загрузка...
Перескочить к меню

Загадки Азимова (Сборник рассказов) (fb2)

файл не оценён - Загадки Азимова (Сборник рассказов) 675K, 264с. (скачать fb2) - Айзек Азимов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Айзек Азимов
Загадки Азимова
(Сборник рассказов)

Предисловие

Introduction
Перевод: С. Степанов

Многие склонны классифицировать научную фантастику лишь как еще один жанр и ряду других: детективы, вестерны, приключения, литература о спорте, любовная проза и… фантастика.

Однако тех, кто любит и читает фантастику, такая классификация не устраивает. Они считают фантастику литературным отражением научного и технического прогресса. А ранее не включает это отражение в себя весь опыт человеческих взаимоотношений, другими словами — всю нашу жизнь?

В самом деле, как отделить (фантастику, столь богатую приключениями) от, например, приключенческой литературы как таковой. В конце концов полет на Луну — это прежде всего приключение, а потом уже все остальное.

Мне доводилось читать прекрасные научно-фантастические произведения, которые классифицируются как фантастика лишь отчасти и. в свою очередь, обогащают ту разновидность литературы, к которой их можно отнести с равным, правом. Артур Кларк написал в свое время замечательный вестерн. Правда, действие в нем происходит па дне океана, а в роли пасущихся стад выступают дельфины. Клиффорд Саймак создал свой рассказ «Правило 18» по всем канонам спортивной литературы, однако ввел в него возможность путешествий во времени, потому что главному тренеру землян понадобилось собрать чемпионов всех времен, чтобы победить на спортивных играх марсиан. Филипп Фармер в светлой и трогательной повести «Влюбленные» рассказал историю любви — что, казалось бы, может быть банальнее? Однако любовь эта вынуждена была преодолеть границы не религиозные и даже не расовые — герои были детьми двух разных планет…

С учетом всего вышеизложенного весьма странно выглядит тот факт, что чрезвычайно редко встречаются (фантастические произведения с детективным сюжетом. Казалось бы, чего проще! Ведь наука, с которой фантастика чаще всего имеет дело, сама почище любого детектива… И разве нет примеров (литературных) блестящего применения научного склада ума в раскрытии преступлений?

Все это так, и тем не менее писатели, работающие в жанре фантастики, обходят детективные сюжеты стороной.

Довольно давно мне пытались объяснить этот феномен. Меня убеждали, что законы написания фантастических произведений не позволяют вести с читателем честную игру. Представим себе минуту, говорили мне, что кому-то вздумалось поместить Шерлока Холмса в далекое будущее. Что же он скажет доктору Ватсону, едва ознакомившись с деталями очередного дела? А вот что: «Как вы, наверное, знаете, Ватсон, с 2175 года, когда все испанцы заговорили по-французски, испанский стал мертвым языком. Как же мог Хуан Лопес произнести свою решающую (фразу по-испански?». Все ясно. Хуан Лопес — убийца.

Эти аргументы меня не убедили. Мне казалось, что обычные сочинители детективов (не фантасты) могут надувать читателя с таким же успехом. В их власти запрятать ключ к решению загадки так далеко, что догадаться не сможет никто; они могут ввести в сюжет такого героя, который появится ниоткуда и сгинет в никуда; они, наконец, способны к концу романа вовсе позабыть о том, с чего начинали…

Но ведь не поступают же они столь странным и нелогичным образом! Напротив, они стараются вести игру честно. Ключ к разгадке, хоть и запрятанный весьма искусно, в детективе всегда есть. Читателя водят за нос, сбивают с толку, мистифицируют — но никогда не обманывают.

Детектив, как и другие жанры, имеет свои законы. Так же точно и фантастический детектив обязан иметь свои. Например, такие. Не следует раскрывать загадку преступления с помощью невероятных, рожденных исключительно фантазией автора приборов; нельзя для объяснения факта трагедии, несчастного случая или преступления ссылаться на некие туманные возможности будущего — напротив, необходимо выписать это будущее с максимально возможным количеством деталей, дабы читатель имел возможность догадаться обо всем сам; автор фантастического детектива должен использовать только те факторы., которые хорошо известны читателю; если же он хочет что-то придумать, то делать это он должен с величайшим тщанием, так, чтобы читатель его понял.

Пот, пожалуй, и все. И если все эти законы учитывать, то фантастический детектив становится вполне приемлемой литературной формой. Более того, может получиться прекрасное произведение: ведь в нем огромный интерес будет вызывать не только интрига, но и фон, на котором эта интрига завязывается…

Придя к такому выводу, я сел за пишущую машинку и в 1953 году написал свой первый фантастический детектив — «Стальные пещеры». Критикой он был воспринят и как хорошая фантастика, и как увлекательный детектив. С тех пор я не слышал, чтобы кто-то утверждал, что фантастический детектив написать невозможно. А чтобы окончательно закрепить успех и убедить читателей, что «Стальные пещеры» не были случайностью, я чуть позже — в 1957 году — написал продолжение этой повести под названием «Обнаженное Солнце». Кроме этих довольно объемных вещей, у меня есть и ряд более мелких, также содержащих в себе детективное начало. Их я и предлагаю вниманию читателей в этом сборнике.


Поющий колокольчик

The Singing Bell (1955)
Перевод: Н. Гвоздарева

Луис Пейтон никогда никому не рассказывал о способах, какими ему удавалось взять верх над полицией Земли в многочисленных хитроумных поединках, когда порой уже казалось, что его вот-вот подвергнут психоскопии, и все-таки каждый раз он выходил победителем.

Он не был таким дураком, чтобы раскрывать карты, но порой, смакуя очередной подвиг, он возвращался к давно взлелеянной мечте: оставить завещание, которое вскроют только после его смерти, и в нем показать всему миру, что природный талант, а вовсе не удача, обеспечивал ему неизменный успех.

В завещании он написал бы: «Ложная закономерность, созданная для маскировки преступления, всегда несет в себе следы личности того, кто ее создает. Поэтому разумнее установить закономерность в естественном ходе событий и приспособить к ней свои действия.»

И убить Альберта Корнуэлла Пейтон собирался, следуя именно этому правилу.

Корнуэлл, мелкий скупщик краденого, в первый раз завел с Пейтоном разговор о деле, когда тот обедал в ресторане Гриннела за своим обычным маленьким столиком. Синий костюм Корнуэлла в этот день, казалось, лоснился по-особенному, морщинистое лицо ухмылялось по-особенному, выцветшие усы топорщились по-особенному.

– Мистер Пейтон, – сказал он, здороваясь со своим будущим убийцей без тени зловещих предчувствий, – рад вас видеть. Я уж почти всякую надежду потерял – всякую!

Пейтон не выносил, когда его отвлекали от газеты за десертом, и ответил резко:

– Если у вас ко мне дело, Корнуэлл, вы знаете, где меня найти.

Пейтону было за сорок, его черные волосы уже начали седеть, но годы еще не успели его согнуть, он выглядел молодо, глаза не потускнели, и он умел придать своему голосу особую резкость, благо тут у него имелась немалая практика.

– Не то, что вы думаете, мистер Пейтон, – ответил Корнуэлл. Совсем не то. Я знаю один тайник, сэр, тайник с… Вы понимаете, сэр.

Указательным пальцем правой руки он словно слегка постучал по невидимой поверхности, а левую ладонь на миг приложил к уху.

Пейтон перевернул страницу газеты, еще хранившей влажность телераспределителя, сложил ее пополам и спросил:

– Поющие колокольчики?

– Тише, мистер Пейтон, – произнес Корнуэлл испуганным шепотом.

Пейтон ответил:

– Идемте.

Они пошли парком. У Пейтона было еще одно нерушимое правило – обсуждать тайны только на вольном воздухе. Любую комнату можно взять под наблюдение с помощью лучевой установки, но никому еще не удавалось обшаривать все пространство под небосводом.

Корнуэлл шептал:

– Тайник с поющими колокольчиками… накоплены за долгий срок, неотшлифованные, но первый сорт, мистер Пейтон.

– Вы их видели?

– Нет, сэр, но я говорил с одним человеком, который их видел. И он не врал, сэр, я проверил. Их там столько, что мы с вами сможем уйти на покой богатыми людьми. Очень богатыми, сэр.

– Кто этот человек?

У Корнуэлла в глазах зажегся хитрый огонек, словно чадящая свеча, от которой больше копоти, чем света, и его лицо приобрело отвратительное масленое выражение.

– Он был старателем на Луне и умел отыскивать колокольчики в стенках кратеров. Как именно – он мне не рассказывал. Но колокольчиков он насобирал около сотни и припрятал на Луне, а потом вернулся на Землю, чтобы здесь их пристроить.

– И, видимо, погиб?

– Да. Несчастный случай. Ужасно, мистер Пейтон, – упал с большой высоты. Прискорбное происшествие. Разумеется, его деятельность на Луне была абсолютно противозаконной. Власти Доминиона строго преследуют контрабандную добычу колокольчиков. Так что, возможно, его постигла божья кара… Как бы то ни было, у меня его карта.

Пейтон с выражением холодного безразличия ответил:

– Меня не интересуют подробности вашей сделки. Я хочу знать только, почему вы обратились ко мне?

– Видите ли, мистер Пейтон, – сказал Корнуэлл, – там хватит на двоих, и каждому из нас найдется что делать. Я, например, знаю, где находится тайник, и могу раздобыть космический корабль. А вы…

– Ну?

– Вы умеете управлять кораблем, и у вас такие связи, что пристроить колокольчики будет легко. Очень справедливое разделение труда, мистер Пейтон, ведь так?

Пейтон на секунду задумался о естественном ходе своей жизни – ее существующей закономерности: концы, казалось, сходились с концами.

Он сказал:

– Мы вылетаем на Луну десятого августа.

Корнуэлл остановился.

– Мистер Пейтон, сейчас ведь еще только апрель.

Пейтон продолжал идти, и Корнуэллу пришлось рысцой пуститься за ним вдогонку.

– Вы расслышали, что я сказал, мистер Пейтон?

Пейтон повторил:

– Десятого августа. Я своевременно свяжусь с вами и сообщу, куда доставить корабль. До тех пор не пытайтесь увидеться со мной. До свидания, Корнуэлл.

Корнуэлл спросил:

– Прибыль пополам?

– Да, – ответил Пейтон. – До свидания.

Дальше Пейтон пошел один, раздумывая о закономерностях своей жизни. Когда ему было двадцать семь лет, он купил в Скалистых горах участок земли с домом; один из прежних владельцев построил дом как убежище на случай атомной войны, которой все опасались два столетия назад и которой так и не суждено было разразиться. Однако дом сохранился – памятник стремлению к полной безопасности, стремлению существовать без какой-либо связи с внешним миром, порожденному смертельным страхом.

Здание было выстроено из стали и бетона в одном из самых уединенных уголков Земли; оно стояло высоко над уровнем моря, и почти со всех сторон его защищали горы, поднимавшиеся еще выше. Дом располагал собственной электростанцией и водопроводом, который питали горные потоки, холодильными камерами, вмещавшими сразу десяток коровьих туш; подвал напоминал крепость с целым арсеналом оружия, предназначенного для того, чтобы сдерживать напор обезумевших от страха толп, которые так и не появились. Установка для кондиционирования воздуха могла очищать воздух до бесконечности, пока из него не будет вычищено все, кроме радиоактивности (увы, человек несовершенен!).

И в этом спасительном убежище Пейтон, убежденный холостяк, из года в год проводил весь август. Он раз и навсегда отключил средства сообщения с внешним миром – телевизионную установку, телераспределитель газет. Он окружил свои владения силовым полем и установил сигнальный механизм в том месте, где ограда пересекала единственную горную тропу, по которой можно было добраться до его дома.

Ежегодно в течение месяца Пейтон оставался наедине с самим собой. Его никто не видел, до него никто не мог добраться. Лишь в полном одиночестве он по-настоящему отдыхал от одиннадцати месяцев пребывания в человеческом обществе, к которому не испытывал ничего, кроме холодного презрения.

Даже полиция (тут Пейтон усмехнулся) знала, как строго он блюдет это правило. Однажды он даже махнул рукой на большой залог и, рискуя подвергнуться психоскопии, все-таки уехал в Скалистые горы, чтобы провести август, как всегда.

Пейтон подумал, что, пожалуй, включит в свое завещание еще один афоризм: самое лучшее доказательство невиновности – это полное отсутствие алиби.

Тридцатого июля, как и ежегодно в этот день, Луис Пейтон в 9 часов 15 минут утра сел в Нью-Йорке на антигравитационный реактивный стратолет и в 12 часов 30 минут прибыл в Денвер. Там он позавтракал и в 1 час 45 минут отправился на полуантигравитационном автобусе в Хампс-Пойнт, откуда Сэм Лейбмен на старинном наземном автомобиле (не антигравитационном) довез его до границы его усадьбы. Сэм Лейбмен невозмутимо принял на чай десять долларов, которые получал всегда, и приложил руку к шляпе, что вот уже пятнадцать лет проделывал тридцатого июля.

Тридцать первого июля, как каждый год в этот день, Луис Пейтон вернулся в Хампс-Пойнт на своем антигравитационном флиттере и заказал в универсальном магазине все необходимое на следующий месяц. Заказ был самым обычным. По сути дела, это был дубликат заказов предыдущих лет.

Макинтайр, управляющий магазином, внимательно проверил заказ, передал его на Центральный склад Горного района в Денвере, и через час все требуемое было доставлено по линии масс-транспортировки. Пейтон с помощью Макинтайра погрузил припасы во флиттер, оставил, как обычно, десять долларов на чай и возвратился домой.

Первого августа в 12 часов 01 минуту Пейтон включил на полную мощность силовое поле, окружавшее его участок, и оказался полностью отрезанным от внешнего мира.

И тут привычный ход событий был нарушен. Пейтон расчетливо оставил в своем распоряжении восемь дней. За это время он тщательно и без спешки уничтожил столько припасов, сколько могло ему потребоваться на весь август. Тут ему помогли мусорные камеры, предназначенные для уничтожения отбросов, – это была последняя модель, с легкостью превращавшая что угодно, в том числе металлы и силикаты, в мельчайшую молекулярную пыль, которую никакими средствами нельзя было обнаружить. Избыток энергии, выделявшейся при этом процессе, он спустил в горный ручей, который протекал возле дома. Всю эту неделю вода в ручье была на пять градусов теплее обычного.

Девятого августа Пейтон спустился на аэрофлиттере в условленное место в штате Вайоминг, где Альберт Корнуэлл уже ждал его с космическим кораблем. Корабль сам по себе, конечно, делал весь план уязвимым, поскольку о нем знали те, кто его продал, и те, кто доставил его сюда и помог готовить к полету. Но все эти люди имели дело только с Корнуэллом, а Корнуэлл, подумал Пейтон с тенью усмешки, скоро будет нем как могила.

Десятого августа космический корабль, которым управлял Пейтон, оторвался от поверхности Земли, имея на борту одного пассажира – Корнуэлла (конечно с картой). Антигравитационное поле корабля оказалось превосходным. При включении на полную мощность корабль весил меньше унции. Микрореакторы вырабатывали энергию безотказно и бесшумно, и корабль беззвучно прошел атмосферу – такой не похожий на грохочущие, окутанные пламенем ракеты прошлого, – превратился в крошечную точку и скоро совсем исчез.

Вероятность того, что кто-нибудь увидит взлетающий корабль, была ничтожно мала. И его действительно никто не увидел.

Два дня в космическом пространстве, и вот уже две недели на Луне. Чутье с самого начала подсказало Пейтону, что понадобятся именно две недели. Он не питал никаких иллюзий относительно самодельных карт, составленных людьми, которые ничего не смыслят в картографии. Такая карта могла помочь только самому составителю – ему приходила на помощь память. Для всех остальных такая карта – сложный ребус.

В первый раз Корнуэлл показал Пейтону карту уже в полете. Он подобострастно улыбался.

– В конце концов, сэр, ведь это мой единственный козырь.

– Вы сверили ее с картами Луны?

– Я ведь в этом ничего не смыслю, мистер Пейтон. Целиком полагаюсь на вас.

Пейтон смерил его холодным взглядом и вернул карту. Сомнения на ней не вызывал только кратер Тихо Браге, где находился подземный лунный город.

Хоть в чем-то, однако, астрономия сыграла им на руку. Кратер Тихо Браге находился на освещенной стороне Луны, следовательно, патрульные корабли вряд ли будут нести там дежурство, так что у них были все шансы остаться незамеченными.

Пейтон совершил рискованно быструю антигравитационную посадку в холодной тени, отбрасываемой склоном кратера. Солнце уже прошло зенит, и тень не могла стать меньше.

Корнуэлл помрачнел.

– Какая жалость, мистер Пейтон. Мы ведь не можем начать поиски, пока стоит лунный день.

– У него тоже бывает конец, – оборвал его Пейтон. – Солнце будет здесь приблизительно сто часов. Это время мы используем, чтобы акклиматизироваться и как следует изучить карту.

Загадку Пейтон разгадал быстро; оказалось, что у нее несколько ответов. Он долго изучал лунные карты, тщательно вымеряя расстояния и стараясь определить, какие именно кратеры изображены на самодельной карте, дававшей им ключ… к чему?

Наконец он сказал:

– Колокольчики могут быть спрятаны в одном из трех кратеров – ГЦ-3, ГЦ-5 или МТ-10.

– Как же нам быть, мистер Пейтон? – спросил Корнуэлл расстроенно.

– Осмотрим все три, – сказал Пейтон. – Начнем с ближайшего.

Место, где они находились, пересекло терминатор, и их окутала ночная мгла. После этого они все дольше оставались на лунной поверхности, постепенно привыкая к извечной тьме и тишине, к резким точкам звезд и к полосе света над краем кратера – это в него заглядывала Земля. Они оставляли глубокие бесформенные следы в сухой пыли, которая не поднималась кверху и не осыпалась. Пейтон в первый раз заметил эти следы, когда они выбрались из кратера на яркий свет, отбрасываемый горбатым полумесяцем Земли. Это случилось на восьмой день их пребывания на Луне.

Лунный холод не позволял надолго покидать корабль. Каждый день, однако, им удавалось удлинять этот промежуток. На одиннадцатый день они убедились, что в ГЦ-5 поющих колокольчиков нет.

На пятнадцатый день холодная душа Пейтона согрелась жаром отчаяния. Они непременно должны обнаружить тайник в ГЦ-3. МТ-10 слишком далеко. Они не успеют добраться до него и исследовать: ведь вернуться на Землю необходимо не позже тридцать первого августа.

Однако в тот же день отчаяние рассеялось: тайник с колокольчиками был найден.

Осторожно, в ладонях, они переносили колокольчики на корабль, укладывали их в мягкую стружку и возвращались за новыми. Им трижды пришлось проделать путь, который на Земле оставил бы их без сил. Но на Луне с ее незначительным тяготением такое расстояние почти не утомляло.

Корнуэлл передал последний колокольчик Пейтону, который осторожно размещал их в выходной камере.

– Отодвиньте их подальше от люка, мистер Пейтон, – сказал он, и его голос в наушниках показался Пейтону слишком громким и резким. – Поднимаюсь.

Корнуэлл пригнулся, готовясь к лунному прыжку – высокому и замедленному, посмотрел вверх и застыл в ужасе. Его лицо, ясно видное за выпуклым лузилитовым иллюминатором шлема, исказилось предсмертной гримасой.

– Нет, мистер Пейтон! Нет!

Пальцы Пейтона сомкнулись на рукоятке бластера, последовал выстрел. Непереносимо яркая вспышка – и Корнуэлл превратился в бездыханный труп, распростертый среди клочьев скафандра и покрытый брызгами замерзающей крови.

Пейтон угрюмо поглядел на мертвеца, но это длилось какое-то мгновение. Затем он уложил последние колокольчики в приготовленные для них контейнеры, снял скафандр, включил сначала антигравитационное поле, затем микрореакторы и, став миллиона на два богаче, чем за полмесяца до этого, отправился в обратный путь на Землю.

Двадцать девятого августа корабль Пейтона бесшумно приземлился кормой вниз в Вайоминге на той же площадке, с которой взлетел десятого августа. Пейтон недаром так заботливо выбирал это место. Его аэрофлиттер по-прежнему спокойно стоял в расселине, которыми изобиловало это каменистое плато.

Контейнеры с поющими колокольчиками Пейтон отнес в дальний конец расселины и аккуратно присыпал их землей. Затем он вернулся на корабль, чтобы включить приборы и сделать последние приготовления. Через две минуты после того, как он снова спустился на землю, сработала автоматическая система управления.

Бесшумно набирая скорость, корабль устремился ввысь, он слегка отклонился в полете к западу под воздействием вращения Земли. Пейтон следил за ним, приставив руку козырьком к прищуренным глазам, и уже почти за пределами видимости заметил крошечную вспышку света и облачко на фоне синего неба.

Его рот искривился в усмешке. Он рассчитал правильно. Стоило только отвести в сторону кадмиевые стержни поглотителя, и микрореакторы вышли из режима; корабль исчез в жарком пламени ядерного взрыва.

Двадцать минут спустя Пейтон был дома. Он устал, все мышцы у него болели – сказывалось земное тяготение. Спал он хорошо.

Двенадцать часов спустя, на рассвете, явилась полиция.


Человек, который открыл дверь, сложил руки на круглом брюшке и несколько раз приветливо кивнул головой. Человек, которому открыли дверь, Сетон Дейвенпорт из Земного бюро расследований, огляделся, чувствуя себя крайне неловко.

Комната, куда он вошел, была очень большая и тонула в полутьме, если не считать яркой лампы видеоскопа, установленной над комбинированным креслом – письменным столом. По стенам тянулись полки, уставленные кинокнигами. В одном углу были развешаны карты Галактики, в другом на подставке мягко поблескивал «Галактический объектив».

– Вы доктор Уэнделл Эрт? – спросил Дейвенпорт так, словно этому трудно было поверить. Дейвенпорт был коренаст и черноволос. На щеке, рядом с длинным тонким носом, виднелся звездообразный шрам – след нейронного хлыста, однажды чуть-чуть задевшего его.

– Я самый, – ответил доктор Эрт высоким тенорком. – А вы – инспектор Дейвенпорт.

Инспектор показал свое удостоверение и объяснил:

– Университет рекомендовал мне вас как специалиста в области экстратеррологии.

– Да, вы мне это уже говорили полчаса назад, когда звонили, любезно ответил доктор Эрт. Черты лица у него были расплывчатые, нос – пуговкой. Сквозь толстые стекла очков глядели выпуклые глаза.

– Я сразу перейду к делу, доктор Эрт. Вы, вероятно, бывали на Луне…

Доктор Эрт, который успел к этому времени вытащить из-за груды кинокниг бутылку с красной жидкостью и две почти не запыленные рюмки, сказал с неожиданной резкостью:

– Я никогда не бывал на Луне, инспектор, и не собираюсь. Космические путешествия – глупое занятие. Я их не одобряю.

Потом добавил, уже мягче:

– Присаживайтесь, сэр, присаживайтесь. Выпейте рюмочку.

Инспектор Дейвенпорт выпил рюмочку и сказал:

– Но вы же не…

– Экстратерролог. Да. Меня интересуют другие миры, но это вовсе не значит, что я должен их посещать. Господи, да разве обязательно быть путешественником во времени, чтобы получить диплом историка?

Он сел, его круглое лицо вновь расплылось в улыбке, и он спросил:

– Ну, а теперь расскажите, что вас, собственно, интересует?

– Я пришел, – сказал инспектор, нахмурив брови, – чтобы проконсультироваться с вами относительно одного убийства.

– Убийства? А что я понимаю в убийствах?

– Это убийство, доктор Эрт, совершено на Луне.

– Поразительно!

– Более чем поразительно. Беспрецедентно, доктор Эрт. За пятьдесят лет существования Доминиона Луны были случаи, когда взрывались корабли или скафандры давали течь. Люди сгорали на солнечной стороне, замерзали на теневой и погибали от удушья на обоих. Некоторые даже ухитрялись умереть, упав со скалы, что не так-то просто сделать, принимая во внимание лунное тяготение. Но за все это время ни один человек на Луне не стал жертвой преднамеренного акта насилия со стороны другого человека… Это случилось впервые.

– Как было совершено убийство? – спросил доктор Эрт.

– Выстрелом из бластера. Благодаря счастливому стечению обстоятельств представители закона оказались на месте преступления менее чем через час. Патрульный корабль заметил вспышку света на лунной поверхности. Вы ведь представляете себе, насколько далеко может быть видна вспышка на теневой стороне. Пилот сообщил об этом в Лунный город и пошел на посадку. Делая вираж, он разглядел в свете Земли взлетающий корабль – он клянется, что не ошибся. Высадившись, он обнаружил обгоревший труп и следы.

– Вы считаете, что эта вспышка была выстрелом из бластера? – заметил доктор Эрт.

– Несомненно. Убийство было совершено совсем недавно. Труп еще не успел промерзнуть. Следы принадлежали двум разным людям. Тщательные измерения показали, что углубления в пыли имеют два различных диаметра; другими словами, сапоги, их оставившие, были разных размеров. Следы в основном вели к кратерам ГЦ-3 и ГЦ-5. Это два…

– Мне известна официальная система обозначения лунных кратеров, любезно объяснил доктор Эрт.

– Гм-м. Одним словом, следы в ГЦ-3 вели к расселине на склоне кратера, внутри которой были обнаружены обломки затвердевшей пемзы. Рентгеноанализ показал…

– Поющие колокольчики, – перебил экстратерролог в сильном волнении. Неужели это ваше убийство связано с поющими колокольчиками?

– А что, если это так? – спросил инспектор растерянно.

– У меня есть один колокольчик. Его нашла университетская экспедиция и подарила мне в благодарность за… Нет, я должен его вам показать, инспектор.

Доктор Эрт вскочил с кресла и засеменил через комнату, сделав знак своему гостю следовать за ним. Дейвенпорт с досадой повиновался.

Они вошли в соседнюю комнату, значительно большую, чем первая. Там было еще темнее и царил совершенный хаос. Дейвенпорт в удивлении воззрился на самые разнообразные предметы, сваленные вместе без малейшего намека на какой-либо порядок.

Он разглядел кусок синей глазури с Марса, которую неизлечимые романтики считали переродившимися останками давно вымерших марсиан, затем небольшой метеорит, модель одного из первых космических кораблей и запечатанную бутылку с жидкостью – на этикетке значилось «Океан Венеры».

Доктор Эрт с довольным видом сообщил:

– Я превратил свой дом в музей. Одно из преимуществ холостяцкой жизни. Конечно, надо еще многое привести в порядок. Вот как-нибудь выберется свободная неделька-другая…

С минуту он озирался в недоумении, потом, вспомнив, отодвинул схему развития морских беспозвоночных – высшей формы жизни на Арктуре V – и сказал:

– Вот он. К сожалению, он с изъяном.

Колокольчик висел на аккуратно впаянной в него тонкой проволочке. Изъян заметить было нетрудно: примерно на середине колокольчик опоясывала вмятинка, так что он напоминал два косо слепленных шарика. И все-таки его любовно отполировали до неяркого серебристо-серого блеска; на бархатистой поверхности виднелись те крошечные оспинки, которые не удавалось воспроизвести ни в одной лаборатории, пытавшейся синтезировать искусственные колокольчики.

Доктор Эрт продолжал:

– Я немало экспериментировал, пока подобрал к нему подходящее било. Колокольчики с изъяном капризны. Но кость подходит. Вот! – он поднял что-то вроде короткой широкой ложки, сделанной из серовато-белого материала, – это я сам вырезал из берцовой кости быка… Слушайте.

С легкостью, которой трудно было ожидать от его толстых пальцев, он стал ощупывать поверхность колокольчика, стараясь найти место, где при ударе возникал самый нежный звук. Затем он повернул колокольчик, осторожно его придержав. Потом отпустил и слегка ударил по нему широким концом костяной ложки.

Казалось, где-то вдали запели миллионы арф. Пение нарастало, затихало и возвращалось снова. Оно возникало словно нигде. Оно звучало в душе у слушателя, небывало сладостное, и грустное, и трепетное.

Оно медленно замерло, но ученый и его гость еще долго молчали.

Доктор Эрт спросил:

– Неплохо, а?

И легким ударом пальца раскачал колокольчик.

– Осторожно! Не разбейте!

Хрупкость хороших колокольчиков давно вошла в поговорку.

Доктор Эрт сказал:

– Геологи утверждают, что колокольчики – это всего-навсего затвердевшие под большим давлением полые кусочки пемзы, в которых свободно перекатываются маленькие камешки. Так они утверждают. Но, если этим все и исчерпывается, почему же мы не в состоянии изготовлять их искусственно? И ведь по сравнению с колокольчиком без изъяна этот звучит, как губная гармоника.

– Верно, – согласился Дейвенпорт, – и на Земле вряд ли найдется хотя бы десяток счастливцев, обладающих колокольчиком безупречной формы. Сотни людей, музеев и учреждений готовы отдать за такой колокольчик любые деньги, ни о чем при этом не спрашивая. Запас колокольчиков стоит убийства!

Экстратерролог обернулся к Дейвенпорту и пухлым указательным пальцем поправил очки на носу-пуговке.

– Я не забыл про убийство, из-за которого вы пришли. Пожалуйста, продолжайте.

– Все можно рассказать в двух словах. Я знаю, кто убийца.

Они вернулись в библиотеку, и, снова опустившись в кресло, доктор Эрт сложил руки на объемистом животе, а потом спросил:

– В самом деле? Тогда что же вас затрудняет, инспектор?

– Знать и доказать – не одно и то же, доктор Эрт. К сожалению, у него нет алиби.

– Вероятно, вы хотели сказать «к сожалению, у него есть алиби»?

– Я хочу сказать то, что сказал. Будь у него алиби, я сумел бы доказать, что оно фальшивое, потому что оно было бы фальшивым. Если бы он представил свидетелей, готовых показать, что они видели его на Земле в момент совершения убийства, их можно было бы поймать на лжи. Если бы он представил документы, можно было бы обнаружить, что это подделка или еще какое-нибудь жульничество. К сожалению, ни на что подобное преступник не ссылается.

– А на что же он ссылается?

Инспектор Дейвенпорт подробно описал имение Пейтона в Колорадо и сказал в заключение:

– Он всегда проводит август там в полнейшем одиночестве. Даже ЗБР вынуждено было бы это подтвердить. И присяжным придется сделать вывод, что он этот август провел у себя в имении, если только мы не представим убедительных доказательств того, что он был на Луне.

– А почему вы думаете, что он действительно был на Луне? Может быть, он и не виновен.

– Виновен! – Дейвенпорт почти кричал. – Вот уже пятнадцать лет я напрасно пытаюсь собрать против него достаточно улик. Но преступления Пейтона я теперь нюхом чую. Говорю вам, на всей Земле только у Пейтона хватит наглости попробовать сбыть контрабандные колокольчики – и к тому же он знает нужных людей. Известно, что он первоклассный космический пилот. Известно, что у него были какие-то дела с убитым, хотя последние несколько месяцев они не виделись. К сожалению, все это еще не доказательства.

Доктор Эрт спросил:

– А не проще ли прибегнуть к психоскопии, ведь теперь это узаконено.

Дейвенпорт нахмурился, и шрам у него на щеке побелел.

– Разве вам не известен закон Конского-Хиакавы, доктор Эрт?

– Нет.

– Он, по-моему, никому не известен. Внутренний мир человека, заявляет государство, свободен от посягательств. Прекрасно, но что отсюда вытекает? Человек, подвергнутый психоскопии, имеет право на такую компенсацию, какой он только сумеет добиться от суда. Недавно один банковский кассир получил 25 000 долларов возмещения за психоскопическую проверку по поводу необоснованного обвинения в растрате. А косвенные улики, которые как будто указывали на растрату, в действительности оказались связанными с любовной интрижкой. Кассир подал иск, указывая, что он лишился места, был вынужден принимать меры предосторожности, так как оскорбленный муж грозил ему расправой, и, наконец, его выставили на посмешище, поскольку газетный репортер узнал и описал результаты психоскопической проверки, проведенной судом.

– Мне кажется, у этого кассира были основания для иска.

– Конечно. В том-то и беда. А кроме того, следует помнить еще один пункт: человек, один раз подвергнутый психоскопии по какой бы то ни было причине, не может быть подвергнут ей вторично. Нельзя дважды подвергать опасности психику человека, гласит закон.

– Не слишком-то удобный закон.

– Вот именно. Психоскопию узаконили два года назад, и за это время все воры и аферисты старались пройти психоскопию из-за карманной кражи, чтобы потом спокойно приниматься за крупные дела. Таким образом, наше Главное управление разрешит подвергнуть Пейтона психоскопии, только если против него будут собраны веские улики. И не обязательно веские с точки зрения закона – лишь бы поверило мое начальство. Самое скверное, доктор Эрт, что мы не можем передать дело в суд, не проведя психоскопической проверки. Убийство – слишком серьезное преступление, и, если обвиняемый не будет подвергнут психоскопии, даже самый тупой присяжный решит, что обвинение не уверено в своих позициях.

– Так что же вам нужно от меня?

– Доказательство того, что в августе Пейтон побывал на Луне. И оно мне нужно немедленно. Пейтон арестован по подозрению, и долго держать его под стражей я не могу. А если об этом убийстве кто-нибудь проведает, мировая пресса взорвется, как астероид, угодивший в атмосферу Юпитера. Ведь это же сенсационное преступление – первое убийство на Луне.

– Когда именно было совершено убийство? – тон Эрта внезапно стал деловитым.

– Двадцать седьмого августа.

– Когда вы арестовали Пейтона?

– Вчера, тридцатого августа.

– Значит, если Пейтон – убийца, у него должно было хватить времени вернуться на Землю.

– Времени у него было в обрез. – Дейвенпорт сжал губы. – Если бы я не опоздал на день, если бы оказалось, что его дом пуст…

– Как по-вашему, сколько они всего пробыли на Луне, убийца и убитый?

– Судя по количеству следов, несколько дней. Не меньше недели.

– Корабль, на котором они летели, был обнаружен?

– Нет, и вряд ли он будет обнаружен. Часов десять назад обсерватория Денверского университета сообщила об увеличении радиоактивного фона, возникшем позавчера в шесть вечера и державшемся несколько часов. Ведь совсем нетрудно, доктор Эрт, установить приборы на корабле так, чтобы он взлетел без экипажа и взорвался примерно в пятидесяти милях от Земли от короткого замыкания в микрореакторах.

– На месте Пейтона, – задумчиво проговорил доктор Эрт, – я убил бы сообщника на борту корабля и взорвал бы корабль вместе с трупом.

– Вы не знаете Пейтона, – мрачно ответил Дейвенпорт. – Он упивается своими победами над законом. Он их смакует. Труп, оставленный на Луне, это вызов нам.

– Вот как! – Эрт погладил себя по животу и добавил:

– Что ж, возможно, мне это и удастся.

– Доказать, что он был на Луне?

– Составить свое мнение на этот счет.

– Теперь же?

– Чем скорее, тем лучше. Если, конечно, мне можно будет побеседовать с мистером Пейтоном.

– Это я устрою. Меня ждет антигравитационный реактивный самолет. Через двадцать минут мы будем в Вашингтоне.

На толстой физиономии экстратерролога выразилось глубочайшее смятение. Он вскочил и бросился в самый темный угол своей загроможденной вещами комнаты, подальше от агента ЗБР.

– Ни за что!

– В чем дело, доктор Эрт?

– Я не полечу на реактивном самолете. Я им не доверяю.

Дейвенпорт озадаченно уставился на доктора Эрта и пробормотал, запинаясь:

– А монорельсовая дорога?

– Я не доверяю никаким средствам передвижения, – отрезал доктор Эрт. Не доверяю. Только пешком. Пешком – пожалуйста.

Потом он вдруг оживился.

– А вы не могли бы привезти мистера Пейтона в наш город, куда-нибудь поблизости? В здание муниципалитета, например? До муниципалитета мне дойти не трудно.

Дейвенпорт растерянно обвел глазами комнату. Кругом стояли бесчисленные тома, повествующие о световых годах. В открытую дверь соседнего зала виднелись сувениры далеких миров. Он перевел взгляд на доктора Эрта, который побледнел от одной только мысли о реактивном самолете, и пожал плечами.

– Я привезу Пейтона сюда. В эту комнату. Это вас устроит?

Доктор Эрт испустил вздох облегчения.

– Вполне.

– Надеюсь, у вас что-нибудь получится, доктор Эрт.

– Я сделаю все, что в моих силах, мистер Дейвенпорт.

Луис Пейтон брезгливо осмотрел комнату и смерил презрительным взглядом толстяка, любезно ему кивавшего. Он покосился на предложенный стул и, прежде чем сесть, смахнул с него рукой пыль. Дейвенпорт сел рядом, поправил кобуру бластера.

Толстяк с улыбкой уселся и стал поглаживать свое округлое брюшко, словно он только что отлично поел и хочет, чтобы об этом знал весь мир.

– Добрый вечер, мистер Пейтон, – сказал он. – Я доктор Уэнделл Эрт, экстратерролог.

Пейтон снова взглянул на него.

– А что вам нужно от меня?

– Я хочу знать, были ли вы в августе на Луне.

– Нет.

– Однако ни один человек на Земле не видел вас между первым и тридцатым августа.

– Я проводил август, как обычно. В этом месяце меня никогда не видят. Спросите хоть у него.

И Пейтон кивнул в сторону Дейвенпорта.

Доктор Эрт усмехнулся.

– Ах, если бы у вас был какой-нибудь объективный критерий! Если бы между Луной и Землей существовали какие-то физические различия. Скажем, мы сделали бы анализ пыли с ваших волос и сказали: «Ага, лунные породы». К сожалению, это невозможно. Лунные породы ничем не отличаются от земных. Да если бы даже они и отличались, у вас на волосах все равно не найти ни одной пылинки, разве что вы выходили на лунную поверхность без скафандра, а это маловероятно.

Пейтон слушал его, сохраняя полнейшее равнодушие.

Доктор Эрт продолжал, благодушно улыбаясь и поправляя рукой очки, которые плохо держались на его крохотном носике:

– Человек в космосе или на Луне дышит земным воздухом, ест земную пищу. И на корабле, и в скафандре он остается в земных условиях. Мы разыскиваем человека, который два дня летел на Луну, пробыл на Луне по крайней мере неделю и еще два дня потратил на возвращение на Землю. Все это время он сохранял вокруг себя земные условия, что очень усложняет нашу задачу.

– Мне кажется, – сказал Пейтон, – вы могли бы ее облегчить, если бы отпустили меня и начали поиски настоящего убийцы.

– Это не исключено, – сказал доктор Эрт. – Вы когда-нибудь видели что-либо подобное?

Он пошарил пухлой рукой на полу возле кресла и поднял серый шарик, который отбрасывал приглушенные блики.

Пейтон улыбнулся.

– Я бы сказал, что это поющий колокольчик.

– Да, это поющий колокольчик. Убийство было совершено ради поющих колокольчиков… Как вам нравится этот экземпляр?

– По-моему, он с большим изъяном.

– Рассмотрите его повнимательнее, – сказал доктор Эрт и внезапно бросил колокольчик Пейтону, который сидел от него в двух метрах.

Дейвенпорт вскрикнул и приподнялся на стуле. Пейтон вскинул руки и успел поймать колокольчик.

– Идиот! Кто же их так бросает, – сказал Пейтон.

– Вы относитесь к поющим колокольчикам с почтением, не правда ли?

– Со слишком большим почтением, чтобы их разбивать. И это по крайней мере не преступление.

Пейтон тихонько погладил колокольчик, потом поднял его к уху и слегка встряхнул, прислушиваясь к мягкому шороху осколков лунолита – маленьких кусочков пемзы, сталкивающихся в пустоте.

Затем, подняв колокольчик за вделанную в него проволочку, он уверенным и привычным движением провел ногтем большого пальца по выпуклой поверхности. И колокольчик запел. Звук был нежный, напоминающий флейту, задрожав, он медленно замер, вызывая в памяти картину летних сумерек.

Несколько секунд все трое завороженно слушали.

А потом доктор Эрт сказал:

– Бросьте его мне, мистер Пейтон. Скорее!

И он повелительно протянул руку.

Машинально Луис Пейтон бросил колокольчик. Он описал короткую дугу и, не долетев до протянутой руки доктора Эрта, с горестным звенящим стоном вдребезги разбился на полу.

Дейвенпорт и Пейтон, охваченные одним чувством, молча смотрели на серые осколки и толком не расслышали, как доктор Эрт спокойно произнес:

– Когда будет обнаружен тайник, где преступник укрыл неотшлифованные колокольчики, я хотел бы получить безупречный и правильно отшлифованный экземпляр в качестве возмещения за разбитый и в качестве моего гонорара.

– Гонорара? За что же? – сердито спросил Дейвенпорт.

– Но ведь теперь все очевидно. Хотя несколько минут назад в моей маленькой речи я не упомянул об этом, но тем не менее одну земную особенность космический путешественник взять с собой не может… Я имею в виду силу земного притяжения. Мистер Пейтон очень неловко бросил столь ценную вещь, а это неопровержимо доказывает, что его мышцы еще не приспособились вновь к земному притяжению. Как специалист, мистер Дейвенпорт, я утверждаю: арестованный последнее время находился вне Земли. Он был либо в космическом пространстве, либо на какой-то планете, значительно уступающей Земле в размерах, например на Луне.

Дейвенпорт с торжеством вскочил на ноги.

– Будьте добры, дайте мне письменное заключение, – сказал он, положив руку на бластер, – и его будет достаточно, чтобы получить санкцию на применение психоскопии.

Луис Пейтон и не думал сопротивляться. Оглушенный случившимся, он сознавал только одно: в завещании ему придется упомянуть, что его блистательный путь завершился полным крахом.


Говорящий камень

The Talking Stone (1955)
Перевод: Н. Ануллан

Пояс астероидов велик, а его человеческое население мало. Ларри Вернадски на седьмом месяце своего годичного срока работы на станции 5 все чаще задумывался, компенсирует ли его заработок почти абсолютное одиночное заключение в семидесяти миллионах миль от Земли. Это умный юноша, лишенный внешности инженера-астронавта или шахтера астероидов. У него голубые глаза, масляно-желтые волосы и невыразимо невинное выражение, которое маскирует проницательный ум и обостренное изоляцией любопытство.

И невинная внешность, и любопытство хорошо послужили ему на борту «Роберта К.».

Когда «Роберт К.» причалил к внешней платформе станции, Вернадски почти немедленно оказался на борту. В нем чувствовалось радостное возбуждение, которое у собаки проявилось бы размахиванием хвоста и счастливым лаем.

То, что капитан «Роберта К.» встретил его улыбку кислым молчанием и мрачным выражением лица с тяжелыми чертами, не имело значения. По мнению Вернадски, корабль был желанным гостем. И мог пользоваться миллионами галлонов льда и тоннами замороженных пищевых концентратов, заложенных в выдолбленную сердцевину астероида, который и служил станцией 5. Сам Вернадски готов был предоставить любой инструмент и отремонтировать любую поломку гиператомных моторов.

Вернадски широко улыбался всем своим мальчишеским лицом, заполняя обычный бланк, записывая данные для дальнейшей передачи в компьютер. Он записал название корабля, его серийный номер, номер двигателя, номер генератора поля и так далее, порт погрузки («Астероиды, чертовское количество, не помню, как называется последний», и Вернадски записал просто «Пояс» – обычное сокращение вместо «пояс астероидов»); порт назначения («Земля»); причины остановки («перебои гиператомного двигателя»).

– Какой у вас экипаж, капитан? – спросил Вернадски, проглядывая документы.

Капитан ответил:

– Еще двое. Как насчет гиператомного? Нам некогда.

Щеки его были покрыты темной щетиной, внешность у него грубого шахтера, много лет проведшего на астероидах, но речь образованного, почти культурного человека.

– Конечно. – Вернадски прихватил сумку с инструментами и пошел за капитаном. С привычной эффективностью он проверял цепи, степень вакуума, напряженность поля.

Но не переставал удивляться капитану. Хоть самому ему окружение не нравилось, он смутно сознавал, что есть люди, которые находят очарование в обширной пустоте и свободе космоса. Но он понимал, что такой человек, как этот капитан, не станет шахтером из любви к одиночеству.

Он спросил:

– У вас какая-то особая руда?

Капитан нахмурился и ответил:

– Хром и марганец.

– Вот как?.. На вашем месте я бы сменил трубопровод Дженнера.

– Он виноват в неполадках?

– Нет. Но он очень изношен. Вы рискуете еще одной поломкой на ближайшем миллионе миль. И так как ваш корабль все равно здесь…

– Ладно, замените его. Но выясните причину перебоев.

– Стараюсь, капитан.

Последняя реплика капитана была достаточно резка, чтобы смутить и Вернадски. Он некоторое время работал молча, потом распрямился.

– У вас не в порядке отражатель гамма-лучей. Каждый раз как пучок позитронов делает круг, двигатель на мгновение замолкает. Вам придется заменить отражатель.

– Сколько времени это займет?

– Несколько часов. Может быть, двенадцать.

– Что? Я и так выбился из графика.

– Ничего не могу сделать. – Вернадски оставался оживленным. – Быстрее не получится. Систему нужно три часа промывать гелием, прежде чем я смогу войти туда. А потом нужно откалибровать новый отражатель, а на это требуется время. Конечно, я могу подсоединить его и сразу, но вы застрянете, еще не долетев до Марса.

Капитан нахмурился.

– Ладно. Начинайте.

Вернадски осторожно направлял бак с гелием к кораблю. Генераторы псевдогравитации на корабле выключены, и бак буквально ничего не весил, но обладал большой массой и соответствующей инерцией. Маневрирование было тем более затруднено, что сам Вернадски тоже ничего не весил. Он сосредоточил все внимание на цилиндре и потому свернул не туда в тесном корабле и оказался в незнакомом темном помещении.

Успел только удивленно выкрикнуть, и два человека набросились на него, вытолкнули вслед за ним цилиндр и закрыли дверь.

Он молча присоединил цилиндр к клапану мотора и вслушался в негромкий шелестящий звук: это гелий заполнял внутренности, медленно вымывая абсорбировавшийся радиоактивный газ во всеприемлющую пустоту космоса.

Потом любопытство победило благоразумие, и он сказал:

– У вас на борту силиконий, капитан. Большой.

Капитан медленно повернулся к Вернадски. Сказал голосом, лишенным всякого выражения:

– Правда?

– Я его видел. Нельзя ли взглянуть еще раз?

– Зачем?

Вернадски начал упрашивать.

– Послушайте, капитан, я на этой скале больше полугода. Прочел все, что мог об астероидах, значит и о силикониях. И никогда не видел даже маленького. Имейте сердце.

– Мне кажется, вам нужно работать.

– Гелий будет промывать еще несколько часов. Мне нечего тут делать. Как у вас оказался силиконий, капитан?

– Домашнее животное. Некоторые любят собак. Я – силикониев.

– Он говорит?

Капитан покраснел.

– Почему вы спрашиваете?

– Некоторые из них разговаривают. Даже могут читать мысли.

– Вы кто? Специалист по этим проклятым штукам?

– Я о них читал. Я ведь сказал вам. Ну, капитан. Позвольте мне взглянуть.

Вернадски сделал вид, что не замечает пристального взгляда капитана и появившихся у него по бокам двух остальных членов экипажа. Каждый их троих был крупнее его, тяжелее, каждый – он был в этом уверен – вооружен.

Вернадски сказал:

– А что такого? Я не собираюсь его красть. Просто хочу посмотреть.

Возможно, незаконченный ремонт сохранил ему жизнь. А может, видимость оживленной и почти тупоумной наивности сослужила ему хорошую службу.

Капитан сказал:

– Ну, ладно, пошли.

Вернадски пошел за ним, мозг его напряженно работал, пульс заметно участился.


* * *

Вернадски в благоговейном ужасе и с легким отвращением смотрел на серое существо. Он и правда не видел раньше силикония, однако видел трехмерные изображения и читал описания. Но в реальной близости есть нечто такое, что не передают никакие изображения и описания.

Кожа – маслянисто-гладкая серость. Движения медленные, как и полагается существу, живущему в камне и наполовину состоящему из камня. Под кожей не видны движения мышц; движется кусками, когда тонкие пластинки камня передвигаются относительно друг друга.

Яйцеобразная форма, закругленная вверху, сплюснутая внизу, с двумя наборами отростков. Внизу радиально размещенные «ноги». Их шесть, и они заканчиваются острыми кремнистыми краями, укрепленными металлическими включениями. Эти острые края разрезают камень, превращая его в съедобные порции.

На плоской нижней поверхности, скрытой от взгляда, если силиконий не перевернут, находится единственное отверстие в его организм. Расколотые камни просовываются в это отверстие. Внутри известняк и гидраты кремния вступают в реакцию, высвобождая кремний, из которого состоят ткани этого существа. Отбросы выходят в отверстие в виде твердых белых экскрементов.

Как ломали себе головы экстратеррологи над происхождением гладких булыжников, которые встречались в углублениях на поверхности астероидов, пока не были обнаружены силиконии! И как они дивились тому способу, которым эти создания заставляют силикон – кремнийорганический полимер с добавочной углеводородной цепью – выполнять так много функций, которые в земном организме выполняет протеин!

В высшей точке спины силикония располагаются еще два отростка, два перевернутых конуса с полостями, идущими в противоположных направлениях; конусы аккуратно укладываются в два углубления на спине, но существо может их слегка поднимать. Когда силиконий прорывает твердый камень, «уши» укрываются в углублениях, чтобы не нарушать обтекаемую форму. Находясь в вырубленной им пещере, силиконий может поднять «уши» для лучшей восприимчивости. Отдаленное сходство с кроличьими ушами делало название «силиконий» неизбежным[1]. Более серьезные экстратеррологи, обычно именующие это существо Siliconeus asteroidea, считали, что «уши» имеют отношения к рудиментам телепатии, которой обладают создания. У меньшинства другое мнение.

Силиконий медленно полз по испачканному нефтью камню. Другие такие же камни лежали в углу помещения и представляли собой, Вернадски это знал, пищу существа. Или по крайней мере то, из чего оно создавало свои ткани. Он читал, что этого недостаточно для необходимой энергии.

Вернадски удивился.

– Да это чудовище! Он больше фута в поперечнике.

Капитан уклончиво хмыкнул.

– Где вы его взяли? – спросил Вернадски.

– На одной из скал.

– Послушайте, никто не находил крупнее двух дюймов. Вы сможете продать этого какому-нибудь музею или университету за много тысяч долларов.

Капитан пожал плечами.

– Ну, посмотрели? Вернемся к гиператомным.

Он крепко сжал руку Вернадски и начал выводить его, когда послышался медленный скрипучий голос, произносимые им звуки чуть сливались.

Звуки произносили трущиеся друг о друга края камня, и Вернадски в ужасе смотрел на говорящего.

Силиконий неожиданно превратился в говорящий камень. Он сказал:

– Человек думает, может ли эта штука говорить.

Вернадски прошептал:

– Клянусь космосом, да!

– Ну, ладно, – нетерпеливо сказал капитан, – теперь вы его видели и слышали. Пошли.

– И он читает мысли, – сказал Вернадски.

Силиконий сказал:

– Марс оборачивается за два по четыре три седьмых и полминуты. Плотность Юпитера равна одной целой и двадцати двум сотым. Уран открыт в один семь восемь один. Плутон – планета, которая самая отдаленная. Масса Солнца два ноль ноль ноль ноль ноль…

Капитан вытащил Вернадски. Вернадски, спотыкаясь, зачарованно слушал, как стихают за ним эти нули.

Он спросил:

– Откуда он все это взял, капитан?

– Мы ему читали старую книгу по астрономии. Очень старую.

– Еще до начала космических путешествий, – с отвращением сказал один из членов экипажа. – Даже не книгофильм. Настоящая печать.

– Заткнись, – сказал капитан.

Вернадски время от времени проверял поступление гелия; наконец наступило время прекратить промывку и войти внутрь. Работа была трудоемкая, и Вернадски прервал ее только раз для кофе и небольшого отдыха.

С добродушной улыбкой на невинном лице он сказал:

– Знаете, как я себе это представляю, капитан? Эта штука всю жизнь провела внутри скалы, в каком-то астероиде. Может быть, сотни лет. Она очень большая и, наверно, гораздо умнее обычного силикония. И вот вы находите ее, и она узнает, что вселенная – это не скала. Она узнает триллионы вещей, о которых даже и не подозревала. Вот почему она заинтересовалась астрономией. Новый мир, новые идеи, которые есть в книге и в головах людей. Как вы думаете?

Он отчаянно хотел разговорить капитана, вытянуть у него что-нибудь конкретное, на чем можно строить свои умозаключения. По этой причине он рискнул сказать часть правды, вернее, то, что он считал правдой, ее меньшую часть.

Но капитан, прислонившись к стене с согнутыми руками, ответил только:

– Когда вы кончите?

Это были его последние слова, и Вернадски пришлось ими удовлетвориться. Он закончил работу, к своему удовлетворению, капитан заплатил требуемую сумму наличностью, получил расписку и улетел в блеске корабельной гиперэнергии.

Вернадски в почти невыносимом возбуждении следил за его отлетом. Он быстро направился к своему субэфирному передатчику.

– Я должен быть прав, – говорил он себе. – Должен быть.


* * *

Патрульный Милт Хокинс услышал вызов в своей одинокой квартире на патрульной станции астероида N72. Он утешался двухдневной щетиной, банкой ледяного пива и проектором фильмов, и постоянное меланхолическое выражение его румяного широкоскулого лица было таким же продуктом одиночества, как деланное оживление в глазах Вернадски.

Патрульный Хокинс увидел эти глаза и обрадовался. Хоть это всего лишь Вернадски, но общество есть общество. Он радостно приветствовал Вернадски, вслушиваясь в его голос и не очень вдумываясь в содержание слов.

И вдруг все веселье из его глаз исчезло, уши по-настоящему вступили в работу, и он сказал:

– Минутку. Минутку. О чем это вы говорите?

– Вы что, не слушали, вы, тупой коп? Я весь выкладываюсь!

– Давайте не все сразу, по частям. Что там насчет силикония?

– Он у этого парня на борту. Называет его домашним животным и кормит жирными камнями.

– Да? Шахтер на астероиде готов подружиться даже с куском сыра, если тот будет ему отвечать.

– Это не просто силиконий. Не один из этих маленьких зверьков в дюйм. Он больше фута в поперечнике. Не понимаете? Не понимаете? А я-то считал, что парень, который здесь живет, должен разбираться в астероидах.

– Ну, ладно. Допустим, вы мне объясните.

– Послушайте, из камней силиконий строит свои ткани, но откуда он берет энергию в таких количествах?

– Не могу вам сказать.

– Непосредственно от… рядом с вами никого нет?

– Нет. Хотел бы я, чтобы кто-нибудь был.

– Через минуту не будете хотеть. Силиконии получают энергию прямым поглощением гамма-лучей.

– Кто это говорит?

– Парень по имени Уэнделл Эрт. Знаменитый экстратерролог. Больше того, он утверждает, что уши силикония именно для этого предназначены. – Вернадски приставил два пальца к вискам и повертел ими. – Совсем не для телепатии. Они поглощают гамма-излучение на таком уровне, какого не могут достигнуть наши приборы.

– Ну, хорошо. И что из этого? – спросил Хокинс. Но он задумался.

– А вот что. Эрт утверждает, что на астероидах гамма-излучения достаточно только для силикониев размером в один-два дюйма. Мало радиоактивности. А мы видим одного в добрый фут, целых пятнадцать дюймов.

– Ну…

– Значит он с астероида, набитого ураном, с огромным количеством гамма-лучей. Астероид этот должен быть теплым наощупь, и у него такая необычная орбита, что до сих пор его никто не обнаружил. Но, допустим, какой-нибудь парень случайно наткнулся на этот астероид, заметил его температуру и задумался. Капитан «Роберта К.» не невежественный шахтер. Он парень образованный.

– Продолжайте.

– Допустим, он начал отбирать образцы для проверки и наткнулся на гигантского силикония. И понял, что ему невероятно повезло. И пробы ему больше не нужны. Силиконий отведет его к богатым жилам.

– Почему?

– Потому что хочет узнать вселенную. Он провел, может быть, тысячу лет под камнем и только что обнаружил звезды. Он умеет читать мысли и может научиться разговаривать. И может заключить договор. Послушайте, капитан ухватится за это. Добыча урана – монополия государства. Шахтерам, не имеющим лицензии, не разрешается даже использовать счетчики. Для капитана это превосходная ситуация.

Хокинс сказал:

– Может, вы и правы.

– Вовсе не может быть. Видели бы вы, как они окружили меня, когда я смотрел на силикония. Готовы были схватить при одном неосторожном слове. И вытолкали через две минуты.

Хокинс провел рукой по щетине, мысленно оценивая, сколько времени потребуется на бритье. Он спросил:

– Сколько времени сможете вы продержать этого парня на станции?

– Продержать его? Космос, да он уже улетел!

– Что? Тогда какого дьявола вы тут треплетесь? Почему вы позволили ему уйти?

– Трое парней, – терпеливо объяснил ему Вернадски, – каждый крупнее меня, каждый вооружен и готов на убийство. Что я мог сделать?

– Но что нам теперь делать?

– Лететь и схватить их. Очень просто. Я исправлял их отражатель и сделал это по-своему. У них полностью отключилась энергия через десять тысяч миль. А в трубопроводе Дженнера я установил трейсер.

Хокинс уставился на улыбающееся лицо Вернадски.

– Святой Толедо!

– И никого с собой не берите. Только вы, я и полицейский крейсер. У них нет энергии, а у нас есть пушки. Они скажут нам, где урановый астероид. Мы его отыщем и только тогда свяжемся со штаб-квартирой Патруля. И доставим туда троих, можете сами пересчитать, троих урановых контрабандистов, одного гигантского силикония, какого никто на Земле и не видывал, и один, повторяю, один гигантский кусок урана. Такого тоже никто не видел. Вас производят в лейтенанты, а я получаю постоянную работу на Земле. Идет?

Хокинс был ошеломлен.

– Идет! выкрикнул он. – Сейчас буду!

Они почти догнали корабль, прежде чем увидели слабый блеск отражения Солнца.

Хокинс сказал:

– Вы им даже для корабельных огней не оставили энергии? Может, совершенно вывели из строя генератор?

Вернадски пожал плечами.

– Они экономят энергию, надеются, что кто-нибудь их подберет. Я уверен, что сейчас вся их энергия ушла на субэфирные вызовы.

– Если это и так, – сухо ответил Хокинс, – то я ничего не слышу.

– Не слышите?

– Ничего.

Полицейский крейсер приблизился. Добыча, с отключенной энергией, продолжала ползти на скорости десять тысяч миль в час.

Крейсер уравнял скорость и подошел еще ближе.

Лицо Хокинса искривилось.

– О, нет!

– В чем дело?

– Корабль пробит. Метеор. Бог свидетель, их достаточно в поясе астероидов.

Вся живость пропала с лица Вернадски и из его голоса.

– Пробит? У них авария?

– В борту отверстие размером с амбарную дверь. Мне жаль, Вернадски, но дело плохо.

Вернадски закрыл глаза и с трудом глотнул. Он знал, что имеет в виду Хокинс. Вернадски сознательно вывел из строя корабль, что может считаться уголовным преступлением. А результатом преступления является убийство.

Он сказал:

– Послушайте, Хокинс, вы ведь знаете, почему я это сделал.

– Знаю то, что вы мне сказали, и расскажу это под присягой, если понадобится. Но если бы корабль не был выведен из строя…

Он не закончил предложение. Незачем было.

В космических костюмах они вошли в разбитый корпус «Роберта К.».

Снаружи и внутри корабль представлял собой жалкое зрелище. Без энергии у него не было ни малейшей возможности создать защитный экран или попробовать избежать ударивший их камень, если они вовремя заметили его. Метеор прорвал борт корабля, как будто тот был сделан из алюминия. Он разбил рулевую рубку, выпустил из корабля воздух и убил весь экипаж.

Один из его членов был от удара прижат к стене и превратился в мороженое мясо. Капитан и другой член экипажа лежала в неожиданных позах, кожа их была покрыта замерзшей кровью: воздух закипел в крови и разорвал сосуды.

Вернадски, который никогда не видел такую смерть, затошнило, но он подавил рвоту, боясь запачкать изнутри скафандр.

Он сказал:

– Давайте проверим их руду. Она должна быть горячей.

Должна быть, повторял он про себя. Должна быть.

Дверь в трюм искривилась от удара, между дверью и рамой образовалась щель в полдюйма шириной.

Хокинс поднял счетчик, встроенный в перчатку, и поднес слюдяное окошко к щели.

Счетчик затрещал, как миллион сорок.

Вернадски с внутренним облегчением сказал:

– Я вам говорил.

Теперь вывод им из строя корабля являлся только выполнением долга законопослушного гражданина, а столкновение с метеором, приведшее к смерти экипаж, всего лишь несчастным случаем.

Потребовалось два выстрела из бластера, чтобы открыть дверь. Лучи их фонариков осветили тонны руды.

Хокинс поднял два куска среднего размера и осторожно положил в карман скафандра.

– Образцы, – сказал он, – для проверки.

– Не держите их долго рядом с собой, – предупредил Вернадски.

– До возвращения на корабль меня защитит скафандр. Это не чистый уран.

– Почти чистый, бьюсь об заклад. – Вернадски снова превратился в наскакивающего петушка.

Хокинс осмотрелся.

– Ну что ж, кое-что ясно. Мы предотвратили контрабандный рейс, может быть, часть крупной операции. Но что дальше?

– Урановый астероид…

– Верно. Но где он? Те, кто знал, мертвы.

– Космос! – Вернадски снова упал духом. Без астероида у них на руках только три трупа и несколько тонн урановой руды. Хорошо, но не великолепно. Он заслужит благодарность, но она ему не нужна. Ему нужна постоянная работа на Земле, а для этого нужно еще кое-что.

Он закричал:

– Ради любви космоса, силиконий! Он живет в вакууме и знает, где астероид.

– Верно! – сказал с ожившим энтузиазмом Хокинс. – Где он?

– На корме! – воскликнул Вернадски. – Сюда.

Силиконий блестел в свете их фонарей. Он двигался и был жив.

Сердце Вернадски сильно забилось.

– Надо перетащить его, Хокинс.

– Зачем?

– Звуки не распространяются в вакууме. Надо его доставить на крейсер.

– Ладно. Ладно.

– Нельзя надеть на него костюм с радиопередатчиком.

– Я сказал ладно.

Они осторожно перенесли силикония, чуть не с любовью касаясь закованными в металл пальцами его кожи.

Хокинс держал его, отталкиваясь от «Роберта К.».


* * *

Силиконий находился в контрольной рубке крейсера. Люди сняли шлемы, и Хокинс снимал костюм. Вернадски не стал ждать.

Он спросил:

– Ты можешь читать наши мысли?

И затаил дыхание, пока скрежет камня о камень не превратился в слова. Для Вернадски в тот момент не было звуков приятнее.

Силиконий сказал:

– Да. – И потом: – Пустота вокруг. Ничто.

– Что? – спросил Хокинс.

Вернадски ответил:

– Наверно, путь через пространство только что. На него это произвело впечатление.

Он обратился к силиконию, выкрикивая слова, будто от этого мысль становилась яснее:

– Люди, которые были с тобой, собирали уран, специальные руды, радиацию, энергию?

– Они хотели пищу, – послышался слабый скрипучий ответ.

Конечно! Для силикония это пища. Его источник энергии. Вернадски спросил:

– Ты им показал, где она?

– Да.

Хокинс сказал:

– Я с трудом его слышу.

– Что-то с ним неладно, – обеспокоенно ответил Вернадски. Он снова закричал: – Как ты себя чувствуешь?

– Нехорошо. Воздух ушел сразу. Что-то плохо внутри.

Вернадски прошептал:

– Ему повредила неожиданная декомпрессия. О, Боже! Послушай, ты знаешь, что мне нужно. Где твой дом? Место, где есть пища?

Двое молча ждали.

Силиконий медленно поднял уши, они поднялись очень медленно, дрожа, и снова упали.

– Там, – сказал он.

– Где? – закричал Вернадски.

– Там.

Хокинс сказал:

– Он что-то делает. Куда-то показывает.

– Конечно, но мы не знаем, куда.

– А что он может сделать? Дать координаты?

Вернадски сразу ответил:

– Почему бы и нет?

Он снова повернулся к силиконию, который неподвижно лежал на полу. Его кожа зловеще потускнела.

Вернадски сказал:

– Капитан знал, где твое место пищи. Он знал числа, верно?

Он молился, чтобы силиконий понял: ведь он не только слышал слова, но и читал мысли.

– Да, – ответил силиконий звуком трения камня о камень.

– Три набора чисел, – сказал Вернадски. Должно быть именно три. Три координаты в космосе с обязательным обозначением дат, они дают расположение астероида на его орбите вокруг Солнца. Из этих данных можно рассчитать всю орбиту и положение астероида в любой момент. Даже можно грубо учесть планетарные возмущения.

– Да, – сказал силиконий еще тише.

– Какие они? Какие числа? Запишите, Хокинс. Возьмите бумагу.

Но силиконий сказал:

– Не знаю. Числа не важны. Место еды там.

Хокинс сказал:

– Это ясно. Ему не нужны координаты, поэтому он на них не обратил внимания.

Силиконий произнес:

– Скоро не… – долгая пауза, потом медленно, как будто испытывая незнакомое слово… – живой. Скоро… – еще более долгая пауза… – мертвый. Что после смерти?

– Держись, – умолял Вернадски. – Скажи, капитан записал где-нибудь эти числа?

Силиконий долго не отвечал, двое людей нагнулись над умирающим камнем, так что головы их чуть не столкнулись. Потом повторил:

– Что после смерти?

Вернадски крикнул:

– Один ответ! Только один! Капитан должен был записать эти числа. Где? Где?

Силиконий прошептал:

– На астероиде.

И больше ничего не говорил.

Теперь это был мертвый камень, такой же мертвый, как породившая его скала, как стены корабля, мертвый, как мертвец.

Вернадски и Хокинс поднялись с колен и беспомощно взглянули друг на друга.

– Бессмыслица, – сказал Хокинс. – Зачем ему записывать координаты на астероиде? Все равно что закрыть ключ в шкафу, который он должен открывать.

Вернадски покачал головой.

– Целое состояние в уране. Величайшая находка в истории, а мы не знаем, где это.


* * *

Сетон Дейвенпорт огляделся со странным ощущением удовольствия. Даже на отдыхе в его лице с четкими чертами и выдающимся носом было что-то жесткое. Шрам на правой щеке, черные волосы, поразительные брови, смуглая кожа – все соответствовало облику неподкупного агента Земного бюро расследований, кем он на самом деле и был.

Но теперь что-то вроде улыбки появилось на его губах, когда он осматривал большую комнату. Полумгла в ней делала бесконечными ряды книгофильмов, а образцы Бог-знает-чего Бог-знает-откуда – еще более загадочными. Полный беспорядок, впечатление уединения, почти изоляции от мира придавало помещению нечто нереальное. Так же, как и его владельцу.

Этот владелец сидел в кресле-столе, единственном ярком пятне в полумраке. Он медленно просматривал страницы официального отчета. Руки его, помимо этого, поминутно поправляли толстые очки, которые угрожали свалиться с короткого не производящего никакого впечатления носа. Животик медленно поднимался и опускался.

Это был доктор Уэнделл Эрт, который, если мнение экспертов чего-нибудь стоит, являлся самым выдающимся экстратеррологом Земли. По всем вопросам, связанным с внеземным пространством, обращались к нему, хотя сам он в своей взрослой жизни и на час не удалялся за пределы университетского кампуса.

Он серьезно посмотрел на инспектора Дейвенпорта.

– Очень умный человек, этот молодой Вернадски, – сказал он.

– Вывел все это из присутствия силикония? Вы правы, – согласился Дейвенпорт.

– Нет, нет. Этот вывод очевиден. Неизбежен, в сущности. И дебил увидел бы его. Я имел в виду, – взгляд его стал чуть менее строгим, – тот факт, что молодой человек читал мои работы, касающиеся чувствительности к излучению Siliconeus asteroidea.

– А, да, – сказал Дейвенпорт. Конечно, доктор Эрт специалист по силикониям. Именно поэтому Дейвенпорт обратился к нему за консультацией. У него только один вопрос к этому человеку, простой вопрос, но доктор Эрт выпятил свои полные губы, потряс большой головой и затребовал все документы, касающиеся этого случая.

Обычно это желание даже не рассматривалось бы, но доктор Эрт недавно оказался очень полезен ЗБР в деле поющих колокольчиков, и инспектор сдался.

Доктор Эрт кончил читать, положил листки на свой стол, вытащил рубашку из-под пояса и с удовлетворенным видом протер ею очки. Посмотрел сквозь очки на свет, чтобы проверить, хорошо ли он их протер, потом снова ненадежно посадил на нос и сцепил руки на животе, переплетя короткие пальцы.

– Повторите ваш вопрос, инспектор.

Дейвенпорт терпеливо сказал:

– Правда ли, по вашему мнению, что силиконий такого размера, как описанный в отчете, может вырасти на астероиде, богатом ураном…

– Радиоактивными материалами, – прервал его доктор Эрт. – Торием, хотя вероятнее всего – ураном.

– Ваш ответ да?

– Да.

– Какого размера должен быть этот астероид?

– Может, милю в диаметре, – задумчиво ответил экстратерролог. – Возможно, и больше.

– И сколько там может быть тонн урана или радиоактивных материалов?

– Триллионы. Как минимум.

– Не согласитесь ли все это выразить в виде письменного заключения?

– Конечно.

– Очень хорошо, доктор Эрт. – Дейвенпорт встал и протянул одну руку за шляпой, другую – за листочками на столе. – Это все, что нам нужно.

Но доктор Эрт придвинул отчеты к себе и прижал их рукой.

– Подождите. Как вы найдете этот астероид?

– Будем искать. Распределим пространство между кораблями, которые нам доступны, и… будем искать.

– Расходы, время, усилия. И так вы никогда не найдете.

– Один шанс на тысячу. Но можем найти.

– Один шанс на миллион. Не найдете.

– Но мы не можем упустить этот уран, даже не попытавшись. Ваше профессиональное мнение делает цену находки очень высокой.

– Но есть лучший способ найти астероид. Я могу его найти.

Дейвенпорт бросил на экстратерролога неожиданный пристальный взгляд. Вопреки своей внешности, доктор Эрт был чем угодно, только не дураком. Инспектор имел возможность лично в этом убедиться. Поэтому в его голосе появилась надежда, когда он спросил:

– Как вы его найдете?

– Вначале, – сказал доктор Эрт, – моя цена.

– Цена?

– Или оплата, если угодно. Когда правительство отыщет астероид, на нем может оказаться другой силиконий большого размера. Силиконии очень ценны. Это единственная форма жизни с тканями из твердого силикона и кровообращением из жидкого силикона. От них может зависеть ответ на вопрос, были ли когда-то астероиды одной планетой. И множество других проблем… Понимаете?

– Вы хотите, чтобы вам доставили большого силикония?

– Живым и здоровым. И бесплатно. Да.

Дейвенпорт кивнул.

– Я уверен, правительство согласится. Так что у вас на уме?

Доктор Эрт ответил негромко, так, будто его слова все объясняют:

– Ответ силикония.

Дейвенпорт удивленно посмотрел на него.

– Какой ответ?

– Тот, что в отчете. Перед смертью силикония. Вернадски спросил его, записал ли капитан координаты, и силиконий ответил «На астероиде».

На лице Дейвенпорта появилось разочарованное выражение.

– Великий космос, доктор, мы это знаем и продумали все возможности. Все. Это ничего не значит.

– Совсем ничего, инспектор?

– Ничего важного. Перечтите отчет. Силиконий даже не слушал Вернадски. Он чувствовал, что жизнь покидает его, и думал об этом. Он дважды спросил: «Что после смерти?» Потом, когда Вернадски продолжал спрашивать, сказал «На астероиде». Вероятно, он и не слышал вопроса Вернадски. Он отвечал на собственный вопрос. Думал, что после смерти вернется на свой астероид, в свой дом, где снова будет в безопасности. Вот и все.

Доктор Эрт покачал головой.

– Вы поэт, инспектор. У вас слишком сильное воображение. Это интересная проблема, посмотрим, сумеете ли вы решить ее сами. Предположим, слова силикония – это ответ Вернадски.

– Даже если это так, – нетерпеливо ответил Дейвенпорт, – чем это нам поможет? На каком астероиде? На урановом? Но мы не можем найти его, следовательно, не можем найти и координаты. Какой-то другой астероид, который «Роберт К.» использовал в качестве базы? И его мы не можем найти.

– Вы не видите очевидного, инспектор. Почему вы не спрашиваете себя, что слова «на астероиде» значат для силикония? Не для вас или для меня, а для силикония?

Дейвенпорт нахмурился.

– Простите, доктор?

– Я говорю ясно. Что для силикония значит астероид?

– Силиконий узнал о космосе из астрономической книги, которую ему прочли. Наверно, в этой книге объясняется, что такое астероид.

– Совершенно верно, – согласился доктор Эрт и поднес палец к боку своего курносого носа. – А каково определение астероида? Маленькое тело, меньше планет, двигающееся вокруг Солнца по орбите, которая в целом расположена между Марсом и Юпитером. Вы согласны?

– Как будто.

– А что такое «Роберт К.»?

– Вы имеете в виду корабль?

– Это вы его так называете, – сказал доктор Эрт. – Корабль. Но книга по астрономии очень старая. В ней не упоминаются космические корабли. Один из членов экипажа сказал это. Он сказал, что она вышла до космических полетов. Так что такое «Роберт К.»? Разве это не маленькое тело, меньше планет? И с силиконием на борту разве оно не двигалось по орбите, которая в целом расположена между Марсом и Юпитером?

– Вы хотите сказать, что силиконий считал корабль астероидом и, когда он говорил «на астероиде», имел в виду «на корабле»?

– Совершенно верно. Я ведь сказал, что вы сами решите эту проблему.

Мрачное выражение лица инспектора не сменилось радостью или облегчением.

– Это не решение, доктор.

Но доктор Эрт медленно моргнул, и ласковое выражение его лица, если это возможно, стало еще более ласковым и детским, полным искреннего удовольствия.

– Конечно, это решение.

– Вовсе нет. Доктор Эрт, мы не рассуждали, как вы. Мы никакого внимания не обратили на слова силикония. Но разве мы не обыскали «Роберт К.»? Мы разняли его на кусочки, плиту за плитой. Разве что не распаяли его корпус.

– И ничего не нашли?

– Ничего.

– Но, может, вы не там искали.

– Мы искали всюду. – Он встал, как бы собираясь уходить. – Понимаете, доктор Эрт? Когда мы закончили обыск корабля, там не осталось ничего, на чем могут быть записаны координаты.

– Садитесь, инспектор, – спокойно сказал доктор Эрт. – Вы все еще не совсем верно понимаете слова силикония. Силиконий изучил английский, слушая слово здесь, слово там. Он не владеет английскими идиомами. Некоторые его слова показывают это. Например, он сказал «планета, которая самая отдаленная», а не просто «самая далекая планета». Понимаете?

– Ну и что?

– Тот, кто не владеет идиомами языка, либо использует идиомы родного языка, переводя их слово за словом, либо использует иностранные слова в их буквальном значении. У силикония нет собственного разговорного языка, поэтому он должен воспользоваться вторым методом. Поэтому его слова следует понимать буквально. Он сказал «на астероиде», инспектор. На нем. Он не имел в виду листок бумаги, он имел в виду сам корабль, буквально.

– Доктор Эрт, – печально сказал Дейвенпорт, – когда Бюро обыскивает, оно обыскивает. Никаких загадочных надписей на корабле тоже нет.

Доктор Эрт выглядел разочарованным.

– Инспектор, я все еще надеюсь, что вы увидите ответ. У вас ведь столько ключей.

Дейвенпорт медленно вздохнул. Дышалось ему трудно, но голос его стал еще спокойнее.

– Не скажете ли, что вы имеете в виду, доктор?

Доктор Эрт одной рукой похлопал свой уютный животик и поправил очки.

– Разве вы не понимаете, инспектор, что есть на корабле место, где тайные числа будут в полной сохранности? Оставаясь у всех на виду, он в то же время не привлекут ничьего внимания. И хоть на них смотрят сотни глаз, никто ничего не видит. Кроме, разумеется, человека с острым умом.

– Где? Назовите это место?

– Ну, конечно, в таких местах, где уже есть номера. Совершенно нормальные номера. Законные номера. Номера, которые и должны быть здесь.

– О чем вы говорите?

– Серийный номер корабля, выжженный на корпусе. На корпусе, заметьте. Номер двигателя, номер генератора поля. И несколько других. Каждый выточен на неотъемлемой части корабля. На корабле, как и сказал силиконий. На корабле.

В неожиданном понимании взметнулись густые брови Дейвенпорта.

– Вы, возможно, правы. И если вы правы, я надеюсь, мы найдем вам силикония, вдвое больше по размеру «Роберта К.». Такого, который не только говорит, но и высвистывает «Вперед, астероиды, навсегда!» – Он торопливо схватил досье, полистал его и извлек официальный бланк ЗБР. – Конечно, мы записали все найденные идентификационные номера. – Он расправил листок. – Если три из них напоминают координаты…

– Следует ожидать некоторых усилий в маскировке, – заметил доктор Эрт. – Вероятно, будут добавлены буквы или цифры, чтобы выглядело более законно.

Он взял блокнот и протянул другой инспектору. Некоторое время они молча списывали номера, пытались производить перестановки и сопоставления.

Наконец Дейвенпорт испустил вздох смешанного удовлетворения и разочарования.

– Сдаюсь, – сказал он. – Я думаю, вы правы: номера двигателя и калькулятора явно представляют собой зашифрованные координаты и даты. Они не похожи на нормальные серии, и из них легко вывести точные данные. Это дает нам два набора, но я готов принести присягу, что все остальные совершенно законные серийные номера. А вы что обнаружили, доктор?

Доктор Эрт кивнул.

– Я согласен. У нас есть две координаты, и мы знаем, где находится третья.

– Знаем? Но откуда… – Инспектор смолк, прервав собственное восклицание. – Конечно! Номер самого корабля, которого тут нет… потому что именно в это место корпуса ударил метеор… боюсь, что ничего с вашим силиконием не получится, доктор. – Потом его тяжелое лицо прояснилось. – Но я не дурак. Номер исчез, но мы можем его немедленно получить в Межпланетном Регистре.

– Боюсь, – сказал доктор Эрт, – что я вынужден оспорить по крайней мере последнее ваше утверждение. В Регистре зафиксирован первоначальный законный номер, а не замаскированные координаты, нанесенные капитаном.

– И именно это место на корпусе, – сказал инспектор. – И из-за этого случайного попадания астероид может быть потерян навсегда. Какой толк от двух координат без третьей?

– Ну, – рассудительно сказал доктор Эрт, – для двухмерного существа очень большой толк. Но существа нашего измерения, – он похлопал себя по животу, – нуждаются в третьей координате. К счастью, она у меня есть!

– В досье ЗБР? Но мы только что проверили весь список номеров…

– Ваш список, инспектор. Но в досье имеется также первоначальный отчет молодого Вернадски. И, конечно, там имеется серийный номер «Роберта К.», под которым он зарегистрировался на ремонтной станции и который представляет собой замаскированную третью координату: не к чему было давать возможность ремонтнику замечать несоответствие.

Дейвенпорт схватил блокнот и листок Вернадски. Недолгие расчеты, и он улыбнулся.

Доктор Эрт с довольным видом встал из-за стола и направился к двери.

– Всегда приятно повидаться с вами, инспектор Дейвенпорт. Приходите еще. И помните: правительство получит уран, а я хочу получить нечто очень важное для меня: гигантского силикония, живого и в хорошем состоянии.

Он улыбался.

– И предпочтительно, – сказал Дейвенпорт, – умеющего насвистывать.

Что он делал сам, выходя.


Послесловие

Конечно, в рассказах-загадках есть некая хитрость. Вы сосредоточиваетесь на самой загадке и не следите за всем остальным.

После того, как этот рассказ был впервые напечатан, я получил немало писем, в которых выражался интерес к силикониям и я осуждался за то, что дал силиконию так ужасно погибнуть.

Перечитав рассказ, я должен признать, что читатели совершенно правы. Я показал отсутствие чувствительности в описании трогательной смерти силикония, потому что сосредоточился на его последний загадочных словах. Если бы я писал рассказ заново, я, конечно, заботливей отнесся к этому замечательному созданию.

Приношу свои извинения.

Это показывает, что даже опытный писатель не всегда поступает правильно и способен упустить нечто прямо перед своим носом.


Что в имени?

What’s in a Name? (1956)

Следующий рассказ, строго говоря, не является научно-фантастической загадкой, но я включаю его в сборник. Причина в том, что наука вообще тесно связана с различными загадками, и мне не хотелось ее наказывать только потому, что речь идет о сегодняшней науке, а не о науке будущего.


Если вы думаете, что трудно раздобыть цианид калия, подумайте снова. Я держал в руке бутыль с целым фунтом. Коричневое стекло, четкая этикетка с надписью "Цианид калия ХЧ" (мне объяснили, что это означает "химически чистый"), с маленьким черепом и скрещенными косточками под ним.

Человек, которому принадлежала бутылочка, протер очки и посмотрел на меня. Профессор Гельмут Родни из университета Кармоди. Среднего роста, коренастый, с мягким подбородком, пухлыми губами, заметным животиком, копной каштановых волос и с видом полного равнодушия к тому, что я держу в руках столько яда, что им можно отравить целый полк.

Я спросил:

- Вы хотите сказать, что это просто стоит у вас на полке, профессор?

Он ответил неторопливо, как привык, очевидно, читать лекции студентам:

- Да, всегда, инспектор. Вместе с другими химикалиями, в алфавитном порядке.

Я осмотрел тесно заставленную комнату. Вдоль верхней части всех стен полки, и все заполнены бутылками, большими и маленькими.

- Это яд, - сказал я, указывая на бутылку.

- Большинство остальных тоже, - спокойно ответил он.

- Вы следите за тем, что у вас есть?

- В общем. - Он потер подбородок. - Я знаю, что у меня есть эта бутылка.

- Но, предположим, кто-нибудь войдет и наберет себе полную ложку. Сможете определить?

Профессор Родни покачал головой.

- Вероятно, нет.

- Ну, ладно, в таком случае у кого есть доступ в лабораторию? Она закрывается?

Он сказал:

- Закрывается, когда я ухожу по вечерам, если я не забуду закрыть. А днем она открыта, и я то в кабинете, то выхожу.

- Другими словами, профессор, всякий, даже человек с улицы, может выйти отсюда с цианидом, и никто не заметит.

- Боюсь, что так.

- Скажите, профессор, зачем вам столько цианида? Травить крыс?

- Доброе небо, нет! - Эта мысль, казалось, вызвала у него отвращение. - Цианид используется в органических реакциях при получении промежуточных соединений, для создания соответствующей основной среды, как катализатор...

- Понятно, понятно. А в каких еще лабораториях используется цианид?

- В большинстве, - сразу ответил он. - Даже в студенческих лабораториях. В конце концов это распространенный химикалий, его обычно используют в реакциях.

- Я бы не назвал сегодняшнее использование обычным.

Он вздохнул и ответил:

- Да, вы правы. - И задумчиво добавил: - Их называли Библиотечные Двойняшки.

Я кивнул. Причина прозвища была мне понятна. Девушки-библиотекарши были очень похожи.

Не неразличимы, конечно. У одной небольшой заостренный подбородок на круглом лице, а у другой квадратная челюсть и длинный нос. Но поставь их за библиотечным столом: у обеих медово-светлые волосы с пробором посредине. Посмотри им быстро в глаза: у обеих они голубые одинакового оттенка. Если посмотреть на них с некоторого расстояния, увидишь, что у них одинаковый рост, одинаковый размер бюстгальтера. И обе одеты в синее.

Впрочем, сейчас их смешать невозможно. Девушка с маленьким подбородком и круглым лицом умерла, наглотавшись цианида.

Первое, на что я обратил внимание, явившись со своим партнером Эдом Хэтевеем, было именно сходство. Одна девушка мертвая лежала в кресле, глаза ее открыты, одна рука свисает, под ней на полу разбитая чайная чашка, как точка под восклицательным знаком. Как оказалось, ее звали Луэлла-Мэри Буш. Вторая девушка казалась первой, возвращенной к жизни; бледная и дрожащая, она смотрела прямо перед собой и, казалось, не замечает ни полицию, ни сослуживцев. Ее звали Сьюзен Мори.

Первый мой вопрос был:

- Родственники?

Оказалось, нет. Даже не двоюродные сестры.

Я осмотрел библиотеку. Множество полок с книгами в одинаковых переплетах, потом другие полки с книгами в других одинаковых переплетах. Это тома журналов исследований. Во второй комнате полки с учебниками, монографиями и другими книгами. В глубине альков, в нем непереплетенные номера периодики в мягких серых обложках. От стены до стены длинные столы, за которыми может усесться сто человек, если занять все места. К счастью, сейчас такого не было.

Сьюзен Мори невыразительно, безжизненно рассказала нам о происшествии.

Миссис Неттлер, старший библиотекарь, пожилая женщина, ушла во второй половине дня, оставив двух девушек. Очевидно, это не было чем-то необычным.

В два часа, плюс минус пять минут, Луэлла-Мэри пошла во вторую комнату за библиотечным столом. Тут, помимо новых книг, еще не занесенных в каталог, новых журналов, ждущих переплета, и отложенных книг, ждущих своих читателей, была также небольшая плитка, чайник и все необходимое для приготовления чая.

Очевидно, чай в два часа здесь тоже обычное явление.

Я спросил:

- Луэлла-Мэри готовила чай ежедневно?

Сьюзен взглянула на меня своими голубыми глазами.

- Иногда миссис Неттлер, но обычно Лу... Луэлла-Мэри.

Когда чай был готов, Луэлла-Мэри вышла, и они вдвоем ушли во вторую комнату.

- Вдвоем? - резко спросил я. - А кто присматривал за библиотекой?

Сьюзен пожала плечами, будто удивилась, чему тут беспокоиться, и ответила:

- Нам видна дверь. Если кто-нибудь подойдет к столу, мы можем выйти.

- Кто-нибудь подходил?

- Нет. Сейчас перерыв.

Под перерывом она понимала промежуток между весенним семестром и летней сессией. В тот день я много узнал о жизни колледжей.

Мало что оставалось добавить. Чай уже дымился в чашках, сахар добавлен.

Я прервал:

- Вы обе пьете с сахаром?

Сьюзен медленно ответила:

- Да. Но сегодня в моей чашке сахара не было.

- Не было?

- Раньше она никогда не забывала. Она знала, что я пью с сахаром. Я только отхлебнула и собиралась взять сахар и сказать ей, когда...

Когда Луэлла-Мэри испустила странный приглушенный крик, уронила чашку и через минуту была мертва.

После этого Сьюзен закричала, а потом появились и мы.

Мы довольно быстро разделались с обычными делами. Сняли фотографии и отпечатки пальцев. Записали имена и адреса всех людей в здании и отпустили их по домам. Причиной смерти, очевидно, был цианид, и его источник сахарница. Были взяты образцы для официальной проверки.

В библиотеке во время убийства было шесть читателей. Пятеро студенты, выглядевшие испуганно, смущенно или болезненно, по-видимому, в зависимости от характеров. Шестой - человек средних лет, посторонний, говорит с немецким акцентом, и у него никаких связей с колледжем. Он выглядел испуганно, смущенно и болезненно - все одновременно.

Мой кореш Хэтевей увел их из библиотеки. Мы хотели, чтобы они подождали в зале общего обучения, пока мы подробней не займемся ими.

Один из студентов отделился от остальных и, не сказав ни слова, прошел мимо меня. Сьюзен подбежала к нему и схватила за руки.

- Пит, Пит.

Пит сложен, как футбольный игрок, только профиль его свидетельствовал, что он и на полмили не подходит к игровому полю. На мой вкус, он слишком красив, впрочем, я легко начинаю ревновать.

Пит смотрел мимо девушки, лицо его расползалось по швам, пока вся показная сдержанность не исчезла и на нем отразился ужас. Он спросил хрипло, задыхаясь:

- Как Лолли могла...

Сьюзен выдохнула:

- Не знаю. Не знаю.

Она по-прежнему старалась посмотреть ему в глаза.

Пит высвободился. Он так ни разу не посмотрел на Сьюзен, все оглядывался через плечо. Потом позволил Хэтевею взять себя за руку и вывести.

Я спросил:

- Приятель?

Сьюзен оторвала взгляд от уходящего студента.

- Что?

- Он ваш приятель?

Она взглянула на свои дрожащие руки.

- Мы встречаемся.

- Насколько серьезно?

Она прошептала:

- Очень серьезно.

- Другую девушку он тоже знал? Он назвал ее Лолли.

Сьюзен пожала плечами.

- Ну...

- Сформулируем так: он с ней тоже встречался?

- Иногда.

- Серьезно?

Она огрызнулась:

- Откуда мне знать?

- Ну, ну. Она к вам ревновала?

- К чему вы все это?

- Кто-то подложил цианид в сахар и добавил эту смесь в одну чашку. Предположим, Луэлла-Мэри ревновала настолько серьезно, что решила отравить вас и расчистить себе поле действий с Питом. И предположим, она по ошибке взяла не ту чашку.

Сьюзен ответила:

- Это нелепо. Луэлла-Мэри так не поступила бы.

Но губы ее сжались, глаза засверкали, а когда я слышу в голосе ненависть, я ее всегда узнаю.

В библиотеку вошел профессор Родни. Я первым встретил его в здании, и с тех пор мое отношение к нему не улучшилось.

Начал он с сообщения, что как представитель факультета он здесь старший.

Я ответил:

- Старший здесь теперь я, профессор Родни.

- На период расследования, инспектор, но я отвечаю перед деканом и собираюсь выполнять свои обязанности.

И хоть у него была не фигура аристократа, а скорее лавочника, если вы понимаете, что я хочу сказать, он умудрился посмотреть на меня так, будто мы по разные стороны микроскопа, причем он с большей стороны.

Он сказал:

- Миссис Неттлер в моем кабинете. Она, очевидно, услышала новость и сразу пришла. Она очень взволнована. Вы с ней увидитесь? - У него это прозвучало как приказ.

- Приведите ее, профессор. - Я постарался произнести это как разрешение.

Миссис Неттлер была в обычном для такой пожилой леди недоумении. Она не знала, то ли интересоваться, то ли приходить в ужас от такого близкого соседства смерти. Ужас победил, когда она заглянула во внутреннюю комнату и увидела, что осталось от чая. Тело к этому времени, конечно, уже убрали.

Она упала в кресло и заплакала.

- Я сама тут пила чай... - стонала она. - И я могла бы...

Я негромко и как мог спокойно спросил:

- Когда вы пили здесь чай, миссис Неттлер?

Она повернулась ко мне.

- Ну... сразу после часа, кажется. Помню, я предложила чашку профессору Родни. Сразу после часа, правда, профессор Родни?

Легкое раздражение появилось на полном лице Родни. Он сказал мне:

- Я пришел сразу после ленча, чтобы сверить сноски. Миссис Неттлер предложила мне чашку. Но я был слишком занят, чтобы принять ее или заметить время.

Я улыбнулся и снова повернулся к пожилой леди.

- Вы ведь пьете с сахаром, миссис Неттлер?

- Да, сэр.

- Вы положили сахар в чай?

Она кивнула и снова начала плакать.

Я немного подождал. Потом:

- Вы заметили, в каком состоянии сахарница?

- Она... она... была... - неожиданно она удивленно приподнялась. Она была пуста, и я сама наполнила ее. У меня двухфунтовый пакет гранулированного сахара, и я помню, что сказала себе: когда мне нужен чай, сахара никогда нет, и нужно сказать девушкам...

Может, подействовало упоминание девушек во множественном числе. Она снова расплакалась.

Я кивнул Хэтевею, чтобы он ее увел.

Очевидно, между часом и двумя кто-то опустошил сахарницу и потом заполнил ее сахаром с приправой - очень аккуратно рассчитанной приправой.

Может быть, появление миссис Неттлер напомнило Сьюзен ее обязанности библиотекаря, потому что когда Хэтевей вернулся и вытащил сигару - спичку он уже зажег, - девушка сказала:

- В библиотеке не курят, сэр.

Хэтевей так удивился, что задул спичку и вернул сигару в карман.

Затем девушка подошла к одному из столов и потянулась к большому раскрытому тому.

Хэтевей опередил ее.

- Что вы собираетесь делать, мисс?

Сьюзен очень удивилась.

- Поставить ее на полку.

- Зачем? Что это? - Он посмотрел на раскрытую страницу. К этому времени я тоже подошел. Посмотрел через его плечо.

Язык немецкий. Я не читаю по-немецки, но узнаю, когда вижу. Шрифт мелкий, и на странице в основном геометрические фигуры с приписанными в различных местах буквами. Я достаточно знаю, чтобы понять, что это химические формулы.

Я заложил пальцем страницу, закрыл книгу и посмотрел на корешок. Там было написано: "Beilstein - Organische Chemie - Band V1 - System Nummer 499-608" [Бейлштейн. Органическая химия, том 6, системные номера 499-608, (нем.)]. Я снова открыл страницу. Страница 233; первое же слово даст вам представление о ее содержании: 4-хлор-4-бром-2-нитродифениламин С12-Н7-О3-N-Сl-Br.

Хэтевей старательно все это записывал.

Профессор Родни тоже подошел к столу, таким образом собрались все четверо.

Профессор сказал холодным голосом, как будто стоял на лекторской платформе с мелом в одной руке и указкой в другой:

- Это том Бейлштейна (Он произнес Байлштайн). Энциклопедия органических соединений. В ней их свыше ста тысяч.

- В этой книге? - спросил Хэтевей.

- Это только один из более чем шестидесяти основных и дополнительных томов. Грандиозный немецкий труд, который сейчас основательно устарел, во-первых, потому что органическая химия развивается все более быстрыми темпами, во-вторых, из-за вмешательства политики и войн. Но даже и так ничего хотя бы близкого по полезности на английском нет. Любому исследователю в области органической химии эти тома абсолютно необходимы.

Говоря это, профессор любовно похлопал книгу по переплету.

- Прежде чем иметь дело с незнакомым соединением, - сказал он, полезно заглянуть в Бейлштейна. Он даст метод получения, свойства, ссылки и так далее. Это начальный пункт всякого исследования. Различные соединения перечислены в соответствии с логической системой, ясной, но не очевидной. Я сам в своем курсе органической химии несколько лекций посвящаю тому, как найти нужное соединение в этих шестидесяти томах.

Не знаю, как долго он еще бы продолжал, но я здесь не для того, чтобы слушать курс органической химии. Пора переходить к делу. Я резко сказал:

- Профессор, я хочу поговорить с вами в вашей лаборатории.

Я полагал, что цианид хранят в сейфе, что каждый грамм его на учете, что тем, кто хочет его получить, нужно расписаться. И считал, что существует какой-то способ получить его незаконно. Его нам и нужно отыскать.

И вот я стою с фунтом цианида в руках и знанием, что любой может попросить его или даже взять без спроса.

Профессор задумчиво сказал:

- Их называли "Библиотечные Двойняшки".

Я кивнул.

- Да?

- Но это лишь доказывает, насколько поверхностно судит большинство людей. В них ничего общего не было, кроме случайного совпадения цвета волос и глаз. Что произошло в библиотеке, инспектор?

Я кратко передал ему рассказ Сьюзен, при этом наблюдая за ним.

Он покачал головой.

- Полагаю, вы считаете, что погибшая девушка замышляла убийство.

Мои предположения не для огласки в данный момент. Я сказал:

- А вы?

- Нет. Она на это не способна. Она прекрасно относилась к своим обязанностям. И зачем ей это?

- Тут есть студент, - сказал я. - Его зовут Пит.

- Питер ван Норден, - сразу сказал он. - Относительно неплохой студент, но не очень перспективный.

- Девушки смотрят на это по-другому, профессор. Обе библиотекарши очевидно интересовались им. Сьюзен могла преуспеть больше, и Луэлла-Мэри решила перейти к прямым действиям.

- А потом взяла не ту чашку?

- Люди под стрессом поступают странно.

- Не настолько странно, - сказал он. - Одна чашка была без сахара, так что убийца не стал рисковать. Даже если она перепутала чашки, то сразу бы ощутила сладость во рту. И не получила бы смертельную дозу.

Я сухо ответил:

- Обычно обе девушки пили чай с сахаром. Погибшая привыкла к сладкому чаю. В возбуждении она не обратила внимания на привычную сладость.

- Я в это не верю.

- А какова альтернатива, профессор? Яд подмешали в сахар после того, как в час миссис Неттлер пила чай. Могла это сделать миссис Неттлер?

Он пристально посмотрел на меня.

- А мотив?

Я пожал плечами.

- Боялась, что девушки вытеснят ее с ее места.

- Вздор. До начала семестра она уходит на пенсию.

- Вы тоже были здесь, профессор, - негромко сказал я.

К моему удивлению, он принял это спокойно.

- Мотив? - спросил он.

- Вы не настолько стары, чтобы не заинтересоваться Луэллой-Мэри, профессор. Допустим, она угрожала сообщить декану о каких-нибудь ваших словах или действиях.

Профессор горько улыбнулся.

- Как я смог бы организовать, чтобы цианид взяла нужная девушка? Почему одна чашка осталась без сахара? Я мог подмешать яд в сахар, но не я готовил чай.

Мое мнение о профессоре Родни начало меняться. Он не побеспокоился проявить негодование или изобразить шок. Просто указал на логические слабости моих слов. И мне это понравилось.

Я спросил:

- Что же, по-вашему, произошло?

Он ответил:

- Зеркальное отражение. Наоборот. Я считаю, что выжившая изложила все наоборот. Предположим, Луэлла-Мэри победила с парнем, а Сьюзен это не понравилось, а не наоборот. Предположим, Сьюзен на этот раз готовила чай, а Луэлла-Мэри находилась за библиотечным столом, а не наоборот. В таком случае девушка, которая готовила чай, взяла нужную чашку и осталась живой. Все становится логичным, а не нелепо невероятным.

Это на меня подействовало. Этот парень пришел к тем же заключениям, что и я, так что в конце концов он мне понравился. У меня привычка: мне нравятся парни, которые со мной согласны. Вероятно, таковы все homo sapiens.

Я сказал:

- Это нужно доказать так, чтобы не оставалось никаких сомнений. Каким образом? Я пришел, надеясь, что у кого-то есть доступ к цианиду, а у остальных нет. Это отпадает. Все имеют доступ. Что же теперь?

Профессор ответил:

- Проверьте, какая девушка действительно находилась за столом в два часа, когда готовился чай.

Мне стало ясно, что профессор читает детективные романы и верит в свидетельские показания. Я не верю, тем не менее я встал.

- Хорошо, профессор. Я этим займусь.

Профессор тоже встал. Он настойчиво спросил:

- Я могу присутствовать?

Я задумался.

- Зачем? Ваша ответственность перед деканом?

- Некоторым образом. Мне бы хотелось, чтобы все кончилось быстро и ясно.

- Ну, пошли, если вы считаете, что можете помочь.

Эд Хэтевей ждал меня. Он сидел в пустой библиотеке.

- Я понял, - сказал он.

- Что понял?

- Что случилось. Вывел дедуктивным способом.

- Да?

Он не обращал внимания на профессора Родни.

- Цианид подложен. Кем? Парнем за этим столом, чужаком, тем, что с акцентом - как-там-его-зовут?

Он начал перебирать стопку карточек, на которых записал информацию о всех свидетелях.

Я понял, кого он имеет в виду, и сказал:

- Ладно, неважно, как его зовут. Что в имени? Продолжай, - и это показывает, что я могу быть таким же тупым, как и все остальные.

- Ну, ладно, Иностранец принес цианид в маленьком конверте. И приклеил его к странице книги "Органише..." как там дальше?

Мы с профессором кивнули.

Хэтевей продолжал:

- Он немец, и книга на немецком. Он, вероятно, знаком с ней. Он оставил конверт на странице с заранее выбранной формулой. Профессор сказал, что есть способ отыскать любую формулу, нужно только знать как. Правда, профессор?

- Правда, - холодно ответил профессор.

- Хорошо. Библиотекарша тоже знает формулу, поэтому легко нашла страницу. Взяла цианид и использовала его для чая. В возбуждении она забыла закрыть книгу...

Я сказал:

- Послушай, Хэтевей. Зачем этому маленькому типу все это делать? По какой причине он здесь оказался?

- Говорит, что он меховщик и читает о репеллентах и инсектицидах. С молью бороться. Ну разве не выдумка? Когда-нибудь слышал подобный вздор?

- Конечно, - ответил я, - твоя теория. Послушай, никому не нужно прятать цианид в книгу. Не нужно искать формулу или страницу, если заложен конверт с порошком. Всякий, кто возьмет этот том, сразу его на этой странице раскроет. Ничего себе укрытие!

Хэтевей начал выглядеть по-дурацки.

Я безжалостно продолжал:

- К тому же цианид не нужно проносить снаружи. Он здесь тоннами. Можно готовить снежную горку. Всякий может свободно взять целый фунт.

- Что?

- Спроси профессора.

Глаза Хэтевея расширились, он порылся в кармане и вытащил конверт.

- А что мне делать с этим?

- Что это?

Он достал из него печатную страницу с немецким текстом и сказал:

- Это страница из немецкого тома, на которой...

Профессор Родни вдруг покраснел.

- Вы вырвали страницу из Бейлштейна?

Он закричал, страшно удивив меня. Не подумал бы, что он способен закричать.

Хэтевей сказал:

- Я думал, мы проверим слюну на скотче; и, может, на странице сохранилось немного цианида.

- Отдайте! - закричал профессор. - Вы невежественный дурак!

Он разгладил страницу и посмотрел с обеих сторон, чтобы убедиться, что печать не стерлась.

- Вандал! - сказал он, и я уверен, что в этот момент он способен был с легкой душой убить Хэтевея.

Профессор Родни может быть совершенно уверен в вине Сьюзен. Я, кстати, тоже. Тем не менее только уверенность нельзя выносить на суд. Нужны доказательства.

Не веря в свидетелей, я решил попытаться воспользоваться слабостью предполагаемого преступника.

Я подвергну ее перекрестному допросу перед свидетелями, и если не смогу ничего добиться словами, нервы могут ее выдать.

По внешности я не мог судить, насколько это вероятно. Сьюзен Мори сидела за своим столом, сжав руки, глаза у нее были холодные, кожа вокруг ноздрей натянута.

Первым вошел маленький немец меховщик, выглядел он очень встревоженно.

- Я ничего не сделал, - начал он. - Пожалуйста, у меня дела. Долго ли мне здесь еще оставаться?

Хэтевей уже записал его имя и основные данные, я не стал повторяться и сразу перешел к делу.

- Вы пришли сюда незадолго до двух, верно?

- Да. Хотел узнать о средстве от моли...

- Хорошо. Придя, вы подошли к столу. Верно?

- Да. Я сказал свою фамилию, откуда я и что мне нужно...

- Кому сказали? - Это ключевой вопрос.

Маленький человек смотрел на меня. У него курчавые волосы и западающие губы, как будто он беззубый, но это только видимость, потому что во время разговора ясно видны мелкие желтые зубы. Он сказал:

- Ей. Я сказал ей. Девушке, которая сидит тут.

- Верно, - без всякого выражения подтвердила Сьюзен. - Он говорил со мной.

Профессор Родни смотрел на нее с выражением крайнего отвращения. Мне пришло в голову, что его желание побыстрее решить дело не настолько идеалистично: за ним может скрываться личный интерес. Но это не мое дело.

Я спросил меховщика:

- Вы уверены, что это та девушка?

Он ответил:

- Да. Я сказал ей свою фамилию и свое дело, и она улыбнулась. Объяснила, где найти книги об инсектицидах. Когда я отходил, оттуда вышла вторая девушка.

- Хорошо! - сказал я немедленно. - Вот фотография второй девушки. Скажите, вы разговаривали с девушкой за столом и вышла та, что на фотографии. Или вы разговаривали с девушкой на фотографии, а другая вышла из той комнаты?

Он долго смотрел на девушку, потом на фотографию, потом на меня.

- Они одинаковые.

Я выругался про себя. Легкая улыбка пробежала по губам Сьюзен, задержалась на мгновение перед тем, как исчезнуть. Должно быть, она на это рассчитывала. Перерыв между семестрами. Вряд ли кто будет в библиотеке. Никто не обратит внимания на библиотекарш, привычных, как книжные полки. А если кто и посмотрит, то даже под присягой не скажет, кто из Библиотечных Двойняшек это был.

Теперь я знал, что она виновна, но это мне ничего не давало.

Я спросил:

- Ну, так которая?

Он ответил, стараясь побыстрее закончить допрос:

- Я говорил с ней, с девушкой, которая сидит здесь за столом.

- Верно, - спокойно подтвердила Сьюзен.

Мои надежды, что ее подведут нервы, не оправдывались.

Я спросил меховщика:

- Вы подтвердите это под присягой?

Он немедленно ответил:

- Нет.

- Хорошо. Хэтевей, уведи его. Отпусти домой.

Профессор Родни коснулся моего локтя. Он прошептал:

- Она не из тех, кто улыбается беспокоящему незнакомцу. За столом была Луэлла-Мэри.

Я пожал плечами. Представил себе, как докладываю это доказательство комиссару.

Четверо студентов оказались пустым номером и отняли немного времени. Все они занимались исследованиями, знали, какие книги им нужны, на каких полках они стоят. Прошли прямо к ним, не задерживаясь у стола. Никто не мог сказать, Сьюзен или Луэлла-Мэри была за столом в определенное время. Никто даже не поднимал головы от книг, прежде чем их всех не поднял крик.

Пятым был Питер ван Норден. Он не отрывал взгляда от большого пальца на правой руке - пальца с искусанным ногтем. И не смотрел на Сьюзен, когда вошел.

Я дал ему возможность немного посидеть и успокоиться.

Наконец я сказал:

- Что вы здесь делаете в это время года? Я понял, что сейчас перерыв между семестрами.

Он ответил:

- В следующем месяце я сдаю квалификацию. Готовился. Квалификационный экзамен. Если сдам, смогу заняться подготовкой к докторской диссертации.

Я сказал:

- Я полагаю, вы подходили к столу, когда пришли.

Он то-то пробормотал.

- Что?

Он ответил так тихо, что вряд ли это можно считать улучшением:

- Нет. Не думаю, чтобы я подходил к столу.

- Не думаете?

- Я не подходил.

Я сказал:

- Разве это не странно? Я понял, что вы были в хороших отношениях и с Луэллой-Мэри, и с Сьюзен. Вы не поздоровались с ними?

- Я беспокоился. Думал о предстоящем экзамене. Хотел заниматься. Я...

- Значит вы даже не поздоровались? - Я взглянул на Сьюзен, чтобы увидеть, как она это воспринимает. Она побледнела, но, может, мне просто показалось.

Я спросил:

- Правда ли, что вы практически были помолвлены с одной из них?

Он с деланным негодованием посмотрел на меня.

- Нет! Я не могу заключать помолвку до получения степени. Кто вам сказал, что я был помолвлен?

- Я сказал: практически помолвлены.

- Нет! Ну, было несколько свиданий. Ну и что? Что такое одно-два свидания?

Я успокаивающе спросил:

- Послушайте, Пит, которая из них была ваша девушка?

- Говорю вам: ничего подобного не было.

Он так решительно умывал руки от всего этого дела, будто старался заковаться в невидимую броню.

- Ну как? - неожиданно спросил я у Сьюзен. - Он подходил к вашему столу?

- Помахал рукой, проходя, - ответила она.

- Правда, Пит?

- Не помню, - мрачно ответил он. - Может быть. Ну и что?

- Ничего, - ответил я. Внутренне я пожелал Сьюзен насладиться своим достижением. Если она убила ради этого молодца, то сделала это зря. Мне стало ясно, что отныне он будет стараться избегать ее, даже если она выпадет со второго этажа прямо ему на голову.

Сьюзен, должно быть, тоже поняла это. По взгляду, который она бросила на Питера ван Нордена, я зачислил его во второго кандидата на цианид если она останется на свободе; а похоже, что останется.

Я кивнул Хэтевею, чтобы он его увел. Вставая, Хэтевей спросил:

- Эй, вы пользовались этими книгами? - И он показал на полки, где от пола до потолка стояли свыше шестидесяти томов энциклопедии органической химии.

Парень оглянулся через плечо и с искренним удивлением ответил:

- Конечно. Обязательно. Боже, неужели нельзя заглянуть в том Бейл...

- Все в порядке, - заверил я его. - Иди, Эд.

Эд Хэтевей нахмурился и вывел парня. Он не терпит, когда его теории не оправдываются.

Было уже около шести, и я не видел, что еще можно сделать. Получается, показания Сьюзен и больше ничего. Если бы она была рецидивистом с прошлым, мы могли бы извлечь из нее правду одним из нескольких способов, эффективных, но довольно скучных. В данном случае эта процедура казалась неразумной.

Я повернулся к профессору, собираясь сказать ему об этом, но он смотрел на карточки Хэтевея. Вернее, на одну из них, которую держал в руке. Знаете, часто говорят, что руки у людей дрожат от возбуждения, но видеть это приходится не часто. Но руки Родни тряслись, тряслись, как язычок старомодного будильника.

Он откашлялся.

- Позвольте мне задать ей вопрос. Позвольте мне...

Я посмотрел на него, потом снова сел.

- Давайте, - сказал я. Терять мне было нечего.

Он посмотрел на девушку и положил карточку на стол, пустой стороной вверх.

Потрясенно сказал:

- Мисс Мори?

Он как будто сознательно не назвал ее по имени.

Она смотрела на него. Мне показалось на мгновение, что она нервничает, но это тут же прошло, она по-прежнему была спокойна.

- Да, профессор?

Профессор сказал:

- Мисс Мори, вы улыбнулись, когда меховщик объяснил вам свое дело. Почему?

- Я уже говорила, профессор Родни. Хотела быть любезной.

- Но, может, было что-то странное в его словах Что-то забавное?

- Я просто старалась проявить любезность, - настаивала она.

- Может, вам показалась забавной его фамилия, мисс Мори?

- Вовсе нет, - равнодушно ответила она.

- Ну, что ж, до сих пор никто не упоминал его фамилию. Я сам ее не знал, пока не посмотрел карточку. - И вдруг с сильным чувством он воскликнул: - Как его фамилия, мисс Мори?

Она помолчала, прежде чем ответить.

- Не помню.

- Не помните? Он ведь вам ее назвал?

Теперь в голосе ее звучало напряжение.

- Ну и что? Просто фамилия. После всего случившегося вы хотите, чтобы я запомнила какую-то иностранную фамилию, которую слышу впервые.

- Значит, это была иностранная фамилия?

Она увильнула от ловушки.

- Не помню. Кажется, это была типично немецкая фамилия, но не помню. Все равно что Джон Смит.

Должен признаться, я не понимал, к чему ведет профессор. Я спросил:

- Что вы хотите доказать, профессор Родни?

- Я стараюсь доказать, - напряженно ответил он, - в сущности, я уже доказал, что Луэлла-Мэри, погибшая девушка, сидела за столом, когда пришел меховщик. Он назвал свою фамилию Луэлле-Мэри, и она соответственно улыбнулась. А выходила из внутренней комнаты мисс Мори. Именно мисс Мори только что кончила готовить чай и добавлять отраву.

- Вы основываетесь на том, что я не могу вспомнить фамилию этого человека! - взвизгнула Сьюзен Мори. - Это нелепо.

- Нет, - ответил профессор. - Если бы вы были за столом, вы бы запомнили его фамилию. Вам невозможно было бы забыть ее. Если вы были за столом. - Теперь он держал в руке карточку Хэтевея. И сказал: - Имя меховщика Эрнст, а фамилия Бейлштейн. Его фамилия Бейлштейн!

Сьюзен как будто ударили в живот. Она побледнела, как порошок талька.

Профессор напряженно продолжал:

- Ни один работник химической библиотеки не может забыть фамилию человека, который заявляет, что его зовут Бейлштейн. Ежедневно тут десятки раз упоминается шестидесятитомная энциклопедия, и обычно ее называют просто "Бейлштейн". Это все равно что Матушка Гусыня, что Джордж Вашингтон, что Христофор Колумб. Для нее эта фамилия должна быть привычней всех других.

- Если эта девушка утверждает, что забыла фамилию, это доказывает, что она ее никогда не слышала. А не слышала потому, что ее не было за столом.

Я встал и мрачно спросил:

- Ну, мисс Мори, - я тоже сознательно не назвал ее по имени, - что вы на это скажете?

Она истерически закричала. Через полчаса она созналась.


Ночь, которая умирает

The Dying Night (1956)
Перевод: С. Васильева

Это отчасти походило на заранее организованную встречу бывших соучеников, и хотя их свидание было безрадостным, поначалу ничто не предвещало трагедии.

Эдвард Тальяферро, только что прибывший с Луны, встретился с двумя своими бывшими однокашниками в номере Стенли Конеса. Когда он вошел, Конес встал и сдержанно поздоровался с ним, а Беттерсли Райджер ограничился кивком.

Тальяферро осторожно опустил на диван свое большое тело, ни на миг не переставая ощущать его непривычную тяжесть. Его пухлые губы, обрамленные густой растительностью, скривились, лицо слегка передернулось.

В этот день они уже успели повидать друг друга, правда, в официальной обстановке. А сейчас встретились без посторонних.

– В некотором смысле это знаменательное событие, – произнес Тальяферро. – Впервые за десять лет мы собрались все вместе. Ведь это наша первая встреча после окончания колледжа.

По носу Райджера прошла судорога – ему перебили нос перед самым выпуском, и когда Райджер получал свой диплом астронома, его лицо было обезображено повязкой.

– Кто-нибудь догадался заказать шампанское или что там еще под стать такому торжеству? – брюзгливо проворчал он.

– Хватит! – рявкнул Тальяферро. – Первый Межпланетный съезд астрономов не повод для скверного настроения. Тем более оно неуместно при встрече друзей!

– В этом виновата Земля, – точно оправдываясь, проговорил Конес. – Все мы чувствуем себя здесь не в своей тарелке. Я вот, хоть убей, не могу привыкнуть……

Он с силой тряхнул головой, но ему не удалось согнать с лица угрюмое выражение.

– Вполне с тобой согласен, – сказал Тальяферро. – Я сам кажусь себе настолько тяжелым, что еле таскаю ноги. Однако ты, Конес, должен чувствовать себя неплохо, ведь сила тяжести на Меркурии – четыре десятых той, к которой мы когда-то привыкли на Земле, а у нас, на Луне, она составляет всего лишь шестнадцать сотых.

Остановив жестом Райджера, который попытался было что-то возразить, Тальяферро продолжал:

– Что касается Цереры, то там, насколько мне известно, создано искусственное гравитационное поле в восемь десятых земного. Поэтому тебе, Райджер, куда легче освоиться на Земле, чем нам.

– Все дело в открытом пространстве, – раздраженно произнес астроном, недавно покинувший Цереру. – Никак не привыкну, что можно выйти из помещения без скафандра. На меня угнетающе действует именно это.

– Он прав, – подтвердил Конес. – Мне еще вдобавок кажется диким, как тут, на Земле, люди существуют без защиты от солнечного излучения.

У Тальяферро возникло ощущение, будто он переносится в прошлое.

«Райджер и Конес почти не изменились», – подумал он. Да и сам он тоже. Все они, естественно, стали на десять лет старше. Райджер поприбавил в весе, а на худощавом лице Конеса появилось жестковатое выражение. Однако встреться они неожиданно, он сразу узнал бы обоих.

– Не будем вилять. Мне думается, причина не в том, что мы сейчас находимся на Земле, – сказал он.

Конес метнул в его сторону настороженный взгляд. Он был небольшого роста, и одежда, которую он носил, обычно казалась для него чуть великоватой. Движения его рук были быстры и нервны.

– Ты имеешь в виду Вильерса?! – воскликнул он. – Да, я нередко его вспоминаю. – И добавил с каким-то надрывом: – Тут как-то получил от него письмо.

Райджер выпрямился, его оливкового цвета лицо еще больше потемнело.

– Ты получил от него письмо? Давно?

– Месяц назад.

– А ты? – Райджер повернулся к Тальяферро.

Тот, невозмутимо сощурив глаза, утвердительно кивнул.

– Не иначе как он сошел с ума, – заявил Райджер. – Утверждает, будто ему удалось открыть способ мгновенного перенесения любой массы на любые расстояния… Способ телепортации. Он вам писал об этом?.. Тогда все ясно. Он и прежде был с приветом, а теперь, судя по всему, свихнулся окончательно.

Райджер яростно потер нос, и Тальяферро вспомнил тот день, когда Вильерс с размаху вмазал ему кулаком в лицо.

Десять лет образ Вильерса преследовал их как смутная тень вины, хотя на самом деле им не в чем было упрекнуть себя. Тогда их было четверо, и они готовились к выпускным экзаменам. Четверо избранных, всецело посвятивших себя одному делу, осваивавших профессию, которая в этот век межпланетных полетов достигла невиданных доселе высот.

На планетах Солнечной системы, где отсутствие атмосферы создает наиболее благоприятные условия для наблюдений, строились обсерватории.

Появилась обсерватория и на Луне. Ее купол одиноко стоял посреди безмолвного мира, в небе которого неподвижно висела родная Земля.

Обсерватория на Меркурии, самая близкая к Солнцу, располагалась на северном полюсе планеты, где показания термометра почти всегда оставались одни и те же, а Солнце не меняло своего положения по отношению к горизонту, что позволяло изучать его во всех деталях.

Исследования, которые велись обсерваторией на Церере, самой молодой, а потому оборудованной по последнему слову техники, охватывали пространство от Юпитера до дальних галактик.

Работа в этих обсерваториях, безусловно, имела свои недостатки. Люди еще не преодолели всех трудностей межпланетного сообщения, и астрономы редко проводили отпуск на Земле, а создать им нормальные условия жизни на местах пока не удавалось. Тем не менее их поколение было поколением счастливчиков. Ученым, которые придут им на смену, достанется поле деятельности, с которого уже снят обильный урожай, и пока Человек не вырвется за пределы Солнечной системы, едва ли перед астрономами откроются горизонты пошире нынешних.

Каждому из четырех счастливчиков – Тальяферро, Райджеру, Конесу и Вильерсу предстояло оказаться в положении Галилея, который, владея первым настоящим телескопом, мог в любой точке неба сделать великое открытие.

И вот тут-то Ромеро Вильерса свалил тяжелый приступ ревматизма. Кто в том виноват? Болезнь оставила ему в наследство слабое, едва справлявшееся со своей работой сердце.

Из всех четверых он был самым талантливым, самым целеустремленным, подавал самые большие надежды, а в результате даже не смог окончить колледж и получить диплом астронома. Но что хуже всего – ему навсегда запретили покидать Землю: ускорение при взлете космического корабля неминуемо убило бы его.

Тальяферро послали на Луну, Райджера – на Цереру, Конеса – на Меркурий. А Вильерс остался вечным пленником Земли.

Они пытались высказать ему свое сочувствие, но Вильерс с яростью отвергал все знаки внимания, осыпая друзей проклятиями. Однажды, когда Райджер, на миг потеряв самообладание, замахнулся на него, Вильерс с диким воплем бросился на недавнего товарища и размозжил ему нос ударом кулака.

Судя по тому, что Райджер то и дело осторожно поглаживал переносицу, этот случай не изгладился в его памяти.

Конес в нерешительности сморщил лоб, который стал от этого похож на стиральную доску.

– Он ведь тоже приехал на съезд. Ему даже предоставили номер в отеле…

– Мне б не хотелось с ним встречаться, – заявил Райджер.

– Он придет сюда в девять. Сказал, что ему необходимо нас повидать, и мне показалось… Его можно ждать с минуты на минуту.

– Если вы не против, я лучше уйду, – поднимаясь, сказал Райджер.

– Погоди! – остановил его Тальяферро. – Ну что будет, если вы встретитесь?

– Я предпочел бы уйти: не вижу смысла в нашей встрече. Он же чокнутый.

– А если и так? Будем выше этого. Ты что, боишься его?

– Боюсь?! – возглас Райджера был полон презрения.

– Хорошо, скажу иначе: тебя это волнует. Но почему?

– Я совершенно спокоен, – возразил Райджер.

– Брось, это и слепому видно. Каждый из нас чувствует себя виноватым, хотя для этого нет никаких оснований. Все произошло помимо нас.

Но в голосе Тальяферро не было уверенности – он словно перед кем-то оправдывался, сам отлично это сознавая.

В этот миг раздался звонок, все трое невольно вздрогнули и повернули головы к двери, глядя на этот барьер, который пока отделял их от Вильерса.

Дверь распахнулась, и вошел Ромеро Вильерс. Все неловко встали, чтобы поздороваться с ним, да так в замешательстве и остались стоять. Никто не протянул ему руки.

Вильерс смерил их сардоническим взглядом.

«Вот кто сильно изменился», – подумал Тальяферро.

Что правда, то правда. Тело Вильерса словно бы уменьшилось, усохло, да и сутулость не прибавляла роста. Сквозь поредевшие волосы просвечивала кожа черепа, а кисти рук оплетали вздутые синеватые вены. Он выглядел тяжелобольным, в нем ничего не осталось от того Вильерса, каким они его помнили, разве что характерный жест – желая что-либо рассмотреть, он козырьком приставлял руку ко лбу, – да еще ровный сдержанный голос баритонального тембра – они его вспомнили, как только он заговорил.

– Привет, друзья! Мои шагающие по космосу друзья! Мы давно потеряли связь друг с другом, – произнес он.

– Привет, Вильерс, – отозвался Тальяферро.

Вильерс впился в него взглядом:

– Ты здоров?

– Вполне.

– И вы оба тоже?

Конес слабо улыбнулся и что-то пробормотал.

– У нас все в порядке, Вильерс. К чему ты клонишь?! – взорвался Райджер.

– Он все такой же сердитый, наш Райджер, – сказал Вильерс. – Что слышно на Церере?

– Когда я ее покидал, она процветала. А как поживает Земля?

– Сам увидишь, – сразу как-то сжавшись, ответил Вильерс и, немного помолчав, продолжал: – Надеюсь, вы прибыли на съезд, чтобы прослушать мой доклад? Я выступлю послезавтра.

– Твой доклад? Что за доклад? – удивился Тальяферро.

– Я же писал вам. Я собираюсь доложить съезду об изобретенном мною способе мгновенного перенесения массы, о так называемой телепортации.

Райджер криво улыбнулся:

– Да, ты писал об этом. Однако ни словом не обмолвился, что собираешься выступать на съезде. Кстати, я что-то не заметил твоего имени в списке докладчиков. Уж на него-то я несомненно обратил бы внимание.

– Ты прав, меня нет в списке. Я даже не подготовил тезисы для публикации.

Вильерс покраснел, и Тальяферро поспешил успокоить его:

– Будет тебе, Вильерс, пожалей нервы. У тебя нездоровый вид. Вильерс резко повернулся к нему, губы его презрительно скривились.

– Благодарю за заботу. Мое сердце пока еще тянет.

– Послушай-ка, Вильерс, – произнес Конес, – если тебя не внесли в список докладчиков и не опубликовали тезисы, то……

– Нет, это ты послушай. Я ждал своего часа десять лет. У вас у всех есть работа в космосе, а я вынужден преподавать в какой-то паршивой школе на Земле, и это я, который способнее всех вас вместе взятых.

– Допустим…… – начал было Тальяферро.

– Я не нуждаюсь в вашем сочувствии. Я проделал свой эксперимент на глазах у самого Мендела. Полагаю, вам знакомо это имя. Здесь, на съезде, Мендел является председателем секции астронавтики. Я продемонстрировал ему свою аппаратуру. Собранная наскоро, она сгорела после первого же эксперимента, однако…… Вы меня слушаете?

– Да. Но настолько, насколько твои слова заслуживают внимания, – холодно ответил Райджер.

– Мендел даст мне возможность сделать доклад в той форме, которую я сочту удобной для себя. Бьюсь об заклад, он это сделает. Я буду говорить без предупреждения, без всякой рекламы. Я обрушусь на них, точно бомба. Как только я сообщу основную информацию, съезд закроется. Ученые тут же разбегутся по своим лабораториям, чтобы проверить мои расчеты, и с ходу начнут монтировать аппаратуру. И они убедятся, что она действует. С ее помощью живая мышь исчезала в одном конце лаборатории и мгновенно появлялась в другом. Мендел видел это.

Он пристально посмотрел в лицо каждого.

– Я вижу, вы мне не верите.

– Если ты не хочешь, чтобы об этом изобретении стало известно до твоего выступления на съезде, почему ты решил рассказать нам о нем сегодня? – поинтересовался Райджер.

– О, вы – другое дело. Вы мои друзья, мои однокашники. Бросив меня на Земле, вы отправились в космос.

– А что нам оставалось делать? – каким-то не своим, тонким голосом возразил Конес.

Вильерс не обратил на его слова никакого внимания.

– Я желаю, чтобы вы узнали обо всем сейчас. Аппарат, проделавший такое с мышью, в принципе годен и для человека. Сила, которая может перенести предмет на расстояние в десять футов в стенах лаборатории, перенесет его и через миллионы километров космоса. Я побываю и на Луне, и на Меркурии, и на Церере – везде, где захочу. Я стану таким же, как вы. Я превзойду вас. Хочу заметить, что уже теперь я, школьный учитель, сделал больший вклад в астрономию, чем все вы, вместе взятые, с вашими обсерваториями, телескопами, фотокамерами и космическими кораблями.

– Лично меня это только радует, – сказал Тальяферро. – Желаю тебе успеха. А нельзя ли ознакомиться с твоим докладом?

– О нет! – Вильерс прижал руки к груди, словно пытаясь защитить от посторонних взглядов невидимые листы с записями. – Вы будете ждать, как все остальные. Существует всего лишь один экземпляр моего доклада, и никто не увидит его до тех пор, пока он не будет зачитан. Никто. Даже Мендел.

– Один экземпляр! – воскликнул Тальяферро. – А что если ты потеряешь его?

– Этого не случится. А если даже с ним что-либо произойдет, это не катастрофа – я все помню наизусть.

– Но если ты… – Тальяферро чуть было не сказал «умрешь», но вовремя спохватился и после едва заметной паузы закончил фразу: – …не последний дурак, ты должен на всякий случай хотя бы заснять текст на пленку.

– Нет, – отрезал Вильерс. – Вы услышите меня послезавтра и станете свидетелями того, как в мгновение ока перед человеком распахнутся необъятные дали, беспредельно расширятся его возможности.

Он еще раз внимательно посмотрел в глаза каждому.

– Подумать только, прошло целых десять лет, – произнес он. – До свидания.

– Он рехнулся! – взорвался Райджер, глядя на захлопнувшуюся дверь с таким выражением, будто там еще стоял Вильерс.

– В самом деле? – задумчиво отозвался Тальяферро. – Пожалуй, отчасти ты прав. Он ненавидит нас вопреки разуму, не имея на то никаких оснований. К тому же как еще можно расценить тот факт, что он отказывается сфотографировать свои записи – ведь это необходимо сделать из простой предосторожности……

Произнося последнюю фразу, Тальяферро вертел в руках собственный микрофотоаппарат. Это был ничем не примечательный небольшой цилиндрик чуть толще и короче обычного карандаша. В последние годы такой аппарат стал непременным атрибутом каждого ученого. Скорее можно было представить врача без фонендоскопа или статистика без микрокалькулятора, чем ученого без такого фотоаппарата. Обычно его носили в нагрудном кармане пиджака или специальным зажимом прикрепляли к рукаву, иногда закладывали за ухо, а у некоторых он болтался на шнурке, обмотанном вокруг пуговицы.

Порой, когда на него находило философское настроение, Тальяферро пытался осмыслить, как в былые времена ученые могли тратить столько времени и сил на выписки из трудов своих коллег или на подборку литературы – огромных фолиантов, отпечатанных типографским способом. До чего же это было громоздко! Теперь же достаточно было сфотографировать любой печатный или написанный от руки текст, а в свободное время без труда проявить пленку. Тальяферро уже успел снять тезисы всех докладов, включенных в программу съезда. И он не сомневался, что двое его друзей поступили точно так же.

– Во всех случаях отказ сфотографировать записи смахивает на бред душевнобольного, – сказал Тальяферро.

– Клянусь космосом, никаких записей не существует! – в сердцах воскликнул Райджер. – Так же как не существует никакого изобретения! Он готов на любую ложь, только бы вызвать в нас зависть и хоть недолго потешить свое самолюбие.

– Допустим. Но тогда как он послезавтра выкрутится? – спросил Конес.

– Почем я знаю? Он же сумасшедший.

Тальяферро все еще машинально поигрывал фотоаппаратом, лениво размышляя, не заняться ли ему проявлением кое-каких микропленок, которые находились в специальной кассете, но решил отложить это занятие до более подходящего времени.

– Вы недооцениваете Вильерса. Он очень умен, – сказал он.

– Возможно, десять лет назад так оно и было, – возразил Райджер, – а сейчас он – форменный идиот. Я предлагаю раз и навсегда забыть о его существовании.

Он говорил нарочито громко, как бы стараясь изгнать тем самым все воспоминания о Вильерсе и обо всем, что с ним связано. Он начал рассказывать о Церере и о своей работе, заключавшейся в прощупывании Млечного пути с помощью новых радиоскопов.

Конес, внимательно слушая, время от времени кивал головой, а затем сам пустился в пространные рассуждения о радиационном излучении солнечных пятен и о своем собственном научном труде, который вот-вот должен выйти. Темой его было исследование связи между протонными бурями и гигантскими вспышками на солнечной поверхности.

Что касается Тальяферро, то ему в общем-то рассказывать было не о чем. По сравнению с работой бывших однокашников деятельность Лунной обсерватории была лишена романтического ореола. Последние данные о составлении метеорологических сводок на основе непосредственных наблюдений за воздушными потоками в околоземном пространстве не выдерживали никакого сравнения с радиоскопами и протонными бурями. К тому же его мысли все время возвращались к Вильерсу. Вильерс действительно был очень умен. Все они знали это. Даже Райджер, который все время лез в бутылку, не мог не сознавать, что если телепортация в принципе возможна, то по всем законам логики именно Вильерс мог открыть способ ее осуществления.

Из обсуждения их собственной научной деятельности напрашивался печальный вывод, что никто из друзей не внес в науку сколько-нибудь значительного вклада. Тальяферро внимательно следил за новинками специальной литературы и не питал на этот счет никаких иллюзий. Сам он печатался мало, да и те двое не могли похвастаться трудами, содержащими сколь-нибудь важные научные открытия.

Приходилось признать, что никто из них не произвел переворота в науке об изучении космоса. То, о чем они самозабвенно мечтали в годы учебы, так и не свершилось. Из них получились просто знающие свое дело труженики. Этого у них не отнимешь, но, увы, и большего о них не скажешь, и они отлично сознавали это.

Другое дело – Вильерс. Они не сомневались, что он намного обогнал бы их. В этом-то и крылась причина их неприязни, которая углублялась еще и невольным чувством вины перед бывшим товарищем.

В глубине души Тальяферро был уверен, что вопреки всему Вильерсу еще предстоит великое будущее, и эта мысль лишала его покоя.

Райджер и Конес, несомненно, были того же мнения, и сознание собственной заурядности могло вскоре перерасти в невыносимые муки уязвленного самолюбия. Если по ходу доклада выяснится, что Вильерс на самом деле открыл способ телепортации, он станет признанным гением и произойдет то, что было ему предопределено с самого начала, а его бывших соучеников, несмотря на все их заслуги, предадут забвению. Им достанется всего лишь роль простых зрителей, затерявшихся в толпе, которая до небес превознесет великого ученого.

Тальяферро почувствовал, как душа его корчится от зависти. Ему было стыдно, но он ничего не мог с собой поделать.

Разговор постепенно угасал.

– Послушайте, а почему бы нам не заглянуть к старине Вильерсу? – отводя глаза, спросил Конес.

Он пытался говорить тепло и непринужденно, но его фальшивая сердечность никого не могла обмануть.

– К чему эта вражда?.. Какой в ней смысл?..

«Конес хочет выяснить, правда ли то, о чем нам сказал Вильерс, – подумал Тальяферро. – Пока он еще не теряет надежды, что это всего лишь бред сумасшедшего, и хочет убедиться в этом немедленно, иначе ему сегодня не заснуть.»

Но Тальяферро и сам сгорал от любопытства, а потому не стал возражать против предложения Конеса, и даже Райджер, неловко пожав плечами, сказал:

– Черт возьми, это неплохая идея.

Было около одиннадцати вечера.

Тальяферро разбудил настойчивый звонок у двери. Мысленно проклиная того, кто посмел нарушить его сон, он приподнялся на локте. С потолка лился мягкий свет индикатора времени – еще не было четырех.

– Кто там?! – крикнул Тальяферро.

Прерывистые резкие звонки не умолкали. Тальяферро ворча набросил халат. Он открыл дверь, и яркий свет, хлынувший из коридора, заставил его на секунду зажмуриться. Лицо стоявшего перед ним человека было ему хорошо знакомо по часто попадавшимся на глаза трехмерным фотографиям.

– Мое имя – Хьюберт Мендел, – отрывистым шепотом представился тот.

– Знаю, – сказал Тальяферро.

Мендел был одним из крупнейших астрономов современности, достаточно выдающимся, чтобы занимать важный пост во Всемирном бюро астронавтики, и достаточно деятельным, чтобы стать председателем секции астронавтики нынешнего съезда.

Тальяферро вдруг вспомнил, что, по словам Вильерса, именно Менделу демонстрировал он свой опыт по перенесению массы. Мысль о Вильерсе окончательно отогнала сон.

– Вы доктор Эдвард Тальяферро?

– Да, сэр.

– Одевайтесь. Вы пойдете со мной. Произошло очень важное событие, которое касается одного нашего общего знакомого.

– Доктора Вильерса?

Веки Мендела слегка дрогнули. На редкость светлые брови и ресницы делали его глаза какими-то странно незащищенными. У него были мягкие редкие волосы. На вид ему было лет пятьдесят.

– Почему вы назвали Вильерса? – спросил он.

– Он упомянул вчера вечером ваше имя. Кроме него, я не могу вспомнить ни одного человека, с которым мы были бы знакомы оба.

Мендел кивнул и, подождав, пока Тальяферро оденется, вышел следом за ним в коридор. Райджер и Конес ожидали их в номере этажом выше. В покрасневших глазах Конеса застыло тревожное выражение. Нетерпеливо затягиваясь, Райджер курил сигарету.

– Вот мы и снова вместе. Еще один вечер встречи, – произнес Тальяферро, но его острота повисла в воздухе.

Он сел, и все трое молча уставились друг на друга.

Райджер пожал плечами.

Глубоко засунув руки в карманы, Мендел зашагал взад-вперед по комнате.

– Господа, я приношу свои извинения за причиненное вам беспокойство, – начал он, – и благодарю за то, что вы не отказали мне в моей просьбе. Но я жду от вас большего. Дело в том, что около часа назад умер наш общий друг Ромеро Вильерс. Тело его уже увезли из отеля. Врачи считают, что смерть произошла от острой сердечной недостаточности.

Воцарилось напряженное молчание. Райджер попытался было поднести ко рту сигарету, но его рука остановилась на полпути и медленно опустилась.

– Вот бедняга, – произнес Тальяферро.

– Какой ужас, – хрипло прошептал Конес. – Он был…

Слова замерли у него на губах.

– Что поделать, у него было больное сердце, – стряхивая с себя оцепенение, произнес Райджер.

– Следует уточнить кое-какие детали, – спокойно возразил Мендел.

– Что вы имеете в виду? – резко спросил Райджер.

– Когда все вы видели его в последний раз? – поинтересовался Мендел.

– Вчера вечером, – ответил Тальяферро. – Мы встретились как бывшие однокашники. До этого дня мы не видели друг друга десять лет. К сожалению, не могу сказать, что это была приятная встреча. Вильерс считал, что у него имелись основания быть в обиде на нас, и он очень раскипятился.

– И в котором часу это произошло?

– Первая встреча состоялась около девяти вечера.

– Первая?

– Позже мы повидались еще раз.

– Он ушел очень возбужденным, – взволнованно объяснил Конес. – Мы не могли примириться с этим и решили попробовать объясниться с ним начистоту. Ведь когда-то мы были друзьями. Поэтому мы отправились к нему в номер……

– Вы пошли к нему все вместе? – быстро спросил Мендел.

– Да, – с удивлением ответил Конес.

– В котором часу это было?

– Что-то около одиннадцати. – Конес обвел взглядом остальных.

Тальяферро кивнул.

– И как долго вы оставались у него?

– Не больше двух минут, – сказал Райджер. – Он велел нам убираться вон. Похоже, он вообразил, будто мы явились отнять у него его записи. – Он остановился, как бы ожидая, что Мендел поинтересуется, о каких записях идет речь, но тот промолчал, и Райджер продолжил:

– Мне кажется, Вильерс хранил эти записи под подушкой, потому что, выгоняя нас, он както странно пытался прикрыть ее телом.

– Возможно, как раз в ту минуту он уже умирал, – с трудом прошептал Конес.

– Тогда еще нет, – решительно сказал Мендел. – Раз вы были у него в номере, значит, там, вероятно, остались отпечатки ваших пальцев.

– Не исключено, – согласился Тальяферро. Его почтительное отношение к Менделу постепенно сменялось нетерпением: было четыре часа утра и плевать он хотел на то, Мендел это или кто другой.

– Может, вы наконец скажете, что означает этот допрос? – спросил он.

– Так вот, господа, – произнес Мендел, – я собрал вас не только для того, чтобы сообщить о смерти Вильерса. Необходимо выяснить ряд обстоятельств. Насколько мне известно, существовал всего один экземпляр его записей. Как оказалось, этот единственный экземпляр был вложен кем-то в окуркосжигатель, и от него остались лишь обгоревшие клочки. Я не читал этих записей и даже никогда их не видел, но достаточно знаком с открытием Вильерса, чтобы, если понадобится, подтвердить на суде под присягой, что найденные обрывки бумаги с сохранившимся на них текстом являются остатками того самого доклада, который он должен был сделать на съезде… Кажется, у вас, доктор Райджер, есть на этот счет какие-то сомнения. Правильно ли я вас понял?

– Я далеко не уверен, собирался ли он всерьез выступить с докладом, – кисло улыбнулся Райджер. – Если хотите знать мое мнение, сэр, Вильерс был душевнобольным. В течение десяти лет он в отчаянии бился о преграду, возникшую между ним и космосом, и в результате им овладела фантастическая идея мгновенного перенесения массы, – идея, в которой он увидел свое единственное спасение, единственную цель жизни. Ему удалось путем каких-то махинаций продемонстрировать эксперимент. Кстати, я не утверждаю, что он старался надуть вас умышленно. Он мог быть с вами искренен и в своей искренности безумен. Вчера вечером кипевшая в его душе буря достигла своей кульминации. Он возненавидел нас за то, что нам посчастливилось работать на других планетах, и пришел к нам, чтобы, торжествуя, показать свое превосходство над нами. Для этой минуты он и жил все прошедшие десять лет. Потрясение от встречи с нами могло в какой-то мере вернуть ему разум, и Вильерс понял, что на самом деле он – полный банкрот, что никакого открытия не существует. Поэтому он сжег записи, и сердце его, не выдержав такого напряжения, остановилось. Как же все это скверно!

Лицо внимательно слушавшего Мендела выражало глубокое неодобрение.

– Ваша версия звучит очень складно, – сказал он, – но вы не правы. Меня, как это вам, вероятно, кажется, не так-то легко провести, демонстрируя мнимый опыт. А теперь я хочу выяснить кое-что еще. Согласно книге регистрации, вы, все трое, являетесь соучениками Вильерса по колледжу. Это верно?

Они кивнули.

– Есть ли среди приехавших на съезд ученых еще кто-нибудь, кто когда-то учился с вами в одной группе?

– Нет, – ответил Конес. – В год нашего выпуска только нам четверым должны были дать диплом астронома. Он тоже получил бы его, если б……

– Да-да, я знаю, – перебил его Мендел. – В таком случае кто-то из вас троих побывал еще один раз в номере Вильерса в полночь.

Его слова были встречены молчанием.

– Только не я, – наконец холодно произнес Райджер. Конес, широко раскрыв глаза, отрицательно покачал головой.

– На что вы намекаете? – спросил Тальяферро.

– Один из вас пришел к Вильерсу в полночь и стал настаивать, чтобы тот показал ему свои записи. Мне не известны мотивы, которые двигали этим человеком. Возможно, все делалось с заранее продуманным намерением довести Вильерса до такого состояния, которое неизбежно приведет к смерти. Когда Вильерс потерял сознание, преступник – будем называть вещи своими именами, – не теряя времени, завладел рукописью, которая действительно могла быть спрятана под подушкой, и сфотографировал ее. После этого он уничтожил рукопись в окуркосжигателе, но в спешке не успел сжечь бумагу до конца.

– Откуда вам известно, что там произошло? – перебил его Райджер. – Можно подумать, что вы при этом присутствовали.

– Вы не далеки от истины, – ответил Мендел. – Случилось так, что Вильерс, потеряв сознание в первый раз, вскоре очнулся. Когда преступник ушел, ему удалось доползти до телефона, и он позвонил мне в номер. Он с трудом выдавил из себя несколько слов, но этого достаточно, чтобы представить, как развернулись события. К несчастью, меня в это время в номере не было: я задержался на конференции. Однако все, что пытался мне сообщить Вильерс, было записано на пленку. Я всегда, придя домой или на работу, первым делом включаю запись телефонного секретаря. Такая уж у меня бюрократическая привычка. Я сразу позвонил ему, но он не отозвался.

– Тогда кто же, по его словам, там был? – спросил Райджер.

– В том-то и беда, что он этого не сказал. Вильерс говорил с трудом, невнятно, и все разобрать оказалось невозможно. Но одно слово Вильерс произнес совершенно отчетливо. Это слово – «однокашник».

Тальяферро достал из внутреннего кармана пиджака свой фотоаппарат и протянул его Менделу.

– Пожалуйста, можете проявить мои пленки, – спокойно сказал он. – Я не возражаю. Записей Вильерса вы здесь не найдете.

Конес последовал его примеру. Нахмурившись, то же самое сделал и Райджер. Мендел взял все три аппарата и холодно сказал:

– Полагаю, что тот из вас, кто это совершил, уже успел сменить пленку, но все же…Тальяферро пренебрежительно поднял брови.

– Можете обыскать меня и номер, в котором я остановился.

С лица Райджера не сходило выражение недовольства.

– Погодите-ка минутку, черт вас дери. Вы что, служите в полиции?

Мендел удивленно взглянул на него.

– А вам очень хочется, чтобы вмешалась полиция? Вам нужен скандал и обвинение в убийстве? Вы хотите сорвать работу съезда и дать мировой прессе сведения, воспользовавшись которыми, она смешает астрономов и астрономию с грязью? Смерть Вильерса вполне можно объяснить естественными причинами. У него на самом деле было больное сердце. Предположим, тот из вас, кто был у него в полночь, действовал под влиянием импульса и совершил преступление непреднамеренно. Если этот человек вернет пленку, нам удастся избежать больших неприятностей.

– И преступник не понесет никакого наказания? – спросил Тальяферро.

Мендел пожал плечами.

– Я не стану обещать, что он выйдет сухим из воды, но, как бы там ни было, если он вовремя сознается, ему не грозит публичное бесчестье и пожизненное тюремное заключение, что произойдет неизбежно, если мы заявим в полицию.

Никто не проронил ни слова.

– Это сделал один из вас, – произнес Мендел.

Снова молчание.

– Я думаю, мне понятны соображения, которыми руководствовался виновный, и я попытаюсь их вам обрисовать. Рукопись уничтожена. Только мы четверо знаем об открытии Вильерса, и только один я присутствовал при эксперименте. Скажу больше: единственным доказательством того, что я был свидетелем этого эксперимента, являются слова самого Вильерса – человека, который, возможно, страдал психическим расстройством. Поскольку Вильерс умер от сердечной недостаточности, а его записи уничтожены, легко можно будет поверить в гипотезу доктора Райджера, который утверждает, что не существует и никогда не существовало никакого способа телепортации. Через один-два года наш преступник, в руках которого находится рукопись Вильерса, начнет постепенно использовать ее, причем не скрываясь, публично. Он будет ставить опыты, осторожно выступать в печати с соответствующими статьями, и дело кончится тем, что именно он окажется автором этого открытия, прославится и получит немалые деньги. Даже его бывшие соученики, и те ничего не заподозрят. В крайнем случае они решат, что давнишняя история с Вильерсом побудила его начать исследования в этой области. Но не более.

Мендел пристально всматривался в их лица.

– Но теперь у него ничего не выйдет. Любой из вас, кто когда-либо осмелится от своего имени опубликовать данные о способе телепортации, тем самым объявит себя преступником. Я присутствовал при опыте и уверен, что там не было подтасовки. Я знаю, что у одного из вас находится пленка, на которой заснята рукопись Вильерса. Как видите, эта рукопись теперь потеряла для вас ценность. Отдайте же мне эту пленку.

Молчание.

Мендел направился к двери, но, прежде чем уйти, еще раз обернулся к ним.

– Я буду вам очень признателен, если вы останетесь здесь до моего возвращения. Я вас долго не задержу. Надеюсь, что виновный воспользуется этим перерывом в наших переговорах и обдумает свое дальнейшее поведение. Если он опасается, что, сознавшись, потеряет работу, пусть вспомнит, что при встрече с полицией его подвергнут зондированию памяти и он лишится свободы.

Взвесив на руке три фотоаппарата, Мендел добавил:

– Я проявлю эти пленки.

Он выглядел мрачным и невыспавшимся.

– А что если мы сбежим в ваше отсутствие? – с вымученной улыбкой спросил Конес.

– Только у одного из вас есть к этому основания, – сказал Мендел. – Мне думается, я вполне могу положиться на двух невиновных. Они проследят за третьим – хотя бы во имя собственных интересов.

И он ушел.

Было пять часов утра.

– Проклятая история! Я хочу спать! – воскликнул Райджер, бросив взгляд на часы.

– При желании мы можем поспать и здесь, – философски заметил Тальяферро. – Кто-нибудь собирается сознаться в содеянном?

Конес отвел взгляд, Райджер презрительно скривил губы.

– Я так и думал. – Тальяферро закрыл глаза и, откинув свою массивную голову на спинку кресла, устало произнес: – Там, на Луне, сейчас период бездействия. Когда ночь, а она у нас длится две недели, работы хоть отбавляй. Но с наступлением лунного дня в течение двух недель не заходит Солнце, и нам остается только заседать да заниматься расчетами и поисками корреляций. Это тяжелое время. Я его ненавижу. Если б там было побольше женщин и если б мне посчастливилось вступить с одной из них в более или менее длительную связь……

Конес шепотом принялся рассказывать о том, что на Меркурии до сих пор не удается рассмотреть в телескоп весь солнечный диск – какая-то часть его постоянно скрыта за горизонтом. Правда, если еще на две мили удлинят дорогу, можно будет передвинуть обсерваторию, но для этого придется провернуть колоссальную работу, используя солнечную энергию.

Только тогда Солнце полностью откроется для наблюдений. Он уверен, что в конце концов это будет сделано.

Вскоре к их бормотанию присоединился голос Райджера, который, не выдержав, начал рассказывать о Церере. Работа там осложнялась слишком кратким периодом обращения Цереры вокруг своей оси, который длится всего лишь два часа. Благодаря этому звезды проносятся по небу с угловой скоростью, в двенадцать раз превышающей скорость движения звезд на земном небосклоне. Поэтому пришлось создать настоящую цепь приборов, состоящую из трех телескопов, трех радиоскопов и прочей аппаратуры, чтобы они по очереди вели наблюдения.

– Почему вы не используете один из полюсов? – спросил Конес.

– Ты подходишь к этому вопросу, исходя из условий, к которым привык на Меркурии, – нетерпеливо возразил Райджер. Даже на полюсах небо там напоминает водоворот…… К тому же половина его всегда скрыта от наблюдений. Если б Церера, подобно Меркурию, была обращена к Солнцу только одной стороной, мы имели бы над головой относительно стабильное небо, картина которого менялась бы полностью раз в три года.

За окном постепенно серело, медленно наступал рассвет.

Тальяферро задремал, усилием воли не позволяя сознанию отключиться полностью. Он опасался заснуть, пока бодрствуют остальные. У него мелькнуло, что все они сейчас задают себе один и тот же вопрос: «Кто? Кто же из нас?» Все – за исключением виновного.

Вошел Мендел, и Тальяферро быстро открыл глаза. Видимый из окна кусок неба принял голубой оттенок. Тальяферро был рад, что окно плотно закрыто. В отеле, конечно, имелось кондиционирование, но те из жителей Земли, которые питали, с его точки зрения, странное пристрастие к свежему воздуху, в теплую погоду открывали окна. Тальяферро, который никак не мог забыть об окружающем Луну безвоздушном пространстве, при одной мысли об этом содрогнулся от ужаса.

– Кто-нибудь из вас желает что-то сказать? – спросил Мендел.

Все молча смотрели на него, а Райджер отрицательно покачал головой.

– Я проявил пленки, господа, и ознакомился с заснятым вами материалом. – Мендел бросил на кровать аппараты и проявленные пленки. – И ничего не обнаружил! Боюсь, что у вас теперь будут трудности с монтажом. Приношу вам за это свои извинения. Вопрос о пропавшей пленке остается открытым.

– Если она вообще существует, – широко зевнув, заметил Райджер.

– Господа, я предлагаю спуститься в номер Вильерса, – сказал Мендел.

– Зачем? – испуганно воскликнул Конес.

– Не собираетесь ли вы пустить в ход испытанный психологический прием – привести виновного на место преступления, чтобы раскаяние в содеянном заставило его сознаться? ехидно поинтересовался Тальяферро.

– Цель, с которой я приглашаю вас в номер Вильерса, далеко не столь мелодраматична. Я просто хотел бы, чтобы двое невиновных помогли мне найти пропавшую пленку.

– Вы считаете, что она находится именно там? – вызывающе спросил Райджер.

– Вполне возможно. Наше расследование только начинается. Потом мы обыщем и ваши номера. Симпозиум по астронавтике не начнется раньше десяти часов завтрашнего утра, и нам нужно уложиться в оставшееся время.

– А если мы до тех пор ничего не выясним?

– Тогда мы обратимся за помощью к полиции.

Они осторожно вошли в номер Вильерса. Райджер покраснел, Конес был очень бледен. Тальяферро пытался сохранять спокойствие.

Прошлой ночью они видели комнату при искусственном освещении. Тогда озлобленный растрепанный Вильерс, судорожно обхватив руками подушку и устремив на них полный ненависти взгляд, потребовал, чтобы они убирались вон. Сейчас здесь едва уловимо пахло смертью.

Чтобы улучшить освещение, Мендел занялся оконным поляризатором, и в помещение хлынули лучи восходящего солнца.

Конес быстрым движением закрыл рукой глаза.

– Солнце! – воскликнул он так, что остальные замерли. Лицо его исказил неподдельный ужас, словно он вдруг взглянул незащищенными глазами на то Солнце, которое мгновенно ослепляет в условиях Меркурия.

Вспомнив собственное отношение к возможности выходить из помещения без скафандра, Тальяферро скрипнул зубами. Те десять лет, которые они провели вне Земли, изрядно деформировали их психику.

Конес бросился к окну, ощупью отыскивая рычаг поляризатора, но тут воздух с шумом вырвался из его груди, и он окаменел.

– Что случилось? – кинувшись к нему, спросил Мендел. Остальные последовали за ним.

Далеко внизу, простираясь до самого горизонта, лежала каменно-кирпичная громада города, контуры его четко прорисовывались в лучах восходящего солнца. Сейчас он был обращен к ним своей теневой стороной. Тальяферро исподтишка окинул эту картину тревожным взглядом.

Конес, грудь которого стеснило настолько, что он не мог даже вскрикнуть, не отрываясь смотрел на что-то, находившееся совсем близко.

Снаружи на подоконнике лежал дюймовый кусочек светло-серой пленки, которого коснулись первые лучи солнца. Уголок ее, попавший в трещину, пока еще оставался в тени.

Вскрикнув, Мендел в ярости распахнул окно и схватил пленку. Бережно прикрыв ее рукой, он приказал:

– Ждите меня здесь!

Говорить им было не о чем. Когда Мендел ушел, они сели и молча уставились друг на друга.

Мендел вернулся через двадцать минут.

– Та небольшая часть пленки, что находилась в трещине, не успела засветиться, и мне удалось разобрать несколько слов. На эту пленку действительно кто-то заснял рукопись Вильерса. Остальные записи навсегда погибли, и спасти их невозможно. Открытия Вильерса больше не существует, – спокойно произнес Мендел.

Он был настолько потрясен, что его эмоции уже были за гранью их внешнего проявления.

– Что же дальше? – спросил Тальяферро.

Мендел устало пожал плечами.

– Мне теперь все безразлично – ведь способ телепортации опять стал для человека нерешенной задачей, пока кто-нибудь, обладающий такими же блестящими способностями, как Вильерс, не откроет его заново. Я сам займусь этой проблемой, но я не питаю никаких иллюзий относительно собственных возможностей. Мне кажется, что, поскольку открытия Вильерса больше не существует, не имеет значения, кто из вас в этом виноват. Что даст нам дальнейшее расследование?

Отчаяние Мендела было настолько глубоко, что он весь сник.

– Нет, постойте, – раздался твердый голос Тальяферро. – В ваших глазах каждый из нас троих останется на подозрении. В том числе и я. Вы занимаете высокое положение, и у вас для меня никогда не найдется доброго слова. Меня можно будет обвинить в некомпетентности, а то и приклеить ярлык похуже. Я не желаю, чтобы мою карьеру погубил призрак недоказанной вины. Поэтому я предлагаю довести расследование до конца.

– Я не следователь, – устало возразил Мендел.

– Тогда, черт возьми, пригласите полицию.

– Минутку, Тал, не намекаешь ли ты на то, что преступление совершил я? – спросил Райджер.

– Я только хочу доказать свою невиновность.

– Если мы обратимся в полицию, каждого из нас подвергнут зондированию памяти! – в ужасе воскликнул Конес. – А это может привести к нарушению мозговой деятельности.

Мендел высоко поднял руки.

– Господа! Прошу вас, давайте обойдемся без склок! Осталась еще единственная возможность избежать вмешательства полиции. Вы правы, доктор Тальяферро. Было бы несправедливо по отношению к невиновным оставить вопрос открытым.

Повернувшиеся к нему лица отражали недоверие и враждебность.

– Что вы хотите нам предложить? – спросил Райджер.

– У меня есть друг по имени Уэндел Эрт. Быть может, вы слышали о нем, а если и нет, это сейчас не имеет значения. Так или иначе, я постараюсь устроить, чтобы сегодня вечером он нас принял.

– Какой в этом смысл? – с неприязнью спросил Тальяферро. – Что это нам даст?

– Он странный человек, – неуверенно произнес Мендел. – Очень странный. И в своем роде гениальный. Ему не раз приходилось помогать полиции, и кто знает, вдруг сейчас удастся помочь и нам.

Когда они вошли в комнату, Эдвард Тальяферро не смог побороть глубочайшего изумления, которое в нем вызывали и само помещение, и находившийся в нем человек. Казалось, и то и другое существовало в полной изоляции от окружающего и являлось частью какого-то иного, непонятного мира. Ни один земной звук не проникал сюда через мягкую обивку лишенных окон стен. Свет и воздух Земли заменяли искусственное освещение и система кондиционирования.

В этой большой, тонувшей в полумраке комнате царил немыслимый беспорядок. Они с трудом пробрались между разбросанными по полу предметами к дивану, с которого сгребли и свалили рядом в кучу микропленки с книжными текстами.

У хозяина комнаты было большое круглое лицо и приземистое шарообразное тело. Он быстро передвигался на своих коротких ножках, так энергично вертя во все стороны головой, что очки едва удерживались на том крохотном бугорке, который был его носом. Усевшись наконец за письменный стол – единственное достаточно освещенное место, он устремил на них добродушный взгляд своих выпуклых близоруких глаз, полускрытых тяжелыми веками.

– Я очень рад вашему приходу, господа, и прошу извинить за беспорядок, – он взмахнул короткопалой рукой. – Сейчас я занимаюсь составлением каталога собранных мною объектов внеземного происхождения, которые имеют огромное значение для науки. Это колоссальная работа. Вот, например……

Он вскочил с места и стал рыться в куче каких-то непонятных предметов, в беспорядке сваленных возле письменного стола, и вскоре извлек дымчато-серый, полупрозрачный цилиндр неправильной формы.

– Может оказаться, что этот цилиндр с Каллисто является наследием неведомой нам внеземной культуры. Вопрос о его происхождении еще окончательно не решен. Таких цилиндров было найдено не больше дюжины, и из всех известных мне образцов данный экземпляр – самый совершенный по форме.

Он небрежно отбросил его в сторону, и Тальяферро вздрогнул.

– Цилиндр сделан из небьющегося материала, – сказал толстяк и проворно уселся обратно за свой стол; его крепко прижатые к животу руки поднимались и опускались в такт дыханию. – Так чем же я могу быть вам полезен? – спросил он.

Пока Мендел представлял их хозяину, Тальяферро упорно старался вспомнить, откуда ему знакомо имя Уэндел Эрт. Несомненно, это был тот самый Уэндел Эрт, который написал недавно опубликованный труд под названием «Сравнительное исследование эволюционных процессов на водно-кислородных планетах», однако в сознании как-то не укладывалось, что это был именно он.

– Доктор Эрт, не вы ли являетесь автором «Сравнительного исследования эволюционных процессов»? – не выдержав, спросил он.

Лицо Эрта расплылось в блаженной улыбке.

– Вы читали эту книгу? – Нет, но…

Радостный блеск в глазах Эрта мгновенно погас, уступив место осуждению.

– Тогда вам необходимо ее прочесть сейчас же, немедленно. У меня есть здесь один экземпляр…

Он снова вскочил со стула, но тут вмешался Мендел.

– Подождите, Эрт, не все сразу. Мы пришли к вам по серьезному вопросу.

Он почти насильно заставил Эрта сесть и быстро стал излагать суть дела, как бы боясь, чтобы тот не перебил его, снова увлекшись какой-нибудь посторонней темой. Предельная лаконичность, с которой Мендел обрисовал события, заслуживала восхищения.

Лицо Эрта побагровело. Он нервно схватил очки и прочно укрепил их на носу.

– Мгновенное перенесение массы! – воскликнул он.

– Я видел это собственными глазами, – подтвердил Мендел.

– А мне ни звука не сказали!

– Я поклялся хранить тайну. Как я уже отметил, изобретатель был…… не без странностей.

– Как же вы могли позволить, чтобы такое ценное открытие осталось в распоряжении заведомого чудака? В крайнем случае, чтобы получить необходимые сведения, надо было подвергнуть его зондированию памяти.

– Это бы его убило, – запротестовал Мендел.

Но Эрт, прижав ладони к щекам и в отчаянии раскачиваясь взад и вперед, продолжал:

– Телепортация! Единственный пригодный для нормального цивилизованного человека способ передвижения. Единственно возможный способ! Если б я только знал! Если б я тогда был в отеле! Но, увы, он почти в тридцати милях отсюда.

– Насколько мне известно, – раздраженно перебил эту тираду Райджер, – между вашим домом и отелем существует регулярное воздушное сообщение. У вас ушло бы на дорогу десять минут.

Тело Эрта вдруг напряглось и, бросив на Райджеpa какой-то странный взгляд, он вскочил с места и опрометью выбежал из комнаты.

– Что за черт! – воскликнул Райджер.

– Проклятие, я должен был предупредить вас, – пробормотал Мендел.

– О чем?

– У доктора Эрта есть свой пунктик – он никогда не пользуется никакими транспортными средствами. Он всегда ходит пешком.

– Но ведь он, насколько я понимаю, занимается изучением жизни на других планетах, щурясь в полумраке, – заметил Конес.

Тальяферро, который минуты две назад поднялся с дивана, стоял теперь перед укрепленной на пьедестале чечевицеобразной моделью Галактики, устремив взгляд на мерцающее сияние звездных систем. Никогда в жизни ему не приходилось видеть такую большую и так тщательно выполненную модель.

– Верно. Но он ни разу не посетил ни одной из тех планет, изучением которых занимается, и никогда этого не сделает. Я сомневаюсь, отходил ли он за последние тридцать лет дальше чем за милю от этого дома.

Райджер расхохотался. Мендел вспыхнул.

– Пусть вам такое положение вещей кажется смешным, – рассерженно произнес он, но я буду вам очень признателен, если впредь в присутствии доктора Эрта вы постараетесь избегать этой темы.

Через минуту появился сам Эрт.

– Приношу мои извинения, господа, – прошептал он. – А теперь займемся нашей проблемой. Может, кто-нибудь из вас желает сознаться сам?

Тальяферро презрительно поджал губы. Едва ли этот толстенький специалист по внеземным формам жизни, добровольно приговоривший себя к домашнему аресту, обладает достаточной твердостью, чтобы заставить кого бы то ни было признаться в совершенном преступлении. К счастью, дело обстоит так, что он им как талантливый следователь не понадобится. Если вообще у него есть такой талант.

– Скажите, доктор Эрт, вы связаны с полицией? – спросил Тальяферро. На красном лице Эрта появилось самодовольное выражение.

– Официально нет, но тем не менее мы находимся в наилучших отношениях.

– В таком случае я сообщу вам кое-какие сведения, которые вы сможете передать.

Втянув живот, Эрт стал рывками вытаскивать из брюк подол рубашки, которым он принялся медленно протирать очки. Покончив с этим занятием и небрежно водрузив очки обратно на нос, он произнес:

– Итак, я вас слушаю.

– Я скажу вам, кто был у Вильерса в момент его смерти и кто заснял записи.

– Выходит, вам посчастливилось раскрыть тайну?

– Я думал об этом весь день и, кажется, пришел к правильному выводу. Тальяферро явно наслаждался произведенным его словами эффектом.

– Что же вы собираетесь нам сообщить?

Тальяферро глубоко вздохнул. Несмотря на то что он готовился к этому несколько часов, не так-то легко было наконец решиться.

– В происшедшем, по всей видимости, виновен не кто иной, как доктор Мендел, – наконец произнес он.

Мендел задохнулся от возмущения.

– Послушайте, доктор, – громко начал он, – если у вас есть какие-либо основания для такого страшного……

– Пусть он говорит, Хьюберт, – перебил его высокий голос Эрта. – Я предлагаю выслушать его. Ведь вы сами его подозреваете, и нет такого закона, который запретил бы ему подозревать вас.

Мендел зло поджал губы.

– Это больше, чем простое подозрение, доктор Эрт, – начал Тальяферро, усилием воли заставляя свой голос звучать ровно. – Доказательства налицо. Нам всем четверым было известно об изобретении Вильерса, но только один из нас, доктор Мендел, присутствовал при эксперименте. Только он один знал, что оно не является плодом больного воображения. Только он знал, что записи действительно существуют. Вильерс обладал слишком неуравновешенным характером, и для нас вероятность того, что он говорил правду, была слишком мала. Мы зашли к нему в одиннадцать, чтобы, как мне кажется, окончательно убедиться в этом, хотя никто из нас не назвал вслух истинную причину нашего визита. Но Вильерс был невменяем. Таким мы его прежде никогда не видели.

А теперь рассмотрим этот же вопрос с другой стороны. Что знал доктор Мендел и каковы были его мотивы? Представим себе, доктор Эрт, следующее. Человек, который пришел к Вильерсу в полночь, увидел, что тот потерял сознание, и заснял рукопись. Это лицо (не будем пока называть его по имени), вероятно, пришло в ужас, когда Вильерс очнулся от обморока и стал звонить кому-то по телефону. Охваченному паникой преступнику мгновенно приходит в голову мысль, что необходимо как можно скорее отделаться от единственного вещественного доказательства.

Он должен был немедленно избавиться от непроявленной пленки с заснятыми записями, причем таким образом, чтобы эта пленка не была найдена, и он в том случае, если его ни в чем не заподозрят, смог бы снова завладеть ею. Идеальным местом для этого был наружный подоконник. Быстро раскрыв окно, он положил на подоконник пленку и ушел. А если б Вильерс остался жив или если б его телефонный разговор дал какие-нибудь результаты, единственным доказательством вины этого человека были бы показания самого Вильерса, и можно было бы легко убедить всех в том, что Вильерс – человек с большими странностями.

Тальяферро умолк, смакуя неоспоримость приведенных им доводов.

Уэндел Эрт, сощурившись, взглянул на него и похлопал пальцами прижатых к животу рук по вытащенному из брюк подолу рубашки.

– В чем же вы видите главное доказательство вины доктора Мендела? – спросил он.

– На мой взгляд, самое важное здесь то, что лицо, совершившее преступление, открыло окно и положило пленку на подоконник снаружи. Судите сами: Райджер жил десять лет на Церере, Конес – на Меркурии, я – на Луне, и за этот период нам очень редко случалось бывать на Земле – только во время кратких отпусков, да и сколько их там было! Вчера мы не раз жаловались друг другу, как трудно нам привыкнуть к земным условиям.

Планеты, на которых мы работаем, лишены атмосферы. Мы никогда не выходим из помещения без скафандра. Мы отвыкли даже от мысли, что можно выйти наружу без защитного костюма. Ни один из нас не смог бы открыть окно без отчаянной внутренней борьбы. Что касается доктора Мендела, то он жил только на Земле и для него открыть окно – всего лишь приложение мускульной силы. Он способен сделать это не задумываясь, а мы нет. Отсюда логический вывод – преступление совершил он.

Тальяферро откинулся на спинку стула и позволил себе слегка улыбнуться.

– Клянусь космосом, он прав! – восторженно вскричал Райджер.

– Ни в коей мере! – приподнявшись с дивана, взревел Мендел. Казалось, он вот-вот бросится на Тальяферро с кулаками. – Я категорически протестую против этих жалких измышлений. А имеющаяся у меня запись телефонного звонка Вильерса? Там есть слово «однокашник»…… А это как вы объясните?

– Вильерс в ту минуту умирал, – возразил Тальяферро. – Вы ведь сами говорите, что большую часть из сказанного им понять невозможно. Этой записи я не слышал, поэтому я спрашиваю вас, доктор Мендел, в самом ли деле голос Вильерса был искажен до неузнаваемости?

– Видите ли…… – смущенно начал Мендел.

– Я уверен, что это так. У меня нет оснований исключить вероятность того, что вы сами заранее сфабриковали запись, ввернув туда это проклятое слово «однокашник».

– О господи, откуда я знал, что на съезд приехали бывшие соученики Вильерса? Откуда мне могло быть известно, что они слышали о его открытии?! – воскликнул Мендел.

– Это мог вам сказать сам Вильерс. Я беру на себя смелость утверждать, что он действительно сделал это.

– Послушайте, – решительно начал Мендел, – вы трое видели Вильерса живым в одиннадцать вечера. Врач, осмотревший его тело вскоре после трех ночи, заявил, что умер он около двух часов назад. Отсюда – смерть наступила между одиннадцатью вечера и часом ночи. В это время я присутствовал на вечернем заседании, и не меньше дюжины свидетелей могут показать, что с десяти часов вечера до двух ночи я находился в нескольких милях от отеля. Вам этого достаточно?

– Даже если это подтвердится, – немного помолчав, упрямо продолжал Тальяферро, можно предположить, что вы вернулись в отель в половине третьего и тут же отправились к Вильерсу, чтобы обсудить какие-то вопросы, связанные с его будущим докладом. Вы нашли дверь открытой или пустили в ход дубликат ключа – это не имеет значения. Главное – вы нашли Вильерса мертвым и, воспользовавшись случаем, засняли рукопись……

– Но если он был уже мертв и не мог никому позвонить, зачем мне тогда понадобилось прятать пленку?

– Чтобы отвести от себя подозрение. Не исключено, что у вас есть второй экземпляр пленки. Кстати, о том, что она засвечена, мы знаем только с ваших слов.

– Хватит! – вмешался Эрт. – Вы выдвинули интересную гипотезу, доктор Тальяферро, но она рассыпается под тяжестью приведенных в ее защиту доказательств……

– Это с вашей точки зрения…… – нахмурившись, попытался возразить Тальяферро.

– Это точка зрения каждого, кто обладает способностью к аналитическому мышлению. Неужели вы не заметили, что для преступника Хьюберт Мендел был излишне активен?

– Нет, – сказал Тальяферро. Уэндел Эрт мягко улыбнулся.

– Видите ли, доктор Тальяферро, я не сомневаюсь, что в процессе своей научной деятельности вы вряд ли настолько увлекаетесь собственными гипотезами, что начисто отбрасываете противоречащие им факты и логические умозаключения. Очень вас прошу не изменять этому золотому правилу, когда вы выступаете в роли следователя.

А теперь представьте себе, насколько проще была бы стоявшая перед доктором Менделом задача, если б его действия, как вы утверждаете, и впрямь стали причиной смерти Вильерса, и он обеспечил себе алиби. Или же, как опять-таки следует из ваших слов, не застав Вильерса в живых, он воспользовался этим в своих интересах. Зачем ему понадобилось бы фотографировать рукопись или приписать это кому-нибудь из вас? Он же мог простонапросто взять записи и уйти. Кто еще знал об их существовании? Практически никто. У доктора Мендела не было никаких оснований предполагать, что Вильерс рассказал о них еще кому-то. Ведь известно, что он был патологически скрытен.

Никто, кроме доктора Мендела, не знал, что Вильерс собирался делать доклад. О его выступлении не было объявлено, тезисы доклада не опубликованы. Отсюда следует, что доктор Мендел мог без опаски забрать рукопись и спокойно удалиться. Даже если б он узнал, что Вильерс поделился своей тайной с бывшими однокашниками, что из того? Какими доказательствами располагали его бывшие соученики? На что они могли сослаться, кроме как на слова человека, которого они сами считали душевнобольным?

Однако доктор Мендел поступает иначе. Он заявляет, что бумаги Вильерса уничтожены, он утверждает, что смерть Вильерса нельзя признать в полном смысле слова естественной. Он ищет пленку, на которую была заснята рукопись. Короче, он делает все, чтобы навести на себя подозрение, в то время как единственное, что ему следовало сделать, это остаться в тени. Если б он и вправду совершил это преступление, а потом выбрал для себя такую линию поведения, он был бы самым тупым, самым убогомыслящим человеком из всех, кого я знаю. А о докторе Менделе этого никак не скажешь.

При всем желании Тальяферро не мог опровергнуть очевидную справедливость приведенных Эртом аргументов.

– Тогда кто же совершил это преступление? – спросил Райджер.

– Один из вас троих.

– Но кто именно?

– О, для меня этот вопрос давно решен. Я понял, кто из вас виновен, в ту самую минуту, когда доктор Мендел закончил свой рассказ.

Тальяферро с неприязнью взглянул на толстенького специалиста по изучению внеземных форм жизни. Его не испугали последние слова ученого, но они, судя по всему, произвели сильное впечатление на остальных. У Конеса отвисла челюсть, придав его лицу идиотское выражение, а губы Райджера как-то странно вытянулись в ниточку. Оба они стали похожи на рыб.

– Вы наконец скажете, кто это? – спросил Тальяферро.

Эрт сощурился.

– Во-первых, я хочу, чтобы вы уяснили себе, что самое важное сейчас – это открытие Вильерса. Оно еще может быть восстановлено.

– Черт вас дери, Эрт, что за чушь вы несете? – с раздражением воскликнул Мендел, еще не забывший нанесенной ему обиды.

– Вполне возможно, что этот человек, прежде чем сфотографировать записи, пробежал их взглядом. Сомневаюсь, хватило ли у него времени и присутствия духа прочесть их, а если он даже и успел их просмотреть, вряд ли он что-либо запомнил, во всяком случае сознательно. Но существует зондирование памяти. Если он бросил хоть один взгляд на записи, их можно будет восстановить.

Присутствующие невольно поежились.

– Вы напрасно так боитесь зондирования, – поспешно продолжал Эрт. – Если его проводят по всем правилам, оно совершенно безопасно, особенно когда человек идет на него добровольно. Причиной вредных последствий является внутреннее сопротивление, своего рода духовный отказ подчиниться. Поэтому, если виновный признается сам и добровольно отдаст себя в мои руки……

В тишине слабо освещенной комнаты неожиданно раздался хохот Тальяферро, которого развеселила примитивность этого психологического трюка.

Реакция Тальяферро привела Эрта в замешательство, и он с искренним недоумением воззрился на него поверх очков.

– Я имею достаточное влияние на полицию и могу устроить, чтобы зондирование не стало достоянием гласности, – сказал он.

– Я не виновен! – зло выкрикнул Райджер.

Конес отрицательно мотнул головой. Тальяферро хранил презрительное молчание.

– Что ж, тогда придется мне самому указать виновного, – вздохнув, произнес Эрт. Увы, ничего хорошего из этого не получится. Человек будет травмирован, и возникнет много нежелательных осложнений.

Он теснее прижал к животу руки и пошевелил пальцами.

– Доктор Тальяферро сказал, что пленка была положена на наружный выступ подоконника с целью сокрытия и предохранения от возможных повреждений. В этом я с ним совершенно согласен.

– Благодарю вас, – сухо произнес Тальяферро.

– Однако почему кому-то пришло в голову, что это место является столь безопасным тайником? Явись туда полицейские, они бы несомненно нашли пленку. Фактически она была найдена без их помощи. У кого же могла возникнуть мысль, что предмет, хранящийся вне помещения, находится в полной безопасности? Только у человека, жившего долгое время на планете, лишенной атмосферы, и свыкшегося с тем, что нельзя выйти из закрытого помещения без тщательной подготовки.

Например, если на Луне спрятать какой-нибудь предмет вне Лунного купола, можно считать, что его вряд ли найдут. Люди там редко выходят наружу, да и то с определенной целью, связанной с их работой. Поэтому человек, живший в условиях Луны, чтобы спрятать пленку, мог преодолеть внутреннее сопротивление и, открыв окно, оказаться лицом к лицу со средой, которую он подсознательно воспринимал бы как безвоздушное пространство. «Если какую-нибудь вещь поместить вне жилого помещения, уже одно это обеспечит ее полную сохранность», такова суть импульса, заставившего преступника положить пленку за окно.

– Доктор Эрт, почему вы заговорили именно о Луне? – сквозь стиснутые зубы спросил Тальяферро.

– О, я упомянул о Луне только в качестве примера, – добродушно пояснил Эрт. – Все, о чем я говорил до сих пор, в равной мере относится к вам троим. А теперь я перехожу к вопросу об умирающей ночи.

Тальяферро нахмурился.

– Вы имеете в виду ту ночь, когда умер Вильерс?

– Я имею в виду любую ночь. Сейчас я вам объясню. Если даже мы допустим, что наружный выступ подоконника действительно является вполне надежным тайником, то кто из вас мог до такой степени потерять всякое ощущение реальности, чтобы признать его таковым для непроявленной пленки? Хочу вам напомнить, что пленка, которую используют в наших микрофотоаппаратах, не обладает большой чувствительностью и рассчитана на то, чтобы ее можно было проявлять в самых разнообразных условиях. Всем нам известно, что рассеянное вечернее освещение не может нанести ей серьезных повреждений, однако рассеянный дневной свет погубит ее за минуты, а что касается прямых солнечных лучей, то они засветят ее мгновенно.

– Объясните же наконец, Эрт, к чему вы клоните? – прервал его Мендел.

– Не торопите меня! – обиженно воскликнул Эрт. – Я хочу дать вам возможность как следует во всем разобраться. Самым большим желанием преступника было обеспечить полную сохранность пленки, которая в тот момент стала для него бесценным сокровищем, ведь от нее зависело все его будущее – его вклад в мировую науку. Так почему, спрашивается, он положил пленку туда, где ее неизбежно должно было разрушить утреннее солнце?.. Только потому, что, как ему казалось, солнце никогда не взойдет. Он думал, что ночь, образно говоря, бессмертна.

Но ночи на Земле не бессмертны, они умирают и уступают место дню. Даже полярная ночь, которая тянется шесть месяцев, в конце концов умирает. Ночь на Церере длится всего лишь два часа, ночь на Луне – две недели. Это тоже умирающие ночи, и как доктор Тальяферро, так и доктор Райджер знают, что ночь всегда сменяется днем.

– Погодите…… – вскочив, начал было Конес. Уэндел Эрт твердо взглянул ему в глаза.

– Ждать больше незачем, доктор Конес. Меркурий является единственным во всей Солнечной системе небесным телом, которое всегда повернуто к Солнцу одной стороной. Три восьмых его поверхности никогда не освещаются Солнцем, и там царит вечный мрак. Полярная обсерватория расположена как раз на границе теневой части планеты. За десять лет своего пребывания на Меркурии вы, доктор Конес, привыкли считать ночь бессмертной. Вам казалось, что погруженная во тьму поверхность планеты будет оставаться такой вечно. И поэтому вы доверили непроявленную пленку земной ночи, забыв от волнения, что эта ночь обречена на смерть……

– Постойте… – запинаясь, произнес Конес. Но Эрт был неумолим.

– Мне сегодня рассказали, что в тот миг, когда доктор Мендел повернул рычаг оконного поляризатора, вы вскрикнули при виде солнечного света. Что вас побудило к этому страх перед меркурианским Солнцем или вы вдруг поняли, как солнечный свет нарушит ваши планы? Вы бросились к окну. Почему? Чтобы вернуть рычаг в исходное положение или чтобы взглянуть на испорченную пленку?[2]

Конес упал на колени.

– Я не хотел этого. Я собирался только поговорить с ним, только поговорить! Но он закричал и потерял сознание. Мне показалось, что он умер. Записи были под подушкой, и все остальное произошло само собой. Одно потянуло за собой другое, и прежде, чем я понял, что делаю, было уже поздно. Клянусь, я не хотел этого.

Они окружили его, а Уэндел Эрт устремил на рыдающего Конеса взгляд, полный глубокой жалости.

После того как уехала карета «скорой помощи», Тальяферро заставил себя заговорить с Менделом.

– Надеюсь, сэр, то, что было здесь сказано, не посеет между нами вражды, – натянуто произнес он.

– Я думаю, всем нам следует забыть о событиях последних суток, – столь же натянуто ответил Мендел.

Когда они, собираясь уходить, уже стояли в дверях, Уэндел Эрт, склонив голову набок, с улыбкой произнес:

– Мы еще не уточнили вопрос о моем гонораре. От удивления Мендел лишился дара речи.

– Я не имею в виду деньги, – поспешно сказал Эрт. – Я только хочу, чтобы в будущем, когда сконструируют первый рассчитанный на человека аппарат для телепортации, мне позволили совершить путешествие.

– Но до мгновенного перенесения массы в космос пока очень далеко, – еще окончательно не придя в себя, возразил Мендел.

Эрт отрицательно покачал головой.

– Нет-нет, я не имею в виду космическое путешествие. Мне хотелось бы побывать в Лоуерфоллз, что в Нью-Гемпшире.

– По рукам, Эрт, будет сделано. Но почему вы хотите отправиться именно туда?

Эрт вскинул голову. К своему глубочайшему изумлению, Тальяферро увидел на лице специалиста по изучению внеземных форм жизни смущение.

– Когда-то… довольно давно… я ухаживал там за одной девушкой. С тех пор прошло много лет…Но иногда меня мучает вопрос…


Паштет из гусиной печенки

Pate de Foie Gras (1956)
Перевод: А. Иорданский

Даже если бы я захотел сообщить вам свое настоящее имя, я этого сделать не имею права; к тому же, при существующих обстоятельствах, я и сам этого не хочу.

Я не ахти какой писатель, если не говорить о научных статьях, так что пишет за меня Айзек Азимов.

Я выбрал его по нескольким причинам. Во-первых, он биохимик и понимает, о чем идет речь – во всяком случае, отчасти. Во-вторых, он умеет писать; по крайней мере он опубликовал довольно много книжек, хотя это не обязательно одно и то же.

Но, что самое важное, он может добиться, чтобы его опубликовали в каком-нибудь журнале. А это именно то, что мне нужно.

Причины вам станут ясны из дальнейшего.


Я не первый, кому удалось увидеть Гусыню. Эта честь выпала на долю техасского фермера-хлопковода по имени Айен Ангус Мак-Грегор, которому Гусыня принадлежала до того, как стала казенной собственностью. (Имена, названия мест и даты, которые я привожу, сознательно мной вымышлены. Напасть по ним на какой-нибудь след ни одному из вас не удастся. Можете и не пытаться.)

Мак-Грегор, очевидно, разводил у себя гусей потому, что они поедали сорняки, не трогая хлопка. Гуси заменяли ему машины для прополки, а к тому же давали ему яйца, пух и, через разумные промежутки времени, – жареную гусятину.

Летом 1955 года этот фермер послал в Департамент сельского хозяйства с дюжину писем, в которых требовал информации о насиживании гусиных яиц. Департамент выслал ему все брошюры, которые оказались под рукой и имели хоть какое-то отношение к предмету. Но его письма становились все более и более настойчивыми, и в них все чаще упоминался его «друг», конгрессмен из тех мест.

Я оказался втянутым в эту историю только потому, что работал в Департаменте. Я получил приличное агрохимическое образование и к тому же немного разбираюсь в физиологии позвоночных. (Это вам не поможет. Если вы думаете, что сумеете из этого извлечь сведения о моей личности, то ошибаетесь.)

В июле 1955 года я собирался поехать на совещание в Сан-Антонио, и мой шеф попросил меня заехать на ферму Мак-Грегора и посмотреть, что можно для него сделать. Мы – слуги общества, а кроме того, мы в конце концов получили письмо от конгрессмена, о котором писал Мак-Грегор.

17 июля 1955 года я встретился с Гусыней.

Сначала, конечно, я встретился с Мак-Грегором. Это был высокий человек, лет за пятьдесят, с морщинистым недоверчивым лицом. Я повторил всю информацию, которую ему посылали, рассказал про инкубаторы, про важность микроэлементов в питании, добавил кое-какие последние новости о витамине Е, кобаламинах и пользе антибиотиков.

Он покачал головой. Все это он пробовал, и все же из яиц ничего не выводилось. Он привлек к сотрудничеству в этом деле всех гусаков, которых только мог заполучить, но и это не помогло.

Что мне было делать? Я государственный служащий, а не архангел Гавриил. Я рассказал ему все, что мог, и если яйца все равно не насиживаются, значит, они для этого не годятся. Вот и все. Я вежливо спросил, могу ли я посмотреть его гусей, просто чтобы никто потом не сказал, будто я не сделал все, что мог. Он ответил:

– Не гусей, мистер. Это одна гусыня.

Я сказал:

– А можно посмотреть эту одну гусыню?

– Пожалуй, что нет.

– Ну, тогда я больше ничем не смогу вам помочь. Если это всего одна гусыня, то с ней просто что-то неладно. Зачем беспокоиться из-за одной гусыни? Съешьте ее.

Я встал и протянул руку за шляпой. Он сказал «Подождите», и я остановился. Его губы сжались, глаза сощурились – он молча боролся с собой. Потом он спросил:

– Если я вам кое-что покажу, вы никому не расскажете?

Он но был похож; на человека, способного поверить клятвенному обещанию другого человека хранить тайну, но он как будто уже так отчаялся, что не видел другого выхода. Я начал:

– Если это что-то противозаконное…

– Ничего подобного, – огрызнулся он.

И тогда я пошел за ним в загон около дома, который был обнесен колючей проволокой, заперт на замок и содержал одну гусыню – Ту Самую Гусыню.

– Вот Гусыня, – сказал он. Это было произнесено так, что ясно слышалась прописная буква.

Я уставился на ее. Это была такая же гусыня, как и любая другая, ей-богу – толстая, самодовольная и раздражительная. Я произнес «гм» в наилучшей профессиональной манере.

Мак-Грегор сказал:

– А вот одно из ее яиц. Оно было в инкубаторе. Ничего не получается.

Он достал яйцо из обширного кармана комбинезона. Он держал его с каким-то странным напряжением.

Я нахмурился. С яйцом было что-то неладно. Оно было меньше и круглее обычных.

Мак-Грегор сказал:

– Возьмите.

Я протянул руку и взял его. Вернее, попытался взять. Я приложил в точности такое усилие, какого должно было заслуживать подобное яйцо, но оно попросту выскользнуло у меня из пальцев. Пришлось взять его покрепче.

Теперь я понял, почему Мак-Грегор так странно держал яйцо. Оно весило граммов восемьсот. (Говоря точнее, когда мы потом взвесили его, масса оказалась равной 852,6 грамма.)

Я уставился на яйцо, которое лежало у меня на руке и давило на нее, а Мак-Грегор кисло усмехнулся:

– Бросьте его, – сказал он.

Я только посмотрел на него, а он взял яйцо у меня из руки и уронил его сам.

Яйцо тяжело шлепнулось на землю. Оно не разбилось. Не разбрызгалось каплями белка и желтком. Оно просто лежало на том месте, куда упало.

Я снова поднял его. Белая скорлупа раскололась в том месте, где яйцо ударилось о землю. Осколки отлетели, изнутри светилось что-то тускло-желтое.

У меня задрожали руки. Непослушными пальцами я все же облупил еще немного скорлупы и уставился на это желтое.

Анализов не требовалось. Я и так понял, что это такое.

Передо мной была Гусыня!

Гусыня, Которая Несла Золотые Яйца.


Вы мне не верите. Я знаю. Вы решили, что это очередная мистификация.

Очень хорошо! Я и рассчитываю, что вы так подумаете. Позже я объясню почему.

Пока что моей первой задачей было уговорить Мак-Грегора расстаться с этим золотым яйцом. Я был близок к истерике. Если бы это потребовалось, я был почти готов оглушить его и, отняв яйцо, удрать.

Я сказал:

– Я дам вам расписку. Я гарантирую вам оплату. Я сделаю все, что можно. Послушайте, мистер Мак-Грегор, вам от этих яиц все равно нет никакой пользы. Продать золото вы не сможете, пока не объясните, откуда оно у вас. Хранить его у себя запрещено законом. А как вы сможете это объяснить? Если правительство…

– Я не хочу, чтобы правительство совало нос в мои дела, – упрямо заявил он.

Но я был вдвое упрямее. Я не отставал от него. Я молил, кричал. Я угрожал. Это продолжалось не один час. Буквально. В конце концов я написал расписку, а Мак-Грегор проводил меня до машины. Когда я отъехал, он стоял посреди дороги, глядя мне вслед.

Больше он этого яйца не видел. Конечно, ему была возмещена стоимость золота (656 долларов 47 центов после удержания налогов), но правительство здесь не прогадало.

Если подумать о потенциальной ценности этого яйца…

Потенциальная ценность! В этом-то и заключена вся ирония положения. Поэтому я и печатаю эту статью.


Отдел Департамента сельского хозяйства, в котором я служу, возглавляет Луис П. Бронстейн. (Можете не пытаться его разыскать. Если вам угодно получить дополнительную дезинформацию, то «П» – значит «Питтсфилд».)

Мы с ним в хороших отношениях, и я чувствовал, что могу все ему объяснить, не рискуя после этого оказаться под строгим врачебным надзором. И все-таки я не стал искушать судьбу. Я взял яйцо с собой и, добравшись до самого скользкого места, просто положил его на стол.

Поколебавшись, он дотронулся до яйца пальцем, как будто оно было раскалено.

Я сказал:

– Поднимите.

Он поднял его, как и я, со второй попытки.

Я сказал:

– Это желтый металл, и это могла быть латунь, только это не латунь, потому что он не растворяется в концентрированной азотной кислоте. Я уже пробовал. Золотая там только оболочка, потому что яйцо можно сплющить под небольшим давлением. Кроме того, если бы оно было сплошь золотым, то весило бы больше 10 фунтов.

Бронстейн произнес:

– Это какая-то мистификация.

– Мистификация с настоящим золотом? Вспомните, – когда я впервые увидел эту штуку, она была полностью покрыта настоящей скорлупой. Кусочек скорлупы было легко исследовать. Карбонат кальция. Это подделать трудно. А если мы заглянем внутрь яйца (я не хотел делать это сам) и найдем настоящий белок и настоящий желток, то вопрос будет решен, потому что это подделать вообще невозможно. Конечно, дело заслуживает официального расследования…

– Но как же я пойду к начальству…

Он уставился на яйцо.

Но в конце концов он все-таки пошел. Почти целый день он звонил по телефону и потел. Взглянуть на яйцо пришли одна или две большие шишки Департамента.

Так начался проект «Гусыня». Это было 20 июля 1955.


С самого начала я был уполномоченным по расследованию и номинально руководил им до конца, хотя дело вскоре вышло за пределы моей компетенции.

Мы начали с одного яйца. Его средний радиус составлял 35 мм (длинная ось – 72 мм, короткая ось – 68 мм). Золотая оболочка имела толщину 2,45 мм. Позже, исследовав другие яйца, мы обнаружили, что эта цифра довольно высока. Средняя толщина оболочки оказалась равна 2,1 мм.

Внутри было настоящее яйцо, Он выглядело как яйцо и пахло как яйцо.

Содержимое белка было подвергнуто анализу. Органические компоненты были близки к норме. Белок на 9,7% состоял из альбумина. Желток имел в общем нормальный состав. У нас не хватило материала, чтобы определить содержание микросоставляющих, но позже, когда в нашем распоряжении оказалось больше яиц, мы это сделали и, поскольку дело касалось содержания витаминов, коферментов, нуклеотидов, сульфгидрильных групп и тому подобного, не нашли ничего необычного.

Одним из важнейших грубых нарушений нормы, которые мы обнаружили, было поведение яйца при нагревании. Небольшая часть желтка при нагревании сварилась вкрутую почти немедленно. Мы дали кусочек такого крутого яйца мыши. Она съела его и осталась жива.

Еще кусочек отщипнул я. Этого было слишком мало, чтобы по-настоящему почувствовать вкус, но тем не менее меня затошнило. Самовнушение, скорее всего.

Этими опытами руководил Борис В. Финли, консультант нашего Департамента, сотрудник биохимического факультета Темпльского университета. По поводу варки яйца он заявил:

– Легкость, с какой протеины яйца денатурируют под действием тепла, говорит о том, что они уже частично денатурированы. А если иметь в виду состав оболочки, то нужно признать, что в этом повинно золото.

Часть желтка была исследована на присутствие неорганических веществ, и оказалось, что он богат ионами хлораурата – одновалентными ионами, содержащими атом золота и четыре атома хлора; химическая формула их – АиСl4. (Символ «Au», обозначающий золото, происходит от латинского названия золота – «аурум».) Говоря, что содержание хлораурата было высоким, я имею в виду, что его было 3,2 части на тысячу, или 0,32% Этого достаточно, чтобы образовать нерастворимое комплексное соединение золота с белком, которое легко свертывается.

Финли сказал:

– Очевидно, это яйцо не может насидеться. Так же, как и любе другое подобное яйцо. Оно отравлено тяжелым металлом. Может быть, золото и красивее свинца, но для белков оно столь же ядовито.

Я мрачно добавил:

– По крайней мере, можно не опасаться, что эта штука протухнет.

– Совершенно верно. В этом хлорно-золотоносном супе не станет жить ни одна уважающая себя бактерия.

Наконец был готов спектрографический анализ золота из оболочки. Оно было фактически чистым, Единственной примесью, которую удалось обнаружить, было железо в количестве до 0,23%. В желтке содержание железа тоже было вдвое выше нормы. Однако тогда мы не обратили на это внимания.


Через неделю после того, как был основан проект «Гусыня», в Техас отправилась целая экспедиция. Туда поехали пять биохимиков (тогда еще, как вы видите, главный упор делался на биохимию), три грузовика оборудования и воинское подразделение. Я, конечно, поехал тоже.

Сразу по прибытии мы изолировали ферму Мак-Грегора от всего мира.

Это была, знаете, счастливая идея – все эти меры безопасности, принятые с самого начала. Рассуждали мы тогда неверно, но результат оказался удачным.

Департамент хотел, чтобы проект «Гусыня» держали в секрете, – на первых порах просто из-за не покидавшего нас опасения, что это все-таки окажется грандиозной мистификацией, а мы не могли себе позволить такую неудачную рекламу. А если это не было мистификацией, то мы не хотели навлечь на себя нашествие репортеров.

Подлинное значение всей этой истории стало вырисовываться лишь значительно позже, спустя много времени после того, как мы приехали на ферму Мак-Грегора.

Мак-Грегор, естественно, был недоволен тем, что вокруг него расположилось столько людей и оборудования. Он был недоволен тем, что Гусыню объявили казенным имуществом. Он был недоволен тем, что ее яйца конфисковали.

Все это ему не нравилось, но он дал свое согласие, – если можно назвать это согласием, когда в момент переговоров на заднем дворе вашей усадьбы собирают пулемет, а в самый разгар спора под окнами маршируют десять солдат с примкнутыми штыками.

Конечно, он получил компенсацию. Что деньги для правительства?

Гусыне тоже кое-что не нравилось, например когда у нее брали кровь для анализов. Мы не решались делать это под наркозом, чтобы ненароком не нарушить ее обмен веществ, и каждый раз двоим приходилось ее держать. Вы когда-нибудь пробовали держать рассерженную гусыню?

Гусыня находилась под круглосуточной охраной, и любому, кто допустил бы, чтобы с ней что-нибудь случилось, грозил трибунал. Если кто-нибудь из тех солдат прочтет эту статью, он может догадаться, в чем было тогда дело. При этом у него должно хватить ума, чтобы держать язык за зубами. По крайней мере, если он соображает, что для него хорошо и что плохо, он будет помалкивать.

Кровь Гусыни подвергали всем возможным исследованиям. Она содержала 2 части на 100 000 (0,002 %) хлораурата. Кровь, взятая из печеночной вены, была им еще богаче – почти 4 части на 100 000.

Финли проворчал:

– Печень.

Мы сделали рентгеновские снимки. На негативе печень выглядела как светло-серая туманная масса, более светлая, чем окружающие органы, так как она поглощала больше рентгеновских лучей, потому что содержала больше золота. Кровеносные сосуды казались светлее, чем сама печень, а яичники были чисто белыми. Сквозь них рентгеновские лучи не проходили вовсе.

В этом был какой-то смысл, и в первом докладе Финли изложил его с наибольшей возможной прямотой. Доклад содержал, в неполном пересказе, следующее:

«Хлораурат выделяется печенью в ток крови. Яичники действуют в качестве ловушки для этого иона, который здесь восстанавливается до металлического золота и отлагается в оболочке развивающегося яйца. Невосстановленный хлораурат в относительно высокой концентрации содержится в развивающемся яйце.

Почти не вызывает сомнения, что Гусыня использует этот процесс, чтобы избавиться от атомов золота, которые несомненно отравили бы ее, если бы им позволить накопиться. Выделение отбросов в составе содержимого яйца – вероятно, редкость в животном мире, даже уникальный случай, но нельзя отрицать, что благодаря этому Гусыня остается в живых.

Однако, к несчастью, яичники локально отравлены до такой степени, что яиц кладется мало, вероятно, не больше, чем нужно, чтобы избавиться от накапливающегося золота, и эти немногие яйца определенно не могут насиживаться».

Вот и все, что он написал, но нам, остальным, он сказал:

– Остается еще один вопрос…

Я знал, что это за вопрос, Мы все это знали.

Откуда берется золото?


На этот вопрос пока не было ответа, если не считать некоторых негативных результатов. В пище Гусыни золота не обнаруживалось, поблизости не было никаких золотоносных камешков, которые она могла бы глотать. Нигде в округе в почве не было следов золота, а обыск дома и усадьбы ничего не дал. Там не было ни золотых монет, ни золотых украшений, ни золотой посуды, часов, и вообще ничего золотого. Ни у кого на ферме не было даже золотых зубов.

Конечно, было золотое кольцо миссис Мак-Грегор, но оно было всего одно за всю ее жизнь, и его она носила на пальце.

Откуда же берется золото?


Первые намеки на ответ мы получили 16 августа 1955 года.

Альберт Невис, из университета имени Пэрдью, ввел Гусыне желудочный зонд (еще одна процедура, против которой она энергично возражала), собираясь исследовать содержимое ее пищеварительного тракта. Это были все те же наши поиски внешнего источника золота.

Золото было найдено, но лишь в виде следов, и были все основания предположить, что эти следы сопровождают выделение пищеварительных соков и поэтому имеют внутреннее происхождение.

Тем не менее обнаружилось еще кое-что, во всяком случае отсутствие кое-чего.

Невис при мне пришел в кабинет Финли, расположенный во временной постройке, которую мы соорудили почти за одну ночь поблизости от гусятника. Он сказал:

– У Гусыни мало желчного пигмента. В содержимом двенадцатиперстной кишки его почти нет.

Финли нахмурился и произнес:

– Возможно, функции печени совершенно расстроены из-за концентрации золота. Может быть, она вовсе не выделяет желчи.

– Выделяет, – сказал Невис. – Желчные соли присутствуют в нормальном количестве. По крайней мере, близко к норме. Не хватает именно желчного пигмента. Я сделал анализ кала, и это подтвердилось. Желчного пигмента нет.

Здесь позвольте мне кое-что объяснить. Желчные соли – это вещества, которые печень выделяет в желчь, и в ее составе они изливаются в верхнюю часть тонкого кишечника. Эти вещества похожи на моющие средства: они помогают превращать жиры нашей пищи (и пищи Гусыни) в эмульсию и в виде мелких капелек распределить их в водном содержимом кишечника. Такое распределение, или, если хотите, гомогенизация, облегчает переваривание жиров.

Но желчные пигменты – вещества, которых была лишена Гусыня, – это нечто совершенно иное. Печень производит их из гемоглобина – красного белка крови, переносящего кислород. Использованный гемоглобин расщепляется в печени. Отщепленная часть – гем – представляет собой кольцеобразную молекулу (ее называют порфирином) с атомом железа в центре. Печень извлекает из нее железо и запасает его для будущего употребления, а потом расщепляет и оставшуюся кольцеобразную молекулу. Этот расщепленный порфирин и образует желчный пигмент. Он окрашивается в коричневый или зеленоватый цвет (в зависимости от дальнейших химических превращений) и выделяется в желчь.

Желчный пигмент не нужен организму. Он изливается в желчь как отброс, проходит сквозь кишечник и выделяется с экскрементами. Именно он определяет их цвет.

У Финли заблестели глаза.

Невис сказал:

– Похоже на то, что порфирины расщепляются в печени не так, как полагается. Вам это не кажется?

– Конечно, казалось.

После этого всех охватило лихорадочное возбуждение. Это было первое обнаруженное у Гусыни отклонение в обмене веществ, не имеющее прямой связи с золотом.

Мы сделали биопсию печени (это значит, что из печени Гусыни был взят цилиндрический кусочек ткани). Гусыне было больно, но вреда ей это не причиняло. Кроме этого, мы сделали новые анализы крови.

На этот раз мы выделили из крови гемоглобин, а из нашего образца печени – немного цитохромов (цитохромы – это окисляющие ферменты, которые также содержат гем). Мы выделили гем, и в кислом растворе часть его выпала в осадок в вид ярко-оранжевого вещества. К 22 августа 1955 года мы получили 5 микрограммов этого соединения.

Оранжевое вещество было подобно гему, но это не был гем. В геме железо может находиться в виде двухвалентного (Fe2+) или трехвалентного иона (Fe3+). У оранжевого вещества, которое мы отделили от гема, с порфириновой частью молекулы было все в порядке. Но металл в центре кольца был золотом, точнее, трехвалентным ионом золота (Аи3+). Мы назвали это соединение ауремом – это просто сокращение от слов «золотой гем».

Аурем оказался первым содержащим золото органическим соединением, когда-либо обнаруженным в природе. При обычных условиях это вызвало бы сенсацию в биохимическом мире. Но теперь это были пустяки – сущие пустяки в сравнении с новыми горизонтами, которые открывало само его существование.

Оказывается, печень не расщепляла гем до желчного пигмента. Вместо этого она превращала его в аурем, заменяя железо золотом. Аурем, в равновесии с хлорауремом, попадал в ток крови и переносился в яичники, где золото выделялось, а порфириновая часть молекулы удалялась посредством какого-то еще неизвестного механизма.

Дальнейшие анализы показали, что 29% содержавшегося в крови Гусыни золота переносилось в составе плазмы в виде хлораурата. Остальные 71 % содержались в красных кровяных тельцах в виде «ауремглобина». Была сделана попытка ввести в корм Гусыни метку из радиоактивного золота, чтобы проследить за радиоактивностью плазмы крови и красных кровяных телец и узнать, с какой скоростью молекулы ауремглобина перерабатываются в яичниках. Нам казалось, что ауремглобин должен был удаляться гораздо медленнее, чем растворенный в плазме хлораурат.

Однако эксперимент не удался – мы вообще не уловили радиоактивности. Мы сочли это результатом своей неопытности – никто из нас не был специалистом по изотопам. Это было большой ошибкой, потому что неудача эксперимента на самом деле имела огромное значение и, не осознав этого, мы потеряли несколько дней.

Конечно, ауремглобин был бесполезен с точки зрения переноса кислорода, но он составлял лишь около 0,1% от общего количества гемоглобина красных кровяных телец, так что это не сказывалось на газообмене в организме Гусыни.

В результате вопрос о том, откуда же берется золото, оставался открытым, и первым сделал решающее предположение Невис. На совещании нашей группы вечером 25 августа 1955 года он сказал:

– А может быть, Гусыня не замещает железо на золото? Может быть, она превращает железо в золото?


До того как я лично познакомился с Невисом в то лето, я знал его по публикациям (его темой была химия желчи и работа печени) и всегда считал его осторожным и здравомыслящим человеком. Пожалуй, даже слишком осторожным. Никто не мог бы подумать, что он способен сделать такое совершенно нелепое заявление.

Это свидетельствует о той атмосфере отчаяния и морального разложения, которая окружила проект «Гусыня».

Отчаяние вызывал тот факт, что золоту взяться было просто неоткуда – буквально неоткуда. Гусыня выделяла по 38,9 грамма золота в день на протяжении многих месяцев. Это золото должно было откуда-то поступать, а если этого не происходило, – а этого абсолютно не происходило, – то, значит, оно должно было из чего-то вырабатываться.

Моральное разложение, которое заставило нас серьезно рассмотреть вторую возможность, объяснялось попросту тем, что перед нами была Гусыня, Которая Несла Золотые Яйца; этого нельзя было отрицать. А раз так, то все было возможно. Мы все оказались в каком-то сказочном мире и потеряли чувство реальности.

Финли приступил к серьезному обсуждению такой возможности:

– В печень, – сказал он, – поступает гемоглобин, а выходит оттуда немного ауремглобина. В золотой оболочке яиц содержится единственная примесь – железо. В желтке яиц в повышенном количестве содержатся то же золото и отчасти железо. Во всем этом есть какой-то смысл. Ребята, нам нужна помощь.

Помощь нам действительно понадобилась. Так начался последний этап нашей работы. Этот этап, величайший и самый важный из всех, требовал участия физиков-ядерщиков.


5 сентября 1955 года из Калифорнийского университета прибыл Джон Л. Биллингс. Кое-какое оборудование он привез с собой, остальное было доставлено в течение ближайших недель. Выросли новые временные постройки. Я уже мог предвидеть, что не пройдет и года, как вокруг Гусыни образуется целый научно-исследовательский институт…

Вечером пятого числа Биллингс принял участие в нашем совещании. Финли ввел его в курс дела и сказал:

– С этой идеей о превращении железа в золото связано великое множество серьезных проблем. Во-первых, общее количество железа в Гусыне может быть всего порядка половины грамма, а золота производится около 40 граммов в день.

У Биллингса оказался чистый, высокий голос. Он сказал:

– Самая трудная проблема не в этом. Железо находится в самом низу энергетической кривой, а золото – гораздо выше. Чтобы грамм железа превратить в грамм золота, нужно примерно столько же энергии, сколько дает распад грамма урана-235.

Финли пожал плечами:

– Эту проблему я оставляю вам.

Биллингс сказал:

– Дайте мне подумать.

Он не ограничился размышлениями. В частности, он взял у Гусыни свежие образцы гема, сжег их и послал получившуюся окись железа в Брукхейвен на изотопное исследование.

Когда пришли результаты анализа, у Биллингса захватило дыхание. Он сказал:

– Здесь нет железа-56.

– А как остальные изотопы? – сразу же спросил Финли.

– Все тут, – сказал Биллингс, – в соответствующих соотношениях, но никаких следов железа-56.

Здесь мне снова придется кое-что объяснить. Железо, которое обычно встречается, состоит из четырех изотопов. Это разновидности атомов, которые отличаются атомным весом. Атомы железа с атомным весом 56, или железо-56, составляют 91,6% всех атомов железа. Остальные атомы имеют атомные веса 54,57 и 58.

Железо, содержащееся в геме Гусыни, состояло только из железа-54, жслеза-57 и железа-58. Вывод напрашивался сам собой. Железо-56 исчезало, остальные изотопы нет; а это означало, что происходит ядерная реакция. Только ядерная реакция может затронуть один изотоп и оставить в покое остальные. Любая обычная химическая реакция должна была вовлекать в себя все изотопы в равной мере.

– Но это энергетически невозможно, – произнес Финли.

Говоря это, он хотел всего-навсего слегка съязвить по поводу первой реплики Биллингса. Мы, биохимики, хорошо знаем, что в организме идет множество реакций, требующих поступления энергии, и что проблема решается так: реакция, потребляющая энергию, сопрягается с реакцией, выделяющей энергию.

Но химические реакции выделяют или поглощают лишь несколько килокалорий на моль. Ядерные же реакции выделяют или поглощают миллионы килокалорий. Значит, чтобы обеспечить энергией ядерную реакцию, нужна другая ядерная реакция, в ходе которой энергия выделяется.

Два дня мы не видели Биллингса.

Когда он вновь появился, то заявил:

– Послушайте! В ходе реакции, служащей источником энергии, должно выделяться ровно столько же энергии на участвующее в ней ядро, сколько требуется, чтобы могла идти реакция, поглощающая энергию. Если энергии поступает хотя бы чуть меньше, то реакция не пойдет. Если ее поступает хотя бы чуть больше и если учесть астрономическое количество участвующих в реакции ядер, то избыточная энергия в доли секунды превратила бы Гусыню в пар.

– Ну и что? – спросил Финли.

– Так вот, количество возможных реакций очень ограничено. Я смог найти только одну подходящую систему. Если кислород-18 превращается в железо-56, то при этом выделяется достаточно энергии, чтобы превратить железо-56 дальше в золото-197. Это похоже на катание с гор, когда санки спускаются с одной горки и тут же въезжают на другую. Придется это проверить.

– Каким образом?

– Во-первых, что, если установить изотопный состав кислорода в крови Гусыни?

Кислород воздуха содержит три стабильных изотопа, главным образом кислород-16. На кислород-18 приходится только один атом из 250.

Еще один анализ крови. Содержащаяся в ней вода была подвергнута перегонке в вакууме и часть её пошла в масс-спектрограф. Кислород-18 в ней был, но только один атом из 1300. Почти 80 % ожидаемого количества кислорода-18 в крови не оказалось.

Биллингс сказал:

– Это косвенное доказательство. Кислород-18 расходуется. Он постоянно поступает в организм Гусыни с кормом и водой, но он все-таки расходуется. Вырабатывается золото-197. Железо-56 является промежуточным продуктом, и так как реакция, в которой оно расходуется, проходит быстрее, чем реакция, в которой оно образуется, то оно не может достигнуть заметной концентрации и изотопный анализ показывает его отсутствие.

Мы не были удовлетворены этим и попробовали еще один эксперимент. Целую неделю Гусыню поили водой, обогащенной кислородом-18. Выделение золота повысилось почти немедленно. К концу недели она вырабатывала 45,8 грамма, в то время как содержание кислорода-18 в тканях ее тела осталось не выше, чем прежде.

– Сомнений нет, – сказал Биллингс. Он переломил карандаш и встал. – Эта Гусыня – живой ядерный реактор.


Очевидно, Гусыня представляла собой результат мутации.

Для мутации требовалось, кроме всего прочего, радиоактивное облучение, а это наводило на мысль о ядерных испытаниях, которые проводились в 1952—1953 годах в нескольких сотнях милях от фермы Мак-Грегора. (Если вам придет в голову, что в Техасе ядерные испытания никогда не проводились, то это свидетельствует о двух вещах: во-первых, я вам не сообщаю всего, что знаю, а во-вторых, вы сами много чего не знаете.)

Вряд ли за всю историю атомного века когда-либо так тщательно изучался радиоактивный фон и так скрупулезно анализировались радиоактивные составляющие почвы.

Были подняты архивы. Неважно, что они оказались совершенно секретными. К тому времени проекту «Гусыня» придавалось самое первостепенное значение, какое только было возможно.

Изучались даже метеорологические данные, чтобы проследить за поведением ветров в период испытаний.

Выяснились два обстоятельства.

Первое. Радиоактивный фон на ферме был чуть выше нормы. Спешу добавить, – не настолько, чтобы причинить какой-либо вред. Однако были данные о том, что в то время, когда родилась Гусыня, ферма была задета краями по меньшей мере двух радиоактивных облаков. Снова спешу добавить, что никакой реальной опасности они не представляли.

Второе. Гусыня, единственная из всех гусей на ферме, по сути дела единственное из всех живых существ на ферме, которых мы смогли исследовать, включая людей, не обнаруживала вообще никакой радиоактивности. Только подумайте: все что угодно обнаруживает следы радиоактивности (это и имеют в виду, когда говорят о радиоактивном фоне). Но Гусыня не обнаруживала никакой радиоактивности.

В декабре 1955 года Финли представил доклад, который можно пересказать следующим образом:

«Гусыня представляет собой результат в высшей степени необычной мутации и родилась в обстановке высокой радиоактивности, которая способствовала мутациям вообще и сделала данную мутацию особенно благоприятной.

Гусыня обладает ферментативными системами, способными катализировать различные ядерные реакции. Состоят ли эти системы из одного или нескольких ферментов, неизвестно. Ничего неизвестно также о природе этих ферментов. Теоретически невозможно объяснить, как могут ферменты катализировать ядерные реакции, поскольку последние связаны с взаимодействиями частиц, на пять порядков более сильными, чем в обычных химических реакциях, которые обычно катализируют ферменты.

Сущность ядерного процесса состоит в превращении кислорода-18 в золото-197. Кислород-18 изобилует в окружающей среде, присутствует в значительных количествах в воде и во всех органических кормах. Золото-197 выделяется из организма через яичники. Известен один промежуточный продукт реакции – железо-56, а тот факт, что в этом процессе образуется ауремглобин, позволяет предположить, что в состав участвующего в нем фермента или ферментов входит гем в качестве активной группы.

Значительные усилия были направлены на то, чтобы оценить возможное значение этого процесса для Гусыни. Кислород-18 для нее безвреден, а удаление золота-197 представляет значительные трудности, само оно потенциально ядовито и является причиной ее бесплодия. Синтез золота мог понадобиться для того, чтобы избежать какой-то более серьезной опасности. Такая опасность…»

Когда вы просто читаете об этом в докладе, все это кажется вам таким спокойным и логичным. На самом деле я еще никогда не видел, чтобы человек был так близок к апоплексическому удару и после этого остался в живых, как это удалось Биллингсу, когда он узнал о нашем эксперименте с радиоактивным золотом, о котором я вам уже рассказывал, – когда мы не обнаружили в Гусыне радиоактивности и отбросили результаты как бессмысленные.


Он снова и снова спрашивал, как же это мы могли счесть неважным исчезновение радиоактивности.

– Вы, – говорил он, – ничем не отличаетесь от того новичка-репортера, которого послали дать отчет о великосветском венчании и который, вернувшись, заявил, что писать не о чем, потому что жених не явился. Вы скормили Гусыне радиоактивное золото и потеряли его. Мало того, вы не обнаружили в Гусыне никакой естественной радиоактивности. Никакого углерода-14, Никакого калия-40. И вы решили, что это неудача!

Мы начали кормить Гусыню радиоактивными изотопами. Сначала осторожно, но к концу января 1956 года она получала их просто в лошадиных дозах.

Гусыня оставалась нерадиоактивной.

– Все это означает не что иное, – сказал Биллингс, – как то, что этот ядерный процесс в Гусыне, катализируемый ферментами, ухитряется превращать любой нестабильный изотоп в стабильный.

– Это полезно, – сказал я.

– Полезно? Но это же замечательно! Это великолепное защитное средство от опасностей века! Послушайте, при превращении кислорода-18 в золото-197 должно высвобождаться восемь с чем-то позитронов на атом кислорода. А как только каждый позитрон соединится с электроном, должны испускаться гамма-лучи. Но и гамма-лучей не наблюдается! Гусыня должна обладать способностью поглощать гамма-излучение без вреда для организма.

Мы подвергли Гусыню гамма-облучению. С увеличением дозы у нее было повысилась температура, и мы в панике прекратили опыт. Но это была не лучевая болезнь, а простая лихорадка. Прошел день, температура упала, и Гусыня снова была как новенькая.

– Вы понимаете, что это такое? – вопрошал Биллингс.

– Научное диво, – сказал Финли.

– Боже мой, неужели вы не видите возможностей практического применения? Если бы мы могли выяснить механизм этого процесса и повторить его в пробирке, мы получили бы прекрасный метод уничтожения радиоактивных отходов! Самое важное, что не позволяет нам перевести всю экономику на атомную энергию, – это мысль о том, что же делать с радиоактивными изотопами, образующимися в ходе реакции. Пропустить их через бассейн с препаратами этого фермента – и все! Стоит нам найти механизм, джентльмены, и можно не беспокоиться о радиоактивных осадках. Мы нашли бы и средство от лучевой болезни. Стоит слегка изменить механизм, и Гусыня сможет выделять любой нужный нам элемент. Как насчет яичной скорлупы из урана-235? Механизм! Механизм!


Он, конечно, мог кричать «Механизм!» сколько угодно. Толку от этого не было.

Все мы сидели, сложа руки и уставившись на Гусыню.

Если бы яйца хоть насиживались. Если бы мы могли получить выводок гусей – ядерных реакторов…

– Это должно было случаться и раньше, – сказал Финли. – Легенды о таких птицах должны были на чем-то основываться.

– Может быть, подождем? – предложил Биллингс. Если бы у нас было стадо таких гусей, мы могли бы разобрать несколько штук на части. Мы могли бы изучить их яичники. Мы могли бы взять срезы тканей и их гомогенаты.

Из этого могло бы ничего не выйти. Ткани биопсии печени не реагировали на кислород-18, в какие бы условия мы их ни помещали.

Но мы могли бы извлечь печень целиком. Мы могли бы исследовать неповрежденных зародышей, проследить, как у зародыша развивается этот механизм.

Но у нас была только одна Гусыня, и мы не могли сделать ничего подобного.

Мы не осмеливались зарезать Гусыню, Которая Несла Золотые Яйца.

Тайна была заключена в печенке этой толстой Гусыни.

Печенка толстой Гусыни! Для нас это было но просто сырье для приготовления знаменитого паштета из гусиной печенки – дело было куда серьезнее.

Невис произнес задумчиво:

– Нужна идея. Какой-нибудь радикальный выход из положения. Какая-нибудь решающая мысль.

– Легко сказать, – уныло сказал Биллингс. Сделав жалкую попытку пошутить, я предложил:

– Может быть, дать объявление в газетах?.. И тут мне пришла в голову идея.

– Научная фантастика! – сказал я.

– Что? – переспросил Финли.

– Послушайте, научно-фантастические журналы печатают статьи-мистификации. Читатели воспринимают их как шутку, но их это заинтересовывает.

Я рассказал об одной такой статье, которую написал Азимов и которую я когда-то читал.

Это было встречено с холодным неодобрением.

– Мы даже не нарушим секретности, – продолжал я, – потому что этому никто не поверит.

Я рассказал им, как в 1944 году Клив Картмилл написал рассказ об атомной бомбе на год раньше, чем нужно, и как ФБР посмотрело на это сквозь пальцы.

Они уставились на меня.

– А у читателей научной фантастики бывают идеи. Не надо их недооценивать. Даже если они сочтут это мистификацией, они напишут издателю и выскажут ему свое мнение. И если у нас нет своих идей, если мы зашли в тупик, то что мы теряем?

Их все еще не пропяло.

Тогда я сказал:

– А знаете, Гусыня не будет жить вечно.

Это подействовало.


Нам пришлось уговорить Вашингтон; потом я связался с Джоном Кэмпбеллом, издателем научной фантастики, а он связался с Азимовым.

И вот статья написана. Я ее прочел, одобрил и прошу вас всех ей не верить. Пожалуйста.

Но только…

Нет ли у вас какой-нибудь идеи?


Пыль смерти

(Сила привычки)

The Dust of Death (1957)
Перевод: М. Загот

Первоначально это должен был быть еще один рассказ об Уэнделле Эрте, но начинал издаваться новый журнал, и мне хотелось быть в нем представленный чем-то таким, что не было бы пережитком другого журнала. И я соответственно перестроил сюжет. Теперь мне немного жаль. Я думал о том, чтобы переписать рассказ для этой книги, вернув в него доктора Эрта, но инерция победила.


Подобно всем работавшим под началом великого Льюиса, Эдмунд Фарли достиг такого состояния, когда с тоской начал думать об удовольствии, которое доставило бы ему убийство этого самого великого Льюиса.

Те, кто не работал с Льюисом, не могут этого понять. Льюис (его имя забыли и привыкли думать, что имя его Великий, с прописным В) в представлении обычного человека стал символом исследования неизвестного, безжалостным и гениальным, никогда не отступающим перед неудачами, никогда не устающим придумывать новые, еще более изобретательные пути к победе.

Льюис - это тот химик-органик, который заставил Солнечную систему служить своей науке. Это он впервые использовал Луну для проведения широкомасштабных реакций в вакууме, при температуре кипения воды или замерзания воздуха, в зависимости от времени месяца. Фотохимия стала чем-то совершенно новым и удивительным, когда тщательно продуманные аппараты были выведены на орбиты вокруг космических станций.

Но, говоря по правде, Льюис крал славу у других - грех, простить который почти невозможно. Некий безымянный студент впервые подумал о том, чтобы устанавливать аппаратуру на поверхности Луны; забытый техник создал первый автономный космический реактор. Каким-то образом оба достижения оказались связаны с именем Льюиса.

И ничего нельзя было сделать. Его подчиненный, который уходил в гневе, не получал рекомендации и обнаруживал, что ему чрезвычайно трудно найти работу. Его ничем не подкрепленное слово против слова Льюиса ничего не стоило. С другой стороны, те, кто оставался с ним, кто сумел выдержать, в конце концов получали его расположение и рекомендации, служившие гарантией дальнейших успехов.

Но, оставаясь, они получали хотя бы сомнительное удовольствие, делясь друг с другом своей ненавистью.

И у Эдмунда Фарли были все основания присоединиться к ним. Он прилетел с Титана, самого большого спутника Сатурна, где в одиночку - ему помогали только роботы - собрал оборудование, которое позволяло воспользоваться сокращающейся атмосферой Титана. У больших планет атмосфера тоже состоит в основном из водорода и метана, но Юпитер и Сатурн слишком велики, чтобы на них работать, а Уран и Нептун разорительно далеки. Титан, однако, размером с Марс, достаточно мал, чтобы на нем можно было находиться, и достаточно велик, чтобы удержать средней плотности водородно-метановую атмосферу.

В этой атмосфере легко проходят крупномасштабные реакции, которые в земной атмосфере кинетически затруднены. Фарли работал, создавал, придумывал и выдерживал Титан в течение полугода и вернулся с поразительными данными. Но каким-то образом, почти немедленно, как видел Фарли, все это стало восприниматься, как достижение Льюиса.

Остальные сочувствовали, пожимали плечами, приветствовали его присоединение к братству. Лицо Фарли в шрамах от прыщей замкнулось, губы сжимались, и он слушал, как остальные планировали месть.

Джим Горхем был самым откровенным. Фарли отчасти презирал его: он был "вакуумщик", никогда не покидавший Землю.

Горхем сказал:

- Видите ли, Льюиса легко убить из-за постоянства его привычек. На него можно положиться. Например, посмотрите, как он настаивает на том, чтобы есть в одиночестве. Точно в двенадцать закрывает свой кабинет и точно в час открывает его. Верно? Никто не заходит в кабинет в это время, так что у яда хватит времени, чтобы подействовать.

Белински с сомнением спросил:

- Яд?

- Это легко. Тут повсюду полно ядов. Только назовите, что вам нужно. Ну, так вот. Льюис съедает один бутерброд с швейцарским сыром и специальной приправой из большого количества лука. После этого весь день мы дышим луком, и все помнят, какой крик он поднял, когда однажды прошлой весной в буфете не оказалось этой приправы. Никто и не прикоснется к ней, так что яд больше никому не повредит...

Для всех это было чем-то вроде игры, но не для Фарли.

Мрачно и серьезно решил он убить Льюиса.

Это стало его навязчивой идеей. Кровь его закипала при мысли о смерти Льюиса, о том, что он сможет по праву получить то, что заслужил за жизнь в крошечном кислородном пузыре, за бесконечные переходы по замерзшему аммиаку за готовыми продуктами, для установки новых реакций под ударами ветра из водорода и метана.

Но нужно придумать что-нибудь такое, что не повредит никому, кроме Льюиса. Постепенно мысли Фарли сосредоточились вокруг атмосферного кабинета Льюиса. Это низкая длинная комната, изолированная от остальных лабораторий цементными блоками и несгораемой дверью. Никто, кроме Льюиса, не мог входить в нее, только в его присутствии и с его разрешения. На самом деле комната не закрывалась. Эффективная тирания, установленная Льюисом, сделала выцветший листок бумаги на лабораторной двери с надписью "Не входить" и с его инициалами более прочным препятствием, чем замок... конечно, если только стремление к убийству не пересилит все остальное.

Итак, что же в атмосферном кабинете? Привычка Льюиса все проверять, его почти бесконечная осторожность не оставляли никаких возможностей для случая. Любая попытка что-то переделать в оборудовании, если она, конечно, не будет микроскопически тонкой, не останется незамеченной.

Огонь? Атмосферный кабинет содержит воспламеняющиеся материалы, и в большом количестве, но Льюис не курит и прекрасно понимает опасность огня. Никто не предпринимает больших предосторожностей от него.

Фарли нетерпеливо думал о человеке, которому так трудно справедливо отомстить, о воре, играющем крошечными баками водорода и метана, тогда как Фарли использовал их кубическими милями. Льюису - маленькие баки и слава, Фарли - кубические мили и забвение.

Во всех этих маленьких баках газ, у каждого свой цвет, все они представлены в атмосферах. Водород в красном цилиндре и метан в полосатом красно-белом, смесь этих двух газов представляет атмосферу внешних планет. Азот в коричневых цилиндрах и двуокись углерода в серебряных - атмосфера Венеры. Желтые цилиндры со сжатым воздухом и зеленые с кислородом хороши для земной химии. Парад радуг, каждый цвет установлен многолетней традицией.

И тут у него появилась мысль. Она не родилась болезненно, но возникла сразу. В один момент она кристаллизовалась в мозгу Фарли, и он понял, что нужно сделать.

Фарли целый месяц ждал восемнадцатого сентября, Космического дня. Это годовщина первого успешного космического полета человека, и в этот вечер никто не работает. Для ученого Космический день - самый значительный из всех праздников, и даже Льюис в этот день празднует.

Фарли вошел в Центральную Лабораторию Органической Химии - если пользоваться официальным названием, - уверенный, что его никто не видел. Лаборатории не банки и не музеи. В них нечего красть, и ночные дежурные относятся к своей работе не очень серьезно.

Фарли осторожно закрыл за собой главную дверь и медленно двинулся по затемненным коридорам к атмосферному кабинету. Его оборудование состояло из фонарика, небольшой бутылочки с черным порошком и тонкой кисточки, которую он купил три недели назад в магазине для художников на противоположном конце города. На нем были перчатки.

Самым трудным оказалось войти в атмосферный кабинет. Его "запретность" мешала больше, чем недозволенность убийства. Однако внутри все оказалось проще.

Прикрывая фонарик руками, Фарли без колебаний отыскал цилиндр. Сердце его оглушительно билось, дышал он порывисто, и руки его дрожали.

Зажав фонарик под рукой, он окунул кисточку в черный порошок. Зерна его прилипли к волоскам, и Фарли направил ее на конец клапана, присоединенного к цилиндру. Прошли бесконечные секунды, прежде чем он дрожащими руками сумел ввести кисточку в клапан.

Фарли осторожно пошевелил кисточкой, снова окунул ее в порошок, снова вставил в отверстие. Он повторял это снова и снова, почти загипнотизированный собственной сосредоточенностью. Наконец кусочком косметической ткани, смоченной слюной, начал протирать внешний край клапана, чувствуя бесконечное облегчение оттого, что работа кончена и скоро он уйдет.

Но тут его рука застыла, и волна нерешительности захватила его. Фонарик со звоном упал на пол.

Дурак! Невероятный, жалкий глупец! Он не "подумал"!

Под гнетом эмоций и тревоги он взял не тот цилиндр!

Он схватил фонарик, выключил его и с замершим сердцем стал прислушиваться.

В наступившей мертвой тишине к нему постепенно вернулось самообладание, и он сообразил, что то, что было сделано раз, может быть сделано и вторично. На то, чтобы справиться в нужным цилиндром, потребуется еще две минуты.

Снова вступили в дело кисточка и черный порошок. По крайней мере он не уронил бутылочку с пылью, черной смертоносной пылью. На этот раз перед ним нужный цилиндр.

Он кончил, снова дрожащими руками обтер клапан. Потом посветил вокруг и увидел бутылку с реактивом - толуол. Подойдет. Снял пластиковую крышку, пролил немного толуола на пол и оставил бутылку открытой.

Как во сне, выбрался из здания, добрался до своего дома, и вот наконец он в безопасности своей комнаты. Насколько он мог судить, никто его не заметил.

Он сунул косметическую ткань, которой протирал клапаны, в пламя дезинтегратора. Она исчезла, распавшись на молекулы. Так же он поступил и с кисточкой.

От бутылочки не удастся избавиться, не переналаживая дезинтегратор, а он считал это небезопасным. Пойдет на работу пешком, как делает часто, и сбросит ее с моста на Гранд-Стрит...

На следующее утро Фарли, мигая, смотрел на свое отражение в зеркале. Посмеет ли он идти на работу? Пустая мысль: он не посмеет "не" пойти на работу. В этот день он не должен делать ничего, что привлекло бы к нему внимание.

В растущем отчаянии он проделал все те незначительные процедуры, которые занимают так много времени каждый день. Утро прекрасное, теплое, он пошел на работу пешком. Потребовалось легкое движение руки, чтобы избавиться от бутылочки. Она всплеснула на поверхности реки, наполнилась водой и утонула.

Позже он сидел за столом, глядя на свой компьютер. Теперь, когда он все это проделал, сработает ли? Льюис может не обратить внимания на запах толуола. Почему бы и нет? Запах неприятный, но не вызывающий отвращения. Химики-органики к таким запахам привыкли.

Затем, если Льюис по-прежнему занят гидрогенерационными процессами, которые Фарли разработал на Титане, он немедленно пустит в дело цилиндр. Так должно быть. Потратив день на праздник, Льюис больше, чем когда-либо, будет стремиться начать работу.

И как только он повернет клапан, вырвется немного газа и превратится в струю пламени. Если содержание толуола в воздухе достаточное, все взорвется...

Фарли так был поглощен своими размышлениями, что глухой гул принял за создание собственного воображения, пока не застучали торопливые шаги.

Фарли поднял голосу и с пересохшим горлом воскликнул:

- Что... что...

- Не знаю, - крикнул бегущий. - Что-то случилось в атмосферном кабинете. Взрыв.

Сорвали огнетушители, загасили пламя и вытащили обгоревшего и почерневшего Льюиса. Жизнь едва теплилась в нем, и он умер прежде, чем врач предсказал неизбежность этого.

На краю группы, с мрачным любопытством наблюдавшей за этой сценой, стоял Эдмунд Фарли. Бледность и испарина на лице не делали его в тот момент отличным от остальных. Он вернулся к своему столу. Теперь можно заболеть. Никто не обратит внимания.

Но он не заболел. День кончился, и к вечеру ему полегчало. Несчастный случай. Химики всегда рискуют, особенно если работают с воспламеняющимися материалами. Никто не усомнится.

И даже если усомнится, что может привести к Эдмунду Фарли? Он должен продолжать жить, как будто ничего не случилось.

Ничего? Боже, теперь все заслуги Титана принадлежат ему. Он станет великим человеком.

Стало совсем легко, и ночь он проспал хорошо.

Джим Горхем слегка похудел за двадцать четыре часа. Его светлые волосы спутались, и только цвет щетины скрывал необходимость побриться.

- Мы все говорили об убийстве, - сказал он.

Сетон Дейвенпорт из Земного Бюро Расследований методично постукивал пальцем по столу, так легко, что ничего не было слышно. Это был плотный человек с жестким лицом и черными волосами, тонким, выдающимся носом, предназначенным для удобства, а не для красоты, и шрамом в форме звезды на одной щеке.

- Серьезно? - спросил он.

- Нет, - ответил Горхем, яростно качая головой. - Я по крайней мере не воспринимал это серьезно. Самые дикие планы: отравленные сэндвичи, разбрызгивание кислоты с вертолета, вы знаете. Но кто-то все-таки отнесся к этому серьезно... Сумасшедший! Почему?

Дейвенпорт ответил:

- Судя по вашим словам, покойный присваивал себе чужие результаты.

- Ну и что? - воскликнул Горхем. - Это плата за то, что он делал. Он объединял всю команду. Был ее мышцами и содержанием. Льюис имел дело с Конгрессом и добывал субсидии. Он получал разрешение проводить работы в космосе и посылать людей на Луну и повсюду. Он получал у космических линий и промышленников миллионы долларов, на которые мы все работали. Он организовал Центральную Лабораторию.

- Вы все это поняли за одну ночь?

- Вовсе нет. Я это всегда знал, но что я мог сделать? Я боялся космических полетов, находил предлоги, чтобы не участвовать в них. Я вакуумщик, который никогда не был даже на Луне. Правда в том, что я боялся. И еще больше боялся, что об этом узнают другие. - Он буквально истекал презрением к себе.

- И теперь вы хотите найти, кого можно наказать, - сказал Дейвенпорт. - Хотите заставить мертвого Льюиса искупить вашу вину перед живым?

- Нет! Психиатрия тут ни при чем. Говорю вам, это убийство. Иначе не может быть. Вы не знали Льюиса. Он был маньяком безопасности. Взрыв не мог произойти рядом с ним. Только специально организованный.

Дейвенпорт пожал плечами.

- Что взорвалось, доктор Горхем?

- Могло быть что угодно. У него были самые различные органические соединения: бензол, эфир, пиридин - все легковоспламеняющиеся.

- Я когда-то изучал химию, доктор Горхем. Насколько я помню, ни одна из этих жидкостей не взрывается при комнатной температуре. Должно быть тепло, искра, пламя.

- Конечно, было пламя.

- Как это могло произойти?

- Не могу себе представить. Там не было ни горелок, ни спичек. Все виды электрического оборудования тщательно изолированы. Даже обычные маленькие приспособления, типа клемм, специально изготовлены из бериллиевой бронзы или других сплавов, не дающих искру. Льюис не курил и уволил бы сразу всякого, кто приблизился бы к этой комнате на сто футов с зажженной сигаретой.

- Чем он занимался в последний момент?

- Трудно сказать. Там все в беспорядке.

- Вероятно, сейчас уже все убрали.

Химик энергично ответил:

- Нет. Я об этом позаботился. Сказал, что будет расследование. Нужно доказать, что происшедшее не следствие неосторожности. Понимаете, чтобы не было дурной славы. Там все не тронуто.

Дейвенпорт кивнул.

- Хорошо. Пойдем посмотрим.

В почерневшей неприбранной комнате Дейвенпорт спросил:

- Какое самое опасное оборудование здесь?

Горхем осмотрелся.

- Баки с сжатым кислородом, - указал он.

Дейвенпорт осмотрел разноцветные цилиндры у стены, закрепленные цепью. Они накренились от взрыва.

Дейвенпорт сказал:

- А как этот?

Он носком ноги толкнул цилиндр, который лежал посреди комнаты. Цилиндр оказался тяжелым и не пошевельнулся.

- Это водород, - ответил Горхем.

- Водород взрывается, верно?

- Да - если его нагреть.

Дейвенпорт сказал:

- Тогда почему вы говорите, что самый опасный сжатый кислород? Кислород ведь не взрывается?

- Нет. И даже не горит. Но поддерживает горение. В нем все горит.

- Вот как?

- Взгляните сюда. - В голосе Горхема появилась живость: теперь это был ученый, объясняющий дилетанту нечто очень простое. - Иногда кто-то может смазать чем-нибудь клапан, чтобы плотнее завернуть его. Или по ошибке нанесет что-нибудь воспламеняющееся. Когда он открывает клапан, кислород выходит, то, что тут нанесено, взрывается, клапан выходит из строя. Весь кислород вырывается из цилиндра, как из турбины; тепло взрыва воспламенит остальные жидкости.

- Баки с кислородом здесь не тронуты?

- Да.

Дейвенпорт пнул водородный цилиндр у своих ног.

- На датчике этого цилиндра ноль. Вероятно, это означает, что клапан во время взрыва был открыт и весь газ вышел.

Горхем кивнул.

- Вероятно.

- Можно ли взорвать водород, скажем, смазав маслом клапан?

- Определенно нет.

Дейвенпорт потер подбородок.

- Может здесь что-нибудь зажечь кислород, кроме искры?

Горхем пожал плечами.

- Вероятно, катализатор. Лучше всего черная платина. Это порошок платины.

Дейвенпорт удивился.

- У вас он есть?

- Конечно. Он дорог, но ничто лучше не катализирует водородные реакции. - Он замолчал и долго смотрел на водородный цилиндр. - Черная платина, - наконец прошептал он. - Интересно...

Дейвенпорт спросил:

- Значит черная платина может заставить водород загореться?

- О, да. Она соединяет водород с кислородом при комнатной температуре. Никакой подогрев не нужен. Взрыв произойдет так, будто вызван высокой температурой.

В голосе Горхема нарастало возбуждение, он опустился на колени перед водородным цилиндром. Провел пальцем по почерневшему концу. Может быть, сажа, но может быть...

Он встал.

- Сэр, должно быть, так это было сделано. Я хочу собрать все крупинки посторонних материалов с этого клапана и провести спектрографический анализ.

- Сколько это займет?

- Дайте мне пятнадцать минут.

Вернулся он через двадцать. Дейвенпорт тем временем тщательно осмотрел сгоревшую лабораторию. Он поднял голову.

- Ну?

Горхем ответил торжествующе:

- Есть. Немного, но есть.

Он держал в руках полоску негатива, на котором видны были короткие параллельные линии, на разном расстоянии друг от друга и разной степени яркости.

- В основном посторонние материалы, но видите эти линии...

Дейвенпорт всмотрелся.

- Очень слабые. Готовы ли вы подтвердить в суде, что это платина?

- Да, - не задумываясь ответил Горхем.

- А другой химик? Если фото покажут химику, нанятому защитой, не заявит ли он, что линии слишком слабы, чтобы быть доказательством?

Горхем молчал.

Дейвенпорт пожал плечами.

Химик вскрикнул:

- Но она здесь!.. Поток газа и взрыв унесли большую часть. Не могло остаться много. Вы ведь это понимаете?

Дейвенпорт задумчиво осмотрелся.

- Понимаю. Я согласен: существует достаточная вероятность, что это убийство. Значит нужно найти более веское доказательство. Как вы думаете, это единственный цилиндр, который готовили к взрыву?

- Не знаю.

- Тогда прежде всего нужно проверить все остальные. И все остальное тоже. Если произошло убийство, убийца мог придумать еще что-то. Нужно все проверить.

- Я начну... - с готовностью начал Горхем.

- Гм... не вы, - сказал Дейвенпорт. - Со мной человек из нашей лаборатории.

На следующее утро Горхем снова оказался в кабинете Дейвенпорта. На этот раз его вызвали.

Дейвенпорт сказал:

- Вы правы, это убийство. На другом цилиндре то же самое.

- Вот видите!

- Кислородный цилиндр. Внутри клапана черная платина. Много.

- Черная платина? В кислородном цилиндре?

Дейвенпорт кивнул.

- Верно. Как вы думаете, зачем она там?

Горхем покачал головой.

- Кислород не загорится. Ни от чего подобного. Даже от черной платины.

- Значит, убийца в напряжении момента спутал цилиндры. Очевидно, понял ошибку, занялся нужным цилиндром, но тем временем оставил свидетельство, что это не несчастный случай, а убийство.

- Да. Теперь остается только найти его.

Дейвенпорт улыбнулся, и шрам на его щеке опасно искривился.

- Только, доктор Горхем? А как это сделать? Он не оставил визитной карточки. В лабораториях множество людей, которые могли захотеть покончить с Льюисом, еще большее количество со специальными химическими знаниями, необходимыми для совершения преступления, и с возможностью совершить его. Можно ли проследить происхождение этой черной платины?

- Нет, - неуверенно ответил Горхем. - Любой из двадцати человек может зайти в особую кладовую без труда. А как насчет алиби?

- На какое время?

- На предыдущую ночь.

Дейвенпорт склонился к своему столу.

- Когда в последний раз перед смертью доктор Льюис использовал водородный цилиндр?

- Не... не знаю. Он работал один. В глубокой тайне. Так он был уверен, что сумеет перехватить чужие открытия.

- Да, я знаю. Мы кое о чем расспросили. Итак, черная платина могла быть нанесена на цилиндр и неделю назад.

Горхем безутешно прошептал:

- Что же нам делать?

Дейвенпорт ответил:

- Как мне кажется, ухватиться можно только за черную платину на кислородном цилиндре. Это иррационально, а в объяснении может содержаться решение. Но я не химик, химик вы, так что ответ где-то внутри вас. Может это быть ошибкой, мог убийца спутать кислород с водородом?

Горхем сразу отрицательно покачал головой.

- Нет. Вы знаете о цветах: в зеленом баке кислород, в красном водород.

- А что если он дальтоник? - спросил Дейвенпорт.

На этот раз Горхем ответил не сразу. Наконец он сказал:

- Нет. Люди, не различающие цвета, не годятся для химии. Слишком важно определение цвета в химической реакции. Если бы у нас был дальтоник, мы давно бы знали об этом: он не мог бы отличить один реактив от другого.

Дейвенпорт кивнул. С отсутствующим видом потрогал шрам на щеке.

- Хорошо. Если кислородный цилиндр готовили не по невежеству и не случайно, может, существует цель? Сознательно?

- Я вас не понимаю.

- Допустим, у убийцы был план, когда он занялся кислородным цилиндром, но затем он свой план изменил. Существуют ли условия, в которых черная платина была бы опасна в присутствии кислорода? Любые условия? Вы ведь химик, доктор Горхем.

На лице химика появилось изумленное выражение. Он покачал головой.

- Нет. Не может быть. Разве что...

- Разве что?

- Ну, это нелепо, но если поместить кислород в контейнер с водородом, черная платина может стать опасной. Естественно, нужен очень большой контейнер, чтобы произошел сильный взрыв.

- Предположим, - сказал Дейвенпорт, - наш убийца хотел заполнить комнату водородом, а потом открыть кислородный цилиндр.

С легкой улыбкой Горхем ответил:

- Но зачем создавать водородную атмосферу, когда... - Улыбка исчезла, место ее заняла бледность. Он воскликнул: - Фарли! Эдмунд Фарли!

- Кто это?

- Фарли только что вернулся после шести месяцев на Титане, - с растущим возбуждением сказал Горхем. - У Титана водородно-метановая атмосфера. Он единственный у нас человек с опытом работы в такой атмосфере, и теперь все приобретает смысл. На Титане струя кислорода соединится с окружающим водородом, если ее нагреть или в присутствии черной платины. А струя водорода нет. Ситуация прямо противоположная той, что на Земле. Это Фарли. Войдя в лабораторию Льюиса, чтобы подготовить взрыв, он по привычке взялся за кислородный цилиндр. А когда вспомнил, что находится на Земле и нужно поступать наоборот, дело было уже сделано.

Дейвенпорт кивнул с угрюмым удовлетворением.

- Я думаю, вы правы. - Он протянул руку к интеркому и сказал невидимому собеседнику на другом конце: - Найдите доктора Эдмунда Фарли из Центральной Лаборатории.


Буква закона

A Loint of Paw (1957)
Перевод:  А. Мельников

Ни у кого не возникало сомнения в том, что Монти Стайв с помощью хитроумного обмана действительно прикарманил более ста тысяч долларов. Никто не сомневался также, что в один прекрасный день его задержат, несмотря на то что срок давности уже истек.

Процесс «Штат Нью-Йорк против Монтгомери Харлоу Стайна» наделал шума и стал прямо-таки эпохальным ввиду способа, с помощью которого Стайн избежал ареста до истечения срока давности. Ведь решение судьи распространило действие закона о сроках давности на четвертое измерение.

Дело, видите ли, в том, что после совершения мошенничества, в результате которого Стайн положил в карман сто с лишним тысяч, он преспокойно вошел в машину времени, которой владел незаконно, и перевел рычаги управления на семь лет и один день вперед.

Адвокат Стайна рассуждал так: исчезновение во времени принципиально не отличается от исчезновения в пространстве. Коль скоро представители закона не сумели обнаружить Стайна на протяжении семи лет, значит, им не повезло.

Окружной прокурор в свою очередь указал, что закон о сроке давности при всем желании не может быть применен к данному преступлению. Это была гуманная мера, направленная на то, чтобы избавить обвиняемого от неопределенно долгого периода боязни быть арестованным. Испытываемый в течение определенного времени страх быть задержанным сам по себе считается достаточным, так сказать, наказанием. Однако, настаивал окружной прокурор, Стайн вовсе не пережил какого-либо периода страха.

Адвокат Стайна стоял на своем. В законе не были определены размеры наказания в виде страха и страданий преступника. Закон просто устанавливал срок давности.

Окружной прокурор сказал, что Стайн фактически не жил в течение срока давности.

Защита утверждала, что по сравнению с моментом совершения преступления Стайн состарился на семь лет и потому реально жил в течение срока давности.

Окружной прокурор опротестовал это заявление, так что защите пришлось представить свидетельство о рождении Стайна. Он родился в две тысячи девятьсот семьдесят третьем году. В момент совершения преступления, а именно: в три тысячи четвертом году, ему был тридцать один год. Сейчас, в три тысячи одиннадцатом году, Стайну было тридцать восемь лет.

Окружной прокурор просто вышел из себя и завопил, что с точки зрения физиологии Стайну не тридцать восемь лет, а тридцать один год.

Защита ледяным тоном указала на то, что, когда индивидуум считается умственно дееспособным, закон признает единственный хронологический возраст, который может быть установлен лишь путем вычитания даты рождения из нынешней даты.

Окружной прокурор, теряя терпение, заявил, что если Стайн выйдет из этого процесса безнаказанным, то половина законов в различных кодексах потеряет свою силу.

В таком случае измените законы, посоветовала защита, чтобы они учитывали возможность перемещения во времени, но пока законы не изменены, пусть применяются в том виде, в каком существуют.

Судье Невиллу Престону понадобилась целая неделя, чтобы разобраться в этом деле, а затем он объявил о своем решении. Это был поворотный пункт в истории юриспруденции, поэтому немного жаль, что некоторые подозревают, будто на ход рассуждении судьи Престона повлияло то обстоятельство, что у него было непреодолимое желание сформулировать свое решение именно так, как он это сделал.

Ибо решение в полном виде звучало так: «Стайн затаился, во времени укрылся — и это его спасло».


Я в марсопорте без Хильды

I’m in Marsport Without Hilda (1957)
Перевод: С. Барсов

Это рассказ в стиле Джеймса Бонда, написанный до того, как я услышал о Джеймсе Бонде.

Те, кто читал мои произведения, знают, что я никогда не пользуюсь греховными мотивами в своих рассказах. Можете судить по остальным рассказам в этой книге.

Но один издатель – не буду называть его имени – однажды сказал мне, что подозревает, что я не включаю в свои рассказы любовные сцены, потому что не способен их написать. Естественно, я отверг это предположение со всем презрением, какого оно заслуживало, и сказал в сердцах, что только моя прирожденная чистота и высокая нравственность удерживают меня от этого.

Так как на его лице отразилось явное недоверие, я сказал:

– Я вам покажу. Напишу научно-фантастический любовный рассказ, но не для публикации.

Но оказалось, что это тоже рассказ-загадка, и мне он так понравился, что я решил его опубликовать.

Он показывает, на что я способен, если захочу. Просто дело в том, что обычно я не хочу этого.


Все началось как сон. Я ничего не организовывал, ни к чему не притрагивался. Просто смотрел, как все делается само собой. Может, уже тогда мне следовало ощутить приближение катастрофы.

Началось все с моего обычного месячного перерыва между заданиями. Месяц на задании и месяц отдыха – таково обыкновение Галактической Службы. Я добрался до Марспорта, где нужно было три дня ждать короткого рейса на Землю.

Обычно Хильда – Боже благослови ее, лучшей жены не было никогда, – ждала бы меня здесь, и мы спокойно и прекрасно провели бы время. Правда, Марспорт – дьявольская дыра и не подходит для прекрасного проведения времени. Но как это объяснить Хильде?

Но на этот раз моя теща – Боже благослови ее, для разнообразия – заболела за два дня до того, как я достиг Марспорта, и в ночь перед посадкой я получил космограмму от Хильды. Она сообщала, что останется на Земле с матерью и на этот раз не встретит меня.

Я ответил выражениями любви и сожаления, а также искренним выражением тревоги по поводу ее матери, потом посадка, и вот я здесь.

Я в Марспорте без Хильды!

Пока все еще ничего, понимаете? Пока только рама от картины, кости женщины. Надо нанести цвета и линии на холст, нарастить кожу и плоть на кости.

Поэтому я позвонил Флоре – (Флора – редкий эпизод из прошлого) и с этой целью использовал видеобудку. Черт возьми все расходы, вперед на полной скорости!

Я считал, что десять к одному ее на месте не окажется, она занята, ее видеофон отключен, она умерла, наконец.

Но она оказалась на месте, видеофон не отключен, и она совсем не выглядела мертвой.

Выглядела она лучше, чем когда бы то ни было. Возраст не может изменить ее бесконечного разнообразия. И одежда, которая на ней была, вернее, которой на ней почти не было, помогала этому.

Рада ли она мне? Она воскликнула:

– Макс! Сколько лет прошло!

– Знаю, Флора. Свободна ли ты? Потому что угадай. Я в Марспорте без Хильды.

Она снова воскликнула:

– Замечательно! Так иди ко мне!

Я вытаращил глаза. Это уж слишком.

– Ты хочешь сказать, что ты свободна?

Вы должны понять, что Флора не бывает свободна без предварительной договоренности. Такая уж она красотка.

Она ответила:

– Ну, у меня есть одно не очень важное свидание, Макс, но я об этом позабочусь. Приходи немедленно.

– Иду, – счастливо ответил я.

Флора – такая девушка… Вот что я вам скажу. В ее квартире марсианское тяготение, 0,4 земного. Машины, избавляющие от марсианской псевдогравитации, дорого стоят, конечно, но говорю вам, дело того заслуживает, а платить ей никогда не было трудно. Если вы когда-нибудь держали в объятиях девушку при тяготении в 0,4 земного, вам объяснения не нужны. А если не держали, мне вас жаль. Тут никакие объяснения не помогут.

А еще говорят о ходьбе по облакам…

И имейте в виду, девушка должна знать, как управляться в низкой гравитации. Флора знала. О себе я не говорю, понимаете, но Флора не стала просто бы так приглашать меня к себе, срывая другие свидания. Даже если бы была свободна. Но она никогда не бывает свободна.

Я кончил разговор. Только перспектива увидеть ее во плоти – и в какой плоти! – заставила меня стереть изображение с экрана так быстро. И вышел из будки.

И именно в этот момент, в это самое мгновение первый порыв катастрофы долетел до меня.

Первым порывом оказалась лысина отвратительного Рога Кринтона из Марсианского отделения, лысина эта возвышалась над бледно-голубыми глазами, бледно-желтым лицом и светло-каштановыми усами. Тот самый Рог Кринтон, со славянской линией предков, о котором все, кто занят полевой работой, думают, что его второе имя Сукин Сын.

Я не встал на четвереньки и не начал биться лбом о пол, потому что отпуск мой начался в ту минуту, как я сошел с корабля.

Со своей обычной вежливостью я сказал:

– Какого дьявола тебе нужно? Я спешу. У меня свидание.

Он ответил:

– У тебя свидание со мной. Есть небольшая работенка.

Я вслух рассмеялся и со всеми анатомическими подробностями указал, куда он может отправиться со своей работенкой. И даже предложил помочь деревянным молотом. Я сказал:

– Я в отпуске, приятель.

Он ответил:

– Тревога первой степени, приятель.

Что означает: никаких отпусков и все прочее. Я не верил своим ушам.

– Вздор, Рог. Имей сердце. У меня у самого тревога первой степени.

– Ничего подобного.

– Рог, – взмолился я, – неужели больше никого нет? Кого угодно?

– Ты единственный агент класса А на Марсе.

– Пошли на Землю. В штаб-квартире агенты валяются грудами.

– Нужно закончить до одиннадцати утра. А в чем дело? У тебя нет трех часов?

Я почесал в голове. Этот парень просто незнает. Я сказал:

– Мне нужно позвонить.

Подошел к будке, посмотрел на него и сказал:

– Разговор личный.

Флора снова засверкала на экране, как мираж на астероиде. Она спросила:

– Что-нибудь случилось, Макс? Не говори, что что-то случилось. Я отменила все свои встречи.

Я сказал:

– Флора, деточка, я буду. Обязательно буду. Но тут подвернулась одна вещь.

Она обиженным тоном задала естественный вопрос, и я ответил:

– Нет. Не другая девушка. Когда ты в городе, никаких других девушек быть не может. Особи женского пола, возможно. Но не девушки. Детка! Милая! Это дело. Подожди немного. Я быстро.

Она сказала: «Ну, ладно», но сказала таким тоном, будто не все ладно, и у меня появилось дурное предчувствие.

Я вышел из будки и сказал:

– Ну, хорошо, Рог Сукин Сын, что за месиво ты для меня приготовил?

Мы пошли в бар космопорта и взяли изолированную кабину. Он сказал:

– «Антаресский гигант» прибывает с Сириуса через полчаса, в восемь по местному времени.

– Прекрасно.

– Среди прочих пассажиров сойдут трое и будут ждать «Пожирателя пространства». Он приходит с Земли в одиннадцать и сразу вслед за этим отправляется к Капелле. Трое взойдут на борт «Пожирателя пространства» и окажутся вне нашей юрисдикции.

– Ну и что?

– Между восемью и одиннадцатью они будут находиться в особой комнате ожидания, и ты будешь с ними. У меня есть их объемные изображения, ты их узнаешь и будешь знать, кто есть кто. Между восемью и одиннадцатью ты должен решить, кто из них проносит контрабанду.

– Что за контрабанда?

– Худшая из возможных. Видоизмененный спейсолин.

– Видоизмененный спейсолин?

Он меня поразил. Я знал, что такое спейсолин. Если вам приходилось совершать космические перелеты, вы тоже знаете. А если вы никогда не покидали Землю, скажу, что абсолютно все нуждаются в нем в первом полете, почти все – в первых десяти полетах и очень многие – вообще в каждом полете. Без него – головокружение, связанное с невесомостью, кошмары, постоянные психозы. А с ним – ничего, вы просто ничего не замечаете. И он не вызывает привыкания, у него нет никаких побочных эффектов. Спейсолин идеален, необходим, незаменим. Если сомневаетесь, примите спейсолин.

Рог сказал:

– Совершенно верно, видоизмененный спейсолин. Его можно химически изменить, реакция простая, может быть проведена в любом подвале, и он превращается в наркотик сильнейшего действия. Вызывает привыкание после первого же приема. Наравне с самыми опасными алкалоидами.

– И мы только что это узнали?

– Нет. Служба давно это знает, и мы удерживали эти сведения от распространения, И нам всякий раз удавалось. Но на этот раз дело зашло слишком далеко.

– Каким образом?

– Один из этих троих, которые делают здесь пересадку, несет видоизмененный спейсолин на себе. Химики в системе Капеллы за пределами Федерации, они проанализируют его и найдут способ синтеза. И нам либо придется бороться с самой большой угрозой наркотиков, либо запретить сам источник.

– Ты имеешь в виду спейсолин?

– Да. А запрет спейсолина – это запрет на космические полеты.

Я решил перейти к делу.

– И у кого же из троих этот наркотик?

Рог противно улыбнулся.

– Если бы мы знали, зачем нам тогда ты? Тебе придется это узнать самому.

– Ты хочешь, чтобы я занимался грязной работой? Обыскивал их?

– Только дотронься до одного из них, и тебе срежут волосы по самую гортань. Каждый из троих большой человек на своей планете. Это Эдвард Харпонастер, Иоаким Липски и Андиамо Ферруччи. Ну?

Он прав. Обо всех троих я слышал. Вероятно, вы тоже. Влиятельные, очень влиятельные люди, и ни одного нельзя тронуть без веских доказательств. Я сказал:

– Неужели кто-нибудь из них свяжется с таким грязным делом…

– Дело идет о триллионах, – ответил Рог, – а это значит, что любой из троих может. И один из них уже связался, потому что Джек Хок успел узнать это, прежде чем его убили…

– Джек Хок убит?

– Да, и один из этих троих организовал убийство. Тебе предстоит узнать, который именно. Покажи нам пальцем до одиннадцати, и тебя ждет повышение, увеличение платы, достойная дань памяти бедного Джека Хока и спасение Галактики. Но если укажешь не на того – осложнение межгалактической ситуации, а ты окажешься в черных списках отсюда до Антареса.

Я спросил:

– А если я ни на кого не укажу?

– Все равно что укажешь не на того, во всем, что касается Службы.

– Я должен назвать одного, причем назвать правильно, или мне вручат собственную голову, так?

– Нарезанную ломтиками. Ты начинаешь меня понимать, Макс.

Всю жизнь Рог Кринтон казался мне противным, но никогда настолько противным. Единственное мое утешение заключалось в том, что он тоже женат и жена его весь год живет в Марспорте. И он этого заслуживает! Может, я жесток к нему, но заслуживает!

Как только Рог отошел, я позвонил Флоре.

Она сказала:

– Да?

Магнитные швы на ее платье разошлись, насколько нужно, а голос звучал так же очаровательно, как она выглядела.

Я ответил:

– Детка, милая, я не могу говорить об этом, но мне придется это сделать. Разделаюсь как можно быстрее, даже если для этого мне придется проплыть по Большому каналу до самой полярной шапки в одном нижнем белье, понимаешь? Даже если придется сорвать Фобос с неба. Даже если нужно будет разрубить себя на кусочки и каждый кусочек отправить тебе почтой.

– Ну, если бы я знала, что придется ждать…

Я моргнул. Ну, она не тот тип, что отзывается на поэзию. Она действует. Но если меня ждет плавание на волнах низкого тяготения в море жасминового аромата с Флорой, я думаю, поэзия тут не обязательна.

Я настойчиво сказал:

– Подожди, Флора. Я быстро.

Я был раздражен, но пока еще не беспокоился. Не успел Рог отойти, как я уже сообразил, как отличить виновного от остальных.

Это очень легко. Следовало бы позвать Рога обратно и сказать ему, но нет закона против того, чтобы самому получать яйца в пиво и кислород в воздух. У меня это займет пять минут, и я отправлюсь к Флоре. Ну, чуть задержусь, зато с повышением по службе, с увеличенным жалованьем и слюнявыми поцелуями от Службы в каждую щеку.

Видите ли, дело вот в чем. Крупные промышленники путешествуют в космосе не часто, обычно используют трансвидео. Отправляясь на какие-нибудь сверхвысокие межзвездные конференции, как, вероятно, эти трое, они принимают спейсолин. Во-первых, у них нет достаточного опыта космических полетов, чтобы обойтись без него. А во-вторых, спейсолин очень дорог, а промышленники предпочитают пользоваться дорогими средствами. Я знаю их психологию.

Так что двое будут под действием спейсолина. А вот тот, что с контрабандой, не рискнет – даже рискуя космической болезнью. Под влиянием спейсолина он все выболтает. Он должен сохранить контроль над собой.

Все очень просто.

«Антаресский гигант» пришел вовремя. Первым ввели Липски. У него толстые красные губы, круглые щеки и начинающие седеть волосы. Он взглянул на меня и сел. Ничего. Он под воздействием спейсолина.

Я сказал:

– Добрый вечер, сэр.

Он сонным голосом ответил:

– Сер-пантиновая Панама согреет сердце на чашку кофе.

Так действует спейсолин. Мозг этого человека отпущен на свободу. Последний слог вызывает свободные ассоциации.

Следующим вошел Андиамо Ферруччи. Черные усы, длинные и навощенные, смуглая кожа, лицо в оспинах. Он сел.

Я спросил:

– Хорошо добрались?

Он ответил:

– Лис легче фантастических штук жук и стаи птиц.

Липски подхватил:

– Птиц львиц книг за миг для всех.

Я улыбнулся. Остается Харпонастер. Я сжал в одной руке игольчатый пистолет, в другой – магнитные наручники.

И тут вошел Харпонастер. Худой, с обтянутой кожей, и хоть и почти лысый, но значительно моложе, чем выглядит на своем трехмерном снимке. И накачан спейсолином по жабры.

Я сказал:

– Черт возьми

Харпонастер:

– Ми, соль, фа, а вы сказали, в последние дали.

Ферруччи:

– Дали сняли спорная территория шла домой дорогой.

Липски:

– Дорогой, под дугой, горд, лорд.

Я переводил взгляд с одного на другого, а они все более короткими периодами продолжали нести чепуху, пока не смолкли.

Мне было, конечно, ясно: один из них играет. Он все продумал заранее и понял, что если не примет спейсолин, то окажется под подозрением. Может, он подкупил врача, вводившего раствор, или избежал этого каким-то другим способом.

Один из них играет. Это не так трудно. В субэфире регулярно идут комедии о спейсолине. Поразительно, как свободно при этом можно обращаться с кодексом морали. Вы и сами их слышали.

Я смотрел на них и услышал, как внутренний голос спрашивает:

– Ну, и как же ты укажешь пальцем на виновного?

Уже восемь тридцать, и на карте моя работа, моя репутация и моя голова, которая как-то неуверенно сидит на шее. Я отложил все это на потом и подумал о Флоре. Она не будет ждать меня вечно. Кстати, очень вероятно, что и полчаса не станет ждать.

Интересно. Можно ли соблюдать свободные ассоциации, если я заведу их на опасную территорию?

Я сказал:

– Ковер здесь как травка.

Липски:

– Травка из-под земли, ли-ли-ли.

Ферруччи:

– Ли ветер, ли снег неправедный, в Канзасе по колено.

Харпонастер:

– Но… солнце спасти навсегда борода.

Липски:

– До… статочно.

Ферруччи:

– Точно.

Харпонастер:

– Но.

Несколько выдохов, и они иссякли.

Я попробовал снова, не забывая об осторожности. Они запомнят все, что я скажу, и слова мои должны быть совершенно невинными. Я сказал:

– Прекрасная космическая линия.

Ферруччи:

– Линия тигров и слонов полная холмов…

Я прервал его, глядя на Харпонастера:

– Прекрасная космическая линия.

– Линия в постель петель не стоит в этот день как тень…

Я снова прервал, глядя на Липски:

– Прекрасная космическая линия.

– Линия, калиния, то же что всегда, да.

Кто-то подхватил:

– Да, больность записало.

– Сало и обед.

– Бедный человек.

– Век.

Я попробовал еще несколько раз и ничего не получил. Обманщик, должно быть, немало практиковался или же у него прирожденный талант к свободным ассоциациям. Он не напрягал мозг, позволил словам выходить свободно. И он прекрасно знал, что мне нужно. Если «травка» меня не выдала, то трижды повторенные «космические линии» выдали точно. Так что он знает.

И издевается надо мной. Все три произнесли нечто, что можно истолковать как внутреннее чувство вины: «травка из-под земли», «неправедный снег», «солнце спасти навсегда» и тому подобное. Двое говорили это случайно, сами не зная почему. Третий забавлялся.

Как же мне найти этого третьего? Меня охватил приступ ненависти к нему, пальцы задрожали. Ублюдок собирается разрушить Галактику. Хуже того, он не дает мне добраться до Флоры.

Я мог начать обыскивать их. Те двое, что под действием спейсолина, не станут меня останавливать. Сейчас они ничего не испытывают: ни страха, ни ненависти, ни беспокойства, ни страсти, ни желания защититься. И если хоть один сделает малейшую попытку сопротивления, я буду знать своего человека.

Но невинные все будут помнить.

Я вздохнул. Конечно, преступника я обнаружу, но потом буду так близок к вырезанию печени, как никто из людей. Всю службу перетрясут, вонь поднимется на всю Галактику, и в поднявшейся суматохе тайна спейсолина все равно ускользнет.

Конечно, преступник может оказаться и первым. Один шанс из трех. У меня всего один, и только у Господа все три.

Черт возьми, что-то заставило их опять, а спейсолин заразителен…

Я отчаянно посмотрел на часы: девять пятнадцать.

Куда к дьяволу уходит время?

О, Боже; о, дьявол; о, Флора!

Выбора у меня нет. Я вышел, чтобы еще раз позвонить Флоре. Быстро позвонить, понимаете, чтобы напомнить о себе, если она уже не забыла.

Я говорил себе: она не ответит.

И старался подготовиться к этому. Есть и другие девушки, есть и другие…

Дьявольщина, нет никаких других девушек!

Если бы Хильда ждала меня в космопорту, я бы не вспомнил о Флоре, и все это было бы не важно. Но я в Марспорте без Хильды, и у меня свидание с Флорой, с Флорой и ее телом, это значило: полные руки всего, что может быть мягким, ароматным и крепким; с Флорой и ее комнатами с низким тяготением, где будто плывешь в океане приправленной шампанским меренги…

Сигнал все продолжался и продолжался, и я не смел повесить трубку.

Ответ! Ответ!

Она ответила. Сказала:

– Это ты?

– Конечно, сердечко, кто же еще?

– А множество. Из тех, что приходят.

– Всего лишь небольшое дело, милая.

– Какое дело? Пластон кому?

Я подумал, чему обязан этим упоминанием о пластоне.

Потом вспомнил. Когда-то я сказал ей, что торгую пластоном. В тот раз я привез ей в подарок пластоновую ночную сорочку. Воспоминания о ней вызвали у меня боль в таком месте, где мне не хотелось бы ощущать боль.

Я сказал:

– Послушай. Дай мне еще полчаса…

Глаза ее стали влажными.

– Я сижу тут одна…

– Я быстро. – Чтобы показать вам, в каком я был отчаянии, скажу, что раздумывал над путями, которые могли привести только к драгоценностям, хотя и ценой бреши в бюджете. А для проницательного взгляда Хильды это будет все равно что туманность Конская Голова на фоне Млечного Пути.

Она сказала:

– У меня было назначено свидание, и я его отменила.

Я возразил.

– Ты ведь сказала, что это «не очень важное свидание».

Она закричала:

– Неоченьважноесвидание! – Но именно так она сказала. Впрочем, если ты прав, в споре с женщиной это еще хуже. Разве я не знаю это? – Он мне обещал имение на Земле…

Она все продолжала говорить об этом имении на Земле. В Марспорте нет девушки, которая не ждала бы имения на Земле, а количество получивших такие имения можно пересчитать по шестым пальцам на руках. Но надежда вечно жива в груди человека, а у Флора для нее там много места.

Я пытался остановить ее. Бросал ей «сладких» и «деток», пока можно было подумать, что все пчелы на Земле забеременеют.

Никакого толку.

Наконец она сказала:

– И вот я сижу одна, и никого рядом, и как ты думаешь, что будет с моей репутацией?

Что ж, она права. Я чувствовал себя последним подонком в Галактике. Если станет известно, что она простаивает, начнут говорить, что она утратила хватку. А такие разговоры могут прикончить девушку.

Я вернулся в комнату ожидания. Стюард, стоявший у дверей, приветствовал меня.

Я посмотрел на троих промышленников и подумал, в каком порядке стал бы душить их до смерти, если бы получил соответствующий приказ. Первым, наверно, Харпонастера. У него тощая жилистая шея, ее легко охватить руками, а большие пальцы удобно лягут на кадык.

Это меня подбодрило, и я по привычке воскликнул:

– Здорово!

Это тут же привело их в действие. Ферруччи сказал:

– Здоровоносы пролили воду в снег.

Харпонастер, с тощей шеей, добавил:

– Неги и негры не станут опарировать котов.

Липски сказал:

– Котов, мотов, стукотов, готов.

– Готов пьяница пока.

– По как пройти в Чикаго?

– Го-ворите.

– Варите.

– Те.

Молчание.

Они смотрели на меня. Я смотрел на них. Они лишены эмоций, вернее, двое из них лишены, и ни о чем не думают. А время проходит.

Я смотрел на них и думал о Флоре. Мне пришло в голову, что я не могу потерять то, что уже потерял. Можно поговорить о ней.

Я сказал:

– Джентльмены, в этом городе есть девушка, имя которой я не стану упоминать, не желая ее скомпрометировать. Позвольте мне описать ее вам, джентльмены.

И я начал. Последние два часа настолько взвели меня, что в моем описании Флоры звучала поэзия, скрывающаяся в неведомом источнике мужской силы в глубинах моего подсознания.

Они сидели застыв, как будто слушали и даже почти не прерывали. В людях под влиянием спейсолина просыпается вежливость. Они молчат, пока говорит кто-то другой. Поэтому и говорят по очереди.

Конечно, временами я замолкал: слишком уж возбуждающая тема, и тогда кто-нибудь из них получал возможность вставить два-три слова, прежде сем я мог собраться с силами и продолжить.

– Пикник с шампанским и боли в ящике столетий.

– Круглые, как тысяча берегов.

– Высокий и перечный леопард.

Я заставлял их смолкнуть и продолжал.

– У этой молодой леди, джентльмены, – сказал я, – в квартире установка пониженного тяготения. Вы можете спросить, зачем это? Я расскажу вам, потому что если у вас не было случая провести вечер с лучшей девушкой Марспорта, вы и представить себе не можете…

Но я старался дать им такую возможность. Я говорил так, что они оказались там. Все это они запомнят, но я сомневался, что впоследствии кто-нибудь из них будет возражать. Наоборот, вероятно, спросят у меня номер телефона.

Я продолжал – с любовью, с тщательным описанием подробностей, с печалью в голосе, и тут громкоговоритель объявил о прибытии «Пожирателя пространства».

И все. Я громко сказал:

– Вставайте, джентльмены.

Они одновременно встали, посмотрели на дверь, двинулись к ней, и когда Ферруччи проходил мимо меня, я похлопал его по плечу и сказал:

– Не ты, гнусный мошенник, – и мой магнитный наручник сомкнулся вокруг его запястья, прежде чем он сумел перевести дыхание.

Ферруччи сопротивлялся, как демон. Он не был под влиянием спейсолина. Измененный спейсолин нашли в маленьких телесного цвета ампулах, прикрепленных с внутренней стороны к его бедрам, даже волосы поверх начесаны. Ничего не видно, можно только найти наощупь, да и то с помощью ножа.

Потом Рог Кринтон, улыбаясь и обезумев от облегчения, крепко ухватил меня за лацкан.

– Как ты это сделал? Что его выдало?

Я сказал, стараясь высвободиться:

– Один из них симулировал воздействие спейсолина. Я был в этом уверен. И я рассказал им… – тут я проявил осторожность. Подробности – не дело этого типа… – рассказал неприличные анекдоты, и двое из них никак не реагировали, значит, они под спейсолином. Но Ферруччи начал дышать быстрее, на лбу его появилась испарина. Я исполнял очень драматично, и он реагировал на это, значит он не под спейсолином. И когда все встали и направились к кораблю, я уже знал нашего человека и остановил его. А теперь не отпустишь ли меня?

Он выпустил меня, и я чуть не упал.

Я уже собирался уйти. Ноги мои без приказа рыли землю, но я повернулся.

– Эй, Рог, – сказал я, – можешь выписать мне чек на тысячу кредитов, так чтобы это не отразилось в записях – тех, что идут в Службу?

И только тут я понял, что он спятил от облегчения и благодарности, потому что он ответил:

– Конечно, Макс, конечно. Если хочешь, десять тысяч кредитов.

– Хочу, – сказал я. – Хочу. Хочу.

Он заполнил официальный чек Службы на десять тысяч кредитов – а это все равно что наличные в доброй половине Галактики. Он улыбался, отдавая мне чек, и можете представить себе, как я улыбался, получая его.

Как он собирался отчитываться, его дело. А для меня важно, что не нужно будет отчитываться перед Хильдой.

В последний раз я звоню из будки Флоре. Я не смел ждать, пока приду к ней. Дополнительные полчаса могут дать ей время уйти к кому-нибудь другому, если она еще не ушла.

Ответь. Ответь. От…

Она ответила, но одета была для выхода. Собирается уходить, и минуты через две я бы ее уже не застал.

– Я ухожу, – объявила она. – Некоторые мужчины умеют соблюдать приличия. И я не желаю больше тебя слышать. Не желаю тебя видеть. Вы мне сделаете большое одолжение, мистер Каквастам, если забудете номер моего телефона и никогда не будете осквернять…

Я ничего не сказал. Просто стоял, сдерживая дыхание, и держал чек так, чтобы она могла его увидеть. Просто держал.

При слове «осквернять» она разглядела. Не очень образованная девушка, но «десять тысяч кредитов» читает быстрее, чем любой выпускник колледжа во всей Солнечной системе.

Она сказала:

– Макс! Это мне?

– Все тебе, детка, – ответил я. – Я тебе говорил, что у меня небольшое дело. Я хотел тебя удивить.

– О, Макс, какой ты милый! Я на самом деле не сержусь. Я просто шутила. Приходи ко мне. – Она сбросила пальто, а Флора делает это очень выразительно.

– А как же твое свидание?

– Я ведь сказала, что шутила, – ответила она. Опустив пальто на пол, она взялась за брошь, которая, казалось, удерживает все ее остальную одежду.

– Иду, – слабым голосом сказал я.

– И со всеми этими кредитами, – напомнила она.

Я отсоединился, вышел из будки и наконец освободился, по-настоящему освободился.

И услышал сзади свое имя.

– Макс! Макс! – Кто-то бежал ко мне. – Рог Кринтон сказал, что я найду тебя здесь. Маме лучше, и я получила специальный доступ на «Пожирателя пространства», и что это за десять тысяч кредитов?

Я не стал поворачиваться. Сказал:

– Здравствуй, Хильда.

Стоял, как камень.

Потом повернулся и сделал самое трудное дело в своей проклятой, никчемной, космической жизни.

Улыбнулся.


В плену у Весты

(Затерянные у Весты)

Marooned off Vesta (1939)
Перевод: И. Почиталин

– Может быть, ты перестанешь ходить взад и вперед? - донесся с дивана голос Уоррена Мура. - Вряд ли нам это поможет; подумай-ка лучше о том, как нам дьявольски повезло - никакой утечки воздуха, верно?

Марк Брэндон стремительно повернулся к нему и скрипнул зубами.

– Я рад, что ты доволен нашим положением, - ядовито заметил он. Конечно, ты и не подозреваешь, что запаса воздуха хватит всего на трое суток. - С этими словами он возобновил бесконечное хождение по каюте, с вызывающим видом поглядывая на Мура.

Мур зевнул, потянулся и, расположившись на диване поудобнее, ответил:

– Напрасная трата энергии только сократит этот срок. Почему бы тебе не последовать примеру Майка? Его спокойствию можно позавидовать.

"Майк" - Майкл Ши - еще недавно был членом экипажа "Серебряной королевы". Его короткое плотное тело покоилось в единственном на всю каюту кресле, а ноги лежали на единственном столе. При упоминании его имени он поднял голову, и губы у него растянулись в кривой усмешке.

– Ничего не поделаешь, такое случается, - заметил он. - Полеты в поясе астероидов - рискованное занятие. Нам не стоило делать этот прыжок. Потратили бы больше времени, зато были бы в безопасности. Так нет же, капитану не захотелось нарушать расписание; он решил лететь напрямик, Майк с отвращением сплюнул на пол, - и вот результат.

– А что такое "прыжок"? - спросил Брэндон.

– Очевидно, наш друг Майк хочет этим сказать, что нам следовало проложить курс за пределами астероидного пояса вне плоскости эклиптики, ответил Мур. - Верно, Майк?

После некоторого колебания Майк осторожно ответил:

– Да, пожалуй.

Мур вежливо улыбнулся и продолжал:

– Я не стал бы обвинять во всем случившемся капитана Крейна. Защитное поле вышло из строя за пять минут до того, как в нас врезался этот кусок гранита. Так что капитан не виноват, хотя, конечно, ему следовало бы избегать астероидного пояса и не полагаться на антиметеорную защиту. - Он задумчиво покачал головой. - "Серебряная королева" буквально рассыпалась на куски. Нам просто сказочно повезло, что эта часть корабля осталась невредимой и, больше того, сохранила герметичность.

– У тебя странное представление о везении, Уоррен, - заметил Брэндон. - Сколько я тебя помню, ты всегда этим отличался. Мы находимся на обломке - это всего одна десятая корабля, три уцелевшие каюты с запасом воздуха на трое суток и перспективой верной смерти по истечении этого срока, и у тебя хватает наглости говорить о том, что нам повезло!

– По сравнению с теми, кто погиб в момент столкновения с астероидом, нам действительно повезло, - последовал ответ Мура.

– Ты так считаешь? Тогда позволь напомнить тебе, что мгновенная смерть совсем не так уж плоха по, сравнению с тем, что предстоит нам. Смерть от удушья - чертовски неприятный способ проститься с жизнью. Может быть, нам удастся найти выход, - с надеждой в голосе заметил Мур.

– Почему ты отказываешься смотреть правде в глаза? - лицо Брэндона покраснело, и голос задрожал. - Нам конец! Конец!

Майк с сомнением перевел взгляд с одного на другого, затем кашлянул, чтобы привлечь внимание.

– Ну что ж, джентльмены, поскольку наше дело - труба, я вижу, что нет смысла что-то утаивать. - Он вытащил из кармана плоскую бутылку с зеленоватой жидкостью. - Превосходная джабра, ребята. Я готов со всеми вами поделиться.

Впервые за день на лице Брэндона отразился интерес.

– Марсианская джабра! Что же ты раньше об этом не сказал?

Но только он потянулся за бутылкой, как его кисть стиснула твердая рука. Он повернул голову и встретился взглядом со спокойными синими глазами Уоррена Мура.

– Не валяй дурака, - сказал Мур, - этого не хватит, чтобы все три дня беспробудно пьянствовать. Ты что, хочешь сейчас накачаться, а потом встретить смерть трезвым как стеклышко? Оставим эту бутылочку на последние шесть часов, когда воздух станет тяжелым и будет трудно дышать - вот тогда мы ее прикончим и даже не почувствуем, как наступит конец, - нам будет все равно. Брэндон неохотно убрал руку.

– Черт побери, Майк, у тебя в жилах не кровь, а лед. Как тебе удается держаться молодцом в такое время? - Он махнул рукой Майку, и бутылка исчезла у того в кармане. Брэндон подошел к иллюминатору и уставился в пространство.

Мур приблизился к нему и по-дружески положил руку на плечо юноши. Не надо так переживать, приятель, - сказал он. - Эдак тебя ненадолго хватит. Если ты не возьмешь себя в руки, то через сутки свихнешься.

Ответа не последовало. Брэндон не сводил глаз с шара, заполнившего почти весь иллюминатор. Мур продолжил:

– И лицезрение Весты ничем не поможет тебе. Майк Ши встал и тоже тяжело двинулся к иллюминатору.

– Если бы нам только удалось спуститься, мы были бы в безопасности. Там живут люди. Сколько нам осталось до Весты?

– Если прикинуть на глазок, не больше чем триста-четыреста миль, ответил Мур. - Не забудь, что диаметр самой Весты всего двести миль.

– Спасение - в трех сотнях миль, - пробормотал Брэндон. - А мог бы быть весь миллион. Если бы только нам удалось заставить этот паршивый обломок изменить орбиту... Понимаете, как-нибудь оттолкнуться, чтобы упасть на Весту. Ведь нам не угрожает опасность разбиться, потому что силы тяжести у этого карлика не хватит даже на то, чтобы раздавить крем на пирожном.

– И все же этого достаточно, чтобы удержать нас на орбите, - заметил Брэндон. - Должно быть, Веста захватила нас в свое гравитационное поле, пока мы лежали без сознания после катастрофы. Жаль, что мы не подлетели поближе; может, нам удалось бы опуститься на нее.

– Странный астероид эта Веста, - заметил Майк Ши. - Я раза два-три был на ней. Ну и свалка! Вся покрыта чем-то, похожим на снег, только это не снег. Забыл, как называется...

– Замерзший углекислый газ? - подсказал Мур.

– Во-во, сухой лед, этот самый углекислый. Говорят, именно поэтому Веста так ярко сверкает в небе.

– Конечно, у нее высокий альбедо.

Майк подозрительно покосился на Мура, однако решил не обращать внимания.

– Из-за этого снега трудно разглядеть что-нибудь на поверхности, но если присмотреться, то вон там, - он ткнул пальцем, - видно что-то вроде грязного пятна. По-моему, это обсерватория, купол Беннетта.

А вот купол Калорна, у них там заправочная станция. На Весте много других зданий, только отсюда я не могу их рассмотреть.

После минутного колебания Майк повернулся к Муру.

– Послушай, босс, вот о чем я подумал. Разве они не примутся за поиски, как только узнают о катастрофе? К тому же нас будет нетрудно заметить с Весты, верно?

Мур покачал головой.

– Нет, Майк, никто нас не станет разыскивать. О катастрофе узнают только тогда, когда "Серебряная королева" не вернется в назначенный срок. Видишь ли, когда мы столкнулись с астероидом, то не успели послать SOS, он тяжело вздохнул, - да и с Весты очень трудно нас заметить. Наш обломок так мал, что даже с такого небольшого расстояния нас можно увидеть, только если знаешь, что и где искать.

– Хм. - На лбу у Майка прорезались глубокие морщины. - Значит, нам нужно сесть на поверхность Весты еще до того, как истекут эти три дня.

– Ты попал в самую точку, Майк. Вот только бы узнать, как это сделать...

– Когда наконец вы прекратите эту идиотскую болтовню и приметесь за дело? - взорвался Брэндон. - Ради бога, придумайте что-нибудь!

Мур пожал плечами и молча вернулся на диван. Он откинулся на подушки с внешне беззаботным видом, но крохотная морщинка между бровями свидетельствовала о сосредоточенном раздумье.

Да, сомнений не было; положение у них незавидное. В который раз он вспомнил события вчерашнего дня.

Когда астероид врезался в космический корабль, разнеся его на куски, Мур мгновенно потерял сознание; неизвестно, как долго он пролежал, потому что его часы разбились при падении, а других поблизости не было. Придя, наконец, в сознание, он обнаружил, что Марк Брэндон, его сосед по каюте, и Майк Ши, член экипажа, были вместе с ним единственными живыми существами на оставшемся от "Серебряной королевы" обломке.

И этот обломок вращался сейчас по орбите вокруг Весты. Пока что все было в порядке - более или менее. Запаса пищи хватит на неделю. Под их каютой находится региональный гравитатор, создающий нормальную силу тяжести, - он будет работать неограниченное время, во всяком случае больше трех дней, на которые хватит воздуха. С системой освещения дело обстояло похуже, но пока она действовала.

Не приходилось сомневаться, где тут уязвимое место. Запас воздуха на три дня! Это, конечно, не означало, что неполадок больше не существует. У них отсутствовала отопительная система, но пройдет немало времени, прежде чем их обломок излучит в космическое пространство такое большое количество тепла, что температура внутри заметно понизится. Намного важнее было то, что у них не имелось ни средств связи, ни двигателя. Мур вздохнул. Одна исправная дюза поставила бы все на свои места - достаточно лишь одного толчка в нужном направлении, чтобы в целости доставить их на Весту.

Морщинка между бровями стала глубинке. Что же делать? В их распоряжении - один космический костюм, один лучевой пистолет и один детонатор. Вот и все, что удалось обнаружить после тщательного осмотра всех доступных частей корабля. Да, дело дрянь.

Мур встал, пожал плечами и налил себе стакан воды. Все еще погруженный в свои мысли, он машинально проглотил жидкость; затем ему в голову пришла некая идея. Он с любопытством взглянул на бумажный стаканчик в своей руке.

– Послушай, Майк, а сколько у нас воды? - спросил он. - Странно, что я не подумал об этом раньше.

Глаза Майка широко раскрылись, и на лице его отразилось крайнее удивление.

– А разве ты не знаешь, босс?

– Не знаю чего? - нетерпеливо спросил Мур.

– У нас сосредоточен весь запас воды. - Майк развел руки, как будто хотел охватить весь мир. Он замолчал, но поскольку выражение лица Мура по-прежнему было недоумевающим, добавил: - Разве не видите? Нам достался основной резервуар, в котором находится весь запас воды "Серебряной королевы", - и Майк показал на одну из стен.

– Ты хочешь сказать, что рядом с нами резервуар полный воды?

Майк энергично кивнул.

– Совершенно точно, сэр! Бак в форме куба, каждая сторона - тридцать футов. И он на три четверти полон.

Мур был поражен.

– Семьсот пятьдесят тысяч кубических футов воды... - Внезапно он спросил: - А почему эта вода не вытекла через разорванные трубы?

– Из бака ведет только одна труба, проходящая по коридору возле этой каюты. Когда астероид врезался в корабль, я как раз ремонтировал кран и был вынужден закрыть его перед началом работы. Когда ко мне вернулось сознание, я открыл трубу, ведущую к нашему крану, но в настоящее время это единственная труба, ведущая из бака.

– Ага. - Где-то глубоко внутри Мур испытывал странное чувство. В его мозгу маячила какая-то мысль, но он никак не мог ухватиться за нее. Он понимал только одно - что сейчас услышал важное сообщение, но был не в силах установить, какое именно.

Тем временем Брэндон молча выслушал Ши и разразился коротким смехом, полным горечи.

– Кажется, судьба решила потешиться над нами вволю. Сначала она помещает нас на расстоянии протянутой руки от спасения, а затем поворачивает дело так, что спасение становится для нас недостижимым.

– И еще она дает нам запас пищи на неделю, воздуха - на три дня, а воды - на год. На целый год, слышите? Теперь у нас хватит воды, чтобы и пить, и полоскать рот, и стирать, и принимать ванны - для чего угодно! Вода - черт бы побрал эту воду!

– Ну, не надо принимать это так близко к сердцу, - сказал Мур, стараясь поднять настроение Брэндона. - Представь себе, что наш корабль спутник Весты, а он и на самом деле ее спутник. У нас есть свой период вращения и оборота вокруг нее. У нас есть экватор и ось. Наш "северный полюс" находится где-то в районе иллюминатора и обращен к Весте, а наш "юг" - на обратной стороне, в районе резервуара с водой. Как и подобает спутнику, у нас есть атмосфера, а теперь мы открыли у себя и океан.

– А если говорить серьезно, положение наше не так уж плохо. Те три дня, на которые нам хватит запаса воздуха, мы можем есть по две порции и пить, пока вода не польется из ушей. Черт побери, у нас столько воды, что мы можем даже выбросить часть...

Прежде смутная мысль теперь внезапно оформилась и созрела. Небрежный жест, которым он сопровождал свое последнее замечание, был прерван.

Рот Мура захлопнулся, а голова резко дернулась вверх.

Однако Брэндон, погруженный в свои мысли, не заметил странного поведения Мура.

– Почему бы тебе не довести до конца эту аналогию со спутником? язвительно заметил он. - Или ты, как Профессиональный Оптимист, не обращаешь внимания на те факты, которые противоречат твоим выводам? На твоем месте я бы добавил вот что. - И он продолжал голосом Мура: - В настоящее время спутник пригоден для жизни и обитаем, однако в связи с тем, что через три дня запасы воздуха истощатся, ожидается его превращение в мертвый мир.

– Ну, почему ты не отвечаешь? Почему стремишься обратить все в шутку? Разве ты не замечаешь... Что случилось?

Последняя фраза прозвучала как возглас удивления, и, право же, поведение Мура заслуживало такой реакции. Внезапного он вскочил и, постучав себя костяшками по лбу, молча застыл на месте, глядя куда-то вдаль отсутствующим взглядом. Брэндон и Майк Ши следили за ним в безмолвном изумлении.

Внезапно Мур воскликнул:

– Ага! Вот! И как же я раньше до этого не додумался? - Затем его восклицания перешли в неразборчивое бормотание.

Майк со значительным видом достал из кармана бутылку джабры, но Мур только нетерпеливо отмахнулся. Тогда Брэндон без всякого предупреждения ударил потрясенного Мура правым кулаком в челюсть и опрокинул его на пол. Мур застонал и потер щеку. Затем он спросил негодующим голосом:

– За что?

– Только встань на ноги, получишь еще! - крикнул Брэндон. - Мое терпение лопнуло! Мне до смерти надоели все ваши проповеди и многозначительные разговоры, Ты просто спятил!

– Еще чего, спятил! Просто возбужден, вот и все. Послушай, ради бога. Мне кажется, я нашел способ...

Брэндон посмотрел на Мура недобрым взглядом.

– Нашел способ, вот как? Пробудишь в нас надежду каким-нибудь идиотским планом, а потом обнаружишь, что он нереален. С меня хватит. Я найду применение воде - утоплю тебя, к тому же при этом сэкономлю воздух.

Хладнокровие изменило Муру.

– Послушай, Марк, это не твое дело. Я все сделаю один. Мне не нужна твоя помощь, обойдусь как-нибудь. Если ты так уверен, что умрешь, и так этого боишься, почему бы тебе не покончить сразу? У нас есть лучевой пистолет и детонатор, и то и другое - надежное оружие. Выбирай одно из них и убей себя. Обещаю, что я и Ши не будем тебе мешать.

Брэндон попытался вызывающе посмотреть на Мура, но вдруг сдался целиком и полностью.

– Ну хорошо, Уоррен, я согласен. Я... я и сам не знаю, что на меня нашло. Мне нехорошо, Уоррен. Я...

– Ну-ну, ничего, мой мальчик, - Муру стало жалко юношу. - Не надо волноваться. Я понимаю тебя, со мной то же самое. Только не поддавайся панике. Держи себя в руках, а то спятишь. Попытайся теперь заснуть и положись на меня. Все еще изменится к лучшему.

Брэндон, схватившись за голову, разламывающуюся от боли, неверными шагами подошел к дивану и упал на него. Безмолвные рыдания сотрясали его тело. Мур и Ши, не зная, чем помочь, в замешательстве стояли рядом.

Наконец Мур толкнул локтем Ши.

– Пошли, - прошептал он. - Пора браться за дело. Шлюз номер пять находится в конце коридора, верно? - Ши кивнул, и Мур продолжал: - Он по-прежнему герметичен?

– Ну, - ответил Ши, подумав, - внутренняя дверь, конечно, герметична, но за внешнюю я не ручаюсь. Возможно, она похожа на решето. Видишь ли, когда я испытывал стену на герметичность, я не решился открыть внутреннюю дверь, потому что если внешняя дверь неисправна - жжжж-ик! - И он сопроводил свои слова красноречивым жестом.

– Тогда нам в первую очередь нужно проверить внешнюю дверь. Мне необходимо выбраться наружу, придется пойти на риск. Где космический костюм?

Мур снял с вешалки в шкафу единственный костюм, перекинул его через плечо и пошел по длинному коридору, ведущему вдоль каюты. Он миновал закрытые двери, служившие герметическими барьерами - раньше за ними находились каюты для пассажиров, но сейчас это были открытые в космос пещеры. В конце коридора находилась тяжелая дверь шлюза номер пять.

Мур остановился и внимательно осмотрел ее.

– Как будто все в порядке, - заметил он, - но, конечно, неизвестно, что по ту сторону. Надеюсь, там тоже все в порядке. - Он нахмурился. Пожалуй, можно использовать весь коридор в качестве воздушного шлюза пусть дверь в нашу каюту будет внутренней, а эта дверь - наружной, однако в таком случае мы потеряем половину нашего запаса воздуха. Мы не можем себе этого позволить, пока еще не можем. - Он повернулся к Ши: - Ну что ж, хорошо. Индикатор показывает, что последний раз шлюз использовался для входа, так что он должен быть полон воздуха. Чуть-чуть приоткрой дверь и, если услышишь шипение, немедленно захлопни ее. Ну, поехали!

И дверь чуть приоткрылась. При столкновении с метеором механизм открывания двери был, очевидно, поврежден - обычно он работал бесшумно, а сейчас громко скрипел, но все же действовал. В левом углу двери появилась тонкая, как волосок, черная линия - это дверь на крохотную долю дюйма откатилась на своих подшипниках. Шипения не было! С лица Мура исчезло обеспокоенное выражение. Он достал из кармана небольшой кусок картона и приложил его к щели. Если бы через образовавшуюся щель вытекал воздух, его поток прижал бы кусок картона к двери. Картон соскользнул на пол. Майк Ши сунул указательный палец в рот, а затем приложил его к щели. - Слава богу! - прошептал он. - Никаким следов утечки!

– Ладно, ладно. Открой пошире. Действуй.

Новый нажим на рычаг, и дверь приоткрылась еще немногого. Все еще никакой утечки. Медленно, очень медленно, с жалобным скрипом дверь открывалась, все шире и шире. Мур и Ши затаили дыхание - они боялись, как бы наружная дверь, хотя и герметически закрытая, не оказалась настолько расшатанной, чтобы податься в любую минуту. Но она устояла! С ликующим видом Мур начал натягивать космический костюм.

– Пока все идет хорошо, Майк, - сказал он. - Сиди здесь и жди меня. Не знаю, сколько времени мне потребуется, но я вернусь. А где лучевой пистолет? Ты его захватил?

Ши протянул ему пистолет.

– Что ты задумал, Уоррен? Хотелось бы знать.

Мур, который в этот момент застегивал шлем, остановился.

– Ты слышал, как я сказал, что у нас много воды и часть ее мы можем даже выбросить? Вот над этим то я и задумался - не такая уж плохая мысль. Я как раз и собираюсь выбросить воду. - И без дальнейших объяснений он вошел в шлюз, оставив по ту сторону двери весьма озадаченного Майка Ши.

С бешено колотящимся сердцем Мур ждал, когда откроется наружная дверь. Его план был необыкновенно прост, но осуществить его будет нелегко.

Раздался скрежет храповиков и шестеренок. Воздух с шипением исчез в пустоте. Дверь соскользнула на несколько дюймов и остановилась. Сердце Мура замерло - на мгновение он подумал, что дверь больше не откроется, несколько раз дернул ее, и дверь, наконец, скользнула в сторону. Мур пристегнул к руке магнитный держатель и осторожно сделал шаг в пространство. Неловко, на ощупь начал он пробираться вдоль борта корабля. Ему еще ни разу не приходилось бывать в открытом космосе, и его, прижавшегося к металлической стене, подобно мухе, охватил смертельный страх. На мгновение он почувствовал головокружение.

Он закрыл глаза и минут пять висел, прижавшись к гладкой поверхности, которая еще недавно была бортом "Серебряной королевы". Магнитный присосок надежно удерживал его, и когда Мур снова открыл глаза, он почувствовал, что к нему вернулась уверенность.

Он огляделся и впервые с момента катастрофы увидел не только Весту, как из иллюминатора их каюты, а и звезды. Он окинул взглядом небосвод в поисках крошечной бело-голубой искорки - планеты Земля. Его всегда забавляло, что космонавты, глядя на небо, неизменно искали в первую очередь Землю, но на этот раз ему было не до смеха. Однако его поиски остались безрезультатными. Земля не была видна. Очевидно, Веста закрывала и Землю и Солнце.

И все-таки Мур не мог не обратить внимания на другие небесные тела. Слева от него был Юпитер - сверкающий шар размером с горошину. Мур увидел два спутника, обращающихся вокруг него. Невооруженным глазом был виден и Сатурн - яркая планета небольшой величины, при наблюдении с Земли соперничающая с Венерой.

Мур ожидал, что увидит немало астероидов, поскольку их орбита проходила через астероидный пояс, однако космическое пространство выглядело удивительно пустым. Только один раз ему показалось, что в нескольких милях что-то стремительно пронеслось мимо, однако скорость была настолько велика, что он не был уверен, не почудилось ли это ему.

Ну и, конечно, Веста. Астероид прямо под ним выглядел, как воздушный шар, закрывающий четверть небосклона. Веста медленно плыла в пространстве, белая как снег, и Мур смотрел на нее с нескрываемым вожделением. Если как следует оттолкнуться от борта корабля, подумал он, можно упасть на Весту. Может, ему удастся благополучно достичь ее, и тогда он сумеет спасти остальных. Однако скорее всего он просто перейдет на другую орбиту вокруг Весты. Нет, нельзя так рисковать.

Он вспомнил, что время не ждет. Окинул взглядом борт корабля, разыскивая бак с водой, но увидел только переплетение металлических стен, зазубренных, остроконечных и изогнутых. Он заколебался. Очевидно, ему не оставалось ничего другого, как отыскать освещенный иллюминатор своей каюты и уж оттуда добраться до бака.

Осторожно Мур начал ползти вдоль стены корабля. Не успел он одолеть и пяти ярдов, как гладкая обшивка кончилась. Перед ним открылась зияющая пещера, в которой Мур опознал каюту, примыкавшую к коридору с дальнего конца. Он нервно передернул плечами. Вдруг он натолкнется в одной из кают на раздувшееся мертвое тело? Он был знаком с большинством пассажиров, многих знал близко. Однако Мур преодолел охватившее его чувство брезгливости и заставил себя продолжить опасное путешествие.

Но тут на его пути встало первое серьезное препятствие. Обшивка самой каюты в основном состояла из немагнитных сплавов. Магнитный присосок предназначался для использования на внешней обшивке корабля, а внутри был бесполезен. Мур совсем забыл об этом, но внезапного почувствовал, что плавает по каюте. Он глотнул воздуха и судорожно сжал рукой ближайший выступ, потом медленно подтянулся и двинулся обратно.

На мгновение он застыл, затаив дыхание. Теоретически здесь он должен быть в состоянии невесомости - притяжение Весты было ничтожным, - однако работал региональный гравитатор, расположенный под их каютой. Поскольку он не был сбалансирован остальными гравитаторами, по мере продвижения Мура тяготение непрерывно и резко менялось. Если магнитный присосок подведет, его может внезапно отбросить от корабля. И что тогда?

По-видимому, ему будет еще труднее осуществить свое намерение, чем казалось раньше.

Мур снова пополз вперед, каждый раз проверяя надежность захвата. Иногда ему приходилось долго ползти кружным путем, чтобы приблизиться к цели на несколько футов. Иногда он был вынужден перемахивать через небольшие куски обшивки из немагнитного материала. И он постоянно испытывал изматывающее притяжение гравитатора, непрерывно меняющееся по мере продвижения вперед, так что горизонтальная палуба и вертикальные стены то и дело оказывались под самыми невероятными углами.

Мур тщательно осматривал все предметы на своем пути. Однако его поиски были бесплодны. Все незакрепленные предметы, стулья, столы во время столкновения были отброшены в сторону и теперь стали независимыми небесными телами солнечной системы. Тем не менее ему удалось подобрать небольшой полевой бинокль и авторучку и положить их в карман. Сейчас они были бесполезны, но придавали некую реальность его кошмарному путешествию вдоль борта мертвого корабля.

Пятнадцать, двадцать минут, полчаса он медленно полз туда, где, по его расчетам, должен был находиться иллюминатор. Пот заливал ему глаза, и волосы слипались в бесформенную массу. От непривычного напряжения болели мышцы. Его разум, переживший тяжелое потрясение накануне, стал сдавать, выкидывать необычные трюки.

Ему начало чудиться, что он ползет бесконечно, что так было и так будет всегда. Цель путешествия, к которой он стремился, представлялась малозначительной, он знал только одно - нужно ползти вперед. Час назад он был вместе с Брэндоном и Ши, но это казалось туманным и далеким-далеким. А обычную жизнь, какая была два дня назад, он и совсем забыл.

В его слабеющем мозгу вертелась только одна мысль - через лес остроконечных выступов доползти до некой неясной цели. Он хватался, напрягался, подтягивался. Рука с магнитным присоской искала листы железа. Вниз, в зияющие пещеры, бывшие когда-то каютами, и снова на поверхность. Нащупал - подтянулся, нащупал - подтянулся, и... свет!

Мур остановился. Если бы он не прилип к борту, то упал бы. Каким-то образом этот свет прояснил ситуацию. Перед ним был иллюминатор - не темный, безжизненный иллюминатор, мимо которых он проползал, а живой, освещенный. За стеклом был Брэндон.

Мур глубоко вздохнул и почувствовал себя лучше, его мозг снова прояснился.

Теперь он отчетливо видел цель. Он полз к этой искорке жизни. Все ближе, ближе, ближе, пока не дотронулся до иллюминатора. Наконец-то!

Его глаза жадно разглядывали знакомую каюту, Видит бог, это зрелище не вызывало у него приятных ассоциаций, однако это было нечто реальное, почти естественное. На диване спал Брэндон. Его лицо было измученным, изборожденным морщинками, но время от времени по нему пробегала улыбка.

Мур поднял руку, чтобы постучать по стеклу. Его охватило непреодолимое желание поговорить с кем-то, хотя бы при помощи жестов, и все-таки в последнее мгновение он остановился. Может быть, юноше снится родной дом? Он молод и чувствителен и много пережил. Пусть себе поспит. Успеем разбудить его, когда добьемся успеха... если это вообще произойдет...

Он увидел стену, за которой находился бак с водой, и попытался отыскать его внешнюю стенку. Теперь это было нетрудно - стенка резервуара отчетливо выступала. "Настоящее чудо, что резервуар не был поврежден во время столкновения", - подумал Мур. Может, судьба и не была такой неблагосклонной по отношению к ним.

Добраться до резервуара оказалось нетрудно, хотя он и находился на другом конце обломка. То, что раньше было коридором, вело почти прямо к нему. Когда "Серебряная королева" была невредима, этот коридор был ровным и горизонтальным, но теперь, под непрерывно меняющимся воздействием гравитатора, он казался крутым подъемом. Тем не менее ползти по нему было легко. Поскольку пол был сделан из обычной бериллиевой стали, Мур не испытывал никаких затруднений с магнитным держателем на всем своем двадцатифутовом пути к водяному баку.

И вот настала кульминация - последняя ступень. Он знал, что ему следовало бы сначала отдохнуть, однако волнение все нарастало. Теперь или никогда! Он пробрался к центру задней стенки резервуара. Там, устроившись на маленьком выступе, который образовал пол коридора, ранее простиравшегося по эту сторону резервуара, он принялся за работу.

– Как жаль, что выходная труба идет не в ту сторону, - пробормотал он. - Можно было бы обойтись без многих неприятностей. А сейчас... - Он вздохнул и принялся за дело: поставил лучевой пистолет на полную мощность, и невидимое излучение сконцентрировалось примерно в футе от дна резервуара.

Постепенно воздействие раскаленного луча на молекулы стены начало становиться заметным. В фокусе действия луча тускло засветилось пятно размером с десятицентовую монету. Оно как бы колыхалось - то светлело, то тускнело - в зависимости от того, насколько Муру удавалось уменьшить дрожь усталой руки. Он положил руку на выступ, и дело пошло на лад. Крошечное пятно становилось все ярче.

Пятно медленно меняло окраску в соответствии со шкалой спектра. Появившийся вначале темный, кирпичный цвет сменился вишневым. По мере того как на освещенное пятно лился поток энергии, его яркость росла и пятно все расширялось, напоминая стрелковую мишень с концентрическими кругами все более темно-красных оттенков. Даже на расстоянии нескольких футов стенка была нестерпимо горячей, хотя и не светилась, и Муру пришлось следить за тем, чтобы не прикасаться к ней металлическими частями своего костюма.

С губ Мура то и дело срывались ругательства, потому что выступ тоже накалился. Казалось, его успокаивали только крепкие слова. А когда плавящаяся стенка начала сама излучать тепло, объектом его проклятий стали создатели костюма. Почему они не сделали такой костюм, который не пропускал бы не только холод, но и тепло?

Но Профессиональный Оптимист - как назвал его Брэндон - одержал в нем верх. Глотая соленый пот, Мур успокаивал себя. Пожалуй, могло быть и хуже. Во всяком случае, двухдюймовая стена - не слишком серьезное препятствие. А если бы резервуар примыкал задней стенкой к наружной обшивке! Вот было бы дело - прожигать стальную броню толщиной в целый фут! Он скрипнул зубами и наклонился над пистолетом.

Раскаленное пятно светилось теперь оранжево-желтым цветом, и Мур понял, что скоро будет достигнута температура плавления бериллиевой стали. Он заметил, что из-за яркости пятна он смотрит на него лишь какую-то долю секунды, и то через большие интервалы.

Очевидно, если он хочет добиться своего, необходимо работать как можно быстрее. Лучевой пистолет не был полностью заряжен, и сейчас, выбрасывая поток энергии при максимальной концентрации почти десять минут подряд, он был уже при последнем издыхании. А стенка едва лишь миновала стадию размягчения. Снедаемый горячкой нетерпения, Мур ткнул дулом пистолета прямо в центр раскаленного пятна и тут же отдернул его обратно.

В мягком металле образовалась глубокая впадина, хотя дыры еще не было. Тем не менее Мур почувствовал удовлетворение. Цель почти достигнута. Если бы между ним и стенкой был слой воздуха, он бы уже слышал шипение и бульканье кипящей внутри воды. Давление нарастало. Сколько еще продержится плавящаяся стенка?

Затем, настолько внезапно, что Мур даже не сразу осознал это, он прожег стенку. На дне впадины образовалось крохотное отверстие, и в следующее мгновение наружу вырвалась струя кипящей воды.

Жидкий металл облепил отверстие со всех сторон, и вокруг дырки размером с горошину образовались неровные металлические лепестки. Изнутри доносился рев. Мура окутало облако пара.

Сквозь туман он увидел, что пар тотчас же конденсируется в ледяные градинки, стремительно исчезающие в пустоте.

С четверть часа он не отрывал взгляда от струи пара.

Затем он почувствовал, как едва ощутимое давление отталкивает его от корабля. Невыразимая радость охватила его, так как он понял, что корабль ускорил свой ход. Мура отталкивала от корабля его собственная инерция.

Это означало, что работа кончена - кончена успешно. Струя пара заменила ракетный двигатель.

Мур отправился в обратный путь.

Велики были ужасы и опасности путешествия к резервуару, однако еще большие ужасы и опасности должны были подстерегать Мура на обратном пути. Он безмерно устал, глаза у него болели и ничего не видели, да еще к сумасшедшей тяге гравитатора прибавилось нарастающее ускорение всего корабля. Но каким бы трудным ни был его обратный путь, он не слишком беспокоил Мура. Позднее он даже не мог припомнить деталей.

Мур не помнил, как ему удалось преодолеть все многочисленные препятствия на пути к шлюзу. Большую часть времени он был поглощен ощущением счастья и поэтому вряд ли воспринимал окружающую его реальность. В его мозгу билась одна мысль - как можно быстрее вернуться к товарищам и сообщить им радостную весть о спасении.

Внезапно он увидел перед собой дверь шлюза. Мур едва ли даже понял, что это такое. Почти неосознанно он нажал сигнальную кнопку. Инстинкт подсказал ему, что сделать это необходимо.

Майк Ши ждал его. Раздался скрип, внешняя дверь откатилась, заклинилась на прежнем месте, но потом все-таки отошла в сторону и закрылась за Муром. Затем открылась внутренняя дверь, и он упал на руки Ши.

Он чувствовал, как во сне, что его не то волокут, не то ведут по коридору к каюте. С него сорвали костюм. Горячая, жгучая жидкость обожгла ему горло. Мур захлопнулся, сделал глоток и почувствовал себя лучше. Ши спрятал бутылку джабры в карман.

Расплывчатые фигуры Брэндона и Ши сфокусировались перед его глазами и приняли нормальные очертания. Мур вытер дрожащей рукой пот со лба и попытался изобразить слабую улыбку.

– Подожди, - запротестовал Брэндон, - не говори ничего. Ты просто ходячий труп. Отдохни, тебе говорят!

Но Мур покачал головой. Хриплым, надтреснутым голосом он рассказал, как мог, о событиях последних двух часов. Повествование было бессвязным, едва понятным, но поразительно впечатляющим. Оба слушателя затаили дыхание.

– Ты хочешь сказать, - заикаясь, произнес Брэндон, - что струя воды толкает нас к Весте, подобно выхлопу ракеты?

– Совершенно верно - подобно выхлопу ракеты, - прохрипел Мур. Действие и противодействие. Дыра находится на стороне, противоположной Весте, следовательно, толкает нас к Весте.

Ши отплясывал перед иллюминатором.

– Он совершенно прав, Брэндон, мой мальчик. Уже отчетливо виден купол Беннетта. Мы приближаемся к Весте, приближаемся!

Мур почувствовал себя лучше.

– Так как раньше мы находились на кольцевой орбите, то теперь приближаемся к астероиду по спирали. По-видимому, мы опустимся на Весту через пять-шесть часов. Воды хватит еще надолго, и давление внутри по-прежнему высокое, поскольку вода вырывается наружу в виде пара.

– Пар - при такой низкой температуре в космосе? - спросил пораженный Брэндон.

– Да, пар - при таком низком давлении в космосе, - поправил его Мур. - Точка кипения воды с уменьшением давления падает, так что в космосе она крайне низка. Даже у льда давление пара достаточно для возгонки.

На его лице появилась улыбка.

– Между прочим, вода одновременно и замерзает и кипит. Я сам видел это. - После короткой паузы он спросил: - Ну, как ты теперь себя чувствуешь, Брэндон? Гораздо лучше, правда?

Брэндон смутился и покраснел. Несколько секунд он тщетно пытался подобрать слова, затем прошептал:

По-моему, я... я просто не заслуживаю спасения, после того как потерял самообладание и взвалил все бремя на твои плечи. Если хочешь, двинь меня как следует за то, что я тебя ударил. Честное слово, после этого мне будет гораздо лучше.

Мур дружески похлопал его но плечу.

– Забудь про это. Ты даже не подозреваешь, насколько близок к отчаянию был я сам. - Он заговорил громче, чтобы заглушить дальнейшие извинения Брэндона. - Эй, Майк, перестань глазеть в иллюминатор и давай сюда твою джабру.

Мгновенно на столе появилась бутылка, и Майк поставил рядом с ней три плексатроновых колпачка вместо чашек. Мур наполнил каждый до краев. Ему хотелось напиться вдрызг.

– Джентльмены, - торжественно провозгласил он, - я хочу произнести тост. - Все трое подняли стаканы. - Джентльмены, выпьем за годовой запас доброй старой Н2О, который был у нас раньше!


Годовщина

Anniversary (1959)
Перевод: С. Степанов

Все было готово к ежегодному ритуалу.

На этот раз очередь была дома Мура, и поэтому миссис Мур с детьми покорно отправилась на вечер к своей матери.

Уоррен Мур со слабой улыбкой осмотрел комнату. Вначале его заставлял действовать только энтузиазм Марка Брендона, но теперь ему и самому нравилось вспоминать. Он решил, что это приходит с возрастом, с двадцатью добавочными годами. У него вырос животик, поредели волосы, смягчилась челюсть, и, что хуже всего, он стал сентиментален.

Так что окна были поляризованы до полной непрозрачности, шторы опущены. Лишь кое-где огоньки на стенах, так отмечалось слабое освещение и ужасная изолированность давнего дня крушения.

На столе пакеты и тюбики космического рациона и, конечно, в центре нераспечатанная бутылка зеленой воды джабра, крепкого напитка, который можно извлечь только из химически активных марсианских грибов.

Мур посмотрел на часы: скоро будет и Брендон; он никогда не опаздывает на этот праздник. Единственное беспокойство вызывало воспоминание о голосе Брендона в трубке: "Уоррен, на этот раз у меня для тебя сюрприз. Подожди и увидишь. Подожди и увидишь".

Муру всегда казалось, что Брендон почти не стареет. Младший из них сохранил стройность и энергию, с какой относился к жизни на пороге своего сорокалетия. Сохранил способность возбуждаться при хороших известиях и впадать в отчаяние при плохих. Волосы его начали седеть, но в остальном, когда Брендон расхаживал взад и вперед, быстро говоря на пределе громкости о чем угодно, Муру не нужно было даже закрывать глаза, чтобы увидеть впавшего в ужас юношу на обломках "Серебряной королевы".

Прозвучал дверной сигнал, и Мур, не оборачиваясь, пнул реле.

– Входи, Марк.

Но ответил незнакомый голос, негромко, вопросительно:

– Мистер Мур?

Мур быстро обернулся. Брендон, конечно, тоже здесь, но сзади, возбужденно улыбается. Перед ним стоит кто-то другой, невысокий, приземистый, совершенно лысый, сильно загорелый и с ощущением космоса во всем облике.

Мур удивленно сказал:

– Майк Ши... Майк Ши, клянусь космосом!

Они со смехом пожали друг другу руки.

Брендон сказал:

– Он связался со мной через контору. Вспомнил, что я работаю в "Атомик Продактс"...

– Годы прошли, - сказал Мур. - Ну-ка посмотрим, ты был на Земле двенадцать лет назад...

– Он никогда не был на годовщине, - заметил Брендон. - Как насчет этого? Сейчас он уходит в отставку. Из космоса в место, которое купил в Аризоне. Пришел поздороваться со мной перед отъездом - только для этого задержался в городе, - а я был уверен, что он приехал на годовщину. "Какую годовщину?" - спросил этот старый чудак.

Ши с улыбкой кивнул.

– Он говорит, что ты из этого каждый год устраиваешь праздник.

– Еще бы, - с энтузиазмом подтвердил Брендон, - и сегодня мы впервые будем отмечать втроем, впервые настоящая годовщина. Двадцать лет, Майк, двадцать лет, как Уоррен собрал то, что оставалось от крушения, и привел нас на Весту.

Ши осмотрелся.

– Космический рацион? Я тут как дома. И джабра. Да, помню... двадцать лет. Я никогда об этом не думал, и теперь, сразу, все как вчера. Помните, как мы наконец добрались до Земли?

– Помню ли я? - воскликнул Брендон. - Парады, речи. Уоррен единственный настоящий герой в этом деле, и мы все продолжали повторять это, но никто не обращал внимания. Помните?

– Ну, ладно, - сказал Мур. - Мы были первыми пережившими космическое крушение. Мы были необычны, а все необычное привлекает внимание и достойно быть отмеченным. Это иррационально.

– Эй, - сказал Ши, - а помните песню, которую по этому поводу сочинили? Марш? "Мы поем о дорогах в космосе, о безумных путях людей..."

Своим чистым тенором подхватил Брендон, и даже Мур поддержал последнюю строку, так что задрожали шторы. "...на обломках корабля", закончили они и рассмеялись.

Брендон сказал:

– Давайте откроем джабру и немного выпьем. Этой бутылки должно хватить на весь вечер.

Мур объяснил:

– Марк настаивает на полной аутентичности. Надеюсь, он не ждет, чтобы я вылез из окна и облетел вокруг дома.

– А это мысль, - заявил Брендон.

– Помните наш последний тост? - Ши поднял пустой стакан и провозгласил: - Джентльмены, за наш годовой запас доброй старой аш два о, который нас не подвел. Три пьяных бродяги, когда приземлились. Ну, мы были детьми. Мне было тридцать, и я считал себя стариком. А теперь, - голос его внезапно стал печальным, - меня отправили на пенсию.

– Пей! - сказал Брендон. - Сегодня тебе снова тридцать, и мы вспоминаем день на "Серебряной королеве", хотя больше никто этого не помнит. Грязная переменчивая публика.

Мур рассмеялся.

– А чего ты ожидал? Национальный праздник каждый год с ритуальной пищей и питьем - космическими рационами и джаброй?

– Послушайте, мы по-прежнему единственные пережившие космическое крушение, а посмотрите на нас. Нас все забыли.

– Ну, это неплохое забвение. Мы отлично провели время, а это слава дала нам хороший толчок вверх по лестнице. У нас все хорошо, Марк. И так же было бы у Майка Ши, если бы он не захотел вернуться в космос.

Ши улыбнулся и пожал плечами.

– Мне там нравилось. Я не жалею. Со страховой компенсацией у меня теперь есть деньги для пенсионной жизни.

Брендон, вспоминая, сказал:

– Крушение стоило "Транскосмической страховой" немалых денег. Но все равно кое-чего не хватает. Скажи в наши дни кому-нибудь "Серебряная королева", и он сможет ответить только "Квентин", если вообще сможет ответить.

– Кто? - спросил Ши.

– Квентин. Доктор Хорас Квентин. Он один из погибших на корабле. Спросишь: "А как же трое выживших?" и они просто уставятся на тебя.

Мур спокойно сказал:

– Послушай, Марк, с этим нужно смириться. Квентин был одним из величайших ученых, а мы кто? Никто.

– Мы выжили. Мы по-прежнему единственные пережившие катастрофу.

– Ну и что? На корабле был Джон Хестер, тоже известный ученый. Не масштаба Квентина, но очень известный. Кстати, я сидел рядом с ним за последним обедом, перед тем как ударил камень. Ну, так вот, из-за того что в этом крушении погиб Квентин, смерть Хестера никто не заметил. Никто не помнит, что Хестер погиб на "Серебряной королеве". Все помнят только Квентина. Нас тоже забыли, но мы по крайней мере живы.

– Вот что я вам скажу, - произнес наконец Брендон после долгого молчания, когда стало ясно что логическое разъяснение Мура не подействовало, - мы снова заброшены. Двадцать лет назад в этот день мы были заброшены на Весте. Сегодня мы заброшены в забвении. И вот мы снова вместе втроем, и то, что произошло, может произойти снова. Двадцать лет назад Уоррен привел нас на Весту. Давайте решим новую проблему.

– Уничтожим забвение? - спросил Мур. - Станем знамениты?

– Конечно. А почему бы и нет? Ты знаешь лучший способ отметить двадцатую годовщину?

– Нет, но мне интересно, с чего ты начнешь. Я думаю, никто не помнит "Серебряную королеву", ну, если не считать Квентина, поэтому тебе нужно придумать что-нибудь такое, чтобы крушение снова вспомнили. Для начала.

Ши беспокойно пошевелился, и задумчивое выражение появилось на его грубоватом лице.

– Кое-кто помнит "Серебряную королеву". Страховая компания. Знаете, вы напомнили мне кое-что забавное. Десять-одиннадцать лет назад я был на Весте и спросил, на месте ли та развалина, на которой мы спустились. Мне сказали, конечно, кто ее будет увозить? И я подумал, дай-ка взгляну на нее, и полетел туда с ранцевым двигателем на спине. На Весте, с ее тяготением, этого достаточно. Ну, я немного увидел, только на расстоянии. Там все закрыто силовым полем.

Брови Брендона взлетели до неба.

– Наша "Серебряная Королева?" Чего ради?

– Я вернулся и спросил, почему это. Мне ничего не ответили, она не знали, что я туда собираюсь. Сказали, что все это принадлежит страховой компании.

Мур кивнул.

– Конечно. Они получили права, когда заплатили нам. Я сам подписывал документ, отказываясь от прав, когда получал компенсационный чек. Вы тоже, я уверен.

Брендон спросил:

– Но зачем силовое поле? К чему вся эта секретность?

– Не знаю.

– Обломки ничего не стоят, даже на лом не годятся. Слишком дорого было бы из перевозить.

Ши ответил:

– Верно. Но забавно: они по-прежнему продолжат вылавливать в космосе обломки. Там их была большая груда. Я видел, по мне, это просто мусор, согнутые рамы, ну, сами знаете. Я спрашивал, мне сказали, что корабли продолжают привозить обломки, и страховая компания установила стандартную цену за каждый кусок "Серебряной королевы", поэтому корабли в окрестностях "Весты" всегда их ищут. Во время своего последнего полета я снова пошел взглянуть на "Серебряную королеву", и груда хлама стала больше.

– Они все еще ищут? - Глаза Брендона блестели.

– Не знаю. Может, уже перестали, но куча больше, чем десять-одиннадцать лет назад. Должно быть, еще ищут.

Брендон откинулся на стуле и скрестил ноги.

– Это очень странно. Расчетливая страховая компания тратит массу денег, прочесывая пространство вокруг Весты, отыскивая обломки двадцатилетней давности крушения.

– Может, стараются доказать, что был саботаж, - сказал Мур.

– Через двадцать лет? Они не получат назад свои деньги, даже если докажут. Мертвое дело.

– Но они могли годы назад прекратить поиски.

Брендон решительно встал.

– Давайте спросим. В этом что-то странное, а я уже наджабрифицирован и нагодовщинен и хочу узнать.

– Конечно, - согласился Ши, - но кого спросим?

– Мультивак, - ответил Брендон.

Ши широко раскрыл глаза.

– Мультивак! Эй, Мур, у тебя здесь есть терминал Мультивака?

– Да.

– Никогда не видел, а всегда хотелось взглянуть.

– Тут не на что смотреть, Майк. Похоже на пишущую машинку. Не смешивай терминал Мультивака с самим Мультиваком. Я не знаю никого, кто видел бы Мультивак.

Мур улыбнулся при этой мысли. Он сомневался, чтобы когда-нибудь в жизни оказался вблизи одного из немногих техников, проводящих рабочие дни в глубинах Земли в каком-то тайном месте, обслуживая мощный, длиной в милю, суперкомпьютер, который содержит в своей памяти все известное людям, руководит экономикой человечества, направляет научные исследования, помогает принимать политические решения, и у него еще остаются миллионы ячеек, позволяющих отвечать на вопросы отдельных людей, если, конечно, они не нарушают права на тайну других людей.

Они поднялись на второй этаж, и Брендон сказал:

– Я подумывал о том, чтобы установить Мультивака-младшего для детей. Домашние задания и прочее, знаете. Но не хотел, чтобы он стал для них просто забавой и игрушкой. Как ты с этим справляешься, Уоррен?

Мур ответил:

– Они показывают вопросы сначала мне. Если я не пропускаю, Мультивак их не видит.

Терминал Мультивака действительно представлял собой клавиатуру, чуть больше пишущей машинки.

Мур набрал координаты, установил связь со всемирной информационной цепью и сказал:

– Теперь слушайте. Для протокола. Я против этого и соглашаюсь только из-за годовщины и еще потому, что достаточно глуп, чтобы испытывать любопытство. А теперь как сформулировать вопрос?

Брендон ответил:

– Просто спроси: по-прежнему ли Транскосмическая страховая разыскивает обломки крушения "Серебряной королевы" ы окрестностях Весты? Нужен простой ответ: да или нет.

Мур пожал плечами и набрал вопрос, а Ши с интересом следил за его действиями.

Астронавт спросил:

– Как от отвечает? Говорит?

Мур негромко рассмеялся.

– О, нет. Столько денег я не могу потратить. Эта модель печатает ответ на ленте, лента выходит вот из этой щели.

Действительно, в этот момент показалась короткая лента. Мур взял ее, бросил взгляд и сказал:

– Ну, Мультивак говорит да.

– Ха! - воскликнул Брендон. - Я вам говорил! А теперь спроси почему.

– Ну, это глупо. Такой вопрос будет нарушением права на тайну. Получим желтое "Объясните причины".

– Спроси, и узнаем. Ведь поиски обломков - не тайна. Может, они считают, что и причина не тайна.

Мур пожал плечами. Он напечатал:

– Почему Транскосмическая страховая продолжает поиски обломков "Серебряной королевы" - в связи с предыдущим вопросом?

Почти тут же показался желтый листочек:

– Укажите причины необходимости получения запрашиваемой информации.

– Хорошо, - сказал, не смутившись, Брендон, - скажи, что мы трое выживших и имеем право знать. Давай. Скажи ему.

Мур сформулировал ответ, появился еще один желтый листок:

– Причины несущественны. Ответ не может быть дан.

Брендон сказал:

– Не понимаю, какие причины держать это в тайне.

– Решает Мультивак, - ответил Мур. - Он взвешивает указанные причины и, если считает, что ответ неэтичен по отношению к кому-нибудь, отказывает. Даже правительство не может в таком случае получить ответ без решения суда, а суд идет против Мультивака раз в десять лет. Так что же нам делать?

Брендон вскочил и быстро забегал взад и вперед по комнате в характерной для себя манере.

– Ладно, попробуем выяснить самостоятельно. Что-то очень важное, иначе они не пошли бы на такие сложности. Согласимся, что они не ищут свидетельства саботажа двадцатилетней давности. Но Транскосмическая страховая все-таки что-то ищет, что-то настолько ценное, что не перестает искать. Что может быть таким ценным?

– Марк, ты фантазер, - сказал Мур.

Брендон, очевидно, не слышал его.

– Это не могут быть драгоценности, деньги или какие-нибудь тайны. Просто нет таких драгоценностей, которые оправдали бы все расходы. Даже если бы "Серебряная королева" была из чистого золота. Но что может быть более ценным?

– Трудно оценивать стоимость, Марк, - сказал Мур. - Письмо как листок испорченной бумаги не стоит и сотой доли цента, но корпорация может заплатить за него сто миллионов долларов - в зависимости от того, что там написано.

Брендон энергично кивнул.

– Верно. Документы. Ценные бумаги. Итак, у кого вероятнее всего на корабле могли быть документы, стоимостью в миллиарды?

– Откуда нам знать?

– А как насчет доктора Хораса Квентина? Как насчет него, Уоррен? Только его люди и помнят. У него могли быть с собой документы. Подробности нового открытия, может быть. Черт возьми, если бы я только видел его в пути, он мог бы сказать что-нибудь, просто в обычном разговоре. А ты его видел, Уоррен?

– Насколько могу вспомнить, нет. И не разговаривал с ним. Так что обычный разговор отпадает. Конечно, я мог пройти мимо него, не зная, кто это.

– Нет, не мог, - сказал Ши, неожиданно ставший задумчивым. - Мне кажется, я кое-что припомнил. Один из пассажиров никогда не покидал свою каюту. Об этом рассказывал стюард. Даже в столовую не приходил.

– И это был Квентин? - спросил Брендон, переставший расхаживать и с нетерпением смотревший на астронавта.

– Возможно, мистер Брендон. Возможно, и он. Но не знаю, точно ли это. Не помню. Но, должно быть, большая шишка, потому что на космическом корабле не очень-то принято разносить еду по каютам. Только очень большая шишка может себе это позволить.

– А Квентин и был большой шишкой в этом полете, - удовлетворенно сказал Брендон. - Значит, у него что-то было в каюте. Что-то очень важное. Что-то такое, что он прятал.

– Могла быть просто космическая болезнь, - сказал Мур, - однако... Тут он нахмурился и замолк.

– Давай, - настойчиво сказал Брендон. - Ты тоже что-то вспомнил?

– Может быть. Я говорил вам, что на последнем обеде сидел за столом рядом с доктором Хестером. Он что-то говорил, что надеялся встретиться в пути с доктором Квентином, но ему не повезло.

– Конечно, - воскликнул Брендон, - потому что Квентин не выходил из каюты.

– Этого он не говорил. Но о Квентине мы говорили. Что же он сказал? - Мур прижал ладони к вискам, как будто силой хотел выжать двадцатилетней давности воспоминания. - Точные слова, конечно, не могу вспомнить, но что-то о том, что Квентин слишком театрален, слишком любит мелодраматические эффекты - что-то в этом роде. И они направлялись на научную конференция на Ганимеде, и Квентин даже не захотел объявлять тему своего доклада.

– Все совпадает. - Брендон возобновил свое быстрое расхаживание. - Он сделал новое большое открытие, которое держал в абсолютной тайне, потому что хотел объявить о нем на конференции на Ганимеде с максимальным драматическим эффектом. А не выходил из своей каюты, потому что думал, что Хестер выпытает у него тайну - и так бы и было, готов спорить. И камень ударил в корабль, и Квентин погиб. Транскосмическая страховая провела расследование, собрала слухи о новом открытии и решила, что если приобретет контроль над этим открытием, то покроет все расходы и гораздо больше. Поэтому она приобрела права на корабль и с тех пор охотится за бумагами Квентина.

Мур улыбнулся: он испытывал привязанность к Брендону.

– Марк, прекрасная теория. вечер того стоил: смотреть, как ты из ничего делаешь что-то.

– Да? Что-то из ничего? Давайте снова спросим Мультивак. Я оплачу счет за этот месяц.

– Все в порядке. Ты мой гость. Но если не возражаете, я принесу наверх бутылку джабры. Хочу немного выпить, чтобы сравняться с вами.

– Я тоже, - сказал Ши.

Брендон сел к машинке. Дрожащими от возбуждения пальцами он напечатал:

– Каковы темы последних исследований доктора Квентина?

Когда появился ответ, на этот раз на белом листке, Мур принес бутылку и стаканы. Ответ длинный, печать мелкая, в основном ссылки на статьи в научных журналах, вышедших двадцать лет назад.

Мур просмотрел список.

– Я не физик, но, кажется, он интересовался оптикой.

Брендон нетерпеливо покачал головой.

– Все это опубликовано. А нам нужно еще не опубликованное.

– Этого мы никогда не узнаем.

– Страховая компания узнала.

– Это только твоя теория.

Брендон сжал подбородок рукой.

– Позволь мне задать Мультиваку еще один вопрос.

Он снова сел и стал печатать:

– Сообщите имена и номера живущих коллег доктора Хораса Квентина по факультету университета, где он работал в последние годы.

– Откуда ты знаешь, что он работал в университете? - спросил Мур.

– Если это не так, Мультивак нам скажет.

Появился листок. На нем было только одно имя.

Мур спросил:

– Ты собираешься позвонить этому человеку?

– Конечно, - сказал Брендон. - Отис Фитцсиммонс, с детройтским номером. Уоррен, можно?...

– Ты мой гость, Марк. И это часть игры.

Брендон набрал номер. Ответил женский голос. Брендон спросил доктора Фитцсиммонса, последовало недолгое молчание.

Потом тонкий голос сказал: "Алло". Голос старческий.

Брендон ответил:

– Доктор Фитцсиммонс, я представляю Транскосмическую страховую компанию по вопросу о докторе Хорасе Квентине...

– Ради Бога, Марк, - прошептал Мур, но Брендон предупреждающе поднял руку.

Последовала пауза, такая долгая, будто связь прервалась, потом все тот же старческий голос произнес:

– После всех этих лет? Опять?

Брендон щелкнул пальцами в жесте торжества. Но ответил спокойно, быстро:

– Мы все еще пытаемся найти. Если бы вы, доктор, припомнили, что у доктора Квентина могло быть с собой в его последнем путешествии, что относится к его неопубликованному открытию.

– Ну, - послышалось нетерпеливое щелканье языком, - я уже говорил вам, что не знаю. И не хочу, чтобы меня тревожили. Не знаю ничего. Он намекал, но он всегда намекал на какие-то новые устройства и изобретения.

– Какие устройства, сэр?

– Говорю вам, не знаю. У него было слово, и я вам об этом рассказывал. Не думаю, чтобы это имело значение.

– Но этого слова нет в наших записях, сэр.

– Должно быть. Как же оно звучало? Вот как. Оптикон.

– С буквой К?

– Кажется. Мне все равно. И пожалуйста, больше меня не беспокойте. До свиданья, - он все еще ворчал, прерывая связь.

Брендон был доволен.

Мур сказал:

– Марк, глупее ничего нельзя придумать. Выдавать себя за другого незаконно. Если он пожалуется...

– Зачем ему? Он уже забыл обо всем. Но разве ты не понимаешь, Уоррен? Транскосмическая уже расспрашивала его об этом? Он все время повторял, что уже рассказывал об этом.

– Ну, хорошо. Но все равно слишком много предположительного. Что еще мы знаем?

– Мы знаем также, - сказал Брендон, - что приспособление Квентина называется оптикон.

– И что Транскосмическая страховая ищет либо оптикон, либо относящиеся к нему документы. Может, подробности Квентин хранил в голове, но у него была модель инструмента. Ведь Ши сказал, что подбирают металлические обломки. Верно?

– Да, там груда металла, - согласился Ши.

– Если бы они искали бумаги, металл оставили бы в космосе. Итак, мы ищем инструмент, который мог бы называться оптикон.

– Даже если твои теории правильны и мы ищем оптикон, поиск сейчас совершенно безнадежен, - уверенно сказал Мур. - Сомневаюсь, чтобы на орбите вокруг Весты оставалось больше десяти процентов обломков. Скорость убегания на Весте практически равна нулю. Только удачный толчок в нужном направлении и с нужной скоростью привел нашу развалину на орбиту вокруг Весты. Остальное разбросано по всей Солнечной системе на самых различных орбитах.

– Но ведь компания подбирает обломки, - сказал Брендон.

– Да, те десять процентов, что оставались на орбите вокруг Весты. И все.

Брендон не сдавался. Он задумчиво сказал:

– Допустим, он там и они его не нашли. Мог ли кто-нибудь опередить их?

Майк Ши рассмеялся.

– Мы там были, но унесли только свои шкуры, и я и этому рад. Что еще?

– Верно, - согласился Мур, - и если кто-нибудь нашел там что-то, почему держит в тайне?

– Может, просто не подозревает, что это такое.

– Тогда как же мы... - Мур смолк и повернулся к Ши. - Что ты сказал?

Ши непонимающе посмотрел на него.

– Кто, я?

– Только что ты сказал, что мы там были. - Глаза Мура сузились. Он покачал головой, будто прояснял ее, потом прошептал: - Великая Галактика!

– В чем дело? - напряженно спросил Брендон. - В чем дело, Уоррен?

– Не знаю. Ты меня сводишь с ума своими теориями. Я уже начинаю воспринимать их серьезно. Знаешь, мы ведь кое-что взяли с собой из обломков. Помимо одежды и личных вещей. По крайней мере я взял.

– Что?

– Когда я пробирался снаружи корпуса - космос, я будто снова там, все вижу так ясно! - я прихватил с собой несколько предметов и положил в карман своего космического скафандра. Не знаю почему: я тогда был не в себе. Сделал это, не думая. И сохранил их. Сувениры, вероятно. Привез их с собой на Землю.

– Где они?

– Не знаю. Мы не жили на одном месте.

– Но ты ведь их не выбросил?

– Нет, но когда переезжаешь, многое теряется.

– Если не выбросил, они должны быть где-то в этом доме.

– Если не затерялись. Ручаюсь, последние пятнадцать лет я их не видел.

– А что это было?

Уоррен Мур сказал:

– Ручка, насколько я помню; настоящая древняя ручка, с чернильным патроном. Но меня больше заинтересовал другой предмет - маленький полевой бинокль, не больше шести дюймов в длину. Понимаете, что это значит? Бинокль?

– Оптикон! - воскликнул Брендон. - Конечно!

– Всего лишь совпадение, - сказал Мур, стараясь сохранить рассудительность. - Просто любопытное совпадение.

Но Брендон не согласился.

– Совпадение? Вздор! Транскосмическая не нашла оптикон в обломках, потому что он был у тебя.

– Ты с ума сошел.

– Давай, надо его найти.

Мур перевел дыхание.

– Ну, я поищу, если вы хотите, но сомневаюсь, чтобы нашел. Ладно, начнем с чердака. Это самое разумное.

Ши усмехнулся.

– Обычно в самом разумном месте как раз ничего и не находят. - Но вслед за остальными пошел по ведущей вверх лестнице.

На чердаке воздух затхлый, нежилой. Мур включил пылеуловитель.

– Мы тут не убирали пыль два года. Это показывает, как я здесь часто бываю. Ну, посмотрим: если где-нибудь они и сохранились, то в моих холостяцких вещах. Это то, что осталось у меня от холостых дней. Начнем с этого.

Мур стал просматривать содержимое пластиковых коробок, а Брендон продолжал смотреть по сторонам.

Мур сказал:

– Кто бы мог подумать? Мое собрание времен колледжа. Я был завзятым сонистом: собирал голоса. В этой книге фотографии всех моих однокурсников с записями их голоса. - Он с любовью похлопал по переплету. - Можно поклясться, что тут только объемные фотографии, но в каждой еще...

Заметил, как нахмурился Брендон, и торопливо сказал:

– Ну, ладно, буду искать дальше.

Осмотрев коробки, он открыл ящики старомодного комода. Порылся в его отделениях.

Брендон спросил:

– Эй, а это что?

И указал на маленький цилиндр, который со стуком упал на пол.

Муо ответил:

– Не... да, это ручка! Это она. А вот и бинокль. Ни то, ни другое не работает, конечно. Сломаны. Ну, ручка точно сломана. Что-то в ней болтается. Слышите? Я и не знал бы, как ее заполнить чернилами, если бы она работала. Уже много лет такие не выпускают.

Брендон поднес ее к свету.

– На ней инициалы.

– Да? Не помню никаких инициалов.

– Трудно разглядеть. Похоже на Дж. К. Кв.

– Кв?

– Да, и это довольно необычная буква для начала фамилии[3]. Ручка, должно быть, принадлежала Квентину. Наследственная ценность, которую он сохранил из сентиментальных чувств или суеверия. Может быть, принадлежала его прадеду, когда еще пользовались такими ручками, прадеду по имени Джейсон Кинг Квентин, или Джуда Кент Квентин, или еще что-нибудь подобное. Можно проверить через Мультивак имена предков Квентина.

Мур кивнул.

– Наверно, стоит. Видишь, я так же спятил, как и ты.

– И если это так, то вещи из каюты Квентина. И бинокль оттуда же.

– Подожди. Не помню, подобрал ли я их в одном месте. Не очень хорошо помню, как пробирался вдоль корпуса.

Брендон поворачивал на свету бинокль.

– Тут никаких инициалов.

– А ты ожидал, что будут?

– Я вообще ничего не вижу, кроме вот тут линии соединения. - Он провел пальцем по узкой канавке, окружавшей бинокль с толстого конца. Постарался повернуть, но безуспешно. - Сплошной. - Поднес к глазу. - Эта штука не работает.

– Я говорил тебе, он сломан. Никаких стекол...

Ши прервал его:

– Можно ожидать повреждений, когда в корабль попадает порядочный метеор и разбивает его на куски.

– Значит, даже если это он, - сказал Мур, снова охваченный пессимизмом, - если это оптикон, он нам ничего хорошего не даст.

Он взял бинокль у Брендона и потрогал его края.

– Невозможно даже сказать, где крепились линзы. Никакой канавки. Не понимаю, как они крепились. Как будто их никогда... - Эй! - вдруг воскликнул он.

– Что эй? - спросил Брендон.

– Название! Название этой штуки!

– Оптикон?

– Нет, не оптикон. Так сказал Фитцсиммонс, и мы решили, что оптикон.

– Да, ну и что? - сказал Брендон.

– Конечно, - подтвердил Ши. - Я тоже слышал.

– Тебе показалось, что слышал. Он сказал "аноптикон", понятно? Не "оптикон", а "аноптикон"[4].

– Ага, - сказал Брендон глубокомысленно. - И какая же разница?

– Дьявольская разница. "Оптикон" означает инструмент с линзами, а в слове "аноптикон" греческая пристава а-, которая означает "не". Греческие слова с отрицательным значением начинаются с приставки а-. "Анархия" означает отсутствие правительства, "анемия" - отсутствие крови, "аноним" "без имени", а "аноптикон"...

– Без линз! - воскликнул Брендон.

– Верно. Квентин, должно быть, работал над оптическим устройством без линз, и, может быть, это оно и есть, и, может быть, оно совсем не сломано.

Ши сказал:

– Но когда в него смотришь, ничего не видно.

– Оно, вероятно, поставлено в нейтральное положение, - сказал Мур. Должен быть способ подготовки. - Как и Брендон, он взял прибор в обе руки и попробовал повернуть вокруг канавки. С усилием надавил.

– Не сломай, - сказал Брендон.

– Подается. Либо оно должно быть тугим, либо просто заело. - Он остановился, с нетерпением взглянул на инструмент и поднес его снова к глазу. Повернулся, убрал поляризацию окна и посмотрел на огни города.

– Чтоб меня выкинули в космос! - выдохнул он.

– Что? Что? - закричал Брендон.

Мур без слов протянул инструмент Брендону. Тот поднес его к глазу и воскликнул:

– Это телескоп!

Ши сразу сказал:

– Дайте посмотреть.

Они провели почти час, одним поворотом превращая инструмент в телескоп, другим - в микроскоп.

– Как он работает? - продолжал спрашивать Брендон.

– Не знаю, - повторял Мур. В конце концов он сказал: - Я уверен, в нем действуют концентрированные силовые поля. Поворачивая, мы преодолеваем значительное сопротивление поля. Для больших инструментов потребуются моторы.

– Хитрая штука, - сказал Ши.

– Больше того, - сказал Мур. - Это совершенно новый подход к теоретической физике. Прибор фокусирует свет без линз и может собирать свет с разных дальностей без изменения фокусного расстояния. Ручаюсь, его можно превратить одновременно в пятисотдюймовый телескоп на Церере и в электронный микроскоп. Больше того, я не вижу никаких хроматических аберраций. Этот значит, что он волны всех длин изгибает одинаково. Может, не только волны света, но и радиоволны и гамма-лучи. Может, искажает и гравитацию, если гравитация - тоже тип излучения. Может быть...

– Стоит денег? - сухо прервал его Ши.

– Сколько угодно, если разберутся, как он работает.

– Тогда мы не пойдем с этим в Транскосмическую страховую. Сначала посоветуемся с юристом. Входит ли этот предмет в то, от чего мы отказывались, подписывая соглашение? Ведь он уже был твоим, когда ты подписывал бумаги. Кстати, законны ли эти расписки, если мы не знали, от чего отказываемся? Может, их признают недействительными.

– Кстати, - сказал Мур, - не думаю, чтобы этим могла распоряжаться частная компания. Нужно связаться с каким-нибудь правительственным учреждением. И если это стоит денег...

Но Брендон кулаками бил себя по коленям.

– К дьяволу деньги, Уоррен! Конечно, я возьму деньги, сколько мне предложат, но не это главное. Мы будем знамениты, знамениты! Представьте себе. Сокровище, затерянное в космосе. Гигантская корпорация двадцать лет прочесывает пространство, чтобы найти его, и все это время им владеем мы, забытые. И вот в двадцатую годовщину потери мы находим его снова. Если эта штука сработает, если аноптикон станет частью новой техники, нас никогда не забудут.

Мур усмехнулся и начал хохотать.

– Верно. Ты это сделал, Марк. Сделал именно то, что и собирался. Спас нас из забвения, куда нас забросило.

– Мы все это сделали, - сказал Брендон. - Майк Ши представил необходимую начальную информацию. Я разработал теорию, а у тебя оказался инструмент.

– Ну, ладно. Уже поздно, скоро вернется жена, так что давайте пока поработаем. Мультивак подскажет, в какое учреждение нужно обратиться и...

– Нет, нет, - сказал Брендон. - Сначала ритуал. Заключительный тост годовщины с соответствующим изменением. Будь добр, Уоррен. - И он протянул руку за бутылкой джабры, опустевшей только наполовину.

Мур осторожно наполнил до края каждый стакан.

– Джентльмены, - торжественно сказал он. Все трое подняли стаканы. Джентльмены, за сувениры "Серебряной королевы", которые нас не подвели!


Некролог

Obituary (1959)
Перевод: Е. Цветков

За завтраком мой муж Ланселот всегда читал газету. Я его почти не видела. Длинное, худое, не от мира сего лицо с выражением постоянной досады и утомленной озадаченности возникало ненадолго передо мной, когда он выходил к завтраку, и тут же скрывалось за газетой, заботливо приготовленной для него на столе. И это все. Обычно он не здоровался.

Потом я видела только руку, которая появлялась из-за развернутого листа, чтобы взять вторую чашку кофе, в которую я аккуратно насыпала точное количество сахара - чайную ложку, не с верхом, но полную, ровно столько, сколько надо.

Я давно привыкла к этому и не обижалась. По крайней мере, позавтракать можно было спокойно.

Впрочем, в то утро спокойствие было нарушено: Ланселот неожиданно пролаял:

– Черт возьми! Этот болван Поль Фарберкоммер отдал концы. Удар.

Я с трудом припомнила фамилию. Ланселот как-то упоминал ее, и я поняла, что речь идет еще об одном физике-теоретике. Судя по раздражению моего мужа, он, видимо, пользовался в какой-то мере известностью. Наверное, один из тех, кто все же достиг успеха, всегда ускользавшего от Ланселота.

Он положил газету на стол и гневно уставился на меня.

– Почему, - зло спросил он, - почему в некрологах всегда пишут такую чушь?! Они сделали из него второго Эйнштейна, в это потому лишь, что его хватила кондрашка...

Некрологи - это тема, которой я всегда стараюсь избегать в разговоре с мужем. Я даже не рискнула кивнуть в ответ.

Он швырнул газету и вышел, оставив недоеденное яйцо. Ко второй чашке кофе он даже не притронулся.

Я вздохнула. Что еще мне оставалось делать? Так было всегда.

Ланселот Стеббинс - вымышленное имя. Я часто теперь меняю фамилию и местожительство. Однако все дело как раз в том, что, назови я настоящее имя моего мужа, вам бы оно все равно ничего не сказало.

У Ланселота был талант в этом отношении - талант оставаться неизвестным. Его открытия неизменно кто-то предвосхищал, или они проходили незамеченными в тени еще большего открытия, которое обязательно случалось одновременно. На научных конференциях его доклады почти никто не слушал, потому что, как правило, в то же самое время на другой секции кто-то делал важное сообщение.

Естественно, все это сказалось на нем.


* * *

Двадцать пять лет назад, когда я выходила за него замуж, он был, конечно, завидный жених. Состоятельный, не нуждающийся ни в чем человек и одновременно хороший физик, честолюбивый и подающий большие надежды. И я тогда, думаю, была довольно хорошенькой. Но все это скоро кончилось. Осталась лишь замкнутость. И полная моя неспособность составить мужу блестящую пару в обществе. А это для жены честолюбивого, молодого и талантливого ученого просто необходимо.

Не исключено, что это сильно способствовало таланту Ланселота оставаться незамеченным. Будь у него жена другого типа, она сумела бы сделать его заметным, по крайней мере, в лучах собственного успеха в обществе.

Понял ли он это через какое-то время и из-за этого отдалился от меня после двух-трех умеренно счастливых лет? Или причина была другая? Порой мне казалось, что все дело во мне, и я горько корила себя.

Потом я поняла, что охладел он ко мне только от жажды славы, которая из-за неутоленности становилась непомерной. Он ушел с факультета и построил собственную лабораторию далеко за городом. "Земля там дешевле плюс уединение", - объяснил он мне.

Денежные проблемы нас не тревожили. В его области науки правительство не скупилось на щедрые ассигнования. И он всегда мог достать нужное количество средств. Кроме того, он тратил и наши деньги, не считаясь...

Я в свое время пыталась противиться. Я сказала:

– Ланселот, но ведь в этом нет необходимости. Разве тебе не хватает казенных денег? Разве тебя гонят с твоего места на факультете? Тебя с удовольствием оставили бы в университете. А все, что мне надо, - дети и нормальная жизнь...

Но в нем поселился сжигавший его бес, который сделал его бесчувственным ко всему на свете. Он рассерженно ответил мне:

– Есть вещи на свете, которые важнее всего этого. Меня должны признать в науке, должны понять, наконец, что я... э-э... настоящий ученый!

Тогда он еще не решался говорить о себе - гений. Все это не помогло. Невезенье продолжалось. Случай постоянно был против него. В лаборатории у него кипела работа. Он нанял себе помощников и отлично платил им. К себе он был безжалостен и работал как вол. И все напрасно.

Я надеялась, что однажды он бросит все, вернется в город, и у нас начнется наконец нормальная спокойная жизнь. Я ждала. Но всякий раз после поражения он начинал новую атаку, безуспешно пытаясь захватить бастионы славы и признания. И всякий раз он надеялся. И всякий раз терпел поражение. И в полном отчаянии отступал. И каждый раз всю злость он срывал на мне. Мир топтал его, он отыгрывался на мне. Я всегда была слишком нерешительной, но и я в конце концов стала думать, что мне надо уйти от него.

И все же...

В том году он готовился к очередной схватке. Последней. Так, во всяком случае, я думала. Он стал напряженней, жестче, суетливее. Таким я его раньше не видела. По временам он начинал вдруг бормотать себе что-то под нос или смеялся без причины коротким смешком. Бывало, по нескольку суток он не ел и не спал. Теперь даже лабораторные тетради он держал у себя в сейфе в спальне, как будто боялся своих собственных помощников.

И эта попытка, думала я обреченно, наверняка провалится. Но если так, то наверняка тогда случится и другое... В его возрасте он наконец поймет (ему придется понять), что последний шанс от него ускользнул. Он просто вынужден будет все бросить.

Я решила ждать, собрав все свое терпение.

Но этот некролог за завтраком свалился как снег на голову.

Дело в том, что как-то по такому же случаю я заметила, что, по крайней мере, в его собственном некрологе он может рассчитывать на какую-то долю признания...

Теперь я понимаю, что мое замечание было не слишком остроумным. Впрочем, мои замечания никогда и не претендовали на исключительно остроумные. Мне просто хотелось как-то развеселить его, вытащить из состояния уныния, когда, я знала это по опыту, он становился невыносим.

А может быть, в этом была и бессознательная насмешка. Не отрицаю этого. Он повернулся ко мне в бешенстве. Все его худое тело затряслось, брови судорожно сошлись над глубоко запавшими глазами, и он закричал:

– Я никогда не смогу прочитать свой собственный некролог. Никогда! Даже этого я лишен! - И в ярости плюнул в меня. Злобно плюнул прямо в меня.

Я убежала к себе.

Он так и не извинился. Но через несколько дней, в течение которых я избегала его, наша неестественная жизнь потекла как прежде. Ни он, ни я больше не вспоминали об этом случае.

И вот сегодня очередной некролог в газете. В одиночестве доканчивая завтрак, я почувствовала, что в длинной цепи его неудач наступает кульминационный момент...

Я чувствовала, что развязка близка, и не знала, то ли бояться, то ли радоваться. В целом, наверно, я все же была рада. Любая перемена была бы теперь к лучшему...


* * *

Он пришел ко мне в комнату до завтрака. Я шила, чтобы занять чем-нибудь руки. Чтобы занять голову, я включила телевизор.

– Мне понадобится твоя помощь, - коротко сказал он.

Последний раз нечто подобное он произнес лет двадцать назад. И невольно у меня потеплело внутри. Он был болезненно возбужден. На обычно бледных щеках горели яркие пятна нездорового румянца.

Я ответила:

– С радостью. Если, конечно, смогу...

– Сможешь. Я отпустил своих помощников на месяц в отпуск. Они уедут в субботу, и в лаборатории останемся только мы с тобой. Я сообщаю тебе об этом заранее, чтобы ты ничем не занимала следующую неделю.

Я вся сжалась.

– Но, Ланселот, ты ведь знаешь, я не смогу тебе помочь в твоей работе. Я ничего в ней не понимаю.

– Я это знаю, - в голосе у него прозвучало бесконечное презрение. Но тебе и не надо понимать. Все, что от тебя требуется, точно следовать простейшим инструкциям. Но следовать буквально. Дело в том, что я открыл наконец кое-что. И на этот раз...

– О Ланселот! - невольно вырвалось у меня. - Сколько раз я слышала эту фразу!

– Слушай меня, ты, идиотка! И хоть раз попробуй вести себя нормально. На этот раз мне действительно удалось. Никому меня не опередить. Мое открытие настолько необычно, что ни одному из живущих физиков, кроме меня, не хватит мозгов додуматься до него. Да и через тридцать лет не додумаются. Это будет гром среди ясного неба. Я действительно стану самым знаменитым и великим ученым из когда-либо родившихся на земле.

– О Ланселот, я очень рада, рада за тебя!

– Я сказал - стану. Но могу и не стать. Признание в науке самая несправедливая вещь на свете. Мне это известно больше, чем кому-либо. Просто объявить открытие еще далеко не все. Если я так сделаю, они все тут же навалятся на эти проблемы, и не успеешь глазом моргнуть, как твое имя уже превратится в исторический анахронизм. А слава достанется этим бесконечным "последонкам".

Я думаю, что говорил он со мной тогда, за три дня до осуществления своего замысла, только по одной-единственной причине - он не мог больше сдерживать себя. Гордость и тщеславие распирали его, а я была единственная из всего человеческого рода, достаточно незначительная сама по себе, чтобы стать свидетелем этой несдержанности... Он говорил:

– Я так обставлю мое открытие, так дам этому человечеству по мозгам, что никому не удастся сравниться со мной...

Он зашел слишком далеко. И я стала бояться, как бы очередное разочарование не оказалось для него чрезмерным и не свело бы его с ума. Я спросила:

– Ланселот, а скажи на милость, стоит ли так беспокоиться? Почему не оставить все как есть и не поехать отдыхать? Ты слишком долго и слишком много работал, Ланселот. Мы могли бы съездить в Европу. Мне всегда так хотелось...

Он топнул ногой.

– Ты когда-нибудь прекратишь свое идиотское нытье!? В субботу пойдешь со мной в лабораторию...

Три следующие ночи я спала очень плохо. Таким грубым, в такой степени заносчивым он никогда раньше не был. Может быть, он уже сошел с ума?

Сошел с ума от постоянного разочарования. А случай с некрологом послужил поводом. Он отослал своих помощников и звал меня в лабораторию. Но ведь прежде он никогда меня даже не впускал туда. Неужели он хочет что-то сделать со мной? Безумный эксперимент маньяка? Или он просто убьет меня?

Я много раз думала о том, что надо вызвать полицию, убежать, хоть что-нибудь сделать...

Но наступало очередное утро, и я понимала, что он не безумец. И никогда он не сможет причинить мне боль. Даже тот случай, когда он плюнул, был по существу, далек от идеи насилия в прямом смысле слова. Никогда в нашей жизни, ни разу не было даже попытки с его стороны ударить меня или что-нибудь в этом роде...

И я ждала. В субботу я пошла навстречу тому, что вполне могло быть моей смертью, пошла послушно, как кролик. Молча вдвоем мы шагали по тропинке, что вела от дома к лаборатории.

Уже сама по себе лаборатория показалась мне ужасной. Я неловко озиралась, сторонилась всего, но Ланселот коротко произнес:

– Перестань крутиться, никто тебя не укусит. Делай, что я тебе велю, и смотри туда, куда надо.

Он повел меня в маленькую комнатку, дверь которой была заперта на висячий замок. Комнатку почти до отказа занимали странного вида предметы и огромное количество проводов, которые тянулись во все стороны.

– Ты видишь этот стальной тигель? - спросил Ланселот.

– Вижу, - сказала я.

Он назвал тиглем небольшой, но глубокий ящичек из толстого металла с пятнышками ржавчины снаружи. Ящичек закрывала сетка из грубой проволоки. Он подтолкнул меня, и внутри ящичка я увидела белую мышь. Поднявшись на задние лапки, она стояла, опираясь передними о внутреннюю стенку контейнера. Просунутое сквозь сетку рыльце мелко подрагивало от любопытства, а может быть, и тревоги. Наверное, я подпрыгнула от страха и неожиданности. Вот так, без предупреждения увидеть мышь - ужасно. Во всяком случае, для меня это было ужасно.

Ланселот зарычал:

– Она тебя не укусит. Стань к стене и смотри!

Все мои страхи воскресли. Дрожа, я с ужасом ждала, как вот-вот откуда-нибудь выскочит молния или выдвинется что-нибудь и уничтожит, раздавит меня, или... или...

Я зажмурилась. Но ничего не случилось. Со мною, во всяком случае. Я услышала звук "сс-ши-ип", как будто хлопушка зажглась, но не выстрелила, и голос Ланселота произнес:

– Ну?

Я открыла глаза. Он гордо смотрел на меня, откровенно сияя. Я стояла и моргала.

Он сказал:

– Вот, неужели ты не видишь, дура? Перед твоим носом!

В полуметре от первого ящика стоял второй. Я не видела, чтобы он его туда ставил.

– Ты говоришь об этом втором ящичке? - спросила я.

– Это не просто второй ящик - это копия первого. Они похожи до последнего атома. Сравни. Даже пятнышки ржавчины совпадают.

– Ты сделал второй из первого?

– Да, но особым способом. Чтобы сотворить материю, надо, как правило, очень много энергии, невообразимо много. Один грамм двойника требует полного распада ста граммов урана, и это если не считать потерь. Главное в моем открытии - это то, что, как выяснилось, объект можно скопировать в некоторой точке будущего. И для этого почти не надо энергетических затрат. Конечно, если энергию приложить как следует. Суть подвига, моя... моя дорогая, заключена в том, что мне удалось перенести этот возникающий в будущем дубликат в настоящее время, назад. Иначе говоря, я открыл способ путешествовать во времени.

Так велик был его триумф, восторг и счастье, что он в самом деле, обращаясь ко мне, сказал "моя дорогая".

– Изумительно, - сказала я. Признаться, я и в самом деле была поражена. - А мышь тоже вернулась?

Спрашивая, я заглянула внутрь второго контейнера. И вскрикнула. Второй раз я испытала шок. Внутри была мертвая белая мышь.

Ланселот чуть покраснел.

– Это пока недостаток всего дела. Я могу возвратить живую материю, но уже неживой. Они возвращаются мертвыми.

– Как это ужасно. Но почему?

– Не знаю. Я уверен, что копия совершенно идентична оригиналу, атом к атому. Никаких видимых повреждений. Вскрытия подтверждают это.

– Ты мог бы спросить, проконсультироваться... - Я умолкла под его взглядом. И тут же решила про себя больше не давать советов, пока меня не попросят. По опыту я знала, что всю славу за открытие получит соавтор.

Ланселот криво усмехнулся:

– Я спрашивал. Вскрытия делали опытные биологи и ничего не обнаружили. Конечно, они не знали, откуда взялись эти животные. И, естественно, я постарался забрать их прежде, чем что-то случится и возникнут подозрения. Боже, даже мои у помощники не знают, что я сделал.

– Но почему тебе надо держать все это в таком секрете? Почему?

– Именно потому, что я не могу вернуть мышей живыми. Видимо, какие-то тонкие молекулярные нарушения мешают этому. Стоит мне опубликовать результаты, как тут же кому-то еще может прийти в голову, как этого избежать. Добавив это "чуть-чуть" к моему фундаментальному открытию, он достигнет славы. Славы во сто крат большей, чем моя, потому что сможет вернуть живого человека с информацией о будущем.

Ланселот был прав. Я отчетливо все представила. И зря он сказал "может прийти в голову". Наверняка придет. Неизбежно. И неважно, что сделал он, Ланселот. В любом случае он потеряет славу и признание. Я была уверена в этом.

– И тем не менее, - продолжал он скорее для себя, чем для меня, - я не могу ждать. Но я должен объявить свое открытие таким способом, чтобы оно навсегда оказалось неразрывно связано с моим именем, всегда ассоциировалось только со мной. Для этого ему должна сопутствовать драма, его надо так драматизировать, что при любом упоминании о путешествии во времени просто нельзя было бы не вспомнить обо мне, что бы ни сделал кто-то другой. Я собираюсь сыграть эту драму, и тебе в ней отведена роль.

– Чего ты хочешь от меня, Ланселот?

– Ты будешь моей вдовой.

Я вцепилась ему в рукав.

– Ланселот! Ты... - Я не сумела бы проанализировать клубок противоречивых чувств, возникших во мне в тот момент.

Он резко высвободился.

– Только на время. Я не собираюсь кончать самоубийством. Я хочу всего лишь перенести себя на три дня в будущее и вернуться.

– Но ты вернешься мертвым.

– Только тот "я", который вернется. Настоящий "я" будет жить, как раньше. Как эта мышь, - его глаза скользнули по щиткам приборов. А-а-а, нуль-время. Осталось несколько секунд. Следи за вторым контейнером с мышью.

На моих глазах с тем же звуком ящичек исчез.

– Куда он подевался?

– В никуда, - сказал Ланселот. - Это была лишь копия. Стоило нам поравняться с моментом, которому она, эта копия, принадлежала, как она естественным образом исчезла. Потому что дальше в будущем ее просто нет. Оригинал - это первая мышь. И она невредима. То же будет и со мной. Мой дубликат вернется мертвым. Оригинал, то есть я, останется живым. Через три дня мы с тобой доживем до того мгновения, из которого мой дубликат был перенесен назад во времени уже мертвым. Как только этот момент наступит, мой мертвый двойник исчезнет. Останется только один "я", живой. Ты поняла?

– Это очень опасно.

– Но почему?! Раз появляется мой труп, врач регистрирует мою смерть. Газеты сообщают, что я умер. Похоронное бюро готовится к похоронам. Тут я воскресну цел и невредим и объясню, как мне это удалось. Как только это случится, я стану намного больше, чем просто человек, открывший способ путешествовать во времени. Я стану человеком, который воскрес из мертвых. Путешествие во времени и Ланселот Стеббинс - об этом будут кричать все газеты. Мое открытие и я станут настолько неразрывны, что уже ничто не вытравит моего имени из любого упоминания о путешествии во времени.

– Ланселот, - тихо сказала я, - но почему нельзя просто заявить о твоем открытии? Ты придумал очень сложный путь. Твое открытие и так сделает тебя достаточно знаменитым, и тогда мы смогли бы уехать в город и, может быть...

– Ты когда-нибудь прекратишь эти штучки? Делай, что тебе говорят!

Я не знаю, сколько времени обдумывал и придумал ли он все это до того некролога в газете. Или только некролог окончательно натолкнул его на эту мысль. Я ни в коем случае не хочу сказать, что он был не умен. Несмотря на то, что ему постоянно так не везло, в его талантливости и уме никогда не возникало сомнения.

Своим помощникам перед отъездом он сказал, что собирается в их отсутствие провести химические эксперименты. Они это засвидетельствуют, и никому не покажется странным, что он работал с ядами и отравился, по всей видимости, нечаянно.

– Об этом ты позаботишься. Полиция должна немедленно связаться с моими помощниками. Ты знаешь, где их разыскать. И чтобы никаких разговоров об убийстве или самоубийстве! Простой несчастный случай, и только! Надо быстро получить свидетельство о смерти и так же быстро дать сообщения в газеты.

Тут я спросила:

– Ланселот, а что, если они найдут тебя настоящего?

– С чего вдруг? - огрызнулся он. - Если перед тобой лежит труп, с какой стати ты броситься искать его живую копию? Такое и в голову не может прийти. Я спокойно просижу это время в той комнатке. Там есть туалет, а бутербродами я запасусь. - И с сожалением в голосе он добавил: - Придется обойтись без кофе. Запах кофе ни к чему, если предполагается, что я умер. Ну да ерунда. Вода там есть, а три дня можно ради такого случая и потерпеть.

Я нервничала:

– Ну а если тебя все-таки обнаружат? Ты живой и ты мертвый...

Не его, себя пыталась я успокоить, и утешить, и подготовить к неизбежному провалу.

Он закричал на меня:

– Нет! Совсем не то же самое! Все превратится в дешевую я неудавшуюся мистификацию! Я прославлюсь, но только лишь как дурак!

– Но, Ланселот, - осторожно произнесла я, - всегда что-нибудь да срывается.

– Не на этот раз!

– Ты всегда говоришь "не на этот раз", и всегда что-нибудь...

У него побелели от ярости глаза. Он схватил меня за локоть и сжал его с дикой силой, но я не решилась кричать.

– Только одно может сорваться, - прошипел он. - Это ты! Если ты проболтаешься, не сыграешь так, как надо, если ты точно не выполнишь всего, что я скажу тебе, я, я... - он, казалось, судорожно подыскивал мне кару. - Я убью тебя!!

В ужасе я пыталась высвободиться. Но он не отпускал. Удивительно, каким сильным становился он в ярости.

– Слушай! Ты принесла мне несчастье. Оно в тебе самой, понимаешь? Но тут я виню только себя, во-первых, за то, что женился на тебе, во-вторых, что не развелся с тобой вовремя. Но сейчас наконец пришел мой час, наступило время, когда вопреки тебе я смогу сделать свою жизнь легендой. А если ты мне и здесь подгадишь, я действительно убью тебя! Это не пустые слова, поверь мне!

Я не сомневалась, что он убьет.

– Я все сделаю, как ты скажешь, - прошептала я, и он отпустил мою руку.

Целый день он возился со своими аппаратами.

– Никогда не посылал больше ста граммов, - пояснил он спокойно и задумчиво.

Я промолчала, но с замиранием сердца подумала: "Не получится".

На следующий день он так все подготовил, что мне оставалось всего лишь щелкнуть выключателем. Он заставил меня проделать это вхолостую, без тока, бесконечное число раз.

– Теперь ты понимаешь? Понимаешь, что от тебя требуется?

– Да.

– Тогда включай, как только загорится лампочка. И ни секундой раньше!

"Господи, что-нибудь да сломается", - думала я со страхом.

– Да, - сказала я вспух.

Он молча занял свое место. Стоял твердо, не шевелясь. Поверх лабораторной куртки у него болтался резиновый фартук.

Лампочка вспыхнула, и... тренировка не прошла даром. Я как автомат щелкнула выключателем, щелкнула раньше, чем успела подумать, остановиться или чуть задержаться...

На одно мгновение передо мной очутились рядышком два Ланселота одинаково одетые, только второй был чуть взъерошен. Потом второй вдруг обмяк и повалился.

– Отлично! - закричал живой Ланселот и вышел из очерченного на полу квадрата. - Помоги мне. Возьми его за ноги!

Я поразилась Ланселоту: как без малейшей гримасы или тени на лице мог он нести свой собственный труп, свое собственное тело! Но он ухватил его под мышки и волновался не больше, чем если бы тащил мешок с картошкой.

Я взяла второго Ланселота за ноги. Внутри у меня все перевернулось от этого прикосновения: он был еще теплый. Смерть только что наступила. Мы вдвоем проволокли тело по коридору, потом вверх по лестнице, и еще через один коридор в комнату. Ланселот здесь приготовил все заранее.

В странного вида реторте булькал раствор. Вокруг в беспорядке громоздилось химическое оборудование. Без сомнения, беспорядок был тщательно продуман. Так, чтобы было видно, как здесь шел эксперимент. Склянка с ярким, бросающимся в глаза ярлычком "Цианистый калий" стояла на столе, резко выделяясь среди других.

На поверхности стола валялось несколько кристалликов.

Ланселот уложил труп так, словно тот упал со стула. Насыпал немного кристалликов в левую ладонь, на фартук, два или три пристроил на подбородке.

– Они поймут, в чем дело, - пробормотал он. Затем он бросил вокруг последний взгляд. - Ну вот и все. Иди в дом и вызови врача. Ты ему скажешь, что принесла сюда бутерброды, потому что я заработался, и... вот об этом. - Он показал мне на разбросанные по полу бутерброды, на разбитую тарелку, которую я по замыслу будто бы несла и уронила. Немного поплачь, но не переигрывай.

Поплакать для меня не составило ни малейшего труда. Все эти дни я была на грани истерики. И теперь я с облегчением позволила вылиться накопившемуся.

Врач повел себя точно так, как предсказал Ланселот. Склянку с цианидом заметил сразу. Нахмурился.

– Боже мой, миссис Стеббинс, он был слишком беззаботным химиком.

– Наверно, - сказала я сквозь рыдания. - Ему нельзя было самому этим заниматься. А его помощники в отпуске.

– Когда с цианидом обращаются как с поваренной солью... - тут врач назидательно и угрюмо покачал головой. - А теперь, миссис Стеббинс, я должен вызвать полицию. Отравление случайное, но смерть все равно насильственная, и полиция...

– О да, да, вызовите их, - я чуть не укусила себя за губу. Моя поспешность могла показаться подозрительной.

Полиция приехала со своим полицейским врачом, который лишь с отвращением что-то промычал, увидев кристаллы цианида в руке, на фартуке и на подбородке. Полицейские остались совершенно равнодушны к происшедшему. У меня спросили только самые необходимые сведения. Имя, фамилию, возраст... Спросили, в состоянии ли я похоронить за свой счет. Я сказала "да", и они уехали. Тогда я позвонила в газеты и в два пресс-агентства. Я просила, если они будут в публикациях цитировать протоколы, не подчеркивать, что муж проявил неосторожность при эксперименте. Сказала это тоном человека, который хочет, чтобы ничего дурного о покойном не говорилось. В конце концов, продолжала я, он был в основном физиком-ядерщиком, а не химиком. И потом у меня было какое-то ощущение, сказала я, что с ним творится что-то неладное, и я будто предчувствовала беду...

Здесь я точно следовала указаниям Ланселота. И на это клюнули: "Физик-ядерщик в беде! Шпионы? Вражеские агенты?"

Репортеры валом валили. Я дала им портрет Ланселота в молодости. И фотографы тут же его пересняли. Я провела их через главную лабораторию, чтобы еще были снимки. Никто, ни полиция, ни репортеры, не заинтересовались запертой на висячий замок комнатой. И даже, кажется, не заметили ее.

Я дала репортерам материалы о жизни и научном творчестве "покойного", которые Ланселот заготовил на этот случай, и рассказала несколько историй, придуманных Ланселотом с целью показать, как сочетались в нем человечность и гениальность. Я старалась исполнить все точно, однако уверенности все-таки не чувствовала. Что-то все же могло сорваться. Должно сорваться. А случись такое, он во всем обвинит меня. Я это знала. На этот раз он обещал убить меня.

На следующий день я принесла ему газеты. Снова и снова он перечитывал их. Глаза его сияли. В "Нью-Йорк таймс" ему отвели целую колонку на первой странице внизу слева. "Таймс" не делала тайны из его смерти. Так же поступили и агентства. Но одна бульварная газетенка через всю первую страницу разразилась пугающим заголовком: "Таинственная смерть ученого-атомщика?"

Он хохотал, читая все это, а просмотрев газеты до конца, вновь вернулся к началу.

Потом он поднял голову и пронзительно взглянул на меня:

– Не уходи. Послушай, что они тут пишут.

– Я уже все прочитала, Ланселот.

– Все равно послушай...

И он прочел все заметки вслух, громко, особо останавливаясь на похвалах покойному. Затем, сияя от удовольствия, он сказал:

– Ну что, ты и сейчас еще думаешь, что может сорваться?

Я неуверенно спросила его, что, мол, будет, если полиция вернется и поинтересуется, почему мне казалось, что у него неприятности...

– Ну, об этом ты говорила довольно туманно. А им скажешь, что тебе снились дурные сны. К тому времени как они решат продолжить расследование, если они вообще решат, будет слишком поздно.

В самом деле, все шло как по маслу, но мне не верилось, что так пойдет и дальше. Странная штука человеческий разум. Он упорствует и надеется даже тогда, когда надежды нет и не может быть.

Я сказала:

– Ланселот, а когда все это кончится и ты станешь по-настоящему знаменит, тогда ты ведь можешь и отдохнуть, верно? Мы поехали бы в город и жили бы там...

– Ты свихнулась. Неужели ты не понимаешь, что, коль скоро меня признают, я просто обязан буду продолжать начатое? Молодежь ринется ко мне. Моя лаборатория превратится в гигантский Институт Темпоральных Исследований. Еще при жизни станут слагать обо мне легенды. Имя мое так прославится, что в сравнении со мной лучшие будут выглядеть всего лишь интеллектуальными пигмеями...

При этих словах он вытянулся и приподнялся на цыпочки. Глаза горели, будто он уже видел пьедестал, на который его вознесут современники.

Последняя моя надежда рухнула. Надежда на клочок личного счастья, пусть даже крошечного.

Я тяжело вздохнула.

Я попросила агента из похоронного бюро не вывозить тело и гроб из лаборатории до самых похорон в фамильном склепе Стеббинсов на Лонг-Айленде. Попросила не бальзамировать его, сказав, что буду держать гроб в большой комнате-холодильнике с температурой около нуля.

Агент исполнил мою просьбу с явным неудовольствием. Без сомнения, он что-то заподозрил, и в частную хронику это подозрение все же просочилось. Мое объяснение, будто я хочу последние дни побыть рядом с мужем и будто мне хочется, чтобы его помощники смогли проститься с телом, звучало не очень убедительно.

Но Ланселот настаивал именно на этом объяснении. Все это были его слова.

Когда труп уложили в гроб и посторонние покинули лабораторию, я пошла проведать Ланселота.

– Ланселот, - сказала я, - агент был очень недоволен. Боюсь, он заподозрил нечистое.

– Превосходно, - удовлетворенно промычал Ланселот.

– Но...

– Осталось ждать всего один день. Из-за простого подозрения ничто не изменится до завтра. А завтра утром труп исчезнет, во всяком случае, должен исчезнуть...

– Ты считаешь, он может и не исчезнуть?

Так я и думала!..

– Может произойти задержка, или исчезнет чуть раньше. Я никогда еще не посылал таких тяжелых предметов и не знаю, насколько точны мои вычисления. Чтобы проверить их, я и решил оставить тело здесь, а не отправлять его в похоронный дом. Это одна из причин.

– Но там оно исчезло бы на глазах у свидетелей.

– Боишься, что заподозрят обман?

– Конечно.

Его, видимо, развеселило мое высказывание.

– Думаешь, скажут: "Почему это он отослал помощников? Почему, проводя опыты, которые под силу и ребенку, он все же умудрился отравиться? Почему труп исчез без свидетелей?" А потом добавят: "Вся эта история с путешествиями во времени - чушь! Он принял наркотики, впал в каталептическое состояние, что ввело в заблуждение врача".

– Да, - без особой уверенности согласилась я. (Как он быстро соображал, однако!)

– И наконец, - продолжал он, - когда я буду настаивать на том, что все же решил проблему путешествий во времени, что меня признали мертвым, потому что я на самом деле был мертв, а потом на самом деле ожил, тогда ортодоксы с негодованием отвергнут меня, обозвав обманщиком и мистификатором. Ну что ж, за одну неделю я стану притчей во языцех по всей земле. Все только об этом и станут говорить. Я же предложу продемонстрировать опыт перед любой группой компетентных ученых. Одновременно опыт можно транслировать по межконтинентальному телевидению. Общественное мнение вынудит ученых присутствовать на демонстрации опыта. А телевидение наверняка согласится: ему наплевать, что показывать - чудо или экзекуцию. Если я выиграю - это будет чудо, проиграю - экзекуция. В любом случае зрителей окажется в избытке. А это для них главное. И тут я раскроюсь!.. Разве что-нибудь подобное встречалось когда-нибудь в жизни или в науке?

На мгновение меня ослепила эта картина. Но что-то косное, привычное во мне шептало: "Слишком длинный путь, слишком сложно! Наверняка сорвется!"

Вечером приехали его помощники и старались изо всех сил проявить печаль по усопшему. Еще два свидетеля присягнут, что они видели Ланселота мертвым. Еще два свидетеля внесут сумятицу и помогут событиям выстроиться в стройную пирамиду его апофеоза.

С четырех утра мы оба, кутаясь в пальто, сидели в холодильной комнате и ждали нулевого момента.

Ланселот, очень возбужденный, непрерывно проверял приборы, что-то там делал с ними. Его настольный компьютер все время работал, хотя уму непостижимо, как удавалось Ланселоту застывшими, негнущимися от холода пальцами набирать нужные цифры.

Я чувствовала себя совсем несчастной. Холодно. Рядом, в гробу, труп, и абсолютная неизвестность впереди.

Казалось, прошла вечность, а мы по-прежнему сидели и ждали. Наконец Ланселот сказал:

– Все в порядке. Исчезнет, как я и рассчитывал. В крайнем случае, на пять минут раньше или позже. Отличная точность для массы в семьдесят килограммов!

Он улыбнулся мне, и так же мило он улыбнулся трупу.

Я обратила внимание, что его куртка, которую он не снимал последние три дня (в ней он и спал), была вся измята, словно изжевана. Такой она выглядела и на втором Ланселоте, мертвом, в момент его появления.

Ланселот, казалось, почувствовал, о чем я думала, или поймал мой взгляд, потому что быстро посмотрел вниз, на своего двойника, и произнес:

– А, это... надо надеть фартук. Мой двойник был в фартуке, когда появился.

– А что, если ты не наденешь его? - спросила я.

– Нет, непременно надо это сделать, это необходимо. Мы должны походить друг на друга во всем, вплоть до мелочей. Иначе не поверят, что он и я это один и тот же человек. - У него гневно сузились глаза: - Ну что, ты и сейчас думаешь, что сорвется?

– Не знаю, - промямлила я.

– Боишься, что труп не исчезнет, а вместо него исчезну, например, я?

И, не получив ответа, он принялся кричать:

– Не видишь, что ли, что все переменилось? Не видишь, что все идет, как задумано? Я стану величайшим ученым из всех живущих на земле!.. Нагрей-ка воды для кофе, - неожиданно успокоился он. - Когда мой дубль сгинет и я вернусь к жизни, мы отпразднуем это событие стаканчиком кофе. - Он передал мне банку с растворимым кофе. - После трех дней воздержания и такой сойдет.

Замерзшими пальцами я неуклюже возилась с плиткой. Ланселот отстранил меня и ловко поставил на нее мензурку с водой.

– Надо подождать немного, - сказал он, поворачивая тумблер в положение "макс.". Он посмотрел на часы, потом на разные щитки на стене. - Двойник исчезнет раньше, чем закипит вода. Подойди ко мне и смотри.

Он встал над гробом.

Я медлила.

– Иди! - приказал он.

Я подошла.

Он смотрел вниз, на двойника, с бесконечным наслаждением и ждал. Мы оба ждали, не отрывая глаз от трупа.

Раздался звук "пффт", и Ланселот закричал:

– Минута в минуту!

Мгновенно мертвое тело исчезло. В открытом гробу осталась пустая одежда. Костюм был, конечно, не тем, в котором двойник появился. Это была настоящая одежда, не копия. Она и осталась. Вся теперь там и лежала. Нижнее белье внутри брюк и рубашки, на рубашке - галстук, и все это - внутри пиджака. Башмаки опрокинулись. Из них болтались носки.

А тело исчезло.

Я услышала, как кипит вода.

– Кофе! - приказал Ланселот. - Прежде всего кофе. Потом мы позовем полицию и газетчиков.

Я сделала кофе ему и себе. Ему положила обычную порцию сахара, одну ложку не с верхом, но полную. Даже тогда, в тот момент, когда я была совершенно уверена, что для него это совсем неважно, привычка взяла свое.

Я сделала глоток. Я пью кофе без сливок и без сахара. Это тоже привычка. Удивительно приятное тепло разлилось по телу.

Он поднял свою чашку:

– Ну вот, - сказал он тихо, - я и дождался наконец того, чего ждал всю жизнь.

С торжествующим видом он поднес к губам чашку кофе и глотнул. Это были его последние слова.

Как только все случилось, на меня напало какое-то исступление. Я раздела его, надела на него то, что осталось в гробу. Как мне удалось поднять его и положить в гроб, не знаю. Руки я сложила на груди так, как и было раньше. Потом я смыла тщательно все следы кофе в раковине и в комнате. Заодно я вымыла и чашку с сахаром. Я полоскала все до тех пор, пока от цианида, который я добавила в сахар, не осталось и следа.

Его куртку и все остальное я отнесла в мусорный ящик, куда раньше я выбросила такую же одежду двойника. Теперь она исчезла, на ее место я положила настоящую.

И стала ждать.

К вечеру, когда я была уверена, что труп остыл, я позвала похоронного агента. С какой стати ему было удивляться? Они ожидали увидеть мертвое тело, они его и увидели. То же самое мертвое тело. Действительно то же самое. В нем даже цианид был так же, как по замыслу он должен был быть в первом.

Думаю, что разницу между умершим двенадцать часов и три с половиной дня назад могли бы заметить, несмотря на холодильник. Но кому это было надо?

Никто и не заметил. Заколотили гроб. Вынесли из дома и похоронили.

Это было безукоризненное убийство.

Впрочем, можно ли считать это убийством в полном смысле этого слова? Ведь когда я дала Ланселоту яд, он уже был официально признан мертвым. Само собой разумеется, за разъяснениями к юристам я не собираюсь обращаться.

Теперь моя жизнь течет тихо и спокойно. Мне такая жизнь по душе. У меня нет недостатка в деньгах. Я хожу в театр. У меня появились друзья. И живу я без всяких угрызений совести. Откровенно говоря, Ланселот все равно никогда не получил бы признания за открытие путешествий во времени. Движение во времени еще откроют, но никто не вспомнит имени Ланселота Стеббинса, оно так и останется неизвестным. Как я и предсказывала. Какие бы планы он ни строил, слава ему была заказана. Если бы я не убила его, наверняка случилось бы что-нибудь еще и все бы ему напортило, и тогда он убил бы меня.

Нет, я живу, не испытывая угрызений совести.

Я все простила Ланселоту, все, кроме плевка мне в лицо. И все же я рада за него: пусть недолго, но он был счастлив перед тем, как умер. И какова ирония судьбы - здесь я тоже оказалась права: ему удалось то, что недоступно никому из живущих, и он насладился этим в полной мере: он прочитал свой собственный некролог.


Звездный свет

Star Light (1962)
Перевод: В. Гольдич, И. Оганесова

Артур Трент прекрасно их слышал. Энергичные, сердитые слова доносились до него из приемника:

- Трент! Тебе не удастся сбежать. Мы пересечем твою орбиту через два часа, а если ты окажешь сопротивление, мы просто вышвырнем тебя из космоса.

Трент улыбнулся, но ничего не сказал. У него не было никакого оружия, потому что он не собирался ни с кем сражаться. Пройдет гораздо меньше двух часов, прежде чем его корабль совершит Скачок через гиперпространство, и тогда ищи ветра в поле... Ему удалось заполучить почти килограмм криллиума, а этого достаточно для того, чтобы обеспечить мозгами тысячи роботов; кроме того, на любой планете Галактики он сможет получить за него миллионы кредитов - и никто не станет задавать лишних вопросов.

Спланировал все старина Бренмейер. На подготовку ушло целых тридцать лет или даже больше. Это было делом всей его жизни.

- Мы сбежим, молодой человек, - сказал он Тренту. - Именно за этим вы мне и нужны. Вы знаете, как оторвать корабль от земли и направить его в космос. Я на это не способен.

- В космосе нам нечего делать, мистер Бренмейер, - возразил Трент. - Нас моментально поймают.

- Вовсе нет, - с довольным видом сказал Бренмейер, - потому что мы совершим Скачок. Что произойдет, если мы промчимся сквозь гиперпространство и окажемся где-нибудь в нескольких световых годах отсюда?

- Чтобы спланировать Скачок, нужно полдня, но даже если у нас и будет достаточно времени, полиция успеет предупредить все звездные системы.

- Нет, приятель, нет, - рука старика легла на руку Трента, Бренмейер дрожал от возбуждения. - Не все звездные системы; только те, что находятся поблизости. Галактика велика, и колонисты за последние пятьдесят тысяч лет потеряли связь друг с другом.

Он рисовал яркие, живые картинки. Сейчас Галактика похожа на родную планету человека - они называли ее Земля, - какой она была в доисторические времена. Люди жили на разных континентах, каждая отдельная группа была хорошо знакома только со своими соседями.

- Совершив Скачок в неопределенном направлении, - сказал Бренмейер, - мы можем оказаться где угодно, возможно, на расстоянии многих тысяч световых лет от родного дома -разве реально найти определенный камешек в метеоритном облаке?

- А сами мы себя найдем? - покачав головой, спросил Трент. - Мы же не будем иметь ни малейшего представления о том, как добраться до какой-нибудь населенной планеты.

Бренмейер быстро огляделся по сторонам. Рядом никого не было, но старик все равно понизил голос до шепота:

- Вот уже тридцать лет я собираю сведения обо всех населенных планетах Галактики. Изучил архивные записи. Пролетел тысячи световых лет, побывал дальше, чем любой кос-

мический пилот. Так что теперь расположение всех населенных миров внесено в память самого лучшего компьютера в мире.

Трент изобразил вежливое удивление.

- Я занимаюсь созданием компьютеров, - пояснил Бренмейер, - и, естественно, имею в своем распоряжении самые лучшие. Кроме того, я рассчитал точное местоположение каждой испускающей излучение звезды спектрального класса F, В, А и О - это я тоже занес в память моего компьютера. Как только мы совершим Скачок, компьютер произведет спектральный анализ окружающих светил и сравнит полученные результаты с имеющейся у него картой Галактики. Как только он определит, где мы находимся - а рано или поздно он это обязательно сделает, - корабль автоматически совершит следующий Скачок в сторону ближайшей населенной планеты.

- Звучит слишком сложно.

- Тут не может быть никаких проколов. Я работал над этой проблемой целую жизнь, все получится. Мне осталось лет десять, которые я смогу прожить, как миллионер. Вы молоды - у вас впереди долгие годы, наполненные самыми разнообразными удовольствиями.

- Совершая Скачок в неопределенном направлении, существует шанс попасть внутрь звезды.

- Ни в коем случае, Трент! Конечно, мы можем оказаться так далеко от всех известных звезд, что компьютер не найдет аналога в своей программе. Или мы прыгнем всего на один или два световых года, и полиция сядет нам на хвост. Впрочем, эта вероятность пренебрежимо мала. Если вам охота найти повод для беспокойства, почему бы не представить себе, что во время старта у вас случится сердечный приступ. Это, кстати, вполне реально.

- Для вас, мистер Бренмейер. Вы же гораздо старше.

- Я не в счет, - пожав плечами, сказал Бренмейер. - Компьютер сделает все сам, автоматически.

Трент кивнул, он запомнил эти слова. Однажды в полночь, когда корабль был готов к отлету и Бренмейер прибыл с чемоданчиком, в котором был криллиум - тут у него не возникло никаких проблем, потому что ему всецело доверяли, - Трент взял у него чемоданчик одной рукой, а другая сделала быстрое уверенное движение.

Нож по-прежнему оставался самым надежным оружием, он действовал так же быстро, как и молекулярный деполяризатор, был столь же смертоносным, но производил гораздо меньше шума. Трент оставил нож в теле, не позаботившись даже о том, чтобы стереть отпечатки пальцев. В этом не было никакой необходимости. Полиция его все равно не достанет.

Сейчас, находясь в глубоком космосе, зная, что его преследуют, Трент ощущал, как нарастает напряжение - так всегда бывало перед Скачком. Еще ни один физиолог не смог объяснить это чувство, известное любому пилоту.

На один короткий миг показалось, будто все вокруг вывернуто наизнанку: Трент и его корабль попали в не-космос и в не-время, превратились в не-материю и не-энергию - а потом, почти сразу, все снова вернулось на свои места, корабль стал единым целым, уже в другой части Галактики.

Трент улыбнулся. Он был жив. Ни одна из звезд не находилась слишком близко, но тысячи располагались совсем рядом. Расположение светил показалось Тренту незнакомым; значит, совершив Скачок, он попал достаточно далеко. Какие-то из этих звезд наверняка принадлежат к спектральному классу F, может быть, здесь даже найдется что-нибудь и получше. Компьютер без проблем справится с задачей, у него в памяти наверняка есть все, что необходимо. Много времени на это не уйдет.

Он устроился поудобнее в кресле и принялся наблюдать, как меняется рисунок звездного сияния - корабль, разумеется, вращался. Трент увидел яркую звезду - по-настоящему яркую. Звезда находилась всего в нескольких световых годах от корабля, опыт подсказал, что это живая звезда, прекрасная и горячая. Компьютер возьмет ее за основу и станет искать среди своей огромной базы данных нужную информацию. И снова Трент подумал, что компьютеру не понадобится на это много времени.

Однако он ошибся. Проходили минуты. Прошел час. Компьютер по-прежнему деловито урчал, моргая огоньками.

Трент нахмурился. Почему проклятый ящик не в состоянии определить, куда они попали? В памяти компьютера наверняка хранятся данные об этой части Галактики. Бренмейер показывал, во что вылились долгие годы его кропотливой работы. Он не мог пропустить какую-нибудь звезду или ошибочно поместить ее в другое место.

Конечно же, звезды рождаются и умирают, и передвигаются в космическом пространстве, но все это происходит очень медленно, медленно. Миллионы лет. данные Бренмейера не могли.

Неожиданно Трента охватила паника. Нет! Не может быть! Вероятность настолько мала. скорее можно предположить, что попадешь внутрь звезды.

Он подождал, пока яркая звезда не оказалась снова у него перед глазами, и дрожащими руками навел на нее телескопическое увеличение. Настроил на максимум. и вокруг яркого пятна увидел едва различимую дымку - турбулентные газы, застывшие в самый разгар движения.

Сверхновая!

Прятавшаяся в неизвестности звезда вспыхнула ярким светом - может быть, всего месяц назад. Раньше она принадлежала к спектральному классу, на который компьютер не обратил бы внимания, зато теперь он не мог не принять ее в расчет.

Однако эта сверхновая не была внесена в память компьютера, потому что Бренмейер ее туда не поместил. Ее просто не существовало, когда он собирал свои данные - по крайней мере в виде звезды такой яркости.

- Плюнь на нее! - взвыл Трент. - Оставь в покое!

Но он обращался к машине, которая будет сравнивать расположение звезд с теми данными, что внесены в память, не найдет ничего похожего и продолжит свои поиски, снова и снова пытаясь решить задачу. и так до тех пор, пока не кончится запас энергии.

Воздух кончится гораздо раньше. Жизнь Трента кончится гораздо раньше.

Он безвольно откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с мерцающих звезд и приготовившись к долгому, мучительному ожиданию смерти.

Если бы только он не поспешил пустить в ход нож.


Ключ

The Key (1955)
Перевод: С. Авдеенко

Этот рассказ написан при исключительно приятных обстоятельствах. Джозеф и Эдвард Ферманы, отец и сын, издатели «Журнала фэнтези и научной фантастики» решили выпустить специальный посвященный мне номер.

Я сделал вид, что меня одолевает скромность, но на самом деле это тешило мое тщеславие и покорило меня. Когда они сказали, что для этого номера им нужен совершенно новый рассказ, я немедленно согласился.

И вот я сел и написал четвертый рассказ о Уэнделле Эрте, ровно через десять лет после третьего. Так приятно снова оказаться в упряжи, приятно видеть и вышедший специальный номер. Эд Эмшуиллер, несравненный иллюстратор фантастики, выполнил мой портрет для обложки и совершил невероятный tour de force[5], заставив меня на портрете выглядеть одновременно и похожим, и красивым. Если я смогу уговорить «Даблдей» поместить этот же портрет на суперобложке этой книги, вы сами убедитесь[6].


Карл Дженнингс знал, что умирает. У него еще несколько часов жизни, а сделать нужно очень много.

Отсрочки смертного приговора не будет, он на Луне, и связь не действует.

Даже на Земле остается несколько мест, где без исправного радио человек погибнет, и ему не поможет рука другого человека, его не пожалеет сердце другого человека и даже взгляд другого человека не упадет на его труп. Здесь же, на Луне, мало других мест.

Земляне, конечно, знают, что он на Луне. Он участник геологической экспедиции – нет, селенологической экспедиции! Странно, как ориентированный на Землю ум настаивает на этом «гео-".

Работая, он с усилием заставлял себя размышлять. Он умирает, но по-прежнему в мыслях его искусственно установленная ясность. Он беспокойно осмотрелся. Ничего не видно. Он во тьме вечной тени северного края стены кратера; чернота здесь изредка прерывается только вспышками фонарика. Он зажигает фонарик лишь изредка, частично опасаясь истратить всю энергии, частично боясь, что его увидят.

Слева, на юге, вдоль близкого горизонта Луны тянется полумесяц яркого белого солнечного сияния. За горизонтом, невидимый, лежит противоположный край кратера. Солнце никогда не поднимается так высоко, чтобы заглянуть за край кратера и осветить поверхность непосредственно у его ног. По крайней мере радиации он может не опасаться.

Он копал старательно, но неуклюже, обливаясь потом в космическом скафандре. Ужасно болел бок.

Пыль и обломки не имеют здесь внешности «волшебного замка», характерной для тех районов Луны, где они подвержены смене света и тьмы, холода и жары. Здесь, в вечном холоде, медленно обрушивающаяся стена кратера просто нагромоздила груду неоднородных обломков. Частицы падали с характерной для Луны неторопливостью и в то же время с видимостью огромной скорости, потому что не было сопротивления воздуха, не было туманной дымки, мешающей видеть.

Дженнингс на мгновение зажег фонарик и отбросил в сторону камень.

У него мало времени. Он все глубже закапывался в пыль.

Еще немного, и он сможет положить Аппарат в яму и забросать его. Штраус его не найдет.

Штраус!

Второй член экспедиции. Участник открытия. Претендент на славу.

Если бы Штраусу нужна была только слава, Дженнингс не возражал бы. Открытие важнее любого тщеславия. Но Штраусу нужно кое-что другое, нечто такое, чему Дженнингс должен помешать.

Одно из немногих, за что Дженнингс согласен умереть.

И он умирает.

Они нашли это вместе. Штраус нашел корабль, вернее, обломки корабля, или еще вернее, то, что, возможно, когда-то было обломками чего-то аналогичного кораблю.

– Металл! – сказал Штраус, подбирая нечто неровное, почти аморфное. Его глаза и лицо были едва видны сквозь толстое свинцовое стекло визора, но резкий грубый голос ясно звучал в наушниках скафандра.

Дженнингс тут же подплыл со своего места в полумиле отсюда. Он сказал:

– Странно! На поверхности Луны нет свободного металла.

– Не должно быть. Но вы хорошо знаете, что исследована небольшая часть поверхности Луны. Кто знает, что еще на ней можно найти?

Дженнингс согласно хмыкнул и протянул руку в перчатке к находке.

Да, верно, на поверхности Луны можно обнаружить что угодно. Их экспедиция первая неправительственная на Луне. До сих пор тут были только финансируемые правительством группы, выполнявшие одновременно множество заданий. Признак наступления космической эры – Геологическое общество смогло послать двух человек на Луну исключительно для изучения селенологии.

Штраус сказал:

– Похоже, поверхность когда-то была полированной.

– Вы правы, – согласился Дженнингс. – Может, есть еще что-нибудь.

Они нашли еще три куска, два небольших и третий побольше, со следами шва.

– Отнесем их на корабль, – сказал Штраус.

Они вернулись на своей маленькой скользящей лодке к кораблю. На борту сбросили скафандры, Дженнингс всегда радовался этому. Он начал яростно чесать ребра и тереть щеки, пока его светлая кожа не покраснела.

Штраус презрел такие слабости и сразу принялся за работу. Лазерный луч выжег в металле небольшое углубление, и пары отразились в спектрографе. В основном титановая сталь, немного кобальта и молибдена.

– Да, он искусственный, – сказал Штраус. Его широкоскулое лицо, как всегда, было суровым и жестким. Никакого оживления на нем не было, хотя сердце самого Дженнингса готово было выпрыгнуть из груди.

Может, это возбуждение и заставило Дженнингса начать.

– С такой находкой стали мы с вами богаче стали… – он чуть подчеркнул слово «стали», чтобы показать игру слов.

Однако Штраус поглядел на Дженнингса с ледяным отвращением, и попытка поиграть в каламбуры захлебнулась.

Дженнингс вздохнул. У него она почему-то никогда не получается. Никогда! Он вспомнил, как в университете… Ну, неважно. Их находка заслуживает гораздо лучшего каламбура, чем он в состоянии сочинить, несмотря на все спокойствие Штрауса.

А может, Штраус не понимает ее значения, – подумал Дженнингс.

Кстати, он почти ничего не знает о Штраусе, кроме его репутации селенолога. Он читал статьи Штрауса, и полагал, что Штраус читал его статьи. Их пути могли пересечься еще в университете, но они никогда не встречались, пока не приняли участие в конкурсе и не были утверждены членами экспедиции.

Всю неделю пути Дженнингс постоянно сознавал присутствие крупной фигуры своего спутника, его песочного цвета волос и голубых глаз, привык к тому, как работают мышцы его челюсти, когда он ест. Сам Дженнингс, гораздо меньше ростом и изящней, тоже голубоглазый, но темноволосый, старался уйти подальше от тяжелых проявлений силы и настойчивости своего спутника.

Дженнингс сказал:

– В архивах нет упоминаний о посадке корабля в этой части Луны. Ни один корабль не разбивался здесь.

– Если бы это были части корабля, – ответил Штраус, – они были бы ровными и полированными. Эти подверглись эрозии, а атмосферы здесь нет, значит они многие годы бомбардировались микрометеорами.

Итак, он все-таки видит значение. Дженнингс торжествующе сказал:

– Это не человеческий артефакт. Неземные создания некогда посещали Луну. Кто знает, как давно?

– Кто знает? – сухо повторил Штраус.

– В отчете…

– Подождите, – повелительно сказал Штраус. – Отчет отправим, когда будет в чем отчитываться. Если это корабль, то должно быть еще что-нибудь.

Но сейчас продолжать поиски они не могут. Они уже много часов на ногах, нужно поесть и поспать. Заняться работой лучше со свежими силами, тогда можно будет посвятить ей многие часы. Молча, без обсуждения они согласились на этом.

Земля низко висела над восточным горизонтом, почти в полной фазе, яркая и голубая. Дженнингс смотрел на нее за едой, как всегда, испытывая острую тоску по дому.

– Выглядит она так мирно, – сказал он, – но на ней шесть миллиардов человек.

Штраус оторвался от каких-то своих мыслей и ответил:

– Шесть миллиардов человек уничтожают ее.

Дженнингс нахмурился:

– Надеюсь, вы не ультра?

Штраус сказал:

– Какого дьявола вы толкуете?

Дженнингс почувствовал, что краснеет. Он легко краснел, при малейшем расстройстве или смене эмоций. И это его крайне смущало.

Не отвечая, он продолжал есть.

Уже целое поколение население Земли остается постоянным. Нельзя позволить дальнейшее увеличение. Это признают все. Но есть и такие, которые говорят, что просто «не выше» недостаточно; население должно сократиться. Дженнингс сам разделял эту точку зрения. Разросшееся человечество поглощает Земной шар живьем.

Но как сократить население? Убеждая сокращать рождаемость, но добровольно. Однако позже начали раздаваться голоса, что нужно не просто сокращение, а отбор: выжить должны лучшие, при этом самозваные лучшие сами выбирали критерии выживаемости.

Дженнингс подумал:

– Я его, наверно, обидел.

Позже, когда он уже засыпал, ему пришло в голову, что он ничего не знает о характере Штрауса. Что если тот собирается сам отправиться на поиски, чтобы присвоить себе всю славу и…

Он в тревоге приподнялся на локте, но Штраус дышал ровно; Дженнингс прислушивался, и тут дыхание Штрауса перешло в храп.

Следующие три дня они упорно искали обломки. Нашли несколько. И еще кое-что. Участок, покрытый слабым свечением лунных бактерий. Эти бактерии достаточно распространены, но никто не находил их в таких количествах, чтобы они испускали видимый свет.

Штраус сказал:

– Здесь, возможно, когда-то находилось органическое существо или его останки. Оно погибло, но микроорганизмы в нем выжили. И в конце концов поглотили его.

– И, возможно, расселились, – подхватил Дженнингс. – Может быть, это вообще источник появления лунных бактерий. У них не лунное происхождение, они просто приспособились – эпохи назад.

– Но можно сделать и другой вывод. Поскольку эти бактерии абсолютно и фундаментально отличны от любых видов земной жизни, значит существо, на котором они паразитировали, – если оно их источник – тоже должно было фундаментально отличаться. Еще одно указание на неземное происхождение.

След кончился у стены небольшого кратера.

– Тут потребуются большие раскопки, – сказал Дженнингс, и сердце его упало. – Надо доложить и вызвать помощь.

– Нет, – серьезно возразил Штраус. – Может, помощь ни к чему. Кратер мог образоваться через миллион лет после крушения корабля.

– И при этом все испарилось, осталось только то, что мы нашли?

Штраус кивнул.

Дженнингс сказал:

– Ну, давайте все равно попробуем. Немного покопать мы можем. Если мы проведем прямую через места всех находок и продолжим ее…

Штраус работал неохотно и равнодушно, и подлинную находку сделал Дженнингс. Конечно, это важно! Пусть первые куски металла нашел Штраус, зато Дженнингс нашел сам артефакт.

Да, это был артефакт, он лежал на глубине в три фута под неправильной формы камнем. Падая, этот камень не полностью соприкоснулся с поверхностью, закрыв собой углубление. В нем и пролежал миллионы лет артефакт, защищенный со всех сторон от радиации, микрометеоров, смены температур, так что оставался новым и нетронутым.

Дженнингс разу нарек его Аппаратом. Он не был даже отдаленно похож на какой-нибудь инструмент, но почему ему быть похожим?

– Никаких резких краев нет, – сказал Дженнингс. – Должно быть, он не сломан.

– Возможно, чего-нибудь не достает.

– Может быть, – согласился Дженнингс, – но в нем как будто нет подвижных частей. Он сплошной и неуравновешенный. – Он сам заметил, что опять у него игра слов: «неуравновешенный» можно понять двояко. – Именно это нам и нужно. Обломок изъеденного металла или участок с бактериями – это лишь материал для предположений и споров. А вот это настоящее – Аппарат явно внеземного происхождения.

Аппарат стоял между ними на столе, и оба серьезно рассматривали его.

Дженнингс сказал:

– Все же пора отправить предварительное сообщение.

– Нет! – резко и энергично возразил Штраус. – Дьявол, нет!

– Почему нет?

– Потому что если мы это сделаем, все перейдет в руки Общества. Сюда слетятся толпы, и нас в лучшем случае упомянут в примечании. Нет! – Штраус выглядел почти лукаво. – Давайте сделаем все, что сможем, прежде чем слетятся гарпии.

Дженнингс думал об этом. И не мог не признать, что тоже хочет, чтобы слава открытия не была у него украдена. Тем не менее…

Он сказал:

– Мне не хотелось бы рисковать, Штраус. – Впервые он подумал, не назвать ли собеседника по имени, но подавил это желание. – Послушайте, Штраус, – сказал он, – ждать нельзя. Если у него неземное происхождение, значит он из другой планетной системы. В Солнечной, кроме Земли, нет места, где могут существовать развитые формы жизни.

– Это еще не доказано, – ответил Штраус, – но что с того?

– Это значит, что эти существа умели летать меж звездами и далеко превзошли нас технологически. Кто знает, что расскажет Аппарат об их технологии? Возможно, это ключ… кто знает к чему? Ключ к невообразимой революции в науке.

– Это романтический вздор. Если он продукт далеко зашедшей технологии, мы ничего от него не узнаем. Воскресите Эйнштейна и покажите ему микропротодеформатор, что он о нем подумает?

– Мы не можем быть уверены, что ничего не узнаем.

– Ну а если даже так? Чему помешает небольшая задержка? Мы только удостоверимся, что у нас не отнимут славу открывателей.

– Но Штраус… – Дженнингс был почти на грани слез в стремлении передать свое ощущение важности Аппарата, – а если мы с ним разобьемся? Не доберемся до Земли? Нельзя им рисковать. – Он погладил Аппарат, как будто влюбился в него. – Надо сообщить немедленно, и пусть пришлют за ним корабль. Он слишком ценен…

Он испытывал сильное чувство, и Аппарат как будто потеплел у него под рукой. Часть его поверхности, полускрытая под металлом, засветилась.

Дженнингс судорожно отдернул руку, и Аппарат потемнел. Но было уже достаточно: это мгновение бесконечно много прояснило ему.

Он, задыхаясь, сказал:

– Как будто в вашем черепе распахнулось окно. Я видел сквозь него ваши мысли.

– А я ваши, – ответил Штраус, – читал их, испытывал их, как угодно. – Он, сохраняя холодное, замкнутое спокойствие, коснулся Аппарата, но ничего не произошло.

– Вы ультра, – гневно заявил Дженнингс. – Когда я касаюсь… – И он коснулся. – Вот снова. Я это вижу. Вы с ума сошли? Неужели вы в самом деле считаете, что нужно уничтожить большинство человечества, сократить его многосторонность и разнообразие?

Он снял руку с Аппарата, испытывая отвращение к тому, что увидел, и Аппарат снова потемнел. Опять его осторожно коснулся Штраус, и снова ничего не произошло.

Штраус сказал:

– Ради Бога, не будем спорить. Эта штука облегчает коммуникацию – это телепатический усилитель. Почему бы и нет? У клеток мозга свой электрический потенциал. Мысль можно рассматривать как колеблющееся электромагнитное поле исключительно малой напряженности…

Дженнингс отвернулся. Он не хотел разговаривать со Штраусом. Он сказал:

– Мы сообщим немедленно. Наплевать на славу. Берите ее всю. Я хочу избавиться от этой штуки.

Штраус продолжал о чем-то думать. Потом сказал:

– Это больше чем коммуникатор. Он откликается на эмоции и усиливает их.

– О чем вы говорите?

– Вы весь день держали его, и только сейчас он дважды отозвался. А когда я его трогаю, он не отзывается.

– Ну и что?

– Он реагирует, когда вы в состоянии сильного эмоционального напряжения. Таков механизм приведения его в действие. И когда вы бесновались насчет ультра, я почувствовал ваши мысли.

– И что же?

– Послушайте, вы уверены, что правы? Любой мыслящий человек на Земле понимает, что было бы гораздо лучше иметь население в миллиард, чем в шесть миллиардов. Если бы мы полностью использовали автоматизацию – сейчас толпы не дают нам сделать это, – у нас была бы эффективная и пригодная к жизни Земля с населением, скажем, не больше пяти миллионов. Послушайте, Дженнингс. Не отворачивайтесь.

Жесткость почти исчезла из голоса Штрауса в его стремлении говорить убедительно.

– Но демократическим путем невозможно сократить население. Вы это знаете. Дело не в сексуальном стремлении: внутриматочные вложения давно с этим справились. И это вы знаете. Дело в национализме. Каждая нация хочет, чтобы сначала сократили свою численность другие, и я с ними согласен. Я хочу, чтобы моя этническая группа, наша этническая группа преобладала. Я хочу, чтобы земля принадлежала элите, таким людям, как мы. Только мы подлинные люди, а толпы полуобезьян сдерживают и уничтожают нас. Они все равно обречены на смерть, но почему бы не спастись нам?

– Нет, – упрямо ответил Дженнингс. – Ни одна группа не обладает монополией на человечество. Ваши пять миллионов зеркальных отражений, лишенные разнообразия, умрут от скуки, и туда им и дорога.

– Эмоциональный вздор, Дженнингс. Вы сами в это не верите. Вас просто приучили так думать ваши проклятые эгалитаристы. Послушайте, этот Аппарат – то, что нам нужно. Даже если мы не сумеем понять, как он работает, и повторить его, он один справится. С его помощью мы получим власть над ключевыми людьми и мало-помалу навяжем свой взгляд на мир. Организация у нас уже есть. Вы это знаете, потому что заглянули в мой мозг. Она лучше подготовлена, у нее лучшая мотивация, чем у любой другой организации на Земле. К нам ежедневно присоединяются лучшие умы человечества. Почему бы не присоединиться и вам? Этот инструмент ключ, но не просто к знаниям. Это ключ к окончательному решению главной проблемы человечества. Присоединяйтесь к нам! Присоединяйтесь к нам! – Он достиг такого возбуждения, какого Дженнингс никогда у него не видел.

Рука Штрауса опустилась на Аппарат, который на мгновение вспыхнул и тут же погас.

Дженнингс невесело улыбнулся. Он понял смысл происходящего. Штраус отчаянно пытался ввести себя в состояние эмоционального возбуждения, чтобы сработал Аппарат, но не сумел.

– У вас он не действует. – сказал Дженнингс. – У вас, как у проклятого сверхчеловека, слишком сильный самоконтроль, вы не можете его убрать. – Он взял Аппарат в дрожащие руки, и тот мгновенно засветился.

– Тогда вы работайте с ним. И вам будет принадлежать вся слава спасителя человечества.

– Ни за что, – ответил Дженнингс, тяжело дыша от охвативших его чувств. – Я немедленно отправляю сообщение.

– Нет, – ответил Штраус. Он взял со стола один из ножей. – Нож достаточно острый.

– Не нужно так заострять вопрос, – ответил Дженнингс, даже в такой момент сознавая игру слов. – Я вижу ваши планы. С этим аппаратом вы можете всех убедить, что я никогда не существовал. Сможете привести ультра к победе.

Штраус кивнул.

– Вы правильно прочли мои мысли.

– Но у вас ничего не получится, – выдохнул Дженнингс. – Пока я держу эту штуку. – И он пожелал, чтобы Штраус застыл.

Штраус судорожно дернулся и покорился. Нож в его дрожащей руке замер, он не мог приблизиться ни на шаг.

Оба сильно вспотели.

Штраус сказал сквозь сжатые зубы:

– Вы… не сможете… держать его… весь день.

Ощущение совершенно отчетливое, но Дженнингс не был уверен, что мог бы словесно описать его. Как будто удерживаешь очень сильное скользкое животное, которое непрерывно вырывается. Дженнингсу пришлось напрягаться на ощущении неподвижности.

Он не привык к Аппарату. Не умеет им пользоваться. Можно ли ожидать от человека, никогда не видевшего шпаги, искусства фехтовальщика?

– Совершенно верно, – сказал Штраус, читавший мысли Дженнингса. И сделал неуверенный шаг вперед.

Дженнингс знал, что не справится с одержимостью Штрауса. Они оба знали это. Нужно бежать. С Аппаратом.

Но у Дженнингса не могло быть тайн. Штраус видел его мысли. Он старался встать между ним и скользящей лодкой.

Дженнингс удвоил свои усилия. Не неподвижность, а бессознательность. Спи, Штраус, отчаянно подумал он. Спи.

Штраус опустился на колени, его глаза закрылись.

С бьющимся сердцем Дженнингс бросился вперед. Если он сможет ударить его чем-нибудь, перехватить нож…

Но мысли его отвлеклись от сосредоточенной направленности на сон, и рука Штрауса ухватила Дженнингса за лодыжку, дернула со страшной силой.

Штраус не стал колебаться. Дженнингс споткнулся, а рука, державшая нож, поднялась и опустилась. Дженнингс ощутил резкую боль, страх и отчаяние.

Именно эти эмоции превратили свет Аппарата в яркое сияние. Мозг Дженнингса посылал волны страха и гнева. Рука Штрауса разжалась.

Он откатился с искаженным лицом.

Дженнингс неуверенно встал и попятился. Он не смел ничего сделать, сосредоточился на том, чтобы держать Штрауса в бессознательном состоянии. Любая попытка действий блокирует силу его воздействия: он не может эффективно воспользоваться собственной мыслью.

Он попятился к скользящей лодке. На борту он сможет… бинты…


* * *

Скользящая лодка не предназначена для продолжительных поездок.

Дженнингс тоже – в своем состоянии. Его правый бок, несмотря на повязку, скользок от крови. Кровь запеклась внутри скафандра.

Ни следа корабля за ним, но рано или поздно он появится. Корабль гораздо мощнее его лодки; и его детекторы легко засекут облако заряженных частиц, которое оставляет ионный двигатель.

Дженнингс отчаянно пытался связаться с Лунной Станцией по радио, но ответа не было, и он прекратил попытки. Его сигналы только помогут Штраусу в преследовании.

Он должен добраться до Лунной Станции, но вряд ли ему это удастся. Его перехватят раньше. Он умрет, разобьется. Ему не добраться. Надо спрятать Аппарат, спрятать безопасно, а потом уже попытаться дойти до Лунной Станции.

Аппарат…

Правильно ли он поступает? Аппарат может уничтожить человечество, но он же может оказаться огромной ценностью. Уничтожить его? Ведь это единственное наследие внеземной цивилизации. В нем тайны далеко ушедшей вперед технологии; это инструмент науки, постигнувшей все тайны мозга. Какой бы ни была опасность, но если подумать о его ценности, его потенциальной ценности…

Нет, он должен так спрятать его, чтобы можно было найти. Но найти должны умеренные в правительстве, а не ультра.

Лодка огибала внутреннюю стену кратера. Дженнингс знает, какой это кратер. Аппарат можно спрятать здесь. И если не удастся добраться до Лунной Станции, по крайней мере нужно будет уйти подальше от этого места, далеко уйти, чтобы не выдать это место. И оставить какой-то ключ к его находке.

Ему казалось, что он мыслит с неземной ясностью. Может, это воздействие Аппарата? Неужели Аппарат стимулирует его мышление и дает возможность найти решение? Или это просто галлюцинации умирающего? И поймет ли кто-нибудь смысл его ключа? Он не знал, но выбора у него не было. Придется попытаться.

Потому что Карл Дженнингс знал, что умирает. У него осталось несколько часов и очень много дел.


* * *

Сетон Дейвенпорт из американского отделения Земного Бюро Расследований с отсутствующим видом потер звездообразный шрам на левой щеке.

– Я понимаю, сэр, что ультра опасны.

Начальник отделения М.Т.Эшли пристально взглянул на Дейвенпорта. На его худом лице появилось неодобрительное выражение. Он отказался от курения, и его пальцы постоянно теребили пакетик жевательной резинки. Эшли развернул резинку и сунул ее в рот. Он стареет, становится раздражителен. Короткие седые усы заскрипели, когда он потер их костяшками пальцев.

Он сказал:

– Вы себе не представляете, насколько опасны. Не думаю, чтобы кто-нибудь представлял. В целом их немного, но много среди влиятельных людей, которые склонны считать именно себя элитой. И никто точно не знает, кто они и сколько их.

– Даже Бюро не знает?

– Бюро сдерживают. Мы сами не свободны от заразы. А вы?

Дейвенпорт нахмурился.

– Я не ультра.

– Я не говорю, что вы ультра, – сказал Эшли. – Я спрашиваю, свободны ли вы от заразы. Думали ли вы над тем, что происходит на Земле в последние два столетия? Никогда не приходило вам в голову, что сокращение населения не так уж и плохо? Не думали, что хорошо бы избавиться от недостаточно умных, неспособных, нечувствительных и оставить только лучших? Я иногда думаю.

– Я тоже виновен в подобных мыслях – иногда. Но просто думать о чем-нибудь – одно дело, а действовать наподобие Гитлера – совсем другое.

– Расстояние от желания до действия не так уж велико, как вы думаете. Достаточно убедить себя, что результат все оправдывает, что опасность слишком велика, и средства станут казаться все менее нежелательными. Ну, поскольку Стамбульский кризис разрешен, я хочу вас ввести в курс этого нового дела. И Стамбул по сравнению с ним неважен. Вы знали агента Ферро?

– Того, что исчез? Не лично.

– Ну, так вот, два месяца назад на Луне отыскали переставший откликаться на вызовы корабль. Он производил селенографические исследования, финансировалась экспедиция неправительственными источниками. Русско-Американское геологическое общество заявило об утрате связи, и корабль без труда был найден недалеко от того места, откуда посылал последний отчет.

– Корабль не поврежден, отсутствовала скользящая лодка с одним членом экипажа. По имени Карл Дженнингс. Второй член экипажа, Джеймс Штраус, оказался жив, но бредил. Никаких следов физических повреждений у Штрауса не было, он просто спятил. И до сих пор в таком состоянии, что весьма важно.

– Почему? – спросил Дейвенпорт.

– Потому что исследовавшие его медики сообщили о беспрецедентных нейрохимических и нейроэлектрических аномалиях. Ничего подобного они никогда не видели. Ни один человек не мог сделать этого.

Тень улыбки появилась на серьезном лице Дейвенпорта.

– Вы подозреваете вторжение инопланетян?

– Может быть, – ответил собеседник, не улыбаясь. – Позвольте мне продолжить. Поиски в окрестностях корабля не обнаружили ни следа лодки. Тут Лунная станция сообщила о слабых сигналах неизвестного происхождения. Они приходили с западного края моря Имбриум, но не было установлено их искусственное происхождение; к тому же в том направлении не было никаких кораблей. Поэтому на сигналы не обратили внимания. Но когда стало известно о лодке, поисковый отряд направился в море Имбриум и обнаружил ее там. На борту находился Дженнингс, мертвый. Ножевая рана в боку. Поразительно, что он прожил так долго.

– Тем временем медики приходили во все большее возбуждение из-за болтовни Штрауса. Они поставили в известность Бюро, и два наших человека на Луне – одним из них оказался Ферро – прибыли на корабль.

– Ферро изучил записи бреда. Задавать вопросы было бессмысленно, потому что невозможно установить контакт со Штраусом. Между ним и вселенной непроходимая стена – возможно, навсегда. Но его бред, хоть и повторяющийся и искаженный, имел определенный смысл. Ферро составил из него связный рассказ, как собирают из деталей головоломку.

– Очевидно, Штраус и Дженнингс нашли некий предмет, который они считали древним, неземного происхождения, артефакт, остатки давно разбившегося корабля. По-видимому, он может каким-то образом влиять на человеческий мозг.

Дейвенпорт прервал:

– И это он изувечил мозг Штрауса? Так?

– Совершенно верно. Штраус был ультра – мы можем сказать «был», потому что он теперь жив только в техническом смысле, – и Дженнингс не хотел отдавать ему этот предмет. И был совершенно прав. Штраус бормочет о «самоликвидации», как он говорит, с его помощью недолюдей. Он хотел добиться численности населения в пять миллионов. Произошла схватка, в которой, очевидно, только Дженнингс мог воспользоваться этой мозговой машиной, а у Штрауса, однако, оказался нож. Дженнингс, раненый, покинул корабль, а у Штрауса мозг оказался навсегда искалечен.

– А где эта мозговая машина?

– Агент Ферро действовал решительно. Он снова обыскал корабль и всю окружающую местность. Ничего такого, что не было бы естественным лунным образованием или продуктом человеческой технологии, не оказалось. Ничего такого, что могло бы быть мозговой машиной. Тогда он снова обыскал лодку и ее окрестности. И опять ничего.

– Но, может, первый отряд, тот, который ничего не подозревал, унес с собой что-нибудь?

– Клянутся, что нет, и нет оснований им не верить. Тогда партнер Ферро…

– А кто это был?

– Горбанский, – ответил начальник отделения.

– Я его знаю. Мы с ним работали вместе.

– Это мне известно. Что вы о нем думаете?

– Он способный и честный человек.

– Хорошо. Горбанский кое-что нашел. Не чуждый артефакт. Напротив, чисто человеческое. Обычный листочек три на пять, свернутый и засунутый в безымянный палец правой перчатки. Предположительно, Дженнингс написал это перед смертью и, опять-таки предположительно, в нем заключается ключ к тому, где он спрятал этот предмет.

– Почему вы считаете, что он его спрятал?

– Я ведь сказал, что мы его нигде не нашли.

– Ну, я хочу сказать, вдруг он его уничтожил, боясь оставить такую опасную вещь?

– Весьма сомнительно. Если прочесть восстановленный разговор между ним и Штраусом – а Ферро восстановил его слово за словом, без всяких швов, – Дженнингс считал эту мозговую машину очень важной для человечества. Он называл ее «ключом к невообразимой революции в науке». Он не стал бы ее уничтожать, скорее спрятал бы, чтобы она не досталась ультра, и постарался бы передать в руки правительства. Иначе зачем ему оставлять ключ к ее местоположению?

Дейвенпорт покачал головой.

– У вас получается замкнутый круг, шеф. Вы считаете, что он оставил ключ, потому что есть спрятанный предмет, и вы же думаете, что есть спрятанный предмет, потому что он оставил ключ.

– Согласен. Все здесь сомнительно. Имеет ли смысл бред Штрауса? Правильна ли реконструкция Ферро? Действительно ли это ключ Дженнингса? Существует ли вообще мозговая машина, или Аппарат, как Дженнингс ее называл? Нет смысла задавать такие вопросы. Мы должны действовать на основе предположения, что такая машина существует и ее можно найти.

– Из-за исчезновения Ферро?

– Совершенно верно.

– Похищен ультра?

– Вовсе нет. Листок исчез вместе с ним.

– Ага… понятно.

– Ферро подозревался в том, что он тайный ультра. Не он один в Бюро под подозрением. Доказательства не позволяли открытые действия, мы не можем действовать только по подозрению, иначе перевернем все Бюро с головы до ног. Он был под наблюдением.

– Кто наблюдал?

– Естественно, Горбанский. К счастью, Горбанский переснял листок и отправил изображение в штаб-квартиру на Землю, но он признается, что считал его всего лишь чем-то непонятным и включил в отчет из желания соблюдать правила. Ферро – вероятно, он соображает лучше, – понял значение этого листка и сразу стал действовать. Он заплатил дорогую цену: выдал себя и ликвидировал свою будущую полезность ультра, но существует вероятность, что эта его будущая полезность вообще не нужна. Если ультра получат в своё распоряжение Аппарат…

– Может Аппарат уже у Ферро?

– Не забудьте, он находился под наблюдением. Горбанский клянется, что Аппарат не был найден.

– Горбанский не сумел помешать Ферро уйти с листком. Может, не сумел помешать ему незаметно найти и унести Аппарат.

Эшли беспокойно, в неровном ритме постучал пальцами по столу. Наконец он сказал:

– Не хочу так думать. Если мы отыщем Ферро, узнаем, много ли ущерба он принес. А пока нужно искать Аппарат. Если Дженнингс его спрятал, он должен был постараться уйти от этого места. Иначе зачем ему оставлять ключ? Аппарат был бы найден поблизости.

– Он мог не прожить долго, чтобы далеко уйти.

Эштон снова постучал по столу.

– Лодка проделала долгий путь и в конце чуть не разбилась. Это подтверждает, что Дженнингс пытался как можно дальше уйти от того места, где он спрятал Аппарат.

– Можно ли определить, с какого направления он двигался?

– Да, но вряд ли это поможет. По состоянию выходных отверстий двигателей лодки ясно, что он много раз поворачивал.

Дейвенпорт вздохнул.

– Вероятно, у вас есть с собой копия листка?

– Да. Вот она. – Он протянул Дейвенпорту листок размером три на пять. Дейвенпорт некоторое время разглядывал его. Вот что было на листке:

Дейвенпорт сказал:

– Не вижу тут никакого смысла.

– Я тоже вначале не видел, и консультанты тоже. Но подумайте. Дженнингс, должно быть, считал, что Штраус его преследует; он не знал, что Штраус выведен из строя, на время, если не навсегда. Он смертельно боялся, что ультра найдут его раньше умеренных. И не смел оставлять слишком понятный ключ. Это, – и начальник отделения указал на листок, – представляет ключ, казалось бы, непонятный, но для изобретательного ума совершенно ясный.

– Можем ли мы на это рассчитывать? – с сомнением спросил Дейвенпорт. – В конце концов это умирающий, испуганный человек, сам подвергшийся воздействию этой мозговой машины. Он не мог думать ясно. Например, почему он не попытался достичь Лунной Станции? Он чуть ли не окружность описал. Свихнулся и не мог ясно думать? Стал настолько параноиком, что даже Станции не доверял? Но они поймали его сигналы, значит сначала он пытался с ними связаться. Вот что я хочу сказать: этот листок, внешне исписанный бессмыслицей, на самом деле исписан бессмыслицей.

Эштон, как колоколом, покачал головой из стороны в сторону.

– Он был в панике, да. И, вероятно, ему не хватило хладнокровия, чтобы направиться в сторону Станции. Им владела только мысль о бегстве. И все же это не бессмыслица. Слишком все сходится. Каждая запись на листке имеет смысл, но все вместе ничего не значит.

– Где в таком случае смысл? – спросил Дейвенпорт.

– Вы видите, что в левой стороне листка семь отдельных записей или рисунков, в правой – два. Рассмотрим левую строну. Третья запись сверху похожа на знак равенства. Что еще напоминает вам знак равенства?

– Алгебраическое уравнение.

– Ну, это в общем смысле. А что-нибудь особое?

– Нет.

– Предположим, здесь изображены параллельные линии.

– Пятый постулат Эвклида? – наугад предположил Дейвенпорт.

– Хорошо! На Луне есть кратер Эвклид, это греческий математик.

Дейвенпорт кивнул.

– Я понимаю, к чему вы клоните. В таком случае F/А означает силу, деленную на ускорение, это определение массы, данное Ньютоном во втором законе движения…

– Да, и на Луне есть кратер Ньютон.

– Да, но подождите, нижний рисунок – это астрономический символ планеты Уран, а на Луне, насколько мне известно, нет кратера – и никакого другого объекта с таким названием.

– Вы правы. Но Уран был открыт Уильямом Гершелем (Herschel), и Н в этом символе – начальная буква его фамилии. Кстати, на Луне есть и кратер Гершель, точнее, даже три: второй назван в честь Керолайн Гершель, его сестры, и третий – в честь Джона Гершеля, его сына.

Дейвенпорт немного подумал и сказал:

– РС/2 – давление на половину скорости света. Я не знаком с таким уравнением.

– Попробуйте кратеры. Р – Птолемей, С – Коперник (Copernicus).

– А что значит половина? Середина расстояния между Птолемеем и Коперником?

– Я разочарован, Дейвенпорт, – сардонически сказал Эшли. – Я считал, что вы лучше знаете историю и астрономию. Птолемей разработал геоцентрическую картину Солнечной системы с Землей в центре, а Коперник – гелиоцентрическую, с Солнцем в центре. Один астроном предложил компромисс, среднее между системами Птолемея и Коперника…

– Тихо Браге! – воскликнул Дейвенпорт.

– Верно. Кратер Тихо – самая заметная деталь на поверхности Луны.

– Ну, хорошо. Попробуем остальное. С-С – обычный способ изображения химической связи, и мне кажется, есть кратер Бонд[7].

– Да, в честь американского астронома. Уильяма Кренча Бонда.

– Верхнее изображение, XY в квадрате. Гмм. XYY. Один икс и два игрека. Подождите! Альфонсо Х. Королевский астроном в средневековой Испании, прозванный Альфонсо Мудрый. Х Мудрый. ХYY. Кратер Альфонс.

– Очень хорошо. Как насчет SU?

– Тут я в тупике, шеф.

– Расскажу вам одну теорию. SU – это Советский Союз (Soviet Union), прежнее название Российского Района. Советский Союз первым сделал карту обратной стороны Луны, и, может, это кратер на той стороне. Например, Циолковский. Итак, символы на левой стороне можно истолковать как обозначающие кратеры: Альфонс, Тихо, Эвклид, Ньютон, Циолковский, Бонд, Гершель.

– А как же символы на правой стороне?

– Это тоже совершенно ясно. Разделенный на четыре четверти круг – астрономический символ Земли. Стрела, показывающая на Землю, означает направление вверх.

– Ага, – сказал Дейвенпорт, – Синус Медии, Срединный залив, над которым Земля всегда в зените. Это не кратер, поэтому он в правой стороне листка.

– Хорошо, – сказал Эшли, – все надписи имеют смысл, или мы считаем, что они имеют смысл. Поэтому есть неплохая вероятность, что это не ерунда, что тут нам стараются что-то сказать. Но что? Упоминаются семь кратеров и один некратер, ну и что? Очевидно, Аппарат может быть только в одном месте.

– Ну, – в раздумье сказал Дейвенпорт, – кратер нелегко обыскать. Даже если предположить, что Дженнингс прятался от солнечной радиации в тени, все равно нужно в каждом обыскать долгие мили. Предположим, стрелка к символу Земли вычеркивает ближайший кратер, с которого Земля ближе всего к зениту.

– Об этом уже подумали, старина. Остаются еще семь пунктов на всей территории Луны. Но который из семи?

Дейвенпорт хмурился. Пока он не придумал ничего, о чем не подумали до него.

– Нужно обыскать все, – резко сказал он.

Эшли коротко рассмеялся.

– Все прошедшие недели мы именно это и делали.

– И что вы нашли?

– Ничего. Ничего не нашли. Конечно, мы продолжаем поиски.

– Очевидно, один из символов истолкован неправильно.

– Очевидно!

– Вы сами сказали, что есть три кратера Гершель. Символ SU, если он означает Советский Союз и обратную сторону Луны, может соответствовать множеству кратеров на той стороне: Ломоносов, Жюль Верн, Жолио Кюри – любому из них. Кстати, символ Земли может означать Атлас, поскольку в мифах он держит на плечах Землю. А стрела может означать Прямую Стену.

– Об этом не нужно спорить, Дейвенпорт. Но даже если мы знаем правильную интерпретацию, как отличить ее от неправильных? Или от правильных интерпретаций не тех символов? Где-то здесь находится ключ, совершенно ясный, который сразу дает возможность отличить нужный символ от отвлекающих внимание. Мы этот символ не увидели, и нам нужен свежий ум. Что вы видите, Дейвенпорт?

– Могу вам кое-что сказать, – неохотно начал Дейвенпорт. Мы могли бы проконсультироваться… О, Боже! – Он привстал.

Эшли мгновенно насторожился.

– Что вы увидели?

Дейвенпорт чувствовал, как дрожат его руки. Он спросил:

– Скажите, а прошлое Дженнингса проверяли?

– Конечно.

– Где он учился?

– В Восточном университете.

Дейвенпорта охватила радость, но он сдержался. Этого недостаточно.

– Он прослушал курс экстратеррологии?

– Конечно. Это обычно для геологической специализации.

– Ну, хорошо, а знаете, кто читает экстратеррологию в Восточном университете?

Эшли щелкнул пальцами.

– Этот чудак. Как его? Уэнделл Эрт.

– Совершенно верно, этот чудак, который к тому же исключительно умный человек. Чудак, который в нескольких случаях консультировал Бюро, и всегда с прекрасными результатами. Чудак, к которому я хотел предложить обратиться, когда заметил, что как раз это и предлагает нам листок. Стрела указывает на символ Земли. Ребус, в котором написано «Идите к Эрту», придуманный человеком, который учился у Эрта и который его знает[8].

Эшли смотрел на листок.

– Клянусь Господом, это возможно. Но что может нам сказать Эрт такого, чего мы не видим сами?

Дейвенпорт с вежливым терпением ответил:

– Я предлагаю спросить его самого, сэр.


* * *

Эшли с любопытством осматривался, оглядываясь по сторонам. Ему показалось, что он в каком-то заброшенном антикварном магазине, затемненном и опасном, в котором на них в любое мгновение может с криком наброситься какой-то демон.

Кабинет тускло освещен и полон теней. Стены кажутся далекими, они с пола до потолка уставлены книгофильмами. В углу объемное изображение Галактики, за ним смутно различимые звездные карты. В другом углу карта Луны, а может, Марса.

Только стол в середине комнаты ярко освещен направленной лампой. Он завален бумагами и раскрытыми печатными книгами. Небольшой проектор заряжен, на стене приглушенно и весело стучат часы со старомодным круглым циферблатом.

Эшли трудно было представить, что снаружи день, ярко светит солнце. Здесь вечная ночь. Ни следа окон, и ясно ощутимая вентиляция не избавляет от клаустрофобического ощущения.

Он почувствовал, что старается держаться поближе к Дейвенпорту, который, по-видимому, не испытывал никаких неудобств.

Дейвенпорт негромко сказал:

– Он сейчас будет, сэр.

– У него всегда так? – спросил Эшли.

– Всегда. Он никогда не покидает этого места, насколько я знаю, выходит только в кампус и на занятия.

– Джентльмены! Джентльмены! – послышался пронзительный высокий голос. – Я рад вас видеть. Рад, что вы пришли.

Круглая фигура показалась из соседней комнаты, вынырнула из тени и оказалась на свету.

Человек, улыбаясь, прилаживал круглые очки с толстыми стеклами, чтобы смотреть сквозь них. Как только он убрал пальцы, очки снова соскользнули и заняли опасное положение на конце его курносого носа.

– Я Уэнделл Эрт, – сказал он.

Редкая седая вандейковская бородка на пухлом круглом подбородке ни в малейшей степени не придавала достоинства этому улыбающемуся лицу и полному эллипсообразному телу.

– Джентльмены! Я рад, что вы пришли, – повторил Эрт, усаживаясь в кресло, так что его ноги находились в целом дюйме от пола. – Мистер Дейвенпорт, вероятно, помнит, что для меня очень важно… гм… оставаться здесь. Я не люблю путешествовать; прогулок по кампусу с меня вполне хватает.

Эшли в замешательстве продолжал стоять, и Эрт тоже с растущим замешательством смотрел на него. Он достал платок, протер очки, снова водрузил их на нос и сказал:

– О, я вижу, в чем трудность. Вам нужны стулья. Да. Ну, что ж, берите. Если на них что-нибудь лежит, снимите. Сбросьте. Садитесь, пожалуйста.

Дейвенпорт снял с одного стула книги и осторожно положил на пол. Стул он подвинул к Эшли. Потом снял со второго стула человеческий череп и поставил на стол Эрта. Плохо подвязанная челюсть откинулась, и теперь череп смотрел на них, широко разинув рот.

– Неважно, – вежливо сказал Эрт, – он нам не повредит. А теперь скажите, что вам нужно, джентльмены.

Дейвенпорт немного подождал, не заговорит ли Эшли, затем с облегчением начал сам.

– Доктор Эрт, помните ли вы студента, по фамилии Дженнингс? Карл Дженнингс?

Улыбка Этра мгновенно исчезла в усилиях припомнить. Его слегка выпуклые глаза замигали.

– Нет, – сказал он наконец. – Не помню.

– Специальность геология. Несколько лет назад он прослушал ваш курс экстратеррологии. У меня есть фотография. Она, возможно, поможет.

Эрт с близорукой сосредоточенностью изучил снимок, но по-прежнему выглядел сомневающимся.

Дейвенпорт продолжал.

– Он оставил загадочное послание, которое является ключом к очень важному делу. Мы не сумели понять его. Поняли только, что в нем нас отсылают к вам.

– Правда? Очень интересно! И с какой целью вы пришли?

– Попросить совета в интерпретации послания.

– Можно взглянуть?

Эшли молча протянул листок Уэнделлу Эрту. Экстратерролог небрежно взглянул на него, перевернул и некоторое время смотрел на пустую сторону. Потом спросил:

– Где говорится, что нужно обратиться ко мне?

Эшли удивленно взглянул на него, но Дейвенпорт поторопился объяснить:

– Стрелка указывает на символ Земли. Это кажется ясным.

– Ясно, что стрелка указывает на символ планеты Земля. Возможно, это буквально означает «Отправляйтесь на Землю», если найдено на другой планете.

– Найдено на Луне, доктор Эрт, и возможно и такое значение. Однако указание на вас кажется ясным, если вспомнить, что Дженнингс был вашим студентом.

– Он слушал здесь в университете курс экстратеррологии?

– Да.

– В каком году, мистер Дейвенпорт?

– В восемнадцатом.

– Ага. Загадка решена.

– Вы поняли значение послания? – спросил Дейвенпорт.

– Нет, нет. Послание для меня не имеет смысла. Я хочу сказать, загадка того, что я его не помнил. Теперь вспомнил. Очень тихий парень, застенчивый, постоянно стремился стушеваться – такого редко запоминают. Без этого, – он указал на листок, – я бы никогда его не вспомнил.

– А почему карточка изменила положение? – спросил Дейвенпорт.

– Обращение ко мне – это игра слов. Earth – Urth. Не очень тонко, конечно, но таков Дженнингс. Его недостижимой радостью и мечтой были каламбуры. Я помню только отдельные его попытки. Мне нравятся каламбуры. Я восхищаюсь игрой слов. Но Дженнингс – да, теперь я вспоминаю его хорошо – был ужасен. Либо отвратительно, либо абсолютно понятно. У него не было таланта к игре в слова, но он так к ней стремился…

Неожиданно его прервал Эшли.

– Все это послание представляет собой игру слов, доктор Эрт. По крайней мере мы так считаем. И это совпадает с тем, что говорите вы.

– Ага! – Эрт приладил очки и снова всмотрелся через них в карточку и написанные на ней символы. Поджал полные губы и жизнерадостно сообщил: – Я тут ничего не понимаю.

– В таком случае… – начал Эшли, сжимая руки в кулаки.

– Но если вы расскажете мне, что к чему, – продолжал Эрт, – возможно, что-нибудь пойму.

Дейвенпорт быстро сказал:

– Позвольте, сэр? Я уверен, что этому человеку можно доверять… и он может помочь.

– Давайте, – сказал Эшли. – Да и чем это сейчас может повредить?

Рассказ Дейвенпорта был краток и передавался четкими ясными телеграфного стиля предложениями. Эрт внимательно слушал, потирая толстыми пальцами матово-белую поверхность стола, как будто убирал невидимый сигарный пепел. К концу рассказа он подобрал ноги и сидел, поджав их, как добродушный Будда.

Когда Дейвенпорт кончил, Эрт немного подумал, потом сказал:

– Нет ли у вас с собой записи разговора, реконструированного Ферро?

– Есть, – ответил Дейвенпорт. – Хотите посмотреть?

– Пожалуйста.

Эрт поместил ленту микрофильма в сканнер и быстро просмотрел, в некоторых местах губы его неслышно начинали двигаться. Потом он постучал пальцем по загадочному посланию.

– И это, вы говорите, ключ ко всему делу? Главный ключ?

– Да, мы так считаем, доктор Эрт.

– Но это не оригинал. Репродукция.

– Оригинал исчез вместе с Ферро, и мы считаем, что он в руках ультра.

– Очень возможно.

Эрт покачал головой, выглядел он встревоженным.

– Все знают, что я не симпатизирую ультра. Я стал бы бороться с ними любыми средствами, поэтому не хотелось бы, чтобы вы подумали, будто я вас сдерживаю, но… а существует ли вообще эта мозговая машина? У вас только бред сумасшедшего и ваши сомнительные предположения на основе загадочных знаков, которые могут не иметь никакого смысла.

– Да, доктор Эрт, но мы не можем рисковать.

– Уверены ли вы, что эта копия правильна? А что если в оригинале есть что-то еще, что-то такое, без чего послание теряет смысл?

– Мы уверены в точности копии.

– А обратная сторона? На обратной стороне репродукции ничего нет. А на обратной стороне оригинала?

– Агент, снявший копию, утверждает, что на обратной стороне оригинала ничего не было.

– Люди ошибаются.

– Мы считаем, что он не ошибся, и должны основываться на этом предположении. Пока не найдем оригинал.

– Итак, вы утверждаете, – сказал Эрт, – что любая интерпретация послания должна основываться на том, что мы видим здесь.

– Мы так думаем. Мы уверены в этом, – сказал Дейвенпорт, хотя уверенность его убывала.

Эрт продолжал выглядеть встревоженным. Он сказал:

– Почему бы не оставить инструмент в покое? Если ни одна из групп не найдет его, тем лучше. Я не одобряю любое вмешательство в работу мозга и не стал бы помогать таким попыткам.

Дейвенпорт удержал руку Эшли, чувствуя, что тот собирается говорить. А сам сказал:

– Позвольте заметить, доктор Эрт, что вмешательство в деятельность мозга – это не единственный аспект Аппарата. Предположим, земная экспедиция на какой-то отдаленной примитивной планете потеряла старомодный радиоприемник; предположим также, что туземцы уже знают электричество, но еще не открыли вакуумные лампы.

– Туземцы могут установить, что если подключить радио к электричеству, какие-то стеклянные предметы внутри него разгораются и начнут светиться, но, конечно, никакой разумной речи они не услышат; разве что гудение и треск. Однако если они поместят радио в ванну с водой, человек в ванне будет убит током. Могут ли жители этой гипотетической планеты заключить, что найденный ими предмет предназначен исключительно для убийства людей?

– Я понимаю аналогию, – сказал Эрт. – Вы считаете, что взаимодействие с мозгом – лишь побочная функция Аппарата.

– Я в этом уверен, – энергично ответил Дейвенпорт. – Если мы установим его истинное назначение, земная технология продвинется на столетия.

– Значит вы согласны с Дженнингсом, когда он говорит, – тут Эрт сверился с микрофильмом. – Это может быть ключ к невообразимой революции в науке?

– Абсолютно!

– Но все же аспект вмешательства в мозг присутствует, и он очень опасен. Какова бы ни была цель радио, оно может убить человека.

– Поэтому мы и не должны позволить ультра получить его.

– Может, правительству тоже?

– Но я должен заметить, что есть разумный предел осторожности. Люди всегда жили рядом с опасностью. Первый кремневый нож в каменном веке; первая деревянная дубина, которой можно убить. Они позволили подчинять слабых более сильным угрозой насилия, то есть тоже были формой вмешательства в мозг. Важен не сам Аппарат, доктор Эрт, как бы опасен он ни был, а намерения людей, использующих его. Ультра объявили свое намерение уничтожить 99,9 процента человечества. Правительство же, в чем бы его ни обвиняли, не имеет таких намерений.

– А каковы намерения правительства?

– Научное изучение Аппарата. Даже аспект вмешательства в мозг может принести пользу. Помогать образованию, дать нам физические основы деятельности сознания. Мы сможем лечить душевные болезни, сможем исправить ультра. Человек сможет научиться развивать мозг.

– Как мне поверить, что такой идеализм будет претворен в жизнь?

– Я в это верю. Подумайте, вы рискуете, помогая нам, но гораздо больше рискуете, не помогая нам и тем самым помогая ультра.

Эрт задумчиво кивнул.

– Возможно, вы правы. Но я попрошу у вас одолжения. У меня есть племянница, которая меня очень любит. Она очень расстраивается из-за того, что я не поддаюсь безумию путешествий. Она заявляет, что не успокоится, пока я не буду сопровождать ее в поездке по Европе, или Северной Каролине, или по какой-то другой чужой местности…

Эшли наклонился вперед, отбросив удерживающую руку Дейвенпорта.

– Доктор Эрт, если вы поможете нам найти Аппарат и он будет работать, заверяю вас, мы избавим вас от вашей фобии к путешествиям и сможете отправиться со своей племянницей куда угодно.

Выпуклые глаза Эрта расширились, а сам он, казалось, уменьшился в размерах. Он дико осмотрелся, будто попал в ловушку.

– Нет! – выдохнул он. – Нет! Никогда!

Голос его перешел на хриплый шепот.

– Позвольте объяснить сущность моей платы. Если я помогу вам, если вы отыщете Аппарат и узнаете, как он работает, если сведения о моей помощи станут известны, моя племянница набросится на правительство как фурия. Она ужасно упрямая женщина, она организует общественные протесты и демонстрации. Ее ничто не остановит. Но вы не должны отдавать меня ей. Не должны! Вы должны сдержать любое давление. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, именно так, как я живу сейчас. Это мое абсолютное и минимальное условие.

Эшли вспыхнул.

– Да, конечно, поскольку вы этого хотите.

– Даете слово?

– Даю.

– Не забудьте, пожалуйста. Я надеюсь на вас, мистер Дейвенпорт.

– Все будет, как вы хотите, – успокаивал его Дейвенпорт. – А теперь, пожалуйста, не вернуться ли к надписям?

– К надписям? – переспросил Эрт: по-видимому, ему было трудно снова сосредоточиться на листочке. – Вы имеете в виду эти значки, икс игрек в квадрате и прочее?

– Да. Что они означают?

– Не знаю. Ваши интерпретации не хуже любых других.

Эшли взорвался.

– И весь ваш разговор о помощи – вздор? Что вы тогда тут болтали о плате?

Уэнделл Эрт выглядел растерянным и озадаченным.

– Я бы хотел вам помочь.

– Но вы не знаете, что значат эти надписи?

– Не… не знаю. Но я знаю, каково значение послания.

– Знаете? – воскликнул Дейвенпорт.

– Конечно. Оно совершенно ясно. Я заподозрил это еще во время вашего рассказа. И убедился в этом окончательно, когда прочел реконструкцию разговора Дженнингса со Штраусом. Вы тоже поняли бы это, джентльмены, если бы перестали раздумывать.

– Послушайте, – раздраженно сказал Эшли, – вы говорите, что не знаете, что означают эти знаки.

– Нет. Я сказал, что знаю смысл послания.

– Но ведь послание состоит из этих знаков? Это разве не сообщение, Бога ради?

– Да, в некотором роде.

– Вы имеете в виду невидимые чернила или что-то в этом роде?

– Нет! Почему вам так трудно понять самим? Вы ведь на самом пороге.

Дейвенпорт близко придвинулся к Эшли и негромко сказал:

– Сэр, позвольте мне разговаривать.

Эшли фыркнул и ответил:

– Валяйте.

– Доктор Эрт, – сказал Дейвенпорт, – не сообщите ли нам свое мнение?

– Ага! Хорошо. – Маленький экстратерролог уселся в кресло и вытер вспотевший лоб рукавом. – Давайте задумаемся над посланием. Если принять разделенные на четыре части круг и стрелку как указание на меня, остается семь групп знаков. Если это действительно указание на семь кратеров, шесть из них приведены просто для отвлечения, поскольку Аппарат определенно может быть только в одном месте. В нем нет подвижных частей, он не разбирается – он сплошной.

– Далее, ни одна группа не содержит прямого указания. SU, в соответствии с вашей интерпретацией, может означать любое место на противоположной стороне Луны, что по площади равна Южной Америке. Опять-таки PC/2 может означать «Тихо», как говорит мистер Эшли, или «на полпути между Птолемеем и Коперником», как думает мистер Дейвенпорт, или, кстати, «на полпути между Платоном и Кассини (Cassini)". Разумеется, XY в квадрате может означать „Альфонсо“ – весьма изобретательная интерпретация, – но это может быть изображением некоей координатной системы, где У представляет собой квадрат координаты Х. Аналогично С-С может означать „Бонд“, а может „на полпути между Кассини и Коперником“. F-А может означать „Ньютон“, а может „между Фабрицием и Архимедом“.

– Короче, эти знаки настолько многозначны, что становятся бессмысленными. Даже если один из них имеет значение, его невозможно выделить среди остальных, так что единственное разумное предположение: все эти знаки даны для отвлечения внимания.

– В таком случае необходимо определить, что в этом послании абсолютно недвусмысленно, полностью ясно. Ответ таков: это послание, это ключ к укрытию. Это единственное, в чем мы уверены, так?

Дейвенпорт кивнул и осторожно сказал:

– Мы думаем, что это так.

– Ну, вы сами назвали это послание ключом ко всему делу. Вы действовали так, словно это важнейший ключ. И Дженнингс отзывался об Аппарате как о ключе. Если мы увяжем серьезность этого дела со страстью Дженнингса к игре в слова, страстью. возможно, обостренной воздействием на его мозг Аппарата… Поэтому позвольте кое-что рассказать вам.

– Во второй половине 16 столетия в Риме жил немецкий иезуит. Он был математиком и известным астрономом и помогал папе Георгию XIII реформировать в 1582 году календарь, он провел все гигантские необходимые расчеты. Этот астроном восхищался Коперником, но не принял гелиоцентрическую систему. Он склонялся к старому представлению о том, что Земля – центр вселенной.

– В 1650 году, почти через сорок лет после смерти этого астронома, итальянским астрономом, тоже иезуитом, Джованни Баттиста Риццоли была составлена карта Луны. Он назвал кратеры именами великих астрономов прошлого, и так как он тоже отвергал Коперника, самые большие и заметные кратеры он назвал именами тех, кто помещал Землю в центре вселенной: именами Птолемея, Гиппарха, Альфонсо Х, Тихо Браге. Самый большой известный ему кратер он приберег для своего немецкого предшественника.

– Этот кратер на самом деле второй по величине на видимой стороне Луны. Больше него только кратер Бейли, но он на границе лунного лимба, и поэтому с Земли его разглядеть трудно. Риццоли вообще не обратил на него внимание, и он был назван в честь астронома, жившего столетие спустя и казненного во время Французской революции.

Эшли во время всего этого беспокойно ерзал.

– Но какое отношение это имеет к посланию?

– Самое прямое, – удивленно ответил Эрт. – Разве вы не назвали послание ключом ко всему делу? Разве это не главный ключ?

– Да, конечно.

– Есть ли какое-нибудь сомнение, что мы имеем дело с ключом к чему-то?

– Нет, – сказал Эшли.

– Ну, тогда… Немецкого иезуита, о котором я говорил, звали Кристоф Клау. Разве вы не видите игру слов: Клау – ключ[9]?

Все тело Эшли обвисло от разочарования.

– Слишком натянуто, – пробормотал он.

Дейвенпорт с тревогой сказал:

– Доктор Эрт, на Луне, насколько мне известно, нет объекта, названного Клау.

– Конечно, нет, – возбужденно ответил Эрт. – В том-то все и дело. В тот период истории, во второй половине 16 столетия, европейские ученые латинизировали свои имена. И Клау поступил так же. Вместо «у» он взял эквивалентную латинскую букву «v». Потом добавил –ius, что типично для латинских имен, и таким образом Кристоф Клау стал Кристофером Клавиусом. Я полагаю, всем вам известен гигантский кратер Клавдий.

– Но… – начал Дейвенпорт.

– Никаких «но». Позвольте также заметить, что по-латыни «clavis» означает «ключ». Теперь вы видите двойную, билингвистичную игру слов? Klau – clue, Clavius – clavis – «ключ». За всю жизнь Дженнингсу не удавалось создать двойной, двуязычный каламбур. Без Аппарата он и не смог бы. А теперь смог, и я думаю, не была ли его смерть в таких обстоятельствах торжеством? И он направил вас ко мне, потому что знал, что я помню его страсть к каламбурам и потому что сам их люблю.

Двое из Бюро смотрели на него широко раскрытыми глазами.

Эрт серьезно сказал:

– Я предлагаю вам обыскать затененный район Клавдия в том пункте, где Земля ближе всего к зениту.

Эшли встал.

– Где ваш видеофон?

– В соседней комнате.

Эшли бросился туда. Дейвенпорт задержался.

– Вы уверены, доктор Эрт?

– Абсолютно уверен. Но даже если я ошибаюсь, это не имеет значения.

– Что не имеет значения?

– Найдете вы его или нет. Если Аппарат найдут ультра, они, вероятно, не смогут им пользоваться.

– Почему вы так думаете?

– Вы спросили, был ли моим студентом Дженнингс, но не спрашивали о Штраусе, тоже геологе. Он был моим студентом через год после Дженнингса. Я хорошо его помню.

– Ну, и что?

– Неприятный человек. Очень холодный. Таковы все ультра, я думаю. Они не могут сочувствовать, иначе не говорили бы об убийстве миллионов. У них ледяные эмоции, они поглощены собой, не способны преодолеть расстояние между двумя людьми.

– Мне кажется, я понимаю.

– Я уверен в этом. Разговор, реконструированный из бреда Штрауса, показывает, что он не мог воспользоваться Аппаратом. Ему не хватало необходимых эмоций. Я думаю, все ультра таковы. Дженнингс, не ультра, мог управлять Аппаратом. Я подозреваю, что всякий способный к этому одновременно не способен на сознательную хладнокровную жестокость. Этот человек может ударить в панике или страхе, как Дженнингс пытался ударить Штрауса, но никогда не сделает этого расчетливо, как Штраус ударил Дженнингса. Короче, если прибегнуть к банальности, я думаю, что Аппарат может приводиться в действие любовью, а не ненавистью, а ультра только на ненависть и способны.

Дейвенпорт кивнул.

– Надеюсь, вы правы. Но тогда… почему вы так подозрительно отнеслись к правительству? Ведь плохой человек не сможет управлять Аппаратом.

Эрт пожал плечами.

– Я хотел проверить, умеете ли вы убеждать. Ведь вам придется иметь дело с моей племянницей.


Бильярдный шар

The Billiard Ball (1967)
Перевод: В. Тельников

Джеймс Присс – пожалуй, мне бы следовало сказать профессор Джеймс Присс, хотя каждому, наверное, и без этого титула ясно, о каком Приссе идет речь, – всегда говорил медленно.

Это я точно знаю. Мне довольно часто случалось брать у него интервью. Величайший был ум после Эйнштейна, но срабатывал всегда медленно. Присс и сам признавал это. Возможно, дело было в том, что Присс обладал таким гигантским умом, который просто не мог быстро работать.

Бывало, Присс что-нибудь скажет в медлительной рассеянности, затем подумает, затем добавит что-то еще. Даже к самым тривиальным вопросам его огромный ум подступался нерешительно, касался одной стороны проблемы, потом – другой.

«Встанет ли завтра солнце? – представлял я ход его размышлений. – А что мы подразумеваем под словом „встанет“? Можно ли с уверенностью сказать, что „завтра“ наступит? Не является ли в этой связи „солнце“ понятием двусмысленным?»

Добавьте к его манере речи вежливое выражение лица, довольно бледного, с глазами, взгляд которых не выражал ничего, кроме нерешительности, седые волосы – жидкие, но аккуратно причесанные, деловой костюм всегда старомодного покроя и вы получите полное представление о профессоре Джеймсе Приссе – человеке, склонном к уединению и совершенно лишенном личного обаяния.

Вот почему никому и в голову не пришло заподозрить его в убийстве. И даже я сам не очень-то уверен. Как бы там ни было, он действительно думал медленно, всегда думал слишком медленно. Можно ли предположить, чтобы в один из критических моментов он вдруг ухитрился подумать быстро и сразу привести мысль в исполнение?

Впрочем, это неважно. Если он и совершил убийство – ему удалось выйти сухим из воды. Теперь уже поздно ворошить это дело, и я бы вряд ли сумел чего-нибудь добиться, даже несмотря на то, что решил опубликовать этот рассказ.


Эдвард Блум учился с Приссом на одном курсе и, так уж сложились обстоятельства, постоянно с ним сотрудничал. Они были ровесниками и в равной мере убежденными холостяками, но зато во всем остальном являли собой полную противоположность.

Блум – стремительный, яркий, высокий, широкоплечий, с громовым голосом, дерзкий и самоуверенный. Мысль Блума, как метеор с его внезапностью и неожиданностью полета, била в самую точку. В отличие от Присса Блум не был теоретиком – для этого ему недоставало ни терпения, ни способности сосредоточить напряженную работу ума на изолированной абстрактной проблеме. Он это сам признавал и, даже больше того, похвалялся этим.

Чем он действительно обладал, так это сверхъестественной способностью увидеть возможности практического применения теории. В холодной гранитной глыбе науки он умел увидеть – казалось, без малейшего усилия – сложную схему удивительного изобретения. Глыба распадалась, и оставался шедевр человеческой мысли.

Это всем известно, и не будет преувеличением сказать, что все созданное Блумом всегда работало, патентовалось и приносило прибыль. К тому времени, когда ему исполнилось сорок пять лет, он стал одним из богатейших людей в мире.

При всей многогранности талантов Блума-Практика, пожалуй, ярче всего его фантазия воспламенялась идеями Присса-Теоретика. Самые выдающиеся изобретения Блума были построены на величайших откровениях мысли Присса, и, в то время как Блум утопал в богатстве и имел мировую славу, имя Присса пользовалось феноменальным признанием лишь среди его коллег.

И естественно, нужно было ожидать, что, когда Присс создал теорию Двух Полей, Блум немедленно приступил к созданию первой в мире антигравитационной установки.

Мое задание состояло в том, чтобы найти в теории Двух Полей интересное для простых смертных подписчиков «Теле-Ньюс пресс», а этого можно добиться, лишь имея дело с живыми людьми – не с абстрактными теориями. Задача была не из легких, поскольку мне предстояло брать интервью у профессора Присса.

Само собой разумеется, что я собирался задавать вопросы о возможностях применения антигравитации – это интересовало весь мир, – а не о теории Двух Полей, которую никто не мог понять.

– Антигравитация? – Присс поджал свои бледные губы и задумался. – Я не вполне уверен, что это возможно или когда-нибудь окажется возможным. Я еще не… добился окончательного результата, который меня бы удовлетворил. Пока не могу сказать, имеет ли уравнение Двух Полей определенное решение, хотя, несомненно, оно должно было бы его иметь, если бы… – И он погрузился в размышления.

Пришлось слегка кольнуть его.

– Блум заявил, что считает вполне возможным создать антигравитационную установку.

Присс кивнул головой.

– Да, и это очень любопытно. До сих пор Эд Блум проявлял фантастическую способность увидеть далеко не очевидное. У него необыкновенный ум. Вот что сделало его весьма богатым человеком.

Присс принимал меня у себя дома. В таких квартирах живут люди среднего достатка. Я не мог не поглядывать по сторонам. Богатым Присс не был.

Не думаю, чтобы он читал мои мысли. Просто он перехватил мой взгляд. Мне кажется, он и сам подумал о том же.

Богатство редко бывает наградой настоящего ученого. И он об этом не особенно жалеет.

Возможно, так оно и есть, подумал я. Присс имел свою награду – особую. Он третий человек за всю историю, кто получил две Нобелевские премии, и пока единственный, кому удалось их получить за достижения в области науки без соавторов. Ему здесь не на что жаловаться. И хотя он не был богатым, бедным его тоже не назовешь.

Но в голосе Присса не чувствовалось удовлетворения. Возможно, не только потому, что его раздражало богатство Блума; причиной могло быть и то, что слава Блума обошла весь мир, и то, что, куда бы Блум ни приехал, его чествовали повсюду, в то время как Присс вне стен научных конференц-залов и университетских клубов был мало кому известен.

Не знаю, можно ли было прочесть эти мысли в моих глазах или догадаться о них по тому, как я морщил лоб, но только Присс продолжал:

– Однако, как вам, наверно, известно, мы с ним друзья. Раз, а то и два в неделю мы сходимся за бильярдным столом. И каждый раз я его обставляю.

(Это заявление я опустил из текста интервью. На всякий случай я обратился за уточнением к Блуму, который в ответ разразился пространным контрзаявлением, начинавшимся словами: «Иногда он обыгрывает меня в бильярд. Этот старый осел…», и далее Блум совсем перешел на личности. Ни один из них не был новичком в этой игре. Мне как-то довелось присутствовать на одной из их партий – это было после заявления и контрзаявления, – и я могу сказать, что оба они орудовали киями с профессиональным апломбом. Более того, они сражались «насмерть», и во время игры я не заметил и намека на дружеские отношения.)

– Не откажите в любезности сделать предсказание относительно того, удастся ли Блуму создать антигравитационную установку?

– Вы, по-видимому, хотите, чтобы я поставил свое имя на карту? Гм-гм. Ну что ж, давайте подумаем вместе, молодой человек. Только что мы подразумеваем под антигравитацией? Наша концепция гравитации основана на общей теории относительности Эйнштейна, которой вот уже сколько лет, но которая тем не менее в своих пределах остается незыблемой. Для наглядности…

Я вежливо слушал. Мне уже приходилось выслушивать его рассуждения на эту тему, но, если я хотел выудить для себя что-нибудь ценное, нужно было не мешать ему самому пробраться сквозь дебри теории.

– Для наглядности, – сказал он, – представим себе вселенную в виде абсолютно плоского, не имеющего толщины листа сверхгибкой и сверхпрочной резины. Если определить массу как нечто взаимосвязанное с весом – подобно тому, как это имеет место на поверхности Земли, то тогда нужно ожидать, что любая масса, оказавшаяся на листе резины, продавит в нем лунку. Чем больше масса, тем больше будет такая лунка.

В реальной вселенной, – продолжал он, – бесконечное множество всевозможных масс, и наш резиновый лист, соответственно, должен быть весь испещрен лунками разной глубины. Любой объект, катящийся по нашему листу, на своем пути будет постоянно проваливаться в эти лунки и, выскакивая из них, менять скорость и направление движения. Эти изменения мы можем интерпретировать как демонстрацию существования гравитационных сил. Если путь движущегося объекта проходит достаточно близко от центра лунки, то при достаточно малой скорости объект как бы окажется в ловушке и начнет вращаться в лунке по эллипсу. При отсутствии трения он будет там вращаться вечно. Другими словами, то, что Исаак Ньютон считал силой, Альберт Эйнштейн определил как геометрическое искривление пространства.

Здесь Присс сделал паузу. Он говорил довольно гладко – для себя, пока речь шла о том, что ему уже не раз приходилось объяснять. Но теперь он точно начал продвигаться наощупь.

– Итак, – сказал он, – пытаясь создать антигравитацию, мы тем самым пытаемся изменить геометрию вселенной. Или, если вернуться к нашей метафоре, пытаемся разгладить лунки на резиновом листе. Допустим, что нам удалось забраться под некую массу и, подняв ее над собой, удерживать в таком положении, чтобы не дать ей выдавить лунку. Если таким образом разгладить наш резиновый лист, будет создана вселенная – или хотя бы часть ее, где гравитация не существует. Катящийся объект на своем пути мимо массы, которая не образует лунки, уже не изменит направления своего движения, и в этом случае мы могли бы сказать, что масса не создает гравитационных сил. Для того чтобы создать антигравитацию на Земле, нам пришлось бы найти массу, равную массе Земли и, так сказать, подвесить эту массу над головой.

Я перебил его:

– Но согласно вашей теории Двух Полей…

– Совершенно верно. Общая теория относительности не дает нам указаний на то, как свести гравитационное и электромагнитное поля к единой системе уравнений. На эту систему, которая позволила бы создать универсальную теорию поля, Эйнштейн потратил полжизни и ничего не добился. Неудача постигла и всех его последователей. Я же начал с предположения, что эти два поля не могут быть сведены в единую систему, и пришел к выводам, которые я и попытаюсь вам объяснить – разумеется, в грубом приближении – с помощью все той же метафорической вселенной.

Наконец, хотя я не был в этом уверен, мы добрались до того, чего мне еще не приходилось слышать.

– Ну и как она будет выглядеть? – спросил я.

– Допустим, что вместо того, чтобы поднимать массу, мы уплотним резину, сделаем ее менее эластичной. Она бы сжалась – во всяком случае, на ограниченном участке – и стала бы ровнее. Гравитационные силы тогда стали бы меньше, и то же самое произошло бы с массой, поскольку в нашей модели вселенной и масса и гравитация являются одним и тем же феноменом. Если бы нам удалось разгладить весь резиновый лист, гравитация тотчас бы исчезла вместе с массой.

При определенных условиях электромагнитное поле могло бы противодействовать гравитационному и тем самым вызвать эффект уплотнения ткани вселенной, покрытой лунками. Электромагнитное поле гораздо сильнее гравитационного, и, следовательно, первое могло бы возобладать над вторым.

– Но, как вы сказали, – неуверенно проговорил я, – при определенных условиях. Можно ли создать такие условия?

– А вот этого я как раз и не знаю, – медленно и задумчиво ответил Присс. – Если бы вселенная действительно была листом резины, ее плотность, чтобы она могла нейтрализовать действие массы, должна выражаться бесконечно большой величиной. И если это справедливо и для реально существующей вселенной, понадобилось бы электромагнитное поле, напряженность которого также выражается бесконечно большой величиной, а это означало бы, что антигравитация невозможна.

– Но Блум утверждает…

– Да, конечно, я могу себе представить, что утверждает Блум. Он надеется, что достаточно и электромагнитного поля, напряженность которого выражается конечной величиной, если только использовать напряженность должным образом. Но каким бы искренним ни был Блум, – губы Присса дрогнули в легкой усмешке, – его нельзя считать непогрешимым. Он… по окончании колледжа он даже не сумел защитить диплома – вам это известно?

Я было собрался ответить, что мне это известно. Наверное, все знали. Но в голосе Присса прозвучало такое воодушевление, что я взглянул на него и, надо сказать, сделал это вовремя: его глаза светились от восторга, словно он впервые поведал эту новость. И я многозначительно кивнул, как будто собирался приберечь эти ценные сведения на будущее.

– То есть вы хотите сказать, профессор, – я снова поддел его, – что Блум, по-видимому, не прав и создать антигравитацию невозможно?

Помедлив, Присс кивнул и ответил:

– Разумеется, мне представляется возможным ослабить гравитацию, но если под антигравитацией понимать лишь поле с нулевой гравитацией, то есть отсутствие гравитации в любом сколь угодно большом участке пространства, – как я подозреваю, антигравитация, что бы там ни говорил Блум, невозможна.

До некоторой степени это было тем, за чем я пришел.


Месяца три после этого мне не удавалось попасть к Блуму, и, когда я, наконец, увидел его, он был в скверном настроении. Как только стало известно заявление Присса, Блум пришел в ярость. Он тут же заверил общественность, что непременно пригласит Присса на демонстрацию антигравитационной установки, когда она будет создана, и даже попросит его принять участие в самой демонстрации. Нескольким репортерам – меня, к сожалению, среди них не было – удалось где-то настичь Блума, и они попросили его дать дополнительные разъяснения.

– Я не сомневаюсь, что создам антигравитационную установку, – сказал он. – Может быть, уже скоро. Вы тоже получите возможность там присутствовать, как и любой, кого пресса сочтет нужным прислать. И профессор Джеймс Присс тоже там будет – как представитель теоретической науки, и после демонстрации ему представится удобный случай приспособить теорию для объяснения совершившегося факта. Я уверен, что он это сделает мастерски и убедительно покажет, почему меня совершенно случайно не постигла неудача. Он мог бы заняться этим сейчас, чтобы не терять времени, но, как я полагаю, сейчас он не станет этим заниматься.

Все было сказано достаточно вежливо, но в быстром потоке его слов слышалось рычание.

И тем не менее они с Приссом продолжали время от времени сражаться за бильярдным столом и при встречах оба держались с исключительным достоинством. По их отношению к представителям прессы можно было безошибочно судить о том, насколько успешно продвигалась работа Блума. Он отвечал отрывисто и даже становился раздражительным, в то время как Присс пребывал в прекрасном расположении духа.

Когда в ответ на мои многочисленные просьбы Блум, наконец, согласился дать интервью, я подумал, что это может означать лишь одно: перелом в настроении Блума. Признаться, я мечтал о том, чтобы он мне первому объявил о своей окончательной победе.

Мои предположения оказались ошибочными. Он принял меня у себя в кабинете при «Блум Энтерпрайзис» на севере штата Нью-Йорк. Это был восхитительный уголок, расположенный достаточно далеко от населенных районов, с культурным ландшафтом, а сами корпуса по занимаемой площади ничуть не уступали промышленному предприятию довольно крупных размеров. Эдисон, даже находясь в зените славы, не добивался таких феноменальных успехов, как Блум.

Но Блум не был в хорошем настроении. Он буквально ворвался в кабинет – с опозданием на десять минут, рыкнул, проходя мимо стола своей секретарши, и едва удостоил меня кивком. Его рабочий пиджак был расстегнут.

Стремительно бросившись в кресло, он сказал:

– Очень сожалею, что заставил вас ждать, но в моем распоряжении оказалось гораздо меньше времени, чем я надеялся.

Блум был прирожденным актером и прекрасно знал, как важно уметь завоевать расположение прессы, но я чувствовал, что в эту минуту ему приходилось делать огромное усилие, чтобы не нарушить свой принцип.

Я высказал очевидное предположение:

– Как я догадываюсь, сэр, ваши последние опыты окончились неудачей?

– Кто вам это сказал?

– Мне кажется, что это общеизвестно, сэр.

– Нет, это не так. Никогда не говорите таких вещей, молодой человек. Не существует общеизвестного, когда речь идет о том, что происходит в моих лабораториях и мастерских. Вы сослались на мнение профессора, не так ли? Я имею в виду профессора Присса.

– Нет, просто я…

– Вы, конечно, вы. Разве не вам одному он заявил, что антигравитация невозможна?

– Его утверждение не было столь категоричным.

– Его утверждения никогда не кажутся категоричными, но для него оно было достаточно категоричным, хотя и не таким гладким, каким я сделаю его проклятый резиновый лист – умру, но сделаю.

– Не означают ли ваши слова, мистер Блум, что вы уже близки к успеху?

– А вы что, не знаете? – в его голосе заклокотала ярость. – Должны были бы сами знать. Разве на прошлой неделе вы не присутствовали на демонстрации моей опытной установки?

– Я присутствовал.

Значит, дела у Блума не слишком хороши – он бы не стал на это ссылаться. Установка работала, но до мировой сенсации было далеко. Ему удалось создать зону пониженной гравитации между полюсами магнита.

Сделано это было очень искусно. Для исследования пространства между полюсами Блум использовал весы Мессбауэра. Если вам никогда не приходилось видеть работу этого прибора, представьте себе интенсивный моно-хроматичный пучок гамма-лучей, проходящих через поле пониженной гравитации. Под воздействием гравитационного поля частота гамма-излучения изменится – на незначительную величину, но ее можно измерить – и тогда, если каким-либо образом менять напряженность поля, соответственно будет меняться частота. Это чрезвычайно тонкий метод изучения гравитационного поля, и он себя великолепно оправдал. Не осталось никаких сомнений в том, что Блуму удалось уменьшить тяжесть.

Но… все это уже было сделано другими. Правда, Блум придумал схему, которая в высшей степени упростила получение такого эффекта, – его изобретение, как всегда, оказалось гениальным и было должным образом запатентовано, – и утверждал, что с помощью его метода антигравитация из предмета, представляющего чисто научный интерес, станет практическим делом с промышленным применением.

Возможно. Однако работа еще не была завершена, и в таких случаях Блум не имел обыкновения подымать шум. Он бы и теперь не изменил своему правилу, если бы его не подстегнуло заявление Присса.

– Насколько я понял, – сказал я, – вам удалось уменьшить ускорение свободного падения до 0,82 g, что значительно превышает результат, достигнутый прошлой весной в Бразилии.

– И это все? А вы сравните затраты энергии в Бразилии и здесь, у меня, и переведите разницу в уменьшении гравитации на киловатт-час. Вы будете поражены.

– Но ведь все дело в том, чтобы добиться нулевого «g» – нулевого поля тяготения. Вот что профессор Присс считает невозможным. Все согласны, что простое уменьшение напряженности поля не такой уж великий подвиг.

Блум стиснул кулаки. По-видимому, в этот день главный эксперимент окончился неудачей, и Блум был раздосадован сверх всякой меры. Он терпеть не мог, когда ему затыкают рот теорией.

– От этих теоретиков можно рехнуться, – проговорил он. Это было сказано тихим, бесстрастным голосом, точно у Блума вымогали такое признание, пока он, наконец, не сдался, и теперь ничего не оставалось, как высказаться начистоту, к каким бы последствиям это ни привело. – Присс получил двух Нобелей за возню с несколькими уравнениями, но как он их использовал? Никак! А я уже кое-чего добился с их помощью и добьюсь еще большего, нравится это Приссу или нет. Люди будут помнить меня. И мне достанется слава. А он пусть себе носится со своим чертовым званием профессора, двумя премиями и университетскими почестями. Он мне смертельно завидует, завидует всему, что я получаю за претворение своих замыслов. Он может только мечтать об этом. Как-то я сказал ему – вы знаете, мы с ним играем в бильярд.

Вот тут-то я и процитировал ему заявление Присса по поводу бильярда и сразу же получил контрзаявление Блума. Оба эти заявления я не стал опубликовывать. Ведь это такие мелочи!

– Мы играем в бильярд, – сказал Блум, когда не много поостыл, – и я нередко выигрываю. У нас довольно дружеские отношения. Мы же, черт подери, приятели по колледжу, хотя как нам удалось пройти через все эти муки, ума не приложу. Конечно, в физике и математике Присс был силен, ничего не скажешь, но все гуманитарные предметы, помнится мне, он сдавал по нескольку раз – пока над ним не сжалятся.

– Но ведь в конце концов вы оба защитили диплом, да, мистер Блум?

С моей стороны это была явная провокация. Я наслаждался его неистовством.

– Я забросил защиту, чтобы заняться делом, будь он проклят, этот диплом! В колледже я успевал по второму разряду, причем это был сильный разряд – не думайте! Вы слышите меня? А к тому времени, когда Присс получил доктора, я уже трудился над своим вторым миллионом.

– Как бы то ни было, – в голосе Блума явно слышалось раздражение, – мы играем в бильярд, и однажды я сказал ему: «Джим, простым людям никогда не понять, почему вы дважды лауреат Нобелевской премии. Ведь это я добился практических результатов. Так зачем вам нужны обе премии? Отдайте мне одну!» Присс помолчал, натер кий мелом и ответил, как всегда жеманясь, тихим голосом: «У вас два миллиона, Эд. Отдайте мне один». Как видите, деньги для него важны.

– Я понимаю это так, что и вы не против Нобелевской премии? – спросил я.

Мне показалось, что он прикажет вышвырнуть меня вон, но этого не произошло. Он захохотал, размахивая руками так, словно перед ним стояла доска и он что-то стирал с нее.

– Ну, давайте забудем все, что я сказал. Это придется опустить из интервью. Да, так вам нужно мое заявление? Прекрасно. На сегодня дела обстоят неважно, и я малость вышел из себя, но скоро все прояснится. Мне кажется, я знаю, где ошибка. А если нет – узнаю. Итак, вы можете сказать, что, по моему мнению, электромагнитное поле бесконечно большой напряженности не потребуется. Мы разгладим этот лист резины. Мы добьемся нулевой гравитации. А когда это будет сделано, я устрою демонстрацию – потрясающую, какой еще никто и никогда не видел – исключительно для прессы и для профессора Присса. Вы лично тоже получите приглашение. И можете добавить, ждать осталось недолго. Договорились?

– Договорились!

После этого я встречался с ними еще несколько раз. Мне даже удалось поприсутствовать на их партии в бильярд. Как я уже говорил, оба они были классными игроками.

Но приглашение на демонстрацию еще долго не приходило. Я получил его почти через год, но, пожалуй, было бы несправедливо за это упрекать Блума.

Я получил особое приглашение с тиснеными буквами, в программе которого первым пунктом стоял час коктейлей. Блум ничего не делал наполовину, и он собирался полностью расположить к себе всех репортеров. Была также заказана трансляция по стереовидению. Очевидно, Блум не испытывал никаких сомнений: во всяком случае, он был в себе уверен настолько, что отважился на трансляцию эксперимента по всей планете.

Я позвонил профессору Приссу, чтобы удостовериться, что и он получил приглашение. Он его получил. Наступила пауза, лицо профессора на экране видеотелефона выражало мрачную озабоченность.

– Балаган не место для рассмотрения серьезных научных проблем. Я не одобряю этой затеи Блума.

Я опасался, что он намерен отклонить приглашение, а без Присса вся ситуация оказалась бы гораздо менее драматичной. Но затем он, по-видимому, решил, что ему нельзя позволить себе сыграть труса на глазах у всего мира. С явным отвращением он сказал:

– Впрочем, разве можно считать Блума настоящим ученым? Не стоит лишать его праздника. Я приду.

– Считаете ли вы, что мистеру Блуму удалось добиться нулевой гравитации, сэр?

– Гм… Мистер Блум прислал мне копию чертежа своей установки… и я не… вполне уверен… Возможно, ему удалось… гм… если… он говорит, что удалось. Конечно… – последовала долгая пауза. – Я думаю, мне будет очень любопытно увидеть это собственными глазами.

Это было очень любопытно и мне и многим другим.

Постановка была безупречной. Под нее отвели целый этаж главного здания «Блум Энтерпрайзис» – того самого здания, которое стоит на вершине холма. Там были и обещанные коктейли, и восхитительный набор изысканных закусок, и праздничная иллюминация, и приглушенная музыка, а сам Блум – безукоризненно одетый, веселый и даже озорной в меру приличия – являл собой радушного хозяина, в то время как гостей обслуживали вежливые и ненавязчивые лакеи. Это было торжество веселой добросердечности.

Джеймс Присс опаздывал, и я видел, что Блум, то и дело поглядывавший на дверь, начал понемногу мрачнеть. Но тут появился Присс, который точно электромагнит создавал вокруг себя поле бесцветности и уныния, не поддающееся воздействию веселого шума и абсолютного великолепия. (У меня не нашлось более точных слов – их просто невозможно было найти, хотя, впрочем, это могло быть и из-за того, что во мне самом полыхали две порции мартини.)

При виде Присса Блум мгновенно расцвел. Он стрелой промчался через толпу, схватил Присса за руку и буквально поволок его к борту.

– Джим! Рад вас видеть. Что будете пить? Черт, я уже совсем собрался все отложить. Ведь нам не обойтись без вас, звезды первой величины! – Он стиснул руку Присса. – Всеми своими успехами мы обязаны вашей теории. Мы, простые смертные, и шагу ступить не могли бы без вас, совсем немногих, чертовски немногих, которые указывают нам путь.

Блум говорил с энтузиазмом, он источал признательность, потому что теперь он мог себе это позволить. Он возносил Присса до небес.

Присс пытался отказаться от выпивки и что-то пробормотал себе под нос, но в его руку уже втиснули стаканчик, и Блум возвысил свой громовой голос до предела:

– Джентльмены! Минуточку внимания! Я поднимаю тост за профессора Присса, за этот величайший ум со времен Эйнштейна, дважды лауреата Нобелевской премии, создателя теории Двух Полей и вдохновителя эксперимента, который нам сейчас предстоит увидеть, хотя профессор и считал, что установка работать не будет, и имел мужество заявить об этом публично.

На его лице промелькнула усмешка, а Присс стал мрачнее, чем можно себе вообразить.

– Но теперь, когда профессор Присс здесь, с нами, – продолжал Блум, – и мы подняли наш тост, перейдем к делу. Прошу за мной, джентльмены!


Помещение для демонстрации было выбрано еще удачнее, чем в прошлый раз. Лаборатория находилась на последнем этаже. В антигравитационной установке использовались различные магниты – готов поклясться, еще меньших размеров, – и насколько я мог судить, перед нами были все те же весы Мессбауэра.

Но по крайней мере одна вещь была совершенно новой, и она больше, чем что бы то ни было, притягивала к себе всеобщее внимание. Она потрясла нас всех. Это был бильярдный стол, над которым находился один из полюсов магнита. Другой полюс находился под столом. В самом центре стола было сквозное отверстие диаметром в фут, и, по-видимому, предполагалось, что зона нулевой гравитации, если только она будет создана, пройдет через отверстие.

Несомненно, этот сюрреалистический прием предназначался для того, чтобы подчеркнуть полноту победы над Приссом. Это была еще одна версия их вечной борьбы за бильярдным столом, и Блум собирался выиграть.

Не знаю, правильно ли поняли значение этого символа другие репортеры, но насчет Присса я не сомневался. Я оглянулся и увидел, что он все еще держал стаканчик, который ему насильно вручили. Присс почти никогда не пил, но сейчас он поднес стаканчик к губам и осушил его в два глотка. Затем он уставился на бильярдный шар, и мне не нужно было обладать даром ясновидца, чтобы почувствовать, что он отнесся к этому так, словно Блум щелкнул перед его носом пальцами.

Блум подвел нас к двадцати креслам, которые окружали стол с трех сторон – четвертая должна была служить рабочей площадкой. Присса вежливо усадили на особое кресло, откуда было видно лучше всего. Он бросил быстрый взгляд на стереотелекамеры – они уже работали. По-видимому, у него мелькнула мысль о том, чтобы немедленно встать и уйти, но он тут же взял себя в руки, понимая, что теперь, при полном блеске наведенных на него телеглаз планеты, это невозможно.

В сущности, сам эксперимент был простым, и всех волновал только результат. На видном месте стояли большие диски со шкалой, на которой замерялся расход энергии. Было еще несколько счетчиков, которые преобразовывали показания весов Мессбауэра так, чтобы всем было видно. Блум предусмотрел решительно все для удобства наблюдателей.

Сердечным голосом Блум объяснял каждый свой шаг, изредка делая паузы, при которых он обращался к Приссу за подтверждением, и оно тут же следовало. Блум не делал этого слишком часто, чтобы никто из репортеров не заметил подвоха, но достаточно часто, чтобы Присс чувствовал себя так, словно его не спеша насаживают на вертел. Со своего кресла я отлично видел и то, что происходило на столе, и лицо Присса, который сидел напротив меня.

Он походил на человека, вдруг угодившего в ад.

Всем известно, что Блуму удалось добиться своего. Весы Мессбауэра, по мере того как повышалась напряженность электромагнитного поля, фиксировали постепенное – уменьшение тяжести. Когда красная стрелка шагнула за отметку 0,52 g, раздались аплодисменты.

– Если вы помните, – уверенным голосом сказал Блум, – 0,52 g – рекордное достижение предыдущего эксперимента. Но, по сути дела, мы уже превзошли это достижение, если учесть расход энергии, который составляет менее десяти процентов аналогичных затрат предыдущего эксперимента. А теперь мы пойдем дальше.

Блум – я думаю, умышленно, чтобы сделать напряженное ожидание еще более волнующим, – замедлил продвижение стрелки к концу шкалы, и стереотелекамеры заметались в выборе объекта между отверстием в столе и счетчиками, наглядно воспроизводившими показания весов Мессбауэра.

– Джентльмены! В сумке, по правую руку на каждом кресле, вы найдете черные защитные очки. Пожалуйста, наденьте их. Как только будет создана антигравитация, возникнет свечение, сопровождающееся интенсивным ультрафиолетовым излучением.

Он надел очки, и тут же в зале послышалось легкое шуршание: остальные последовали примеру Блума.

Последнюю минуту, пока красная стрелка медленно подбиралась к нулю, все сидели затаив дыхание. Стрелка замерла, и в ту же секунду между полюсами магнита вспыхнул световой цилиндр.

Двадцать человек одновременно перевели дыхание.

– Мистер Блум, чем вызвано свечение?

– Это характерно для нулевой гравитации, – спокойно сказал Блум, что, конечно, не было удовлетворительным ответом.

Репортеры уже вскочили со своих мест и толпились вокруг стола. Блум замахал на них руками.

– Джентльмены, станьте подальше!

И только Присс продолжал сидеть в своем кресле. По-видимому, он полностью ушел в себя, в собственные мысли, и, я совершенно уверен, за черными очками уже таилась возможность того, что произошло потом. Я не видел выражения его глаз. Не мог видеть. Но кому в этот момент было дело до того, что созревало там, за этими очками, в голове Присса? Впрочем, и не будь очков, мы бы все равно не догадались, хотя кто может это знать наверняка?

Блум снова возвысил голос:

– Внимание! Демонстрация еще не кончилась. До сих пор мы только повторяли то, что уже делалось мною раньше. Я доказал возможность получения нулевой гравитации и показал, как это сделать практически. А теперь я хочу продемонстрировать вам одну из возможностей применения нулевой гравитации. То, что мы сейчас увидим, еще никогда и никому – в том числе и мне – не приходилось видеть. Я не проводил экспериментов в этом направлении, как мне того ни хотелось, ибо считал, что честь это сделать по праву принадлежит профессору Приссу.

Присс резко взглянул на него.

– Сделать что? – переспросил он.

– Профессор Присс, – сказал Блум, широко улыбаясь, – я бы хотел, чтобы вы осуществили первый эксперимент, цель которого установить результат взаимодействия твердого тела с антигравитационным полем. Прошу всех обратить внимание на то, где находится зона нулевой гравитации – посреди бильярдного стола. Всему миру, профессор, известно ваше феноменальное мастерство игры в бильярд – талант, который уступает разве что вашим же поразительным способностям в области теоретической физики. Прошу вас пробить шар так, чтобы он пересек зону нулевой гравитации.

И он нетерпеливо протянул профессору кий и шар. Глаза Присса, невидимые под защитными очками, уставились на оба предмета, затем он медленно, очень неуверенно взял их в руки.

Хотел бы я знать, что в этот момент выражали его глаза. И еще, в какой мере решение заставить Присса «сыграть» в бильярд было вызвано обидой Блума, нанесенной ему заявлением Присса – тем самым, которое я уже приводил. И нет ли и моей доли вины в том, что произошло через несколько минут?

– Пожалуйста, профессор, подойдите к столу и уступите мне ваше место. С этой минуты эксперимент проводите вы. Действуйте!

Блум сел в кресло, но продолжал говорить, и голос его с каждым мгновением все больше походил на орган.

– Как только бильярдный шар попадет в зону нулевой гравитации, он тотчас окажется вне действия гравитационного поля Земли. Он останется неподвижным, в то время как Земля продолжит свое вращение вокруг оси и вокруг Солнца. На нашей широте в это время суток – мною проделаны соответствующие расчеты – Земля, если можно так выразиться, уйдет вниз из-под шара. Мы будем двигаться вместе с Землей, шар останется в той же точке пространства. Нам покажется, что шар подскочит вверх. Внимание!

Присс застыл перед столом, словно его вдруг парализовало. Было это изумление? Или восторг? Не знаю. И не узнаю никогда. Сделал ли он движение, чтобы, наконец, прервать разглагольствования Блума, или он просто страдал от мучительного нежелания играть позорную роль в игре, которую ему навязал соперник?

Присс повернулся к бильярдному столу, посмотрел на шар, затем оглянулся на Блума. Все репортеры столпились вокруг – близко, как только могли, чтобы получше все разглядеть. И лишь один Блум сидел в кресле – с непричастным видом улыбаясь. Он, конечно, не следил ни за столом, ни за шаром, ни за зоной нулевой гравитации. Насколько я мог видеть – с поправкой на очки – он следил за Приссом.

Присс снова повернулся к столу и поставил шар на сукно. В этом спектакле ему предстояло поднять занавес перед последним действием, которое принесет окончательный и драматический триумф Блуму, а его, Присса, человека, который утверждал, что это невозможно, сделает посмешищем на веки веков.

Наверное, он почувствовал, что у него нет никакого выхода. А может быть…

Уверенным ударом он привел шар в движение. Шар катился не быстро, и все следили за ним не отрываясь. Он ударился о борт и срикошетировал. Теперь шар катился еще медленнее, словно Присс умышленно драматизировал ситуацию, чтобы сделать триумф Блума еще блистательнее.

Мне было все отлично видно: я стоял у самого края стола, почти рядом с Приссом. Я видел, как шар приближался к светящемуся столбику воздуха, и видел сидевшего Блума, вернее, то, что проглядывало за световым цилиндром.

Шар достиг границы зоны нулевой гравитации, на какое-то мгновение повис над краем отверстия в столе и исчез с ослепительной вспышкой и ужасающим грохотом, оставив после себя неожиданный запах жженой тряпки.

Мы завопили. Мы все завопили.

Потом вместе со всем миром я видел эту сцену на экране стереовидения. Я видел себя в фильме, запечатлевшем эти пятнадцать секунд всеобщего замешательства, и не мог узнать своего лица.

Пятнадцать секунд!

Затем мы вспомнили о Блуме. Он по-прежнему сидел в кресле, скрестив руки, но в его туловище была дыра размером с бильярдный шар: пробив лежавшую на груди руку, шар прошел навылет. Большая часть сердца, как было установлено при вскрытии, оказалась выбитой и притом совершенно аккуратным кружком.

Выключили установку. Вызвали полицию. Унесли Присса, который находился в состоянии коллапса. По правде говоря, я и сам был ненамного лучше, и, если кто-нибудь из присутствовавших репортеров будет говорить, что он оставался хладнокровным наблюдателем, знайте, что он просто хладнокровный лгун.


Я встретился с Приссом лишь спустя несколько месяцев. Он слегка похудел, но выглядел вполне хорошо. На лице Присса играл румянец, и во всем его облике появилась решительность. Так роскошно одетым я его еще никогда не видел.

– Теперь-то мне понятно, что произошло, – сказал он. – Будь у меня там время подумать, я бы и тогда все знал. Но я тугодум, а бедному Эду так не терпелось по скорее устроить этот спектакль, да еще он его так хорошо поставил, что увлек и меня за собой. Я, конечно, всячески стараюсь возместить часть того ущерба, невольным виновником которого я стал.

– Но вам не вернуть Блума к жизни, – бесстрастно сказал я.

– Конечно, нет, – ответил он не менее бесстрастно. – Но ведь надо позаботиться и о «Блум Энтерпрайзис». То, что произошло во время демонстрации на глазах у всего мира, – самая скверная реклама нулевой гравитации, и мне представляется крайне важным внести полную ясность в эту историю. Вот почему я и пригласил вас.

– К вашым услугам, сэр.

– Не будь я тугодумом, я бы и тогда сообразил, что Блум нес чистый вздор, когда говорил о том, как шар поднимается в зоне нулевой гравитации. Этого не могло быть. Если бы Блум так не презирал теорию и не бахвалился своим невежеством, он бы и сам это прекрасно знал.

Движение Земли, – продолжал Присс, – далеко не единственное движение, имеющее отношение к такому эксперименту, молодой человек. Солнце само движется по гигантской орбите вокруг центра Млечного Пути. И наша Галактика тоже движется по пока еще не установленной траектории. Помещая шар в зону нулевой гравитации, нужно было учитывать, что на шар не будет влиять ни одно из этих движений и что, следовательно, он внезапно окажется в состоянии абсолютного покоя – в то время как абсолютного покоя не существует. – Присс медленно покачал головой. – Беда Блума, как мне кажется, была в том, что думал о невесомости, которая существует в космическом корабле, когда космонавт парит в кабине. Потому-то Блум и ожидал, что шар поплывет в воздухе. Но ведь на космическом корабле нулевая гравитация вовсе не означает отсутствия гравитации – это всего лишь результат взаимодействия двух объектов: корабля и находящегося в нем человека, у которых одна и та же скорость свободного падения, соответствующая гравитационному полю Земли, так что и корабль и человек неподвижны по отношению друг к другу.

В случае же нулевой гравитации, которой удалось достичь Блуму, произошло полное разглаживание резинового листа вселенной на данном участке, что означает исчезновение массы. Все, что бы ни оказалось в этом поле, включая и захваченные им молекулы воздуха, и бильярдный шар, который я загнал в него, мгновенно утрачивает массу. Объект, не имеющий массы, может обладать лишь одним движением. – Присс сделал паузу, как бы приглашая задать ему вопрос.

– Что же это за движение, профессор?

– Движение со скоростью света, – ответил он. – Любой объект, не имеющий массы, как, например, нейтрино или фотон, будет двигаться со скоростью света до тех пор, пока он существует. И действительно, свет движется с такой скоростью только потому, что он состоит из фотонов. Едва бильярдный шар оказался в зоне нулевой гравитации, он тут же исчез со скоростью света.

– Но разве шар не должен был снова обрести свою массу сразу же, как только он окажется за пределами зоны нулевой гравитации?

– Конечно, так и случилось, он сразу оказался подверженным действию гравитации и начал терять скорость из-за трения о поверхность бильярдного стола. Но попробуйте себе представить, какой огромной должна быть сила трения, чтобы затормозить объект с массой бильярдного шара, несущийся со скоростью света. В тысячную долю секунды шар прошел сквозь толщу атмосферы в сотни миль, и я сомневаюсь, чтобы при этом его скорость уменьшилась более чем на несколько миль в секунду – всего лишь на несколько из 186 282 миль. Пронесясь через бильярдный стол, шар легко пробил борт, пронзил бедного Эда и вылетел в закрытое окно, оставив на стекле аккуратный кружок, потому что за столь ничтожное время соседние частицы стекла не могли прийти в движение.

К счастью, мы находились на верхнем этаже здания да еще в ненаселенном районе. Если бы мы были в городе, шар пробил бы множество зданий и мог убить уйму людей. В настоящий момент этот шар – в космосе, далеко за пределами солнечной системы, и он будет продолжать свое движение почти со скоростью света до тех пор, пока не встретит на своем пути препятствие – достаточно большое, чтобы остановить его. И тогда произойдет ужасающий взрыв, который оставит после себя гигантский кратер.

Я поиграл своим воображением и не могу сказать, чтобы это мне понравилось.

– Но как это может быть? – спросил я. – Бильярдный шар, когда он подкатился к полю нулевой гравитации, уже почти совсем останавливался. Я это видел сам. А вы утверждаете, что он исчез, неся в себе невероятный запас кинетической энергии. Откуда же она взялась?

Присс пожал плечами.

– Да ниоткуда! Закон сохранения энергии остается в силе только в границах применимости общей теории относительности, то есть на резиновом листе, покрытом лунками. Где бы нам ни удалось разгладить лист, теория относительности теряет смысл, и тогда можно как создавать, так и уничтожать энергию. Этим и объясняется радиация вдоль цилиндрической поверхности зоны нулевой гравитации. Причину радиации, как вы помните, Блум не объяснил, и боюсь, что это ему было не под силу. Если бы он сперва сам поставил этот эксперимент, он бы не только не проявил столь глупую беспечность с устройством спектакля…

– Чем же вызывается эта радиация, сэр?

– Молекулами воздуха, оказавшимися в поле. Каждая из них мгновенно обретает скорость света и уносится прочь. Но ведь это всего лишь молекулы – не бильярдные шары, и они останавливаются сопротивлением воздуха, а их кинетическая энергия превращается в радиацию. Радиация не прекращается ни на одно мгновение, потому что в любой бесконечно малый отрезок времени в зону нулевой гравитации попадают все новые молекулы и, обретя скорость света, превращаются в свечение.

– Значит, энергия создается непрерывно?

– Совершенно верно. Именно это и необходимо разъяснить широкой публике. В первую очередь антигравитационная установка не аппарат для запуска космических кораблей и не революция в механике. Скорее, это источник бесконечного запаса свободной энергии, поскольку часть произведенной энергии можно использовать для поддержания поля, которое сохраняет плоским данный участок вселенной. Сам того не зная, Эд Блум построил не только антигравитационную установку, но и первый успешно работающий вечный двигатель первого рода – тот, который создает энергию из ничего.

– Этот бильярдный шар мог убить любого из нас? – спросил я. – Я вас правильно понял, профессор? Он, по-видимому, мог избрать любое направление?

– Что касается не имеющих массы фотонов, испускаемых каким-либо источником света, то они действительно разлетаются в произвольных направлениях, – вот почему свеча посылает свет во всех направлениях. Лишившиеся массы молекулы воздуха тоже разлетаются из зоны нулевой гравитации во всех направлениях, чем и объясняется радиация сплошной цилиндрической формы. Но бильярдный шар – один. Он мог бы двинуться в любом направлении, но он должен выбрать какое-то одно-единственное направление, случайное, и вот на этом-то случайном пути и оказался Эд.


Вот как это было. Все знают, что произошло потом. Генеральным директором «Блум Энтерпрайзис» был избран Присс, и в скором времени он стал таким же богатым и знаменитым, каким когда-то был Блум. И сверх того, у Присса было две Нобелевские премии.

Только…

Я продолжаю размышлять над тем, что сказал Присс. Фотоны, испускаемые источником света, разлетаются во всех направлениях, потому что они возникают случайно и для них, так сказать, нет большей причины избрать одно направление, а не другое. Молекулы воздуха разлетаются из зоны нулевой гравитации тоже во всех направлениях, поскольку они и попадают в него со всевозможных направлений.

Но как должен себя повести бильярдный шар, который попадает в зону нулевой гравитации, двигаясь по определенной траектории? Сохранит ли он направление своего движения или оно изменится?

Я весьма осторожно задавал такие вопросы, но физики-теоретики, по-видимому, и сами не имеют уверенности на этот счет. Не удалось мне и найти каких-либо сведений о том, чтобы «Блум Энтерпрайзис» – единственное на Земле учреждение, которое занимается исследованиями нулевой гравитации, проводило подобные эксперименты. Кто-то из этого учреждения сказал мне, что принцип неопределенности гарантирует случайность направления вылета для любого объекта, попавшего в зону по любой траектории. Но тогда почему бы им не поставить такой эксперимент?

А что, если…

А что, если один раз в жизни мозг Присса сработал быстро? Не могло ли так случиться, что уже совсем было загнанного в угол Присса вдруг осенило? Он сосредоточил свое внимание на свечении, окружавшем зону нулевой гравитации. Он мог догадаться о причине радиации и сообразить, что любой предмет, попавший в эту зону, мгновенно обретет скорость света.

Но тогда почему же он ничего не сказал?

Одно для меня несомненно. Ничто из того, что делал Присс за бильярдным столом, не могло быть случайным. Он специалист в этой игре, и бильярдный шар мог повести себя только так, как пожелает Присс. Я стоял рядом. Я видел, как он быстро взглянул на Блума, а потом на стол, словно прикидывая нужный угол.

Я следил за тем, как он пробил шар. Я видел, как шар отскочил от борта и вошел в зону нулевой гравитации, двигаясь по заданному направлению.

Потому что, когда пробитый Приссом шар катился к зоне нулевой гравитации – телевизионный стереофильм только лишний раз убедил меня в этом, – он был нацелен в самое сердце Блума!

Несчастный случай? Совпадение?

…Убийство?


Примечания

1

Cony – по-английски «кролик», silicony можно перевести как «глупый кролик».

(обратно)

2

Предлагаемый вниманию читателя рассказ написан в 1956 г., когда еще не были уточнены периоды вращения Меркурия вокруг своей оси и его обращения вокруг Солнца, позже стало известно, что каждая часть поверхности планеты в тот или иной момент времени освещается Солнцем.

(обратно)

3

В оригинале фамилия "Квентин" начинается с буквы Q "кью". С этой буквы в английском языке начинается мало слов.

(обратно)

4

В английском языке существует неопределенный артикль а - перед гласными an. Фицсиммонс произнес "anoptikon", а герои решили - "an optikon".

(обратно)

5

tour de force – Дело необыкновенной трудности, подвиг, (фр.)

(обратно)

6

Речь идет о первом издании в твердом переплете. – Прим. авт.

(обратно)

7

Bond – по-английски «связь»

(обратно)

8

По-английски Earth «Земля» произносится точно так же, как фамилия героя Urth – «Эрт»

(обратно)

9

По-английски фамилия Klau и слово clue «ключ» похожи

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие
  • Поющий колокольчик
  • Говорящий камень
  • Что в имени?
  • Ночь, которая умирает
  • Паштет из гусиной печенки
  • Пыль смерти
  • Буква закона
  • Я в марсопорте без Хильды
  • В плену у Весты
  • Годовщина
  • Некролог
  • Звездный свет
  • Ключ
  • Бильярдный шар


  • Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии

    Загрузка...