.

«Как он верен своей Алине», – с некоторым уважением подумала Си Унь.

– Проникновение вашего члена в мое влагалище, разумеется.

Путин взял со столика яблоко. Откусил. Положил обратно.

«Старый импотент», – с неожиданной злобой подумала Си Унь. Ей еще не приходилось уламывать мужика заняться с ней еблей.

– А скажите, Сурков, он тоже… Ну…

– Да, Владимир Владимирович, Владислав Юрьевич выеб меня.

– Выеб, – повторил Путин. – Сурков вас выеб…

И тут он решился.

– Хорошо! Хорошо, Си Унь.

Девушка испытала громадное облегчение, никак, впрочем, на ее лице не отразившееся. Дорогой товарищ Си Цзиньпин, дорогой и нежно любимый Народ, пока все идет по Плану.

– Я рада, что вы пришли к такому решению, Владимир Владимирович, – вполне искренне сказала Си Унь.- А то, я уже подумала, что я уродина.

Она вытянула к огню длинные ноги, от одного вида которых у любого Члена Партии КНР задымились бы штаны, но Путин и бровью не повел.

– Сказать по правде, Си Унь, – Вождь улыбнулся, – я не большой любитель секса. Меня возбуждает другое.

– Что же?

Он долгим, оценивающим взглядом посмотрел на нее.

– Меня возбуждает власть.

«Ну, конечно, власть. Потому ты и желаешь омолодиться, чтобы и дальше править этой ущербной страной».

– Да, власть, – повторил Путин и кашлянул в кулак. – Черт, простыл. Что же касается секса, то, уверяю вас, выделывать то, что выделывает в постели Алина, не каждой женщине под силу. Она – олимпийская чемпионка по художественной гимнастике.

– Я не собираюсь соревноваться с вашей женой, Владимир Владимирович. Моя задача – омолодить вас.

– Прекрасная, возвышенная задача.

Путин усмехнулся.

– Однако, хотелось бы поговорить по функционалу наших… занятий.

– Что вы имеете ввиду, Владимир Владимирович?

– Ну, как все это будет происходить?

– Владимир Владимирович, разумеется, я составлю индивидуальный план и расписание…

– Си Унь, вы меня не поняли. Я хочу знать, как будет проходить наш с вами секс.

– Владимир Владимирович, – девушка улыбнулась, – я все еще не понимаю вас.

На самом деле, Си Унь все поняла.

– Можно ли использовать гондон?

– Разумеется, нет, – жестко сказала Си Унь.

– Вот как…

– Владимир Владимирович, у меня на руках все анализы, я абсолютно здорова. Меня, как вы помните, проверял Владислав Юрьевич.

– Да-да, я помню, – кивнул Путин.

– И я бесплодна. О чем также есть справка.

– Ясно.

Путин откинулся на спинку кресла. Си Унь видела: Вождь доволен.

С чего начинается Родина

С картинки в твоем букваре.

Путин вынул мобильник.

– Алло? Рашид Гумарович? Секунду.

Он прикрыл рукой нижнюю часть телефона.

– Си Унь, вы свободны. Алина или Сергей укажут ваши апартаменты.

Си Унь поклонилась, сложив руки на груди, и направилась к двери.

– Здравствуйте, Алина, – сказала китаянка, подходя к женщине с собакой.

Пес завилял хвостом, хозяйка же взглянула исподлобья.

– Здрасте.

Сразу от резиденции начинался горнолыжный спуск, по обе стороны которого – сосновый бор.

– Какой здесь воздух прекрасный. И солнце.

– Не крутись!

Си Унь вздрогнула.

– Чего ты крутишься? – Алина несильно ударила пса по холке, тот смешно зажмурился.

– Какой породы собачка?

– Кавказец, – хмуро буркнула Алина.

– Ишь, какой ласковый.

Си Унь собиралась сказать про апартаменты, но неприветливость Алины смутила ее.

«Поищу лучше Сергея», – решила китаянка.

Си Унь направилась было в сторону сараев, где возился у снегоката белобрысый парень, но Алина окликнула ее.

– Постой.

Си Унь замерла, обернувшись.

– Ты кто такая?

Алина подошла, сжимая ошейник в руке. Ее глаза лихорадочно блестели.

– Я… инструктор по йоге.

– Откуда ты здесь взялась?

– Владислав Юрьевич Сурков прислал меня, – отчеканила Си Унь. – Вчера я прилетела в Сочи из Владибурга.

– Сука, – сказал вдруг Алина. Бешенство перекосило ее лицо.

– Что?

– Ты, сука, я знаю. Хочешь чпокнуться с ним.

– Вы говорите глупости, Алина, – нахмурила брови Си Унь.

Алина недобро усмехнулась, и пес, которого она держала за ошейник, до того мирный, вдруг оскалил зубы.

– Я хочу тебя предупредить, сука. Если ты приблизишь свою сраную вагину к его хую, твое тело найдут вмерзшим в лед.

– Я вас поняла, Алина, – доброжелательно ответила Си Унь, но глаза ее блеснули холодным огнем.

Пункт 21

20 июня 2018 года, Красная Поляна

Два человека – мужчина и женщина – шли к сараю. Он положил ей руку на плечо, шептал что-то на ушко. Она негромко смеялась.

Си Унь выглянула из-за стены. Ее лицо было напряжено. К ногам китаянки прижался косматый пес.

– Тише, Кони, – шепнула Си Унь.

Алина и Сергей вошли в сарай.

«Пора».

Си Унь отделилась от стены дома и побежала к сараю. Снег скрипел.

Кони не побежал за ней, а растянувшись на снегу, замер. Все-таки сработала таблетка…

Достигнув цели, Си Унь прижалась спиной к прохладным бревнам, тяжело дыша. Теперь ей были слышны голоса.

– … сука уехала в Сочи.

– Алина, почему эта китаеза тебя так бесит?

– Почему? Ты что, не знаешь, какой «массаж» предоставляют азиатские шлюхи?

– Догадываюсь, – Сергей засмеялся. – Но тебе-то что с того, если старый пердун сунет своего краснокожего в пизду этой Си Унь? Сегодня он трахнет ее, завтра тебя.

– Много ты понимаешь в браке и женщинах.

Голос Алины стал теплым, как урчание самки рыси в период случки.

– Что ты там говорил про краснокожего?

Си Унь повернулась к стене, нашла круглое отверстие. Когда она проделывала его прошлой ночью, то чуть не оттяпала долотом палец…

Если бы Сергей и Алина были внимательнее, они увидели бы, как в отверстии в дощатой стене появился узкий блестящий глаз.

Но они были заняты другим.

Алина, присев на корточки, расстегнула ширинку и достала того самого краснокожего.

На губах Си Унь появилась усмешка. Китаянка сунула руку за пазуху и достала Canon PowerShot SX20 c 20 – мегапиксельной матрицей. Теперь вместо глаза в отверстии появился глазок объектива. Си Унь наблюдала по экрану, как Алина взяла краснокожего в рот. Руки Сергея легли на затылок, голова Алины задвигалась туда-сюда. Щелк! Кадр: рот Алины едва касается головки члена. Щелк! Член полностью исчез во рту, подбородок женщины касается яиц.

Сергей застонал. Алина поднялась на ноги. Они стали целоваться. Щелк!

Куртка Алины упала на пол сарая, следом кофта. Под кофтой – тело. Пальцы мужчины охватывают холмики грудей. Щелк!

Джинсы спущены. На Алине нет трусиков. Щелк!

Палец окунается в вагину, нащупывает клитор. Щелк!

Рука женщины дрочит хуй. Щелк!

Алина ложиться на пол, раздвигает ноги. Ее пизда открывается, как книжка. Щелк!

Сергей опускается на колени, впивается губами в клитор. Щелк!

Алина кончает с долгим стоном. Щелк!

Сергей медленно вставляет хуй в истекающее соками лоно. Щелк!

Хуй входит в пизду. Щелк!

Хуй выходит из пизды. Щелк!

Алина выгибается, как кошка. Щелк!

Руки Сергея сжимают груди. Щелк!

Алина кричит. Щелк!

Сергей вынимает хуй и дрочит, нависая на телом женщины. Щелк!

Сперма брызжет на аккуратный животик, на пизду Алины, застревает в курчавых зарослях лобка. Щелк!

Си Унь спрятала фотоаппарат за пазуху и побежала к лесу.

Разбросав лапник и снег, откопала электросани. Завела и, лихо развернувшись, направилась к городу. По дороге есть отличный бар, где можно выпить немного пива и съесть пару-тройку русских (уже полюбившихся) беляшей. Она заслужила небольшой отдых.

Пункт 22

Си Унь показала Вождю коробочку с иглами. Путин натянуто улыбнулся:

– Надеюсь, это не больно.

– Не больнее пощипываний младенца, Владимир Владимирович. И после игл Вонг Пей на теле не остается никаких следов.

– Ну, это я, пожалуй, вынесу.

«Это вынесешь», – подумала Си Унь, глядя, как Вождь снимает рубашку. Торс Путина был дряблым, морщинистым. Седые волоски топорщились на вислой, как у многажды рожавшей бабы, груди, выстроились в почетный караул вокруг коричневых неровных сосков, выглядывали подмышками.

Вождю и вправду было необходимо омоложение.

– Прилягте, Владимир Владимирович.

Путин улегся на массажную кровать.

Си Унь вынула из коробочки иглу и вонзила ее под правую лопатку Вождя. Путин хмыкнул.

– Не больно, Владимир Владимирович? – для порядка осведомилась девушка (ответ- она знала).

– Нисколько.

Вторая игла вонзилась под левую лопатку, третья – в район поясницы, четвертая -рядом с позвоночником. Скоро веснушчатая спина Вождя напоминала ежика.

– Переворачивайтесь на спину.

– Вы уверены?

– Так надо, Владимир Владимирович.

Путин перевалился на спину. Утыканная иголками спина на два-три сантиметра зависла над поверхностью массажной кровати.

По лицу Вождя разлилось блаженство.

– Чувствуете? – склонилась над ним Си Унь.

– Потрясающе. До чего приятно… Как… Как. Не могу подобрать слова.

– Как если бы крошечные человечки целовали каждую клеточку вашего тела.

Путин удивленно посмотрел на девушку.

– Абсолютно верно! Просто тютелька в тютельку.

Он зажмурился, как кот, наевшийся сметаны.

– Переворачивайтесь, Владимир Владимирович.

– Си Унь, – взмолился Вождь. – Еще минуту.

– Нельзя, иначе иглы начнут внедряться в зоны расслабленности.

Путин вздохнул, перевернулся на живот.

Китаянка вытащила иглы одну за другой.

Вождь сел на кровати.

– Через три дня морщинки на вашей спине разгладятся, она станет не такой… не такой…

– Дряблой?

– Кожа станет моложе на двадцать лет, – твердо сказала Си Унь, глядя в выцветшие глаза Путина. – А межкостные хрящи станут гораздо эластичней.

– Надеюсь на это.

Он встал, надел рубашку.

– Ну что же, до следующих процедур, Си Унь. Пойду, работа ждет.

– Владимир Владимирович, – выпалила девушка.

– Да.

– У меня есть еще кое-что для вас.

Он удивленно уставился на нее.

– Вот как? И что же?

Через USB шнур Си Унь подсоединила фотокамеру к плазменному экрану.

– Хотите порадовать меня сочинскими пейзажами? – спросил Путин, в голосе которого сквозила тревога.

– Не совсем, Владимир Владимирович.

Когда на экране появилась первая фотография: целующиеся Алина и Сергей, Путин издал звук, напомнивший Си Унь ворчание панды из Пекинского зоопарка.

Затем последовали:

Алина на полу. Ноги раздвинуты. Пизда раскрыта, как книжка.

Сергей на коленях, впиваясь губами в клитор.

Алина стонет.

Си Унь взглянула на Путина: тот метался в себе, как тигр в клетке. В расширившихся глазах сверкал смертный приговор для любовников с фото.

Сергей вставляет хуй в истекающее соками лоно.

Хуй входит в пизду.

Хуй выходит из пизды.

Алина выгибается, как кошка.

Руки Сергея сжимают груди.

Алина кричит.

– Сука ебаная!

Си Унь не успела и охнуть, как в руках Путина появилась китайская ваза. Через секунду эта ваза врезалась в плазменную панель, разлетевшись на черепки. Экран потух, на нем появилась радужная трещина.

– Выблядная проститутка! Хуебенапиздоебанотраховыблядочная уебанка!

Путин метался по помещению. Си Унь спокойно наблюдала за ним. Она улыбалась, но ни на губах, ни в глазах не было ни смешинки.

– Ваша жена не верна, вам, великий вождь, – спокойно констатировала Си Унь.

Путин остановился.

– Ты меня за идиота держишь, китаеза? Или за слепого?

Си Унь поднялась с кровати и приблизилась к Вождю. Ее глаза блестели, как звезды над Кремлем в ясный день.

– Она не достойна вас, великий вождь.

Спелые губы китаянки полетели навстречу тонким губам Владимира Владимировича.

– Что ты де…

Поцелуй был слаще зрелой китайской вишни.

– Си Унь.

Путин обхватил жаркое азиатское тело, чувствуя, как струится по старым жилам омоложенная иглоукалываем кровь.

На мгновение в голове его мелькнула мысль:

«А нельзя ли колоть иглы в хуй?».

Вождь опустился на колени перед Си Унь, задрал юбку, трясущимися руками стянул белые стринги, впился губами в пизду. Китаянка опустила руки на плешивую голову, покрытую бледно-коричневыми и синеватыми пятнами. Скорчила губы в гримасе отвращения, но, когда Путин отвлекся от пизды и поднял голову, Си Унь улыбнулась и сказала:

– Трахни меня, повелитель.

Пункт 23

Си Унь сделала два неуклюжих шажка назад (мешали спущенные до колен стринги), опустилась спиной на кровать. Путин, подрагивая от похоти, стянул с девушки трусики, отшвырнул в сторону. Резким движением снял туфлю-лодочку (красную, как зрелая китайская вишня). Напедикюренные пальчики Си Унь через мгновение оказались во рту Вождя. Он посасывал их, причмокивая, а руки его между тем мяли упругие сиськи китаянки.

Си Унь вдруг представила, что с нею не Путин, а Отец Нации Сунь Ятсен. Она застонала. Путин принял этот стон на счет своих заслуг и поспешил засунуть в рот стонущей девушки пятерню. Свободной рукой он расстегнул ширинку и вытащил хуй, синевато-багровый, со смотрящей куда-то вниз залупой.

– Давай же, сука, – пробормотал он.

Си Унь села на коленки и принялась сосать. Вождь вцепился в темные непослушные волосы, двигая голову китаянки туда -сюда, так, что залупа доставала до горла.

– Довольно.

Путин оттолкнул девушку, та завалилась на спину. Раздвинула ноги, приглашая Вождя посетить самое приятное место из созданных Тай-и. Он не замедлил воспользоваться приглашением.

Теперь Си Унь не сдерживала воображение, представив себя и Отца Нации Сунь Ятсена в саду цветущей вишни. Она стоит раком, а Отец Нации только что подписал указ о запрещении монархии в Китае, и на большом пальце правой руки – чернильное пятно. Он дрочит, глядя, как виляет жопой Си Унь. На хую Сунь Ятсена появляется синеватая чернильная полоска.

Хуй Отца Нации двигается в ее пизде. Все быстрее и быстрее.

Си Унь издала протяжный стон и включила китаизатор.

Путин лежал на полу лицом к потолку. Его руки-ноги мелко дрожали. На губах – желтоватая пена. Он издавал звук, похожий на плач новорожденного панды.

Си Унь встала с постели, на цыпочках прошлась по паркету, отыскала стринги. Так. Где туфелька?

Туфельку Путин зашвырнул под кровать. Урод паршивый.

Си Унь встала на карачки, достала туфельку.

Путин перестал плакать, как панда и начал реветь, как осел.

Си Унь подошла к зеркалу. Оправила юбку, поправила прическу. Застегнула пуговку на блузке.

Путин умолк.

Си Унь обернулась.

Бывший вождь величайшей империи сидел на полу, недоуменно озираясь.

– Где я?

– Ты в Сочи, болван, – отозвалась Си Унь, роясь в сумочке в поисках помады.

– Кто я?

Си Унь поставила сумочку на кресло и подошла к Путину. Взяла за шиворот.

– Ну-ка, поднимись.

Вождь послушался, как детсадовец.

Девушка подвела его к зеркалу.

В зеркале отразился желтолицый, узкоглазый, лысый мужчина.

– Ты Пу Тин, китаец. Верный слуга Великого Вождя Си Цзиньпина.

Пункт 24

– Выметайтесь отсюда!

Космонавты Падалка и Джонс растерянно глядели на направленное на них оружие.

Оружие было в руках у парня и девушки, неизвестно как попавших на борт готового к взлету «Прогресса».

– Кто вы и как вы…

– Закрой пасть и выметайся, – заорала девушка.

Падалка когда-то смотрел художественную гимнастику и узнал Алину Кабаеву.

– Пристрели их, Серег.

Парень сделал вид, что готов спустить курок и Падалка с Джонсом поспешили покинуть свои места.

– Пусть эти снимут… Как их… Скафандры.

– Умничка, Алина, – Сергей поцеловал девушку в макушку. – Разоблачайтесь уроды и поскорее, до запуска ракеты 23 минуты, а я не хочу.чтобы вы летели с нами.

Космонавты кое-как покинули неуклюжие костюмы.

– Бегом, бегом, бегом!

Сергей задраил люк. Поцеловал Алину.

– Все получилось, Сережа, – шепнула Кабаева. – Там нас ни Пу Тин ни его китайская шлюшка не достанет.

Провожающие и официальные лица выстроились на взлетной площадке. Военные отдали честь, штатские перекрестились. Ракета взмыла в воздух.

Когда она превратилась в желтую точку, кто-то разглядел двух полуголых мужчин, бредущих по казахской степи.

– Кто это?

– Дай-ка бинокль, – попросил начальник запуска – Еб твою мать!

– Что такое, Евгений Романович?

– Это Падалка и Джонс!

За иллюминатором МКС виднелся голубой шар.

– Красотища какая, – сказала Алина, выдавливая на язык содержимое тюбика. – И вкуснотища.

– Я уже проверил запасы, – сообщил Сергей. – Хавчика хватит на десятилетия. Будем жить – не тужить.

– Граждане, проникшие на МКС незаконно, – раздалось из динамика. – Просим вас одуматься и, следуя нашим инструкциям, вернуться на Землю.

– Идите вы в жопу со своими инструкциями и со своей Землей! – заорал Сергей.

Динамик повторил все ту же фразу.

– Заткни ему пасть, Сережа.

Парень треснул по динамику кулаком и, отлетев к стенке, больно ударился о торчащий прибор.

– Ну его к хуям, пусть болтает, – тря затылок, сказал Сергей.

– Пусть.

Алина подплыла к возлюбленному, они принялись целоваться.

Сергей потянул молнию на комбинезоне девушки, одним махом обнажив сиськи, живот и пизду. Алина, смеясь, потянула за молнию на комбинезоне парня, выпустив на свободу хуй.

Сергей притянул к себе девушку и засадил. Толчок.

– ААААА!

Неведомая сила разлучила любовников и понесла к стенкам станции. Два удара.

– Мы тут убьемся, в этой невесомости, – охнула Алина.

Оттолкнулась от стенки и поплыла к Сергею. Они вновь соединились. Хуй проник в пизду.

– Прижми меня к стенке и еби, – прошептала Алина.

– Я попробую.

Им предстояло многому научиться в новых условиях.

А на Земле наместник Пу Тин, вместе со своей великолепной женой – Си Унь, готовился к торжественной встрече Великого Императора всея Руси – Си Цзиньпина.

Конец.

Яндекс-кошелек Фонда Борьбы с Православным Мракобесием и Ханжеством: 41001951025273



Загрузка...

Вход в систему

Навигация

Поиск книг

 Популярные книги   Расширенный поиск книг

Последние комментарии

Последние публикации

загрузка...