загрузка...
Перескочить к меню

Записки следователя (fb2)

- Записки следователя 15.37 Мб, 720с. (скачать fb2) - Геннадий Андреевич Скубилин

Настройки текста:



Записки следователя

АГЕНТ № 2, ИЛИ ОПЕРАЦИЯ «ДИПЛОМАТ» Роман

1. Эхо исторического залпа

В середине ноября семнадцатого года в небольшом губернском городе Окске, куда молнией донеслась весть о победе большевиков в Питере и Москве, Советы рабочих и солдатских депутатов после короткой и жестокой схватки с контрреволюционными силами тоже взяли власть в свои руки.

Военно-революционный комитет организовал парад красногвардейских отрядов.

На самой большой площади города, фасадом к которой были обращены два красивых двухэтажных здания — гостиница и ресторан купца Слезкина, — проходил митинг. Председатель Военно-революционного комитета Савелий Ильич Бугров, высоченный матрос в поношенном бушлате, с маузером в деревянной кобуре, выделялся среди других комитетчиков, стоявших на дощатой трибуне.

К многолюдной площади подходили и подходили горожане. Наконец все стихло. Первым выступал Бугров:

— Временное подлое правительство, как и Николай-кровавый, провалились в тартарары. Пролетарская революция, о которой мечтали простые люди, свершилась! Керенский переоделся в бабье платье и позорно дал деру. Наши враги разбиты. Но борьба со свергнутым классом и его наймитами еще не кончена. Буржуазия спустила с цепи на честных людей не только офицерье, но и бандитов. Запомните: все нарушители революционного порядка, все, кто появляется на улицах в пьяном виде, те, кто чинит насилие и грабежи, есть предатели рабочего дела. С ними будем поступать по всей строгости революционного времени!..

Жизнь в городе бурлила: наступило тревожное время ожидания сказочных перемен и еще неведомых потрясений. Непрерывно заседал губернский комитет большевиков. На его плечи легла забота о судьбе населения городов и сел губернии. Нельзя было допустить, чтобы хоть на один день прервали работу заводы, фабрики, магазины, лавки. Необходимо было срочно очистить улицы и площади от следов недавних боев, восстановить разрушенные здания, вдохнуть новую жизнь в старые учреждения.

Чиновники, за малым исключением, уклонялись от работы, а то и просто мешали наладить дело, уничтожали и прятали важные государственные документы. Резко ухудшалось снабжение населения хлебом, топливом, товарами первой необходимости. Несмотря на многочисленные трудности большевистская организация быстро росла и набиралась опыта управления губернией.

А контрреволюция зверела: устраивались диверсии, развивался бандитизм. Жизнь города замирала, едва наступали сумерки. Чиновники, купцы, дворяне и мещане, все враги новой власти, еще засветло лязгали засовами ворот, дверей, тщательно закрывали дубовые ставни и спускали с цепи своих собак. К ночи на улицах опустевшего города, не затихая, звенел переливчатый собачий лай.

С вечера город погружался в темноту, лишь в центре — у гостиницы и ресторана Слезкина — зажигались восемь керосиновых фонарей. Осенний ветер с разбойничьим посвистом носился по мостовым. Лязгали задравшиеся на крышах листы железа, гудели уличные столбы, оклеенные скучными старорежимными объявлениями:

«Продается пенька», «Артель делает свечи», «Найден кошелек, обращаться в общество милосердия», «Ищу няню, знающую французский».

Обрывки газет, афиш, картона беспризорно носились по улицам, нагромождаясь в кучи мусора на тротуарах…

Бесчинств в ночное время регистрировалось в милиции много. Ужас наводила банда некоего Бьяковского. Имя атамана — «Мишка Бьяк» — заставляло горожан трепетать. И не напрасно. Грабители из его шайки рыскали по темным переулкам и задворкам, наскакивали на первого встречного, выворачивали карманы, раздевали, заламывали руки, били, а то и душили. Громилы лезли в лавки, сворачивали с дороги подводы с мукой, как-то даже утащили сейф с деньгами из комиссариата земледелия. Повсюду они оставляли «визитную карточку» — маленький клочок серой бумаги с нацарапанными словами «Серый волк».

Каждую ночь волчья свора подчистую разоряла то жилой дом, то лавку, то учреждение. Но особой любовью у бандитов пользовались городские церкви. Из них они тащили в свое логово бесценные иконы, церковную утварь, уникальные золотые и серебряные изделия.

На одном из своих заседаний губком большевиков предоставил члену Военно-революционного комитета Максиму Андреевичу Белоусову широкие полномочия по наведению в кратчайший срок революционного порядка в городе, поручив ему организацию рабоче-крестьянской милиции.

Белоусов начал с главного: обратился к народу. Он выступал на заводах, фабриках, мобилизуя рабочих на укрепление порядка, и попутно подбирая для порученного дела нужных людей, отчитывался на заседаниях Совета рабочих и солдатских депутатов, составлял с двумя своими заместителями — Рябовым и Петуховым — смету на содержание губернского управления рабоче-крестьянской милиции. Новый орган правопорядка стремительно становился боевым коллективом.

Прикидывали, где разместиться? В старом здании полицейской управы? Неприятно будет работать, поймет ли народ? Ведь совершенно новый орган Советов. А на здании полицейской управы для большинства жителей города лежал мрачный отпечаток тяжелого прошлого. Люди помнили, что во время боев революционных отрядов с эсерами и меньшевиками засевшие в нем контрреволюционеры долго и яростно отбивались.

Решили разместить управление милиции в двухэтажном здании Российско-американского коммерческого общества. Этот красивый особняк с мраморными колоннами был по сути бесхозным островком среди других учреждений города.

Взяв с собой группу красногвардейцев, Белоусов на автомобиле въехал в Кутузовский переулок, примыкающий к Никитской площади, переименованной в площадь Революции. Постучал рукояткой маузера в дубовую, блестящую от лака дверь. Звякнула щеколда, и в щели показалась козлиная бородка швейцара.

— Кого тут леший носит? Не велено пущать! — прокуренным и простуженным горлом прохрипел старик.

Белоусов решительно и широко распахнул дверь:

— Входим, товарищи. Потеснись-ка, дед.

Швейцар увидел людей с винтовками за плечами, попятился в сторону. Белоусов осмотрелся. Из просторного коридора налево и направо вели двери в кабинеты. Комиссар прикинул: здесь можно разместиться. Уверенно прошагал по коридору:

— Где тут приемная бывшего председателя общества?

Швейцар угодливо открыл массивную дверь.

— Тут-с.

За письменным столом сидела белокурая девушка и неумело била пальцем по кнопкам пишущей машинки. Печатала медленно, с большим трудом.

— Новенькая, что ли? — весело спросил комиссар.

— Вторую неделю работаю… — доложила девушка, испуганно уставившись на вооруженных людей.

— Мадемуазель, сзывайте всех служащих, разговор будет, — распорядился Белоусов, назвав свою должность. — Поторопитесь, барышня.

Девушка забегала по кабинетам. И вот просторную приемную бывшего председателя общества заполнили чистенькие, робкие, с усиками и бородками чиновники. Комиссар обратился к ним:

— Моя фамилия Белоусов. Представляюсь вам по случаю вручения мне мандата комиссара рабоче-крестьянской милиции. Вопросы есть? Нет вопросов. Значит, все понятно. Ставлю в известность: ваше общество ликвидировано в Питере и Москве. Там 25 октября взяли власть в свои руки большевики. Окском также отныне руководят Советы рабочих и солдатских депутатов. Здание реквизируем для своих нужд. Прошу очистить помещение. Председатель общества кто будет?

— Допустим, я, Цукерман, — произнес в первом ряду толстый рыхлый мужчина с рыжей бородкой и коричневой родинкой на шее. — Прежде чем слушать, тем более выполнять ваши приказы, хотел бы собственно удостовериться в мандате на право вхождения в мое учреждение. Оно охраняется особым уставом, да было бы вам известно, милостивый государь.

— Мандат? Сию минуту.

Белоусов подошел к пишущей машинке.

Девушка, та, что перепугалась минуту назад, сидела на прежнем месте и теперь с любопытством наблюдала за всем происходящим.

— Подвигайте-ка, мадемуазель, к себе орудие труда, закладывайте лист бумаги, — строго произнес комиссар, но, вглядевшись в девушку, изменил тон. — Поживее, милая. Некогда нам. Настало горячее время. Как зовут-то?

— Катюша.

— Вот и чудесно. Стало быть, Катерина. Диктую.

— Позвольте, — запротестовал осмелевший председатель общества, — кто подпишет ваше сочинение? Кто у вас главный?

— Сам подпишу. Наделен таким правом ревкомитетом.

— О, господи, кому же жаловаться на произвол? — всплеснул руками бывший председатель.

— Опять же мне, — ответил Белоусов, — комиссару рабоче-крестьянской милиции. Уполномочен обеспечить безопасность и спокойствие населения.

От усталости мягкие, добрые черты лица Белоусова заострились, щеки провалились. Лишь глаза горели яркими радостными огоньками…

Итак, помещение для милиции подыскано. Тут же бойцы сорвали с крючков на стене роскошную вывеску общества и табличку «Посторонним вход воспрещен». У входа появилась новая дощечка — простая, незамысловатая, без вензелей и украшений, с надписью «Губернское управление рабоче-крестьянской милиции». Белоусов занял кабинет Цукермана, а в приемной за ундервудом осталась белокурая и голубоглазая Катюша, как позже выяснилось дочь большевика из губернской типографии Лукьяна Пименовича Радина, которого давно знал комиссар милиции.

С первых дней Белоусов, Рябов и Петухов установили строгую дисциплину и порядок в работе милиции, но дело все-таки не шло, как хотелось бы. Прежде всего не хватало сотрудников, а те, которые пришли в управление, не обладали ни подготовкой, ни опытом, и подчас совершали грубейшие ошибки не по злому умыслу, а из-за неумения выполнять служебные обязанности. Они не робели, почти ежедневно вступая в схватки с налетчиками и хулиганьем. Не щадили себя. Но при всей их смелости, преданности делу еще очень немного могли сделать для наведения порядка в городе.

Постовые милиционеры только начинали осваивать новую службу. О специальной форме, милицейском мундире никто даже не заводил разговор. Они отличались от любого прохожего только красной повязкой на рукаве. Разве что сами милиционеры сетовали: «Как пресечь беспорядок, если мы не выделяемся в толпе?»

Работники милиции на разводе получали оружие. Но его мог иметь каждый второй прохожий. А уж бандиты были вооружены намного лучше блюстителей порядка, И вот от этой молодой, только-только созданной, не оснащенной и не обученной рабоче-крестьянской милиции Военно-революционный комитет и губком большевиков потребовали в считанные дни не только навести порядок в Окске, но и ликвидировать все притоны, «малины», где притаились бандиты Бьяковского.

2. Начало

В управлении все от начальника до постового — почти не знали отдыха. Оперативные группы милиции учились тонкостям новой профессии: устраивали засады, в разных концах города, вылавливали воров, грабителей.

— Нам бы какой-нибудь документ, — жаловались после очередной операции сотрудники, — заходим для проверок в дома, а предъявить нечего. Мандат был бы очень кстати.

— Займемся этим, — пообещал Максим Андреевич и вскоре в губернскую типографию завезли два рулона серой, оберточной бумаги. На ней отпечатали первые удостоверения для сотрудников. Появились бланки протоколов допроса, разных постановлений на арест, обыск, задержания, привод, выемку ценностей.

Ревком выделил милиции для особых поручений — облав, засад, ареста и конвоирования — бойцов красногвардейского отряда. Гулко стучали по паркетному полу и мрамору роскошных лестниц особняка Российско-американского общества кованые сапоги красногвардейцев.

Белоусов приказал вывезти из здания изысканную мебель и заменить ее простыми столами, шкафами, стульями.

— Нечего буржуйство разводить, а то простой люд оробеет перед такой роскошью.

Максим Андреевич убрал из своего кабинета люстры, гобелены, бархат, оставил только длинный письменный стол, покрытый зеленым сукном, да глубокое кожаное кресло. «Придется — и соснуть можно часок-другой, — прикинул он в уме, — хотя вряд ли выдастся такое удовольствие. А Цукерман, похоже, весь день дремал в кресле».

Вот и сейчас шел третий час ночи, а Белоусов и не помышлял об отдыхе. Он беседовал со своими заместителями. Только что был послан на железнодорожный вокзал секретный сотрудник Федор Савков встречать прибывающего из Московского уголовного розыска по их просьбе агента. Уже второго…

Белоусов повертел в пальцах карандаш:

— Оперативный план охраны церквей и памятников старины одобрен в губкоме. Одобрена и наша задумка по ликвидации банды Мишки Бьяка… Немедленно приступаем к работе. Самым надежным единственно правильным решением считаю вот что: нужно снова внедрить в банду под каким-нибудь предлогом московского товарища. Назовем его разведчиком номер два.

Максим Андреевич встал из-за стола, зашагал по кабинету, сильно прихрамывая. На прошлой неделе в схватке с бандитами пуля угодила ему в ногу, слава богу, не задела кость, но боль не утихала. Остановился, остро глянул на помощников:

— Способны мы или нет навести порядок? Если способны, то где результаты? Почему банда не притихла, не спасовала?

— Не признает нашей силы, — раздумчиво сказал Рябов.

— Вот как! — удивился Белоусов, точно сам раньше этого не понимал. — Откройте форточку, надымили, хоть топор вешай. Сражений еще настоящих и в помине нет, а в кабинетах, как от пороха, дым коромыслом. Курить следует поменьше, смотришь, и дела сдвинутся с места.

Заместители бросились открывать окна. После короткой паузы Белоусов взял себя в руки, говорил уже спокойно, тихо, словно извиняясь за минутную вспышку. Сам он перестал курить два года назад, в тюрьме, куда его бросила царская охранка за большевистскую агитацию в московском стрелковом полку. И с тех пор стал недолюбливать курильщиков, особенно тех, кто после себя оставляет задымленные комнаты, окурки на подоконниках, пепел на столах.

Семен Гаврилович Рябов, гася в пепельнице самокрутку, попытался свести к шутке раздражение начальника:

— Больше куришь — меньше спишь, свежим ходишь. Пососешь цигарку — в голове ясно.

Рябова весело и охотно поддержал, скручивая «козью ножку», Валерий Ивлевич Петухов.

— Благодать, Максим Андреевич, затянуться, дымком поужинать, сон прогнать, работать-то опять до утра придется. Без нее, цигарки родимой, не выдержать.

— Ладно, не соблазняйте. Потолкуем о деле.

Белоусов основательно продрог в холодном кабинете и набросил на плечи прожженную порохом в нескольких местах шинель.

Рябов выразительно вздохнул, понимающе осмотрел одежонку своего начальника, переключился на серьезный разговор.

— О деле, Максим Андреевич, круглые сутки толкуем. Без работы не сидим. С утра до поздней ночи крутимся в засадах. И ты вместе с нами.

Петухов сказал:

— Своими силами выудить бьяковское отродье не сможем. Факт. Мысль верная: заслать в логово «Серого волка» нашего человека.

Белоусов, прихрамывая, прошелся по кабинету, закусив от боли губу.

— Задача стоит такая, товарищи заместители, до шестнадцатого января покончить с атаманом. Таким будет вклад к первому губернскому съезду Советов, на этот счет меня уже предупредили в ревкоме.

— Сегодня двадцать второе декабря, — заметил Рябов, — успеем ли?

— Календарь вон — на стене висит. Число не спутал, — упрямо боднул воздух Белоусов. — Вот и решайте, как быть. С чего начинать. — Помолчал, добавил, — перестраивать работу надо. Ловим мы пока мелких воришек, всякое жулье. А Бьяковский в сеть не идет. Значит, не там ее ставим… У Кривоносова что-то не ладится. Не дает нам пока желаемых результатов разведчик номер один.

Упоминание об агенте было своевременным. Уже несколько дней сотрудник Московского уголовного розыска Кривоносов, присланный на помощь Окской милиции, пытался внедриться в банду Бьяковского, но сведения от него поступали туманные, неточные. И хотя в записках, письмах, передаваемых через связного Савкова, Николай Кривоносов настроен был оптимистично, верил в успех, в управлении не разделяли его уверенности.

— Мне думается, — заметил Рябов, — он завел знакомство не с теми. Так в притоны Николай никогда не попадет.

— А может, он расшифрован, бандиты раскусили и используют его для обратной связи? Подсовывают ему липу, он передает ее нам, и мы бегаем, высунув язык, по его донесениям, как мальчики, — нервно проговорил Петухов.

Рябов, разминаясь, неторопливо поднялся из-за приставного столика, привычно поправил у переносицы очки. Семен Гаврилович был на редкость нетороплив по характеру, зато делал все прочно, наверняка. Следовал своей любимой поговорке: «Семь раз отмерь — один отрежь».

— Кривоносов расшифрован? Возможно. Но как? Это вопрос. Давайте на него ответим. Кто знал об операции? От кого могла просочиться информация к бандитам?

— Это все у нас впереди. Если в управлении засел предатель, то надо его немедленно выявить. Давайте приглядываться к каждому, кто знал о посылке Кривоносова в ресторан Слезкина. Кстати, нужно обезопасить второго разведчика, сузить круг лиц, знающих об операции вот до такого состава, — Максим Андреевич обвел рукой присутствующих.

Петухов с досадой кашлянул.

— От своих же обязаны скрытничать, — сказал он с раздражением, продолжая приглаживать расческой пшеничные густые усы, и тут же согласился: — правильное решение, о прибытии второго разведчика будем знать только трое.

— А связного забыл? — вставил Рябов.

— Четвертый он. Еще хозяйка консквартиры.

— Согласен. Согласен. Не имеем права рисковать жизнями приехавших по нашей же просьбе помощников из МУРа, — заключил Белоусов.

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — произнес комиссар в трубку. — Так… где? Направляйте оперативную группу. И зайдите ко мне. — Максим Андреевич медленно положил трубку. Произнес подавленно: — Снова ограбление церкви. В городском парке. Сторожа нашли с кляпом во рту, связанного.

Он обвел взглядом озабоченных и примолкших заместителей. Один протирал очки, другой пушил расческой усы.

— Только отлегло от сердца, три дня не было грабежей и на тебе, — нарушил молчание Рябов.

— Что взято в церкви? — спросил Белоусов у вошедшего начальника оперативной части Дьяконова.

Тот расставил длинные, в хромовых сапогах ноги, отбросил легким кивком каштановую с проседью прядь волос.

— Похищено тринадцать золотых крестов, чаши, кадила, сорваны с икон серебряные и золотые ризы.

Сергей Викентьевич Дьяконов был уже в годах, с морщинистым лицом, с длинным тяжелым подбородком. Он, в прошлом офицер царской армии с университетским образованием, в дни революции перешел на сторону пролетариата. Порвал со своим классом, как написал в личном листе, и ревком направил его на ответственную должность в рабоче-крестьянскую милицию — очень уж нужны были образованные люди.

Сейчас он стоял посередине кабинета спиной к Рябову и Петухову, повернувшись лицом к начальнику. Широкий ремень плотно перепоясал новую кожаную тужурку.

— Сведения неутешительные, поэтому бездействовать нам нельзя, — подытожил Дьяконов, — необходимые мероприятия мною запланированы.

Белоусов раздраженно бросил:

— Среди верующих толкуют, что во всем виноваты большевики: не охраняют церкви от грабителей. А мы только планы пишем.

— Бандиты и распускают слухи, — возразил Дьяконов, с досадой потирая тяжелый подбородок. — Шельмуют Советы, подрывают в них веру.

— Нам от этого не легче. Мне завтра отчитываться на заседании Военревкомитета по охране ценностей старины… А доложить нечего.

Дьяконов быстро, как рапорт, отчеканил:

— Я продолжаю настаивать на своем предложении: следует немедленно арестовать всех в ресторане Слезкина.

— Так-таки всех поголовно? — с иронией спросил Белоусов.

— Да, а следствие покажет, кто из них какая птаха.

Рябов приподнял на лоб очки и язвительно отозвался:

— А вы не боитесь, Сергей Викентьевич, попасть под суд за такие ваши мероприятия?

Дьяконов исподлобья оглядел Рябова и снова остановил взгляд на Белоусове. Неторопливо, но с закипающей злостью стал возражать:

— Если в ресторане осиное гнездо, разве хозяин, Слезкин-старщий, не имеет к нему отношения? Если у официантов на глазах делят добычу, захваченную грабежом, — они что, овечки? И оркестранты не ангелы. Певичка Зося ходит вся в золоте — откуда оно? Словом…

Максим Андреевич прервал начальника оперативной части:

— Все, вроде, так. А все-таки где доказательства? Хватай, кто подвернется? Работать с завязанными глазами — это… — Белоусов потер коленку больной ноги, сделал несколько шагов по комнате, что-то еще хотел сказать, но болезненно сморщился и махнул рукой. — Вы свободны, Сергей Викентьевич.

Дьяконов четко, по-военному, повернулся и направился к выходу. Он понимал, что его недолюбливают в губмилиции. Хлопнул дверью. Свежая струя воздуха из форточки подняла, запузырила желтенькую занавеску.

Петухов подошел к двери, поплотнее закрыл ее и сочным баритоном, заставляющим вслушиваться в каждое произнесенное слово, сказал:

— Дел пропасть. Только за неделю ограблены пять хлебных лавок, харчевня, обоз с мукой и сахаром. У народного комиссара продовольствия вскрыт сейф, похищена крупная сумма денег. Если идти предложенным Дьяконовым путем, наверняка часть бандитов попадется в наши руки. Но среди них обязательно окажутся и честные люди. Как они воспримут действия новой власти?

— Тотчас возненавидят нас, — ответил Белоусов. — Но и другое: если мы будем долго толочь воду в ступе, а банда — продолжать безнаказанно убивать честных людей, то те же честные люди не поверят в новую власть. Какие мы для них защитники?

— У каждого из нас за плечами окопы, ранения, царская тюрьма. Опыт есть, да не тот, какой сейчас нужен. Образования кот наплакал. Уж лучше бы на фронт, там все ясно и просто, так, Максим Андреевич? — сказал Петухов, который быстро и прочно сошелся с начальником губмилиции.

— Образование! — воскликнул Белоусов, — в тюрьме заканчивал свой университет, немецкий и английский языки изучал, а какой от них прок? Труды Карла Маркса читал, выступления Ленина чуть не наизусть знаю. А вот обеспечить безопасность и спокойствие населения силенок не хватает.

— Образование мы получали политическое — практическое, у каждого на двоих хватит, за что вручались награды — ссылки и нагайки, — вторил Максиму Андреевичу Рябов. — А вот специального, юридического образования… Помнится, только лишь я пристроился в ученики к одному адвокату, да в аккурат меня в Петропавловскую упекли. Через год выпустили — на фронт — в саперную роту. Тут образование опять стал получать все то же: нашелся учитель-большевик. С ним мы и угодили в каталажку. Если бы не революция, сидели бы и сейчас.

— Ладно, что жив остался, — положил руку на плечо товарищу Петухов. — Сколько нашего брата за руки-ноги, да в яму.

— Так, кончай воспоминания. Четыре часа утра. В девять всем быть на квартире у Прасковьи Кузьминичны Овсянниковой. Предстоит встреча со вторым агентом МУРа.

Первым вышел из кабинета Рябов. Петухов подошел к запотевшему окну и закрыл форточку. Сапоги его, мокрые уже несколько дней, оставляли на полу грязные следы. Он дневал и ночевал в холодном кабинете, спал на промерзлом диване. Не хватало дров вытопить печь даже в комнате начальника управления.

Максим Андреевич смотрел в спину высоченного Петухова, чуть начавшую горбиться, и думал: «Опять предстоят большие расходы. Одеть нового разведчика с иголочки, дать денег на номер люкс в гостинице, богатый стол в ресторане. Окупятся ли затраты? Или все пойдет прахом, как с Кривоносовым?»

Петухов словно угадал мысли начальника и подлил масла в огонь:

— У одного разведчика не получилось. Будет ли толк от второго? Может, какими другими путями попробовать взять за горло банду?

Белоусов, застегивая шинель, с горечью произнес:

— Кто знает в нашем положении, что хуже, что лучше. Ведь ни у кого из нас нет не только юридической, но и специальной сыскной, что ли подготовки. Так что будем учиться. Будем ошибаться. Будем делать глупости. Будем приносить жертвы — и подчас напрасные… Что поделаешь? Кто, кроме самой борьбы, преподаст нам курс наук? Пока что я не вижу лучшего решения, как попытаться еще раз направить своего человека в лагерь неприятеля. Арестовывать всех подряд — не выход. Наломать дров — дело нетрудное. Убежден, что в логово Бьяковского проникнуть можно. Почему у Кривоносова не получилось? Предположений можно настроить много. Но очевиднее всего два варианта: либо среди нас есть предатель, который информировал шайку, либо сам Кривоносов, несмотря на отменную аттестацию, сплоховал.

— Возможно, он проявил нетерпение или сделал ставку не на тех людей, — откликнулся Петухов.

— Что-то одно из двух, — согласился Белоусов. — Для подпольщика отсутствие терпения смерти подобно. Об этом мы должны будем напомнить второму разведчику. Хотя наше задание срочное, но и горячка сейчас недопустима. Надо во что бы то ни стало перехитрить бандюг. На этот раз о новом разведчике будем знать только мы, трое, еще Федя Савков и Овсянникова. И Федор, и Прасковья Кузьминична проверены, как никто. Заслуживают полнейшего доверия. Итого, выходит, будут осведомлены пять человек. Круг самый узкий. В этом тоже должна быть гарантия успеха задуманной операции.

3. Столичные помощники

Двухэтажный бело-розовый вокзал станции Окск с зеленой жестяной крышей, множеством труб, полукруглых окошечек-иллюминаторов, обрамленных выступающими кирпичами, напоминал огромный, причаливающий к берегу, пароход.

От него влево и вправо шла узорчатая чугунная ограда, отделяющая станцию от привокзальной площади и сквера.

Сюда и прибыл на реквизированной у какого-то богатея мягкой рессорной двуколке, запряженной вороным жеребцом, Федя Савков, тайный сотрудник Белоусова. Каков из себя тот, кого нужно встретить, Федя примерно знал: чернобровый, крепкий, с небольшим шрамом в правом углу тонких губ, одет в пальто, должен заикаться.

Поезд Москва — Окск опаздывал. Медленно рассветало. Из окон-иллюминаторов вокзала на слякоть перрона опустились легкие тоненькие полосочки желтого света от керосиновых ламп. Электричество из-за повреждения электростанции в город еще не подавали.

Федор стал у изгороди, чтобы видеть своего жеребца, цокающего от безделья копытами. Улизнуть на нем какому-нибудь ворюге ничего не стоило. За конем надо было приглядывать. Опаздывающий поезд Федор прождал весь день.

Наконец, часам к восьми вечера, вдали послышался гудок приближающегося паровоза, а затем шум, лязганье вагонов на стрелках. Дежурный по станции ударил в колокол, извещая о прибытии пассажирского поезда.

Скрипя буферами вагонов, тормозами колес, московский состав подошел к вокзалу. Напротив Феди остановился вагон, на стенке которого обвисла промокшая широкая лента с надписью:

«Революционный привет Окску от Красной Москвы».

Люди с котомками, мешками, узлами, громоздкими фанерными чемоданами высыпали из вагонов и заполнили перрон. Среди прибывавших толпилось много военных, вооруженных винтовками, наганами, маузерами. Из предпоследнего вагона трое в шинелях и солдатских папахах выгружали ящики с боеприпасами.

Савков подошел к хвостовому вагону, как его инструктировал Белоусов, и без труда узнал того, кого ожидал. Осталось лишь для надежности его проверить. Поэтому он обратился к молодому человеку в серой шляпе:

— Чувствую, патроны в ящиках сгружают. Очень нужный нынче товар. Заждались красногвардейцы боеприпасы. Кое-кого и я давно жду.

— П-по-нни-маю. Б-бое-пприп-пасы — ппоп-полнение ну-уж-жное. Еще более рад тому, что мен-ня встре-чают…

Федор протянул руку гостю. Тот крепко и охотно ее пожал. Засмеялся. Приезжий, несмотря на тяжелую дорогу (путь в две сотни километров поезд преодолевал почти сутки), был в добром расположении духа.

Через минуту двуколка на пружинистых рессорах, расплескивая лужи, лихо понеслась по темным мостовым центральных улиц. От легких ударов кнута жеребец бежал быстро, шумно втягивая воздух ноздрями, и с удовольствием время от времени ржал. Конь, как и его хозяин, продрог от долгой стоянки. Через полчаса езды копыта мягко застучали по немощеным переулкам окраины города. Здесь особенно густой казалась темень, назойливей изморось.

Савков еще на вокзале пригляделся к гостю, который после того, как узнал в Федоре своего, перестал заикаться. Приезжий, ровесник Федору, почти на полголовы выше его ростом, хотя и выглядел бледным и утомленным, был энергичен.

В свою очередь гость незаметно несколько раз окинул Федора внимательным взглядом. Светловолосый, с мягкими чертами лица, задорно вздернутым носом, простой и общительный проводник производил приятное впечатление. Такие на фронте за товарища шли в огонь и в воду, В общем, они понравились друг другу. Муровец очень хотел спросить у Федора о своем товарище Николае Кривоносове. Как он тут? Здоров? Прижился? Как идут у него дела, но конспирация и осторожность удерживали младшего агента уголовного розыска от лишних, возможно опрометчивых вопросов. Он лишь спросил:

— Как у вас прошло восстание?

— Дрались несколько дней. По опыту Питера захватили телеграф, почту, вокзал, вышвырнули капиталистов, поддали их холопам под зад на заводах, фабриках, в присутственных местах. Хотели без кровопролития, да где там! Не вышло! Белогвардейские отряды прискакали из Брянска, Тулы, Смоленска. Бои местного значения идут до сих пор. Так что еще повоюем…

И тут же где-то в стороне раздались винтовочные выстрелы. Федор пояснил:

— Наши за бандитами, видно, гоняются… Много их развелось.

Федор вез сотрудника Московского уголовного розыска на особую квартиру. Оттуда должен начаться путь Тихона Столицына в логово банды Бьяковского.

Чем дальше они уезжали от центральных улиц, тем хуже становилась дорога. Двуколку подбрасывало на ухабах. Ехали почти вслепую в кромешной темноте и по слякоти. Кое-где через ставни пробивались редкие полосы света, лаяли собаки. Наконец, Федя натянул поводья: «Тпру». Слез с повозки, открыл ворота, взял под уздцы коня, провел его под деревянную арку и остановил посреди двора, тускло освещенного желтым светом, льющимся из окон одноэтажного домика с высоким крыльцом.

— Прошу, как говорят, к нашему шалашу, — произнес Федор и показал, куда идти. Гость вернул ему зипун, которым укрывал плечи. Оба поднялись по кривым ступенькам. Савков каким-то приспособлением в виде согнутого гвоздя открыл дверь, ведущую в сени. Затем распахнул вторую — и они вошли в маленькую столовую.

Остро и сильно пахнуло теплом, вареной картошкой, жареным луком, дымком от потрескивающих в печи на кухне смолистых поленьев, запахом милого и родного очага.

Проводник тут же исчез, а к гостю вышла моложавая, лет сорока, хозяйка квартиры.

— Добрый вечер, — приветливо произнесла она. — Раздевайтесь. Меня зовут Прасковья Кузьминична.

Гость поздоровался, поблагодарил женщину, снял шляпу, пальто. Посмотрел в зеркальце на стене, в котором отражалась вся небольшая комната с нехитрой обстановкой: столом, четырьмя стульями, буфетом; пригладил вьющиеся кудри и направился в сопровождении хозяйки в следующую комнату, где его ждали руководители губмилиции.

— Тихон Столицын, младший агент Московского угрозыска. Прибыл в ваше распоряжение, — отрекомендовался он.

Белоусов встал и, тяжело припадая на раненую ногу, с улыбкой пошел навстречу гостю. Протянул ему руку, почувствовал крепкое мужское рукопожатие. Назвал себя, представил заместителей.

— Садитесь, небось, устали с дороги. Мы вас поджидали еще утром, — начал разговор Максим Андреевич, — но, увы, не по расписанию нынче работает железная магистраль.

— Поезд намного опоздал, хотя и числился скорым. К тому же меня чуть не затерли мешочники. Но добрался благополучно, как видите, цел и невредим, — ответил, тоже улыбаясь, Тихон. Гость сразу произвел более выгодное впечатление, чем две недели назад его товарищ. Тот показался им менее общительным и более скованным.

— Курите, — с раскрытой коробкой папирос подошел к Тихону Петухов.

— Спасибо, вот уж чего не делаю, того не делаю, — смущенно отказался муровец.

«Прямо-таки красная девица, — вдруг добродушно подумал Рябов, — как ему поручать мужское опасное дело?» А Белоусов искренне похвалил:

— Молодец, что не куришь, и не кури. А то вот тут мои приятели утверждают, что курящий меньше голодает, дым в желудке, якобы, глушит аппетит. Ерундистика. Если засосет под ложечкой всерьез — махорка не поможет. Ну, это между прочим. А, вообще-то, соловья баснями не кормят. Проголодался, небось, за сутки езды.

— Не очень, — слукавил Тихон.

Как юноша ни старался зачесать пятерней свои смолисто-черные кудри, они упрямо спадали на гладкий, чистый лоб. И комиссар про себя отметил: «То, что нужно: ни дать, ни взять буржуйский сынок. Одеть, конечно, нужно соответственно и будет стопроцентный барчук».

Половинки дверей снова распахнулись. Хозяйка внесла сипящий, пузатый самовар. На столе появились сыр, картошка, хлеб и пирог.

При виде такой снеди у голодного Тихона закружилась голова.

— Мы тоже не обедали, так поужинаем вместе, — предложил Максим Андреевич.

Чтобы не выдать голода и продлить удовольствие, гость медленно ел бутерброд с голландским сыром, не спеша запивая его чаем.

Белоусов приступил к главному:

— В городе существует гостиница купца Слезкина. Имеем данные, что оттуда ведут нити в банду Бьяковского. Можно было бы прикрыть купчишку. Но дело не только в нем. Вряд ли в гостинице главная ставка бандитов. Атаман имеет много «малин» и притонов. Где? Это необходимо разведать. Банду надо вырвать с корнем и вместе с Бьяковским! Своих сил еще мало, из тех, кто есть, половина милиционеров, получая жалование, в ведомости ставят крестики. Вот и запросили помощи в МУРе. Поедете вторым разведчиком в логово «Серого волка». Ваш товарищ Николай Кривоносов, похоже, не из робкого десятка. В Москве ему сопутствовал успех, а здесь малость забуксовал. Что вы перестали есть?

— Кажется, насытился. Благодарю, ужин был царский. Разве еще кусочек пирога…

— Не стесняйтесь, будьте как дома, видим ведь, что проголодались… Так что скажете по поводу нашего предложения? — Белоусов с интересом ждал ответа.

— В разведку, так в разведку. А о друге Николае скажу только хорошее. Знает дело. Участвовал во многих ночных операциях, на Хитровом рынке, Смоленке, Сухаревке. В Марьиной роще вышел на чрезвычайно опасного бандита — дружка атамана московских грабителей Леньки Кошелькова. Без единого выстрела доставил его в уголовный розыск! Да и вообще многих преступников обезвредил. Награжден именными часами.

— И вы, я знаю, тоже отличились. Слышал, — улыбнулся Белоусов, — а сейчас помогите нам разделаться с окскими головорезами.

Тихон совершенно освоился, почувствовал себя свободно. Ему понравился спокойный и волевой Белоусов, озабоченный Рябов и Петухов, которые незаметно подвигали гостю свои дольки пирога.

Столицын поинтересовался, много ли людей знает о его прибытии?

— Мы трое, — обвел взглядом присутствующих начальник губмилиции, — связной Савков — четвертый, хозяйка квартиры Прасковья Кузьминична — пятая. Круг самый узкий. Мы тоже остерегаемся утечки информации. Могут быть и в нашей среде лазутчики того же Бьяковского. Народ в милиции, к сожалению, достаточно не изучен. Вы на фронте были? Чувствую солдатскую выправку.

— Почти год воевал, имел ранение. Сейчас здоров.

Столицыну задавали вопросы. Молодой человек толково на них отвечал. Сообщил, что до революции учился в университете, воспитывался у тетки в Москве, хотя родом из бедной мещанской семьи. Знает немецкий, немного — французский.

— То, что нам нужно, — воскликнул Белоусов и поднялся с места. Сделал шаг и поморщился от боли. Три глубоких борозды пересекли лоб.

Тихон прикинул: «Сколько же ему лет — сорок, сорок пять? Фигура, статность, как у молодого».

— Будете выдавать себя не просто за барчука, а за сына царского дипломата, спешно покидающего Россию. Улаживаете, мол, свои дела в Москве, но там оставаться не хотите, побаиваетесь расправы. Поджидаете, вроде бы, в Окске попутную оказию, чтобы двинуть за границу.

— Операция «Дипломат», — сказал Столицын.

— Что? — не понял Белоусов.

— Это так принято: каждую операцию называть каким-либо условным именем. Ну, вот…

— Понимаю, — усмехнулся комиссар. — Ну, что ж, «Дипломат», так «Дипломат», — и продолжал: — Документы заготовим какие следует. Комар носа не подточит. На эту приманку должны клюнуть бандиты, по крайней мере — заинтересоваться вами. Им ведь нужны связи с такими дипломатическими «тузами», никогда не помешают каналы, чтобы иметь возможность драпануть за границу… А стало быть, есть шанс войти в их среду. Нам будете посылать весточки через Федора. Надеюсь, познакомились с ним на вокзале?

— Вполне. За полчаса подружились, поняли друг друга.

— Он всем нам как родной, — заметил Петухов, поглаживая усы.

— Это точно, но приступим к делу. У нас очень мало времени. Люди живут в голоде, холоде, а тут еще бандиты измываются. Мы призваны обеспечить людям безопасность. А силенок у милиции еще маловато, — вздохнул Белоусов.

За последние дни он пожелтел, осунулся. Валерий Ивлевич и Семен Гаврилович знали, что он в пятнадцатом году был приговорен к пожизненной каторге. После Февральской революции выпущен из Петропавловской крепости с открытым туберкулезом легких. Дважды тяжело ранен на фронте.

Рябов и Белоусов уже не раз работали вместе. В четырнадцатом на фронте они выполняли общее задание партийной ячейки. Потом их судили за социалистическую пропаганду. Оба бежали из-под стражи. На время их пути разошлись. В октябре семнадцатого встречались в Окске. Когда Белоусова, ставшего членом ревкома, назначили начальником губмилиции, Максим Андреевич, не колеблясь, пригласил на должность заместителя по оперативной работе Рябова. Заместителем по наружной службе ревком утвердил фронтовика Петухова, ставшего тоже близким другом Максиму Андреевичу.

…Белоусов оглядел всех строгим взглядом.

— Вопросы есть? Нет! Пора по одному расходиться. Пусть наш гость отдыхает перед трудной работой.

Первым засобирался Рябов. Встал. Широкоплечий, приземистый, в широких яловых сапогах, кожаной тужурке, военного покроя фуражке, на боку маузер. Неторопливый, основательный. Затем ушел, слегка сутулясь, высокий, худощавый, в просторной шинели и штатской фуражке Петухов.

Белоусов остался наедине с Тихоном, еще раз поясняя обстановку:

— Проникновение в логово преступников под благовидной личиной считалось верным делом. Пойдем и мы по этой дорожке. Жить будешь — кум королю и сват министру. Деньжат дадим, золотые безделушки напоказ нацепим. Кое-какое трофейное барахлишко скопилось, наденешь. Без нас тут примеришь. Погляжу на тебя поутру. Извини, перешел на «ты». Тебе сколько лет?

— Девятнадцать.

— А мне, брат, в два раза больше. Так что имею право. А барахлишко есть, для дела не жалко… Итак, операция «Дипломат», говоришь? Годится.

— Не возражаете?

— Нет, зачем же? «Дипломат», так «Дипломат». Смотри только, чтоб и там тебя за дипломата сочли. А то они «возразят» по-своему, по-бандитски…

Максим Андреевич провел Тихона в спальню. Остановился у платяного шкафа. Открыл его.

— Складывай сюда свои доспехи. Рядом с одеждой друга.

Столицын жадно всматривался в кургузую тужурку, свитер, ветхий костюм, истоптанные туфли Кривоносова. С любовью подержал в руках связанный невестой Николая рыжеватый шарф. Острым взглядом нашел искусно заштопанную дырку от бандитской пули.

Кривоносов был ранен в шею на Хитровом рынке. Прямо оттуда его привезли в госпиталь. Поместили в палату, в которой уже лежал с перебинтованной грудью красногвардеец Тихон Столицын. Койки оказались рядом. За несколько дней молодые люди сдружились. Невеста Настя каждый день наведывалась к Николаю. Девушка из простой рабочей семьи была необыкновенно чутка, нежна с раненым. Тихон по-доброму завидовал товарищу. «Вылечусь — сразу женюсь, — давал зарок Николай, — а то упущу счастье». Но, вылечившись, закрутился, словно на карусели. Да и невесте, работнице центрального московского телеграфа, приходилось трудиться по двенадцать часов в сутки. Обоим было не до свадьбы. Потом Кривоносову выпала эта командировка в Окск.

Узнав, что туда же едет Тихон, Настя просила передать Николаю большой привет. «Скажи, Тихон, Коле, каждый день его вспоминаю. Люблю сильнее прежнего. Пусть скорей приезжает».

Вспомнилось все, что сделал для него Николай: нашел работу в уголовном розыске, дал угол в собственной комнате. Как настоящий друг, делился он краюшкой хлеба. Тихону очень хотелось увидеть Николая и обнять, как брата!

Из предложенной одежды Столицыну пришлись по вкусу темный сюртук, шелковый жилет, табачного цвета брюки, два костюма — серый и черный, пальто с бобровым воротником, две пары обуви и многое другое. Разных вещей набрался огромный чемодан. Теперь Тихону было в чем показаться людям.

4. Человек долга

Белоусов распрощался с Прасковьей Кузьминичной и снова направился в управление губмилиции, сказав Тихону: «Ночь не спи, а выработай к утру гордость за «свой» гибнущий буржуазный класс, переполнись заносчивостью. Войди в роль человека, который презирает революцию, Советы, накликает им скорую неминуемую гибель».

Хорошо знавший каждый переулок, даже каждый дом Окска, Максим Андреевич добирался до губмилиции кратчайшим путем, по привычке держа руку в кармане на рукоятке снятого с предохранителя пистолета.

Ветер усилился, трепал полы шинели. Стало подмораживать. Изморось превратилась в поземку. Она жестким веником хлестала пешехода.

Белоусов распахнул дверь в дежурную часть. И лицом к лицу неожиданно столкнулся с женой.

— Наконец-то! — вырвалось у нее. Анна с тревогой и нежностью глядела на мужа. Тот чувствовал себя виноватым: не пришел ни на обед, ни на ужин, как условились, и не предупредил. Надо было оправдываться, извиняться.

— Совсем закрутился, — примиряюще улыбнулся ей Максим Андреевич. — Прости, пожалуйста. Последний раз.

Аня глубоко вздохнула. А что делать? Укорять супруга? Устраивать семейные сцены? Это было не в ее характере, к тому же она знала, за кого выходила замуж.

— Как обстановка в городе, что нового? — спросил комиссар у козырнувшего ему высокого, красивого парня с повязкой на рукаве «дежурный по милиции».

— С минуты на минуту ждем грабителей, что напали на рабочую кассу хлебопекарни. На происшествие выехал Валерий Ивлевич Петухов. По телефону уже сообщили: преступников везут на подводе. Ранен наш милиционер Караваев. Он направлен в госпиталь.

— Пусть Петухов позвонит мне домой, когда вернется, и доложит подробнее. — Белоусов вошел в свой кабинет, за ним последовала Аня.

Она все-таки не сдержалась, чтобы не сказать мужу:

— Каждый день убитые, раненые. Разве мне легко весь день не иметь о тебе вестей?

— Больше не повторится. Клятвенно заявляю, — притворно-серьезным тоном сказал Максим Андреевич и шагнул к столу, открыл ящик.

— Смотри, а то рядом с тобой весь день буду ходить, — строго заметила Аня.

— На все согласен, — Белоусов вытащил из ящика пакет и передал жене. — Возьми, фунт сахара и полкило баранок. Теперь работникам милиции каждую неделю будут давать паек. Распоряжение Бугрова, так что с голоду не умрем. Помнишь Савелия?

— Ильича?

— Его.

— Как же, у нас на свадьбе поднимал тост за скорую революцию.

— Теперь председатель ревкома. Достается ему куда больше, чем мне. Не позавидуешь. У меня-то работенка тихая… А сейчас без задержки идем домой. Двенадцатый час ночи.

— Известное дело — домой. Хотя по тебе вижу, готов остаться здесь хоть до утра. Тихая у него работа, — не унималась Анна.

— Вот именно, почти тихая, — согласился Максим Андреевич, — но мы уходим и немедленно. Наряд хороший, дежурный надежный, нечего мне всех подстраховывать.

И, действительно, это было так. Костяк управления губмилиции составил отряд красногвардейцев, выделенный Военно-революционным комитетом. Это были проверенные, закаленные, бесстрашные сотрудники. Они подавали хороший пример мужества, выносливости, самоотверженного отношения к своему служебному долгу…

Белоусов вышел не через приемную, а через дежурную часть, где на стене висел боевой лозунг:

«Наша миссия почетна и ответственна — вести решительную борьбу с врагами социализма».

На улице Аня взяла мужа под руку и прижалась к его плечу.

Одеты они были легко, не для такого пронзительного ветра: Аннушка в старенькой цигейковой шубке и барашковой шапочке, Белоусов — в жиденькой шинели, фуражке, сапогах. Он шел, припадая на больную ногу.

— Бедный ты мой комиссар. Я так волнуюсь, так переживаю за тебя. Все время удивляюсь, откуда у тебя столько сил. Прошлую ночь спал два с половиной часа. Позапрошлую и того меньше. Я не помню, чтобы ты вечером лег, а утром встал. Завтра когда будить? А вернее, сегодня уже?

— В пять, Аннушка, в пять, а то опоздаю на важную встречу. — Он взглянул на циферблат своих карманных часов «Павел Буре». Как бежит время! Стрелка уже перевалила за полночь. А сам подумал: «Надо успеть раненько, чуть свет, побывать у Прасковьи Кузьминичны. Самому убедиться в готовности Тихона. Малейшая оплошность может загубить дело».

В это время к управлению подъехала подвода. Двое милиционеров начали стаскивать с нее связанного грабителя. Взмыленный конь храпел, над ним клубился пар.

— Стой, погоди! — всполошился Белоусов и, повернувшись к жене, просяще добавил, — надо сходить, разобраться!

Но Аня крепко сжала его руку. Стала на цыпочки и приблизила свое лицо к лицу мужа.

— Ну, что ты маешься? Без тебя Петухов и Дьяконов разберутся. На каждого бандита разве тебя хватит? Больше доверяй своим помощникам.

— И то правда, ты у меня молодец. Все. Пошли спать.

Сердце Максима Андреевича переполнилось нежностью к жене. «Измучил ее. Всю мою милицейскую тревогу делит она вместе со мной. Ну что бы ей сделать приятное? Вот сейчас, именно сейчас, когда есть на это время? Сказать что-нибудь хорошее, что ли?» И он с нежностью произнес:

— Какая же ты у меня замечательная. Очень легко мне с тобой. Как жаль, что так мало времени нам выдается побыть вместе.

Аннушка опять сильно прижалась к локтю мужа, приноравливаясь к его ковыляющему шагу. А Белоусов с чувством продолжал:

— Повезло мне с женой. Долго выбирал и не ошибся. Умна, заботлива, красива…

— Ну, ну, совсем расхвалил… смотри — зазнаюсь.

— Нет, правда. Часто сравниваю тебя с самыми известными красавицами, даже с Верой Холодной. И никто ни в какое сравнение не идет, — он весело улыбнулся жене.

— Ну довольно, довольно, а то растаю…

— Говорю точно. А фигурка? — продолжал Белоусов.

— Ты у меня неслыханный врун! Ну какая там фигурка, — Аннушка доверительно и многозначительно хохотнула, — особенно сейчас. Хотя бы скорей!

— Да, да, хотя бы скорее, — согласился Максим Андреевич, — подожди, еще чуть-чуть, добьем банду и легко вздохнем.

— Вот-вот, ты все о своем…

— Нет, о нашем. Тогда я по ночам реже стану работать. Много времени буду рядом. И все пойдет своим чередом.

5. Дела семейные

Едва они оказались дома, прямо в прихожей Максим Андреевич, раздевшись, приблизился к жене, ласково положил руки на ее плечи, поцеловал в шею, голову, потрепал ее темно-русые волосы, обнял. Бесконечно дорога была она для него.

…Пять лет назад Ане, восемнадцатилетней, милой, красивой девушке из бедной семьи, сделал предложение сын известного в городе купца Слезкина. Штабс-капитан приехал тогда к родителям на побывку. Он ходил в зеркально-блестящих офицерских хромовых сапогах, в шинели из отличного английского сукна, на погонах выделялась красная полоска по зеленому полю.

Мать уговорила Анну принять предложение богатого жениха, захотелось старушке безмятежного счастья для дочери, ибо знала, как трудна жизнь женщины, вышедшей замуж за рабочего человека, на себе испытала.

Поддалась уговорам Аня и стала женой заносчивого гуляки Ильи Слезкина. Она никак не ожидала, что при первом упреке мужу на нее обрушится свекровь.

— Как ты смеешь, голь перекатная, делать укоры мужу? Ты должна ноги ему целовать. Кто вытащил тебя из собачьей конуры? Живешь в хоромах, ходишь в шелках. Еще голос подашь… сама поколочу! — грозила свекровь, а пьяный Илья, ухмыляясь, кивал.

— Точно-с, так и будет-с. Я маманю знаю…

Улучив минутку, Аня собрала в узелок все свое приданое и сбежала из особняка к родителям, в хатку с двумя подслеповатыми окошечками и сарайчиком, где визжал поросенок и кудахтали три курицы.

Уязвленная свекровь тут же заставила сына расторгнуть брак с Анной. Чуть больше года она была купеческой женой. После развода пошла работать в военный госпиталь сиделкой, затем, окончив курсы, стала сестрой милосердия… Эту историю Белоусов хорошо знал.

Сейчас Аня высвободилась из объятия мужа и шутя заметила:

— Поцелуями сыт не будешь. Пойду разогрею картошку и чай. Иди мой руки.

Белоусов открыл кран, склонился над раковиной, поймал ртом брызжущую струю и быстро, чтобы не заметила Аня, напился сырой воды. Никак не. мог он привыкнуть к внушаемой ему Анютой («без пяти минут доктором», как любил он ее называть) мысли: «сырая вода вредна, так как она подается из загрязненных источников».

Аня уже зажгла керосинку и в халате, тапочках легко, бесшумно двигалась по кухне.

Максим откровенно залюбовался ею. И хотя у жены уже начал обрисовываться под халатом живот, она по-прежнему была стройна и, как многие беременные женщины, еще более мила, обаятельна и даже величественна. Ее карие глаза, обрамленные сверху широкой дужкой черных бровей, снизу — синевой от усталости и недосыпания, смотрели спокойно и нежно. Белоусов невольно вспомнил первое знакомство с Аней в военном госпитале.

Временное правительство, образованное в результате Февральской революции, первые месяцы особо не притесняло ни организаций, ни собраний большевиков. В Окске в открытую формировались и обучались отряды красногвардейцев. Однако с середины лета семнадцатого года положение резко изменилось. Начались стычки красногвардейцев с юнкерами; те вскоре перешли в открытое наступление, взялись за ликвидацию большевистских комитетов. Однако раненых красногвардейцев пока беспрепятственно продолжали лечить в военном госпитале.

А с 28 июля в госпиталь перестали принимать раненых большевиков и начали досрочно выписывать недолечившихся красногвардейцев.

Савелий Бугров направил свой отряд во главе с Белоусовым в госпиталь.

— Где кабинет главного врача? — спросил Максим у встретившейся ему, в заставленном койками с больными узком коридоре, кареглазой, хорошенькой, в чистеньком, до блеска накрахмаленном халате девушки.

— А зачем он вам? — спросила та. — Я дежурю по этому этажу и должна ему доложить, кто его хочет видеть.

— Мандаты при нас. Ведите прямо к нему. Мы из комитета большевиков.

— Ах, вот оно что, — неожиданно для Белоусова обрадовалась девушка. — А я-то думала от эсеров. Вы насчет своих раненых? Поговорите с ним. Мы, медсестры и нянечки, хотим объявить забастовку, если так будет продолжаться. Больные все одинаковые. Никаких различий между ранеными не должно быть, — торопливо говорила девушка.

— Как вас зовут? — с интересом спросил Максим, которому понравились такие рассуждения. — И кем здесь работаете?

— Зовут меня Анной, работаю сестрой милосердия. Сочувствую большевикам, — и, словно отвечая на вопросительный взгляд Белоусова, тихо сказала:

— Отца на днях избили нагайками полицейские. Так кого же мне любить и уважать?

— За что так отца? В чем он провинился?

— Выступал с воззванием к рабочим вагонного цеха железнодорожных мастерских. Там он работает слесарем.

— В митинге участвовал и только!

— Именно. Вы понимаете, они получают в два раза меньше, чем в других цехах. Их замучили штрафами. Отец от имени уполномоченных цеха призвал рабочих к стачке, пока администрация не удовлетворит их требований.

— Что за требования?

— Повысить расценки вдвое. Отменить сверхурочные и работы в праздники. Удалить мастера Филимонова за дикие издевательства над рабочими и шпионские доносы в полицию. Но Филимонов вовремя позвонил куда следует. Налетели полицейские, секли отца и еще троих уполномоченных нагайками. Пригрозили арестом. Отец третьи сутки пластом лежит в постели, весь в синяках…

— Сейчас они все могут, — возмутился Белоусов. — Отцу нужно пойти к врачу и засвидетельствовать побои. Справка пригодится. Не все их верх будет.

— Да кто ему даст нынче такую справку?

— Пусть не говорит, что от полиции пострадал, а скажет: хулиганы избили…

В госпитале Максим Белоусов довольно быстро и точно справился с заданием. Сочувствие персонала к его словам было полное: раненые красногвардейцы так же нуждаются в помощи медиков, как и все остальные. Маленький лысый главврач в очках с золотой оправой враждебно молчал, но, видимо, покорился воле большинства.

Когда Максим вышел из госпиталя, словно из-под земли выросла сестра милосердия Аня. Она была в кофточке поверх платья, косыночке. Без халата. «Значит, сдала дежурство и уходит домой», — подумал Белоусов.

— Спасибо вам… Теперь все должно быть по-другому. Вы так страстно, убедительно говорили. И мою историю привели в пример. С отцом. Я было испугалась, а потом подумала, пусть…

— Да как же было ваш пример не назвать? — Белоусов вдруг осекся и неожиданно спросил: — Вам куда?

— На улицу Пушкина. Это далековато. Окраина.

— А что если я вас провожу?

— Спасибо. Буду рада. Тем более, я боюсь ходить по улицам, когда стемнеет. От сумерек до утра в городе хозяйничают бандиты. Вы же знаете.

— Идемте.

Дорогой оба молчали, им совсем не хотелось говорить, им и так было хорошо друг с другом.

Наконец Аня сказала:

— Пришли. Здесь я и живу с сестрой, мамой и отцом. Если бы не так поздно, зашли бы в палисадник посидеть на скамейке.

— В другой раз. Я к вам обязательно сам зайду на днях в госпиталь. Позвоню, узнаю, когда вы дежурите, и приду.

— Можете даже завтра, я снова работаю в день.

Она неловко, «лодочкой», протянула на прощанье руку:

— До скорой встречи, Максим Андреевич. Так вас назвал главный врач.

— Да, именно так.

Белоусов, попрощавшись, почувствовал давно не испытываемое волнение.

Прошла суматошная неделя. Белоусов как-то под вечер оказался на городском митинге в парке. И вдруг у самого уха раздался знакомый голос:

— Вот где я вас встретила.

Это была Аня.

— Здравствуйте, — Максим нежно сжал руку девушки, — какими судьбами вы здесь оказались?

— Честно?

— Конечно. Мы же друзья.

— Предчувствовала, что вы будете на митинге. Искала встречи. Может быть, не стоило? — она словно с вызовом бросила на него лукавый взгляд.

И снова была прогулка в сумерках. Теперь Максим был приглашен в дом.

Там он познакомился с отцом Ани, который уже ходил, все еще охая от боли в боках, с матерью — чудесной простой женщиной, — Максим быстро нашел с ними общий язык. Он понравился всем в семье Ани.

Когда в конце сентября Белоусов собрался в Москву на встречу с Ногиным, он отдал ключи от своей квартиры Ане.

— Посмотри за ней.

— С удовольствием. Я приду на вокзал вас провожать.

Здесь, у подножки вагона, они впервые поцеловались.

Он ей сказал:

— Но ведь я намного старше вас?

— Тебя, а не вас. Это во-первых, а во-вторых, это не имеет значения. Хочу всегда быть рядом с тобой, если согласен… Возвращайся скорей и береги себя.

Потом была скромная, но счастливая для Ани и Максима свадьба.

6. «Такая у них служба»

После ужина Белоусов вспомнил о ненаписанной докладной записке в губком партии и, хотя сон морил его, он все-таки превозмог себя и сел за стол. Пока жена мыла в кухне посуду, настрочил две страницы отчета.

Вошла Аня, вытирая о подол фартука руки.

— Хватит писать. Давай хоть пять минут поговорим о семейных делах.

Белоусов поднял глаза на жену, сказал невпопад:

— Обязательно поговорим…

— Да отвлекись ты, Максим…

Она подошла к мужу и взъерошила волосы; в эту минуту лицо Белоусова было совсем юным, как у мальчишки.

За недолгие месяцы супружеской жизни Аня поняла, что одно ее присутствие развеивает у Максима тяжелые думы. Но сейчас она готовилась рассказать о своих тревогах. Однако, не решаясь, начала разговор не с того, с чего хотела.

— Стены в нашей комнате хорошо бы побелить. Надо пол к Новому году и кухню привести в порядок.

— Сделаем ремонт следующим летом. Но ты чем-то обеспокоена? Похоже, не ремонтом. По глазам вижу. Выкладывай, что стряслось?

— Спрашиваешь, что? Слушай. Встретила Сергея Слезкина, брата бывшего мужа. Он сказал, что Илья в городе. Оставил полк. То ли по ранению, то ли просто дезертировал.

— Его роту разбили под Орлом. Я это знаю. Илья в списке тех, кого мы ищем… Аннушка, я бы с удовольствием купил тебе билет и отправил к матушке в Подольск. Мне спокойнее будет. Говорил с твоими родителями — они тоже «за».

— Нет, Максим, и не думай. От тебя никуда не уеду. С тоски там умру. Изведусь от неизвестности: что тут с тобой.

Зазвонил телефон.

— Слушаю. Ну-ну. Так. — Белоусов хлопнул себя по лбу. — Этой ночью? Донесение от Кривоносова? Иду. Сколько человек с Дьяконовым? Двенадцать? — Начальник милиции положил трубку и стал быстро собираться.

— И ты пойдешь? Уже час ночи, — расстроилась Аня.

— Это на полчаса. Засекай время. А лучше ложись спать. Приду, нырну в тепленькую постель. Очень срочное дело.

Белоусов покрутил барабан нагана. Вложил оружие в боковой карман демисезонного пальто.

— Ты не в шинели?

— Надоела за день, намокла, тяжелая, плечи оттянула.

Он поцеловал расстроенную жену. Вышел из квартиры. Тускло горели фонари на улицах города. Из головы не шел разговор об Илье Слезкине. Если здесь, значит, будет всячески вредить. Любому большевику из-за угла перегрызет горло, как бешеная собака.

Нестерпимо заныла нога. Он едва доковылял к церкви, которую по чрезвычайному сообщению разведчика Кривоносова этой ночью должны грабить бандиты. Максим Андреевич хотел лично убедиться в надежности засады, в готовности опергруппы во всеоружии встретить шайку атамана Бьяковского.

Анна не ложилась спать без мужа. Укутавшись шерстяным платком, накинув на плечи пальто, она начала гладить свежее, вымерзшее на балконе белье. Мысли сначала крутились вокруг той же неприятной новости о том, что Илья Слезкин в городе: как бы из этого не вышло что-нибудь худого для нее и Максима: «Может быть, действительно, — думала Аня, — зиму провести в деревне у Максимовой родни?..»

Часы пробили час ночи. Анна вышла из квартиры и поднялась со своего второго этажа на третий. Легонько постучала в дверь. Через минуту она стояла в прихожей Рябова. Его супруга, Наталья Кирилловна, флегматичная, полная, розовощекая женщина успокоила Анну.

— Не томитесь зря. Идите отдыхайте. Чай, ребенка ждете. Вам покой нужен. Послушайте меня, старую, троих родившую, не волнуйтесь. И моего нет. Значит, оба на службе.

— Обещал прийти через полчаса и нет. А вдруг что случилось? Вот чего я боюсь.

— И мой все время под утро заявляется. Такая у них работа. Одно слово — рабоче-крестьянская милиция. Придут невредимые.

Анна немного успокоилась, попрощалась с Рябовой и вернулась к себе. Но спать до прихода мужа так и не легла. Ей мерещилось, что Илья вдруг внезапно напал на Максима, ранил или, того хуже, убил…

Наконец-то щелкнул ключ, хлопнула дверь. Муж! На глазах Анны заблестели слезы радости. Она выбежала в прихожую.

— Все глаза проглядела, ждать устала. Порохом от тебя пахнет. Стрелял, что ли? Рассказывай.

Анна сняла с мужа пальто, фуражку, потерла ему уши, щеки.

— Шапку носи, уже мороз на дворе. Зима наступает. А он в кепочке в такую стужу прогуливается.

— Обязательно выполню все твои указания. А теперь давай спать. Ты хочешь баю-бай? — скрывая озабоченность, шутливо проговорил Белоусов.

— Очень.

— Я тоже. К тому же рано вставать. Но часа четыре в запасе есть, можно, так сказать, отдаться Морфею.

В постели Максим сделал вид, что сразу заснул. На самом деле, его не покидали беспокойные мысли о только что проведенной операции. На первый взгляд, все оказалось так, как сообщил Кривоносов. Выходит, разведчик все-таки вошел в доверие? Возле церкви Дьяконов подполз к Белоусову и, задыхаясь от волнения, прошептал:

— В цвет попали. Засада удачная. Кривоносова стоит там держать. Через него головорезов выловим, молодец парень.

«Однако бандиты не полезли в церковь, а всего лишь обстреляли ее. Стало быть, — думал Белоусов, — они знали о засаде. Нет ли в этой ситуации разгадки всех наших провалов? Грабители подошли к церкви, пошумели и удалились. Маскарад! Значит, Кривоносова бандиты продолжают водить за нос? Он расшифрован! Я это понял, а почему Дьяконов не догадался? Почему настаивал оставить разведчика в логове банды?»

Белоусову нравился начальник оперативной части — энергичный, расторопный, грамотный. Одним словом, бывший фронтовой офицер. По деловым качествам он — находка для управления губмилиции. Надо к Дьяконову попристальнее приглядеться, больше ему доверять. Мало ли бывших офицеров стали в дни революции истинными защитниками простого народа?

Но мысли стали путаться. Белоусов осторожно, чтобы не потревожить сладко спавшую жену, повернулся на бок, вытянул поудобнее ноги и сразу расслабился. Голова утонула в мягкой пуховой подушке. Долгожданный сон сковал его.

7. Агент № 2

В эту ночь Столицыну не хотелось спать. Он снова и снова, в который раз, подходил к отобранной для него одежде, примерял один, второй костюмы, набрасывал на шею галстук. «Эх, — с улыбкой думал Тихон, — хорошо бы в сюртуке, лакированных туфлях появиться в родном городке. Хотя, наверное, все знакомые и родные здорово перепугались бы…»

Тихону едва минуло семнадцать, когда в его подмосковный городок пришло извещение о гибели отца на германском фронте. Семья осталась без основного кормильца. Мать всю надежду возлагала на старшего сына — Тихона. Какой ни есть, а мужчина.

Но судьба Тихона уже решена была по-другому. В хату забрел исправник, низкорослый, кривоногий, со своей неизменной суковатой палкой. У хозяйки, Анастасии Савельевны, екнуло сердце, почувствовала женщина неладное.

Исправник снял широкий синий картуз, пригладил пальцами волосы. Про себя удивился: «Беднота мещанская, а поди ты, Тихона сколько годков учили на разных языках калякать, на роялях Шопенов выводит, а вот я их сейчас и разочарую…»

— Минутное к тебе дело, да важное, — очень серьезно начал «гость», вытирая ноги у порога о подстилку, — надобно вот что сказать.

Глаза у Столицыной невольно заслезились.

Исправник шумно вздохнул, отпихнул от себя подвинутый хозяйкой стул. Послюнявив ладонь, снова сосредоточенно прилизал вихры.

— Лютует германец. Не удержим его, всех задушит, сюда ворвется. Депеша пришла. Из городка нашего пятерых солдат надо. Перешерстил все хаты. Один из пятерых — твой. За Тихона не бойся, образованный, в университетах обучался, писарчуком будет, знамо дело, не пропадет.

Оборвалось сердце у Анастасии Савельевны от страшного известия, она рухнула на скамью и запричитала:

— Какой из Тихона вояка? Побойся бога! Ведь отец наш положил голову за царя и отечество. Господи! Где милосердие?

Исправник осерчал:

— Бога не чипляй. Может, Тихон твой и до окопов не дойдет: смотришь, к начальству переводчиком возьмут, германскую речь знает. А там перемирие, толкуют, на носу. Три девки у тебя — аль не подмога? Чего ревешь? У других и того хуже. Ну, рассуди, кому еще идтить в окопы? Мало ли, что нам хочется, да не всегда так можется.

Через месяц Тихон в шинели и яловых военных сапогах был под Брестом. Огляделся и стал набираться ума. Читал солдатам листовки: «Долой самодержавие!» и был готов идти за членами полкового комитета хоть на русского царя, хоть на германского Вильгельма. В окопах приняли его в партию большевиков, избрали членом полкового комитета. Он считался грамотеем. Писал письма по просьбе солдат, составил на митинге фронтовиков документ о полномочиях полкового солдатского комитета. Сочинил на немецком языке два воззвания к солдатам противника: призывал сложить оружие и возвращаться по домам.

Осенью семнадцатого года солдатская жизнь и вовсе пошла кувырком. В окопы прилетела весть: в Питере свергнуто Временное правительство, «Да здравствует революция!». Солдатская братия покидала окопы, фронтовики отправились громить помещиков и капиталистов. В полку проводились митинги и собрания. Ораторы показывали мандаты и оглашали свои полномочия на формирование красногвардейских отрядов. Не прекращались бесконечные горячие споры.

— Помогнем Питеру и Москве! — страстно призывали ораторы. — Вперед, до полной победы!

На одном из митингов в казарме, в узком проходе между двухъярусными койками, Тихон пробрался к столу. Там стоял здоровенный балтиец, увешанный гранатами, лентами с патронами и маузером. Он, сверкая воспаленными от бессонницы глазами, растолковывал солдатам, почему надо бороться за рабочее и крестьянское дело.

— Вертаетесь в деревню? Там встретите кулаков и помещиков. Они вам землю не отдадут. Путь к хлебу лежит через победу рабочих в столицах. Записывайтесь в отряд! Докажите пролетарскую солидарность. Подходи! Называйся.

Солдаты оцепенело молчали.

— Что притихли, вояки? — взволнованно обратился к солдатам Тихон. — Уполномоченный большевиков верно толкует. Другого пути нет. Воткнешь штык в землю, вернешься домой, а там что ждет? Опять кабала?

Кто-то зло возразил:

— Пятый год вшей кормлю. Леший с ней, с революцией, мне позарез жену увидать желательно. А кто баламутит народ, те анархисты и христопродавцы.

Другой солдат тут же возмутился:

— Чего ж ты врешь: «Пятый год на фронте!» Ты же со мной призывался в прошлую зиму. В теплушке вместе бока мяли.

— Пущай не пятый год, да все равно умаялся. А дом есть дом. Он манит. Силенка в наличии имеется. Осьмушку хлеба всегда заработаю, хоть у того же помещика. Все не в дерьме, не в окопах!

Задвигались, зашумели все разом.

— Записывай, морячок, меня! С поклоном к помещику не пойду! — возвысился над толпой голос Тихона.

И еще несколько человек притиснулись к матросу, называя свои имена.

Ранним ноябрьским утром балтиец, по фамилии Валуев, ставший командиром красногвардейцев, привез отряд в революционную Москву. Большевики уже взяли власть, но город напоминал военный лагерь. Отряд бросили в самое пекло. Дрались за каждый переулок. Тихона выбрали комиссаром отряда. Он метался под пулями, подбадривал солдат и сам стрелял по врагам революции.

На шестой день Тихон получил тяжелое ранение и попал в госпиталь. Врачи готовились подчистую списать молодого красногвардейца с воинской службы, но Столицын категорически возражал:

— Вы же меня заживо хороните, — возмущался он.

— Ты, парень, — говорил доктор, — нас не обвиняй. Когда тебя в палату внесли, смерть твоя рядом шла. Пуля пробила грудь в сантиметре от сердца.

На соседней койке лежал жизнерадостный парень, года на два постарше Тихона. Своей общительностью он многим надоел. А Тихон слушал его часами, иногда сам задавал вопросы. Парень рассказывал о своих товарищах по службе в милиции, о том, как неделю стоял на посту недалеко от кабинета Ленина в Смольном и каждый день видел Ильича.

— Нашу роту, — говорил Николай, — сменили латышские стрелки, а я вернулся в Москву, в отряд по борьбе с бандитизмом. Выздоравливай, — твердил он Тихону, — и приходи в Знаменский переулок, в МУР, там Николая Кривоносова спросишь, вместе зададим бандитам перцу!

— Со шпаной возиться или революцию делать, тоже сравнил, — возражал Тихон.

— Чудак, — кипятился Кривоносов, — они ведь тоже враги. Представь себе, едет обоз с продуктами, доставляют питание красным. А банда подстерегла и оставила пустые подводы. Люди ждут хлеб, а им кукиш. Много навоюешь без продуктов? Воры — та же контра. Уясни себе. Побудь на Сухаревке, Хитровом рынке, увидишь, как эта сволочь губит революцию.

Перед самой выпиской из госпиталя проведать Столицына пришел балтиец, командир отряда Валуев. Он одобрил решение Тихона пойти вместе с Николаем Кривоносовым в уголовный розыск.

В первую же ночь после госпиталя Николай привел Тихона в свою маленькую комнату, предложил кровать, себе постелил на полу, а утром привел в Знаменский переулок и весело подтолкнул его к двери с табличкой «Отдел личного сыска».

В кабинете за широким письменным столом восседал здоровенный матрос, очень напоминавший балтийца — командира красногвардейского отряда, Валуева.

— В чем дело? — поднял матрос на Тихона усталые глаза.

Тут из-за спины друга показался Кривоносов. Матрос даже подскочил на стуле:

— Мать честная! Николай на ногах, жив! — Матрос крепко стиснул его в объятиях.

Всласть налюбовавшись выздоровевшим товарищем, узнав все, что нужно, матрос остановился перед Тихоном:

— К нам захотел? Но здесь не сладко. Как в окопах.

— С фронта он, Иваныч, два ранения имеет, — за товарища ответил Николай, — как за себя ручаюсь.

Матрос весело подмигнул:

— Что ж, рекомендация подходящая.

Тихон продолжил.

— Могу доложить. Комиссован, хотел вернуться домой к матери. Да, вот, — Тихон кивнул на Николая, — товарищ Кривоносов сосватал к вам…

Матрос посерьезнел:

— Верно сделал товарищ Кривоносов. Сам Ленин сказал: вести беспощадную борьбу с бандитами, хулиганами, расправляться как с контрой! — Матрос достал чистый лист бумаги. — Пиши заявление.

Задав еще несколько вопросов, начальник сыскного отдела вывел на заявлении:

«Зачислить младшим агентом уголовного розыска».

— Возьмешь в подшефные, — сказал он Николаю. — Из твоего друга может получиться толковый сыщик. Молодой, но повидал жизнь. Большевик. А пока — отвечаешь за него головой.

Вскоре Тихон в числе других сотрудников ехал в грузовике гонять спекулянтов и ловить грабителей на Хитровом рынке. Оттуда, попугав контру, разных воришек — мелких и крупных, они с Николаем пешком возвращались домой. Вечерняя Москва жила тревожно. Вдоль кремлевской стены фонарщики в фуфайках, в шапках с опущенными ушами, зажигали газовые фонари.

— Рабоче-крестьянская милиция, — горячо говорил Николай, — это тебе не буржуазная полиция. Не очень-то легко попасть к нам на службу. Берем в основном большевиков, проверенных в борьбе с контрой, рабочих и крестьян.

— Не агитируй, — отмахнулся Тихон. — Не новичок. Целый день прослужил в сыскном отделе.

— Хорошо! Значит вошел в коллектив. Так вот: завтра утром на разводе расскажешь милиционерам о Программе партии. Первое тебе партийное поручение. Я член комитета нашей партийной ячейки.

— Если ночью на задание не поднимут.

Кривоносов хлопнул себя по лбу:

— Мать честная, паек хлеба в отделе оставил. Ладно, кипятку напьемся. Промоем кишки.

Из-за угла вышли трое рослых мужчин. Один в солдатской шинели, двое — в пальто.

— Закурим? — подошел тот, что в шинели, белолицый с усами.

Тихон и Николай нащупали в карманах рукоятки револьверов. Двое в пальто подняли воротники.

— Не курим, — спокойно сказал Тихон. — А такими, как вы, поинтересуемся.

— Ого! Любопытство, как говорят, не порок… — усмехнулся усатый.

— Предъявите документы. Мы из угрозыска, — прервал его Николай.

Усатый выхватил пистолет. Тихон успел ударить налетчика по руке. Оружие полетело на мостовую. Незнакомцы бросились наутек. Николай все-таки успел подставить усатому подножку, а Тихон тотчас же навалился на упавшего бандита. Откуда-то вынырнул патруль, которому милиционеры сдали задержанного.

До самого дома друзья шли молча.

8. Расшифровали?!

Утром в дом Прасковьи Кузьминичны приковылял Белоусов. Рассказал Тихону про ночную схватку у церкви. Добавил:

— Выходит, донесения Кривоносова — липа. Дурачат Николая бандиты. Значит, не пользуйся его связями, ищи новые. Присмотрись повнимательней к тем, кому доверяет Кривоносов.

Белоусов сидел на стуле, вытянув поудобнее раненую ногу. Соединив кончики пальцев рук, придирчиво рассматривал одевающегося Тихона:

— Чувствуется, пригляделся к аристократам, повидал барчуков.

— Всю ночь внушал себе, что я чистокровный буржуй, — усмехнулся Тихон.

— Не зарапортуйся, — вдруг сменил тон Максим Андреевич. — Люди Бьяковского убьют любого так же просто, как выпьют кружку самогона. Говорил, что умеешь на рояле музицировать? И этим пытайся взять.

Тихон укладывал в чемодан вещи. Белоусов продолжал:

— И еще, не забывай малейшие тонкости этикета. Особенно важно привлечь внимание певицы Зоси. Культурная, образованная, воспитанная девушка, к тому же артистка. Она тонкая натура и любую погрешность заметит. И еще немаловажное дело — языки. Где следует, вверни французское или немецкое словечко. Надеюсь, сможешь.

— В полку был нештатным переводчиком. Немчуру — пленных ко мне доставляли. Штабс-капитану — а уж он-то из дворян — переводил.

— Носовые платки, носки не забыл?

— Положил. Этим занималась Прасковья Кузьминична.

— Добро. Ну что тебе еще сказать на прощанье? Впрочем, довольно инструкций. Ты в университете повращался среди богачей, так что не оступишься.

Тихон вышел из квартиры и бодро зашагал с чемоданом в руке.

На Обозной, Никитской, Гостинорядской улицах с тротуаров убирали гильзы и груды кирпича. Заступала в караул первая смена постовых. Милиционеров разводил Петухов. Тихон узнал его издалека.

Уже рассвело и Столицын мог прочитать вывешенные на зданиях плакаты:

«Все на фронт», «Рабочий и бедняк-крестьянин, защити Советскую власть».

Чувствовалось: хотя в городе победила Советская власть, удар в спину можно было ожидать в каждую минуту.

Тихон пошел мимо Гостиных рядов, полюбовался зданиями, свернул в узкую улочку, оттуда вышел на широкую площадь. На ней располагались гостиница и ресторан Слезкина: два двухэтажных здания с массивными парадными дверями.

Перед вывеской гостиницы Тихон остановился. Что его ожидает?

К этому времени полностью рассвело. Через неплотно задернутую штору в крайнем слева окне второго этажа пробивалась полоска света. «Может быть, в этом номере живет Николай Кривоносов. Где-то здесь он обитает», — с приятным волнением подумал Столицын…

За спиной Тихона раздался веселый и громкий разговор.

Громче всех надрывался тенором мужчина:

— Зося, не забудьте мою просьбу, душечка. Умоляю. Доставьте удовольствие! Исполните мой любимый романс.

— И я заказывала. Уж подруге не откажешь, — нараспев просила женщина.

— Не знаю, не знаю. Я простудилась, — кокетливо ответил мелодичный голос, — и так очень много пою. Вам ли на меня обижаться?

Тихон обернулся. Шумная компания находилась от него в трех шагах. Он встретился глазами с девушкой в серой меховой шубке. Пышные волосы выбивались из-под пухового платка, щеки на морозе зарумянились. Под руку ее вела девушка пониже ростом, в шляпе. Сзади них Тихон увидел двух молодых людей. Компания, чуть потоптавшись у подъезда, скрылась за дверью ресторана.

Тихон вошел в вестибюль гостиницы. В кресле сладко храпел бородатый детина. На столике стояла недопитая кружка пива.

— Милейший, довольно спать. Нужен отдельный номер, — громко сказал Тихон.

— Что? А? В милиции были? — осведомился швейцар неопределенного возраста, стараясь спросонья сообразить, кого бог послал в такую рань и как с этим посетителем надо разговаривать.

— Что я там забыл? — высокомерно и недовольно произнес Тихон.

— Через комиссариат нынче велено, — покрутил швейцар седой головой. Говорок на «о» выдавал в нем нижегородского мужика.

Где-то хлопнула дверь. В вестибюль вошла полная, в красном сарафане и белой кофте, женщина лет сорока. Она многозначительно подмигнула швейцару.

— Можно и без милиции. Ваши документы? — сказала она Тихону, осматривая его с ног до головы. — Надолго к нам? Дорогой вам номер или подешевле?

Выяснив все подробности, женщина позвала совсем юную горничную.

— Лизавета, проводи молодого человека в пятый люкс-нумер. Клиенту там понравится. Приборочку в нумере потщательнее делай. Комнату запишу за тобой.

Приезжий поблагодарил по-французски.

По мраморным, очень чистым ступенькам Тихон поднялся вслед за девушкой на второй этаж, по узкому длинному коридору прошел в самый дальний его конец.

9. Откровенный разговор

В дежурной части управления Белоусова ждала сводка преступлений, совершенных за ночь: бандиты грабили, убивали, словно милиции не существовало.

Позвонил по телефону Бугров. Он просил Белоусова прибыть на заседание бюро и доложить о проделанной работе.

— Медленно, очень медленно, Максим Андреевич, наводите в городе порядок, — посетовал секретарь губкома партии.

— Мы все делаем, Савелий Ильич, сотрудники переведены на казарменное положение. Во всех глухих местах выставлены посты. Вчера при налете на лавку Фидмана задержали троих, одного, оказавшего вооруженное сопротивление, расстреляли на месте.

— И все же налетчики себя чувствуют вольготно, уже лезут за историческими произведениями искусств, обнаглели до предела. Принимаем меры по мобилизации коммунистов вам на помощь. Контра распространяет клевету о том, что Советская власть не признает неприкосновенность личности и имущества граждан. Необходимо выступить в ближайшем номере газеты с разоблачением.

— У населения еще много оружия, — холодного и огнестрельного, что осложняет работу. Нужно издать распоряжение о немедленной и обязательной его регистрации.

— Распоряжение такое подготовим. Теперь особо скажу о церквях. Религия, конечно, дурман для народа, однако церкви — это не только религия. В них — творения золотых рук наших предков. Бесценные сокровища! И эту красоту разоряют. Почти все тридцать церквей опустошены, — с горечью говорил Бугров.

— Товарищ секретарь, полагаем единственно правильным решением войти в «логово врага». Также необходимо срочно создать специальные отряды красногвардейцев для охраны собора, музеев, церквей. Там должны быть установлены круглосуточно посты. Милиция пока не располагает нужными силами.

— Да, посты необходимы. Согласен. Во что бы то ни стало найдите гнездо бандитов с награбленной церковной утварью, верните ее по принадлежности. — Тут Бугров сделал паузу:

— Товарищ Белоусов, через месяц губернский съезд Советов. До его открытия наведите порядок в городе. В самое кратчайшее время жду результатов. Уничтожьте банду Бьяковского. Доберитесь до этого осиного гнезда — там наверняка найдется все церковное золото, картины, оружие. Как будете действовать — решайте сами. Паруса вами подняты, теперь управляйте людьми. Это я уже, как бывший моряк…

…В этот вечер на охрану города, по решению губкома партии, вышли двести пятьдесят бойцов. Среди них было много большевиков. Петухов едва успевал разводить красногвардейцев по постам. Никогда еще не доставлялось в управление губмилиции столько нарушителей порядка, схваченных на месте преступления. В газете появилось объявление:

«Всех граждан, пострадавших от нападения бандитов, просим прийти в управление губернской милиции для опознания задержанных грабителей».

Люди пришли. С их помощью удалось опознать и арестовать троих опасных преступников из банды Бьяковского.

Но губком не мог ежедневно оказывать такую помощь. Через два дня бандиты совершили вооруженное нападение на три церкви сразу и убили двух сторожей, оказавших сопротивление. Вновь поднялось недовольство и волнение граждан.

Расстроенный Максим Андреевич спросил своих заместителей:

— Что будем делать? Сидеть, ждать от сотрудника МУРа донесений? Считаю, надо действовать самим.

Рябов оживился:

— Как секретарь нашей партийной ячейки предлагаю провести завтра открытое партийное собрание…

— Верно, — одобрил Белоусов. — И пригласим Бугрова. Маловато у нас еще большевиков.

— Каждый третий.

— Лучше бы каждый второй. Да и кроме того… Увлеклись ловлей банды, людей загоняли, отдыха не знают. Что мы им дадим? По фунту баранок? Надо и на доброе слово не скупиться. Встречаться почаще следует, особенно большевикам.

В маленькой дежурной комнате, среди различных объявлений, появилось еще одно:

«Сегодня, в 6 часов вечера состоится открытое партийное собрание. Повестка: «Истребим к съезду Советов банду хищников».

В назначенный час в кабинет Белоусова сходились сотрудники: большевики и беспартийные. Несли стулья, скамейки. Просторная комната заполнялась людьми в свитерах, военных френчах, пиджаках, гимнастерках, кожаных тужурках.

— Максим Андреевич, погляди на своих орлов, — с удовлетворением сказал Бугров, — бодры, подтянуты, словно не они неделями сидят в засадах, рискуют жизнью, получают ранения, а то и гибнут. Ребята что надо, прямо-таки морская братва.

— Народ боевой, — подтвердил Рябов и добавил по-деловому:

— Форму бы им одинаковую.

— Верно, — одобрил Бугров. — Блюститель порядка издалека должен быть виден. Подыщите на складах у торгашей сукно. Только, конечно, не цвета старых полицейских мундиров. Пошьем костюмы. Скупиться не станем на стоящее дело…

— Пора начинать. Открывайте партийное собрание, Семен Гаврилович, — попросил Белоусов.

Рябов постучал карандашом о графин с водой, и зал стал затихать.

— Товарищи, из сорока большевиков — присутствующих двадцать два. Шестнадцать человек на постах, двое в госпитале. Какие предложения?

Первым выступал Белоусов. Он волновался, но говорил четко, энергично, в нескольких словах охарактеризовав оперативную обстановку. Больше напирал на недостатки работы.

Комиссары трех участков, на которые разделен город, проделали большую работу, но не справляются с учетом поступающих от населения заявлений. Не используется в должной мере инструкция несения службы. Милиционеры то стреляют без надобности, то забывают в нужных случаях применить оружие. Сотрудник милиции Фомкин за самоуправство отдан под суд. По-прежнему продолжаются грабежи, убийства, кражи из продовольственных лавок. Безоружные сторожа ничего не могут поделать с бандитами. Необходим бдительный надзор за всеми продовольственными пунктами, лавками и складами. Сторожей следует вооружить…

Молодые милиционеры слушали внимательно и после выступления Белоусова стали вносить предложения. О борьбе со спекуляцией. О пресечении попыток владельцев магазинов взвинтить цены.

Острый, интересующий всех вопрос, поставил молоденький милиционер Хандорин.

— Меня интересует, — сказал он, по-взрослому сдвинув брови, — вот мы здесь сидим, а друг друга не знаем. Вчера на банду я с Баранцевым ходил, и пока не узнал, каких он кровей, своего же напарника опасался. Мы друг друга в лицо знаем, а вот подноготная каждого от нас скрыта.

Его поддержали:

— Хандорин дело говорит. Пусть начальник доложит, откуда зачислены люди. У кого какое происхождение и все такое. Пусть товарищи не обижаются. Проверить всех нас надо доподлинно и придирчиво.

Поднялся Белоусов:

— Не зря, считаю, интересуетесь. Людям властью доверено оружие, важные государственные и служебные секреты. Что у нас за кадры? Скажу: из рабочих сорок семь сотрудников, остальные из крестьян. Фронтовиков пятьдесят шесть человек. Буржуев нет. Каждого вновь принимаемого стараемся тщательно проверять и без соответствующих характеристик и рекомендаций в штат не зачислять.

Комиссар почувствовал, что вопрос задан неспроста: до милиционеров дошли сведения о бывшем царском офицере Дьяконове. Он ждал, что следующий вопрос последует непосредственно о нем. Но все молчали. Слово взял Бугров. Расстегнув видавший виды матросский бушлат, он нетерпеливо взмахнул тяжелой рукой, попросил полной тишины.

— Кратко расскажу о положении в стране. Оно катастрофическое. Одно за другим мы получаем горестные известия. — Секретарь губкома осмотрел исхудалые, напряженные лица работников милиции.

Вошел дежурный с запиской для Белоусова. Бугров повторил:

— Катастрофическое! Создались заторы на железной дороге. Заводы и фабрики замерли без сырья. Здесь говорили о спекуляции. Спекулянт, торгаш, мешочник — враг нового строя. Владимир Ильич Ленин сказал, что с этой сволочью надо расправляться так, чтобы на все годы запомнили. Задачи милиции вместе с только-только созданными органами ВЧК решительно и беспощадно пресечь антигосударственную деятельность всех и всяческих врагов Советской власти. Вы, наверное, знаете, как сейчас обижаются верующие на большевиков? То, что они бьют лбы перед иконами — их беда, а не вина, но сейчас они лишены возможности посещать церкви — и виноватой выходит Советская власть. Потворствуем, вроде бы, мы бандитам. Чем опровергнуть такое обвинение? Ни один налетчик на месте не задержан. Банда Бьяковского безнаказанно лютует. Камеры тюрьмы заполнены, но там за преступления против церкви никто не сидит. Товарищ Белоусов, я не ошибаюсь?

— Нет, напротив, вот только что дежурный доложил о новом бесчинстве. Убит священник Троицкой церкви на Семинарской улице. Похищены иконы в серебряных ризах, два золотых ковша, лампады, тарелки, престольный крест. Словом, унесли все подчистую.

— Ну вот! Того гляди бандиты в комиссариат рабоче-крестьянской милиции залезут. Оружие надежно храните?

— Надежно, но уже были случаи нападения и на управления, — ответил Рябов.

— Нет, товарищи, никто не хочет обвинять вас в нерадении или трусости, — сказал Бугров. — Мы верим вам. Но давайте обсудит по-деловому, что нам мешает лучше работать. Чем нужно помочь милиции?

Говорили о многом — о снабжении боеприпасами и о расстановке постов, о связях с ВЧК и о правилах поведения милиционеров на посту. Кто-то сказал: «Нам вот некогда за хлебом в очередях стоять, а есть-то надо».

Бугров поднял ладони и его могучая, обтянутая тельняшкой грудь напряглась:

— Вы думаете, губком партии не заботится о вас, первых защитниках революционного правопорядка? Но сейчас мы слишком бедны. Однако уже принято решение, и вы будете по списку получать на участках продукты. Норма пока не бог весть что: фунт сахара и килограмм баранок на неделю. К новому году дадим понемножку пшена…

10. Герман Карлович Беккер входит в роль

Сдав необходимые документы, Тихон весь день не покидал гостиницу, бродил по коридору, надеясь наткнуться на Кривоносова. Обедал в буфете на первом этаже, подстригался в парикмахерской, общался с лукавой, повеселевшей горничной Лизой. Она заменила в графине воду, отутюжила костюм, затопила печь для подогрева воздуха в ванной.

— Я вам и свечки заменю, — нежным голоском ворковала девушка, — свежие газеты принесу. А еще чего бы вы желали?

— Ничего, Лиза, зовите меня Герман Карлович. Давно в горничных?

— Почитай, уж год. Уж если что не так делаю, скажите! — ясное, милое личико горничной выражало искреннюю заботу.

— Я вами доволен, Лиза.

— Вы чудной, Герман Карлович. У нас заезжие все больше пристают, руками куда не след лезут, непристойное нашептывают да чертыхаются. А вы такой спокойный, добрый.

Она застенчиво улыбнулась.

Тихон улыбнулся в ответ и коснулся губами чистого лба девушки. Лизу растрогала невинная ласка нового постояльца, она тут же помчалась к своей подруге Шурочке Лаптевой:

— Вот это человек! Одет с иголочки. Бородка — загляденье. Обходительный. Господи, бывают же красавцы! Побегу, полотенце ему сменю. Еще взгляну, душу отведу. Через каждое наше слово по-иностранному лопочет.

— Никак влюбилась, Лизка? — удивилась опытная в таких делах подруга. — Да он же теперь тебя голыми руками сцапает. Как удав кролика.

— Его самого-то хоть в куклы заставляй играть. Скромный.

— Поглядеть бы. Неужто лучше моего Рудольфа Поруки, что в десятом номере?

— Куда твоему косолапому. Мой высокий, ровненький, как юнкер, даже еще лучше.

— Посмотреть бы, — мечтательно протянула Шурочка.

— Увидишь. Успеешь. Он от нас в Австрию, сказывал, уезжает. Ждет заграничного паспорта. Родители за кордоном, а он в университете доучивался.

— Это же надо, все разузнала…

И в то же время в канцелярии гостиницы о новом постояльце вели речь управляющая — худосочная, пучеглазая старуха Соболева и дородная распорядительница Гоголева. Они ругали швейцара Степана за то, что тот суется с разговорами о милиции к приезжим.

— Может, он этой милиции боится пуще медведя в лесу, а у нас и без того половина номеров пустует.

— Не трещите, сороки, — зло огрызнулся усатый швейцар. — Ждите, бабы, и до вас милиция доберется. Посадят в казенный дом. И меня заодно. — Степан приложил палец к виску. — Шурупить надо. Потому и прощупывал залетного. Много их ноне оттедова, от новой власти, проверяют нас тайно… Энтот-то, что в десятом номере, на втором этаже, Рудольф Порука, никакой не торгаш, а сам черт не ведает кто. Назвался Порукой. Мы ему верим. А дружки мне толковали: агент он из губмилиции.

Женщины, казалось, были потрясены:

— А ходит, носом водит, что тебе гусь, не замутит воды… — всплеснула пухлыми руками Гоголева.

— Вот и приглядитесь к новому. За атаманом, хлопцы сказывали, дюже охоча нонче милиция! Так-то!

— Рудольф Порука этот вторую ночь где-то пропадает, — шепотом сообщила золотозубая Соболева.

— В деревню Березово увезли его наши хлопцы, уговорили, мол, вожака там увидишь. Глядишь, и придушат чекиста, — Степан протер мутные глаза и скрутил цигарку…

— Ох, Степан, — с тревогой покачала головой управляющая, — втянул ты нас в пакостное дело. Арестуют… ни за понюх табаку.

Степан, не отвечая, выпустил струйку дыма.

— Окаянный ты, из-за тебя теперь ночью не засну. Выгода от твоих награбленных тряпок копеечная! — продолжала управляющая. Она подошла к выключателю и щелкнула им. — Обещали сегодня запустить электростанцию. Все керосином пропахло.

— Тихо, бабы! — насторожился швейцар.

По лестнице спускался Тихон. Швейцар подобострастно согнулся перед новым постояльцем.

— На прогулку изволите? Это-с самое разлюбезное занятие для молодых людей.

— А что, милейший, ресторан далеко?

— Как же-с, совсем рядом, вход за углом. Заведеньице купца Слезкина. Приятного-с аппетита.

Тихон небрежно сунул швейцару рублевку. Тот подобострастно засуетился:

— Мерси. Премного-с благодарен.

— Цену себе знает, — причмокнула Соболева.

— Важная птица, — вторила ей Гоголева.

Степан посмотрел вслед Столицыну и неопределенно хмыкнул.

На площади перед рестораном собралась толпа. Тихон подошел ближе и увидел: люди окружили двух купцов в дорогих шубах. Один из них, постарше, объяснял:

— По городу распространяются слухи, что будто мы завезли в магазины большие запасы муки. И якобы, мы обратились к властям с просьбой расширить свободную торговлю хлебом. Это ложь. Поверьте нам: разгружали в склады алебастр, а не муку. Нет у нас хлеба.

— Паника, господа хорошие, уж не извольте сомневаться, — добавил купец. — Муки кот наплакал.

Стоявший рядом с дорогими шубами милиционер с красной повязкой на рукаве тужурки обратился к народу:

— Вам все понятно, товарищи, об этой муке? Со своей стороны могу сообщить: комиссариат продовольствия делает все, чтобы не было полной голодухи. На днях завезут нужное количество продуктов. Просили так вам передать. А сейчас расходитесь безо всякого шума.

Ощущение голода Тихон помнил с самого детства. Были дни, когда мать делила между детьми краюху чернушки, намазанную тонким слоем смальца. Но в общем-то Тихону повезло. Его, восьмилетнего, мать отдала в Москву, к зажиточной и образованной родственнице, та определила Тихона в гимназию, а затем и в университет, где он первым шел по всем дисциплинам. Но тетка умерла — и кончить университет не удалось, пришлось вернуться в подмосковный городок.

Столицын стряхнул у порога ресторана снег с туфель и уверенным шагом направился по узорчатому половику к гардеробной.

Старичок-гардеробщик, принимая пальто, посмотрел на Тихона явно недоброжелательно.

Столицын подумал: «наш» и остался доволен произведенным впечатлением. Даже старичок-гардеробщик, повидавший на своем посту немало состоятельных людей, принял его, Тихона, за одного из них!

Причесывая волосы перед зеркалом, Тихон поглядывал на объявление:

«Зимний городской театръ. Дирекция Е. Ф. Боур. Сегодня и до конца декабря «Набатъ», пьеса въ 5 действиях».

По другую сторону зеркала бросался в глаза еще один анонс:

«Художественный кинематографъ», Никитская площадь д. Благовещенского. Телефон 315. Сегодня съ участием Коралины и Полонского «Смерчь любовный». Драма в 4 частях. «Паташон противъ Шерлока Холмса». Комическая».

Раздвинув тяжелый бордовый занавес, Столицын вошел в пустеющий зал. Перед ним тотчас вырос официант и выжидающе склонил старательно прилизанную голову.

— Прошу удобный столик, — буркнул Тихон. — У меня ждать нет времени.

— Отдельный номер? — понимающе улыбнулся официант. — Прошу пройти за мной…

— Нет, нет. Здесь. — Тихон обвел взглядом большой зал с колоннами: уютно, чисто.

— Пожалуйста, вот у окна, — официант отодвинул стул, махнул над столом салфеткой.

Тихон взял в руки меню, но официант опять склонился к нему и тихо произнес:

— Есть лепешки с творогом, кофе. Из мясного — холодец. Что будете заказывать?

— Откуда же, любезный, запах мяса? — недовольно приподнял брови Тихон.

— Конина, старье, не угрызете. Уже давно не было баранины или свинины. Поджарить?

— Несите все съедобное, я голоден. Но не конину, — Тихон брезгливо сморщился.

Столицыну показалось, что в зале он не произвел должного впечатления. К нему не бросились. Официант, устраивая его, хотя и был вышколенно вежлив, но без того подобострастного угодничества, с которым лакеи обычно принимают богатых гостей. Внезапно Тихон показался сам себе жалким в чужом наряде.

— Побыстрее, милейший, — сердито сказал он. — У меня нет охоты ждать!

Это подействовало:

— Один момент, — официант побежал на кухню.

А Тихон уже мысленно ругал себя и за неуверенность, и за невесть откуда взявшееся ощущение одиночества и тоски. Похоже, на миг сдали нервы. Он вновь подумал о Кривоносове. В течение дня Николай должен был ему встретиться в гостинице. Однако этого не случилось. Может быть, его вообще здесь нет? Тогда — где он и что с ним?

За спиной послышалось шуршание шелка и мягкий женский голос. Столицын обернулся, по залу шла девушка, которую он видел на улице утром. Встретившись взглядом с Тихоном, она вдруг почему-то поздоровалась.

Официант с усиками сказал девушке:

— Зосенька, проходите в номер.

— Буду ужинать здесь, — капризно повела она плечами. — Вкусненькое только несите.

Большие глаза еще раз на мгновение остановились на Тихоне и скользнули в сторону.

— Вы сегодня будете петь? — поинтересовался второй пожилой официант, подойдя к девушке. — А то музыканты… запаздывают.

— Дайте отдохнуть, оркестр у подруги на свадьбе.

— Почему же вы, Зосенька, не у подруги?

— Представьте, есть причины. Но я здесь и не изводите меня расспросами!

За окном темнел вечер. Официанты начали готовить керосиновые лампы, но тут, к общему ликованию, в хрустальных люстрах вспыхнул электрический свет.

Девушка села так, что Тихон то и дело встречался с ней взглядами. Настроение у него поднималось: она явно была здесь завсегдатаем. Официанты ублажали ее. Загадочно улыбаясь, девушка поправляла голубую, стягивающую золотистые волосы ленту, кокетливо стряхивала с колен салфеткой крошки, давая понять, что ощущает устремленные на нее любопытствующие взгляды. «Изящна, грациозна, — перечислял про себя Тихон. И сделал вывод: «Красавица». И Зося размышляла на свой лад: «Откуда взялся этот глазастый Дон Жуан? Что за кудри, бородка! Совершенно неожиданная личность в нашем городе».

Три дня подряд Тихон обедал и ужинал в ресторане, умышленно не связывая себя никакими знакомствами. Успел послушать концерт Зоси. Продолжал обмениваться с ней многозначительными взглядами. Анализируя ее положение в здешнем кругу, ее знакомства, он понял, что с ней стоит завести дружбу, она, возможно, располагает нужными сведениями.

11. Первый приемный день

Проводив очередной отряд большевиков на фронт, Максим Андреевич возвратился в управление. У него снова разболелась нога да так, что он едва не стонал. Вспомнились слова жены: «Тому, кто работает по двенадцать часов в сутки, здоровья не сберечь. Непременно позвоню в губком, чтобы обратили на тебя внимание. Калекой можешь стать».

Скорее всего, Аня права. Слечь, действительно, можно в одночасье. Он, хмурый, вошел к себе в часть. Дежурный принял стойку «смирно».

— Что нового? — устало спросил Белоусов.

— Зарегистрированы четыре грабежа и поступило заявление об утрате документов. Товарищ Дьяконов написал докладную записку по всем происшествиям и прилег отдохнуть у себя в кабинете.

— Разбудите его и пригласите ко мне.

Снять напряжение оперативной обстановки никак не удавалось. Чувства тревоги, вины, неудовлетворенности мешали думать и спокойно работать.

— Сегодня у вас, Максим Андреевич, приемный день, — напомнил дежурный. — Сами установили, в газете оповестили. Две гражданочки еще спозаранку приходили. Говорят, читали в «Голосе народа». Вот, мол, и пришли по делу.

Белоусов вздохнул, как бы раскаиваясь в своей преждевременной затее, однако твердо ответил:

— Помню. Непременно буду принимать. Только предварительно спрашивайте, кто по какому вопросу. По срочному — пропускайте без очереди. Особенно, если кто с заявлениями о тяжких преступлениях.

В это время в дежурную комнату вошел мрачный Рябов. Он ввел в комнату пьяного, прилично одетого парня.

— Мастер железнодорожных мастерских, — с возмущением говорил Семен Гаврилович. — Пьянствует. Спекулирует спичками. Что будем с ним делать, товарищ начальник?

Молодой человек, шатаясь, начал спорить:

— Нет, я не пью. Спокойно от-от-дыхаю. Потому как — свобода. Рево-люция. Имею право.

Белоусов ввел его к себе в кабинет. Вошел следом и Рябов, плотно закрыв дверь.

Притворившись пьяным, связной телеграфист Федя Савков сразу отрезвел и стал сообщать новости:

— Кривоносов вернулся из-за города. Лично с ним все благополучно. Жив. Вот его донесение.

Белоусов развернул записку:

«Три дня я плутал по лесу около села Березово. Был и в самом логове. Чудом сбежал из пекла. Теперь точно знаю: официант Леонид сообщник банды. Он заманил меня в ловушку. Вся ложная информация, что ранее шла к вам, исходила от него. Банда имеет связь с милицией. Мне сказали: «Ты агент из Москвы. Приехал помогать местному угрозыску». И все же не торопитесь меня отзывать. Завтра новогодний бал-маскарад. Приду в маске. Тихону будет очень нужна моя помощь».

— Боюсь за Николая, — Максим Андреевич выпил воды. — Он может расшифровать напарника. И для него самого риск большой.

— Надо думать, они знают свое дело и все предусмотрят, — ответил Рябов, когда связной с поручением для Николая и Тихона ушел через запасную дверь.

— Ладно… Поживем — увидим. Кто же предатель среди сотрудников, где искать врага в комиссариате? — спросил Белоусов. — Кроме нас, знал о Кривоносове Дьяконов, — начальник управления многозначительно посмотрел на заместителя и плотно сжал губы.

— Последние дни он какой-то неуравновешенный, непохожий на себя. То молчит, то говорлив без меры… Нервничает, срывается в разговоре с милиционерами.

— Ну, вот тебе и задание: посерьезней присмотрись к Дьяконову. Понаблюдай за каждым его шагом. Он всегда вызывал во мне двойственные чувства. Я никогда не понимал его до конца.

Едва Рябов вышел, как в кабинет к начальнику зашел Дьяконов, легкий, как говорят, на помине. Щелкнул каблуками сапог и стал докладывать оперативную сводку. Белоусов как-то рассеянно слушал его. Мысли были заняты другим. Максим Андреевич смотрел на длинные, холеные пальцы своего помощника, листавшие бумаги, и вспоминал операции по захвату бандитов в продовольственных магазинах, у церкви. Там впереди всегда был начальник оперативной части. И опять сомнение охватило Белоусова: «Может ли такой быть предателем? А что? Вполне. Он просто завоевывал доверие, притупляя нашу бдительность».

Подошли часы приема граждан, и Белоусов, как только ушел Дьяконов, направился к двери, через которую слышалась перебранка нетерпеливых посетителей — каждый из них доказывал свое право идти на прием первым.

Начальник управления распахнул дверь.

— Входите! Не спорьте, всех приму.

Дежурный кивнул сгорбленному старику:

— Идите, вы просились первым.

— Да, да, иду. Разрешите на аудиенцию? — галантно поклонился тот и высморкался в огромный платок.

— Прошу, — войдя за посетителем в кабинет, Белоусов указал на стул. — Присаживайтесь. Слушаю вас.

Старичок причмокнул влажными губами.

— Пальтишко из драпа, представьте, похитили. Нельзя ли, господин начальник найти? Стоит не меньше пятисот.

— Будем искать. Где ваше письменное заявление?

Маленькое, сморщенное, как печеное яблоко, лицо старика напряглось.

— Обязательно напишу-с… Еще два костюмчика похитили, пару сапог. Полушубок. Соседи подсказали: двое выходили из квартиры в мое отсутствие.

Белоусов, уточнив еще несколько деталей, адрес заявителя, все аккуратно записал и заверил посетителя:

— Придет к вам сотрудник.

— Если какие сведения желаете, — вкрадчиво предложил посетитель, — соседи засвидетельствуют.

— Сами кто будете? — Белоусов макнул перо в чернила.

— Я-то? Пенсионер. Работал в канцелярии присутственных мест. Пользовался доверием. Напрасно не стал бы вас беспокоить. Вещичек-то ой как прискорбно жаль.

— Будем искать. Примем меры, — уверил его Белоусов.

Провожая взглядом уходящего посетителя, начальник губмилиции подумал: а тем ли он занимается? Может, такие мелочи лучше передать кому-либо из подчиненных? Но мелочи ли это для посетителя? И не из таких ли мелочей складывается у людей оценка новой власти — насколько она, эта власть, в силах охранить своих граждан от всяческих бед и напастей?

Через минуту в кабинете Белоусова кричала растрепанная, взволнованная женщина:

— Ротонда на лисьем меху! Бархатная! За тысячу не купишь. Сняли ночью с дочери. По голове ее били. Стучит в дверь. Выхожу: батюшки, девочка вся в крови. Слушайте, найдите разбойников!

— Вызовем вашу дочь, выясним обстоятельства нападения. Успокойтесь, сделаем все, что в наших силах. Нужно составить протокол…

— Не о протоколах речь! — горячилась женщина. — Взялись — защищайте. Я, знаете, самому главному напишу, если что. Ночь не спала. Такое безобразие. Вы гарантируете, что разыщите и в дальнейшем обеспечите безопасность нашей жизни?

Белоусов ответил утвердительно. Пообещал, что сотрудники немедленно приступят к розыску грабителей.

— Спасибо, — женщина пригладила меховой воротник пальто. — Ухожу. Вот еще что. — Она перешла на доверительный шепот. — Мужчина сейчас войдет, будет на меня жаловаться. Хотел раньше прорваться. Не терплю таких нахалов. Позже меня пришел, а лезет. В общем, вам абсолютно верю.

Посетители шли до обеда. Последним не вошел, а вкатился круглый, как колобок, мужчина, сел на предложенный стул, стал мять в руках шапку. И никак не мог отдышаться. Часто моргал, лицо выражало испуг и растерянность.

Он хотел что-то сказать, но только всхлипывал. Наконец посетитель дрожащим голосом вымолвил:

— Сугубо лично. Я никуда не пойду и нигде этого больше говорить не буду. — Он приложил к лицу платок, утирая нос, лоб.

— Что случилось? В чем дело?

— О, как бандиты мстят! Меня предупредили. Нож в спину! — встревоженный мужчина заговорил еще тише: — Ужас. Среди бела дня ворвались четверо в квартиру. Издевались над женой. Связали меня. Все в шинелях. С погонами. Убили мою мать — она ударила бандита по лицу. Они ее стали душить, а когда бедняжка упала, стихла, ей все равно стискивали горло. Ах, мерзавцы! Убивают людей без жалости! У нас семья — шесть человек, гости сидели. И тут… Особенно один, в форме прапорщика, с георгиевским крестом на шинели. Мне показалось, я его узнал. По голосу. Он изменил внешний вид. Взяли десятка два золотых вещей: кольца, серьги, браслеты, цепочки, портмоне, часы. Столовое серебро.

— Вы их опознаете? Раньше встречались?

— Один был учеником гимназии, по голосу узнал. Я учитель. Его исключили. Осоков Леонид. Он работает официантом в ресторане Слезкина. Пытается ухаживать за моей племянницей, горничной в гостинице, Лизой. Она нам все рассказывает. А мы против этого анархиста. Он знает и нас ненавидит.

— Идите домой. Считайте, я принял ваше заявление, — сказал Белоусов. — Про Осокова пока никому ни слова. Это особое дело! Мы им займемся.

— Ну-ну, — тряхнул головой все еще скованный страхом посетитель. — Фамилия моя Барыбин Василий Константинович. Улица Садовая. У железной дороги третий дом.

Он поднялся со стула, придерживаясь дрожащими руками за стену и неуверенно вышел. Белоусов пригласил Рябова.

— Снова выходим на Леонида, официанта. Убийца и грабитель.

— Арестуем немедля? — спросил Рябов.

Максим Андреевич пожал плечами:

— Сейчас не время. Сделаем чуть позже. А пока установим за ним наблюдение. В общем, так. В новогоднюю ночь ты оцепишь ресторан. Возьмешь с собой человек сорок. С другим отрядом войду я… внутрь.

Уходя, Белоусов подумал:

«Что же, пожалуй, оформление заявлений о всяких грабежах и правда можно поручить кому-либо из подчиненных, а самому начальнику осуществлять, так сказать, общее руководство. Но, с другой стороны, разве сегодняшний прием не дал мне более точное представление о положении дел в городе?..»

12. Встреча друзей

Связной предупредил Николая Кривоносова, что Столицын вернулся с прогулки и вошел к себе в номер. Большие настенные часы показывали около шести вечера. Гостиница в этот час пустовала, к тому же больше половины комнат не были заняты. Нельзя сказать, чтобы Николай не чувствовал опасности. Он был осторожен. В то же время знал: сейчас обстановка сложилась благоприятно. Если бы за ним следили, он бы это понял. По его просьбе горничная Шура пригласила подругу Лизу к себе в хозяйственное помещение. И Николай беспрепятственно пройдя по длинному коридору, вошел в номер к Тихону. Они обнялись. И хотя времени было немного, молодые люди с минуту, молча, улыбаясь, разглядывали друг друга.

Наконец Николай начал:

— Приказано передать тебе все, что я собрал за девять дней. Я расшифрован. Это без сомнения. Если тебя увидят со мной, считай — и у тебя все пропало. Садись и слушай. Пока от тебя требуется только это. Мог бы не встречаться с тобой в гостинице, да не терпелось своего увидеть.

Тихон неодобрительно покрутил головой и попытался предостеречь друга:

— Тебе сейчас же следует вернуться в номер, а затем вовсе покинуть гостиницу. Так передал Белоусов.

Минуту помолчав, Николай горячо начал:

— Приказ изменен, дружище. Не хочу быть в стороне. Тем более сейчас. Бандиты вряд ли подозревают, что я в городе. Считают меня на том свете. Затянули в ловушку и на радостях перепились. В хате возник пожар. У меня на глазах многие сгорели. Если кто жив, наверняка считают, что я сгорел. Спасло чудо. Пожар-то сделал я! Ногой ведро с керосином опрокинул, а на полу пьяный цигарку смолил, ну и вспыхнуло.

— Зачем тебя туда понесло? — не сдержался Тихон.

Николай огрызнулся:

— Поживешь — узнаешь. Рад был любой информации. На мели сидел. Хорошо, что ты приехал. Вдвоем легче работать.

— Ближе к делу, — торопил Столицын.

Но Кривоносов не слушал его:

— Хорошо, что именно ты. Как там наши ребята? Настюша, Витька, Юрка Круглов, Маша? Одичал я. В поисках друзей встретил горничную. Конечно, проверил ее. И сделал своей помощницей. Шура — золото. Не будь ее — с ума сойти можно. Она догадывается, что я не Порука. Я чуток приоткрылся. У меня не было другого выхода. Доверился ей. Она сказала, что подслушала разговор швейцара про меня: «Он из Москвы приехал, Советам и комиссарам помогать. К нам приставлен. Розыск атамана ведет».

— Это все твоя неосторожность, мог бы и не спешить с этой Шурой, — укоризненно буркнул Тихон, потом согласился, — хотя, конечно, без связей мы нули.

— Вот именно, — подтвердил Кривоносов и продолжал свой рассказ: — Поздно узнал о Леониде. Вот с этим, действительно, проморгал. Обрадовался, что своего человека в ресторане нашел. Клюнул на его крестьянское происхождение. «Десять детей у матери. Отец за революцию погиб». И так искренне, правдоподобно у него получалось, что я уши развесил.

— А между тем, он — опаснейший бандит, — подтвердил Тихон. — А ты к нему в объятия.

— Подожди критиковать. Покрутишься здесь сам, увидишь кузькину мать. Я подольше тебя в угрозыске. Попробуй с ходу пойми: кто здесь свой, а кто чужой. На лбу не написано. Швейцар — каналья. Его остерегайся.

— Это я понял. Продолжай, что еще выяснил?

Кривоносов нахмурился:

— Мне кажется, половина в сгоревшем притоне — заблудившиеся пацаны. Их удалось Бьяковскому околпачить. Вот они ему и служат.

— Это все ясно. Когда банду выловим — разберемся, кто в чем виноват. Говори о деле.

— Многие увлеклись романтикой ночных приключений, — упорно продолжал Николай и застонал. Уперся рукой в бок. — Кожа до мяса содрана, надо сменить повязку, — пояснил он.

— Горемыка!.. Ты знаешь о нападении на родственников Лизы?

— Слышал. Опять, говорят, Ленька Осоков.

— Да. А ты ему доверился!

Николай положил себе на колени мускулистые руки:

— Согласен. Поторопился я с ним. Но подойдем к главному. В оркестре восемь мужчин. Двоих я видел в лесу. Если не сгорели, в новогоднюю ночь придут. Один из них конферансье. Приметы — экзема на лице. Бандит отъявленный. Официантов вообще всех подчистую надо брать.

— Есть такая Зося, певица, что о ней знаешь? — заинтересованно спросил Столицын.

Николай оживился:

— Певичка эта очень заносчивая. Неразлучна с ароматом французских духов. Слезкин сватал за нее племяша. Не согласилась. Никогда никому не разрешает себя провожать. Живет на отшибе, в одиночестве. Путь к ней заказан. Ломаю голову, почему? К Бьяковскому отношения, наверное, не имеет. Но многое знает. Ею тебе с руки заняться.

— Почему?

— Начни с нее, добьешься многого. Солидные сведения имеет. С этого угла и мне надо было плясать, но поздно сообразил. Есть еще один нужный нам человек. Помощница Леонида Настя. Бандит пристает к ней. Сам видел. Она отбивается, но заступиться за нее некому. Кое-что и она может тебе рассказать. Недовольна Слезкиным.

— Так, а что за публика в гостинице?

— У меня швейцар, как я уже сказал, вызывает подозрение. По-моему, он из банды. Распорядительница и управляющая — скупщицы краденого. О них я уже дал информацию Белоусову. Со швейцаром у дамочек общие дела.

— Однако ты проделал большую работу.

— Ха! А со слов Белоусова — неудачник. Ему подай адреса всех бандитов. Один адрес на свой страх и риск узнал, эту самую лесную берлогу, да и ту по ветру пеплом развеял. Ты думаешь, мол, из мальчишества Николай, очертя голову, принял предложение пройтись в лес? Плохо меня знаешь. Не мог больше ждать. Мне тоже сроки давались. Хлеб зря есть не желаю. Нам не с руки здесь засиживаться. Надеюсь, понимаешь.

— Разумеется… Ты очень многое сделал, — повторил Тихон, — а то, что в губмилиции предатель, мы не виноваты. Если Белоусов хочет иметь результаты, пусть поработает со своими кадрами.

— Точно. Итак, до завтра, — Николай встал.

Пробраться тайком в свой номер ему, однако, не удалось. У самой двери номера господина Беккера его остановила Лиза. В руке у нее был утюг. Лицо вытянулось от удивления:

— Вы зачем сюда заходили? — ей показалось, что жилец чужого номера пробрался в комнату Германа Карловича со злым умыслом, и она чуть не закричала.

Но Тихон успел распахнуть дверь и втащил девушку к себе. Это еще больше удивило Лизу.

— Тише, никому ни слова! Так надо, — приложил палец к губам Столицын. — Со временем все поймешь.

Это было так неожиданно, что Лиза растерялась. Ошеломленная, она вырвалась из рук постояльца и опрометью бросилась к Шурочке:

— Знаешь, у твоего Порука какие-то дела с моим Германом! Боюсь, они оба не те, за кого себя выдают. О, господи, еще новость! Я так расстроена. Может, сказать управляющей?

— Ты с ума сошла! Эти люди для нас с тобой стараются. Ищут преступников, в том числе и тех, что твою бабку задушили. Они честные, наши, красные. Держи язык за зубами! Мой тебе совет!

Лиза уважала, любила Шуру, поэтому сразу поверила ей. Лишь еще долго качала головой. Наконец, решилась:

— Пойду, извинюсь перед Германом Карловичем.

— Правильно, иди, волнуется, небось, боится, не к управляющей ли ты помчалась.

Лиза постучала в дверь к Тихону:

— Извините меня… — девушка покраснела, вытерла платком глаза. — Не думайте обо мне плохо. Я кое-что сообразила, хоть и поздно. Да и подруга подсказала. Ваша власть… большевистская. Верно ведь?.. Это же тоже и наша власть! Я понимаю, простите…

— Я был уверен в том, что ты умница! А если дам маленькое задание, выполнишь?

— Конечно! Не сомневайтесь. Будет шито-крыто. Никто ничего не узнает…

— Присмотритесь к швейцару.

— Дяде Степе?

— К нему. Понаблюдай, с кем встречается. Куда и когда уходит. И мне скажи.

— Сегодня к нему приходил официант Ленька. Спрашивал, приехал ли вот этот молодой человек, что к вам заходил. Порука его фамилия.

— А швейцар что?

— Сказал, что не видел. Еще ко мне опять Осоков приставал. Сватался. Да я его видеть не могу.

— Будь с ним осторожна. Избегай его — это подлец.

— Я так и делаю. Я вам буду рада помочь.

— Запомни, чтобы до конца победила народная власть, все простые и честные люди должны подняться против врагов революции. А бандиты — враги. Еще какие! Сама видишь, сколько от них горя.

13. Зося

Ужинать Столицын пришел поздно. В холле ресторана Зося беседовала с краснолицым молодым здоровяком. Мужчина был одет в форменную тужурку с блестящими пуговицами. Певица стояла в расстегнутом светло-сером пальто и ее золотистые волосы, обычно стянутые лентой, на этот раз свободно падали на плечи. Мужчина преподнес ей коробку монпансье. Девушка открыла крышку и взяла конфету.

— Вы, Илья, волшебник. Какой аромат! На бал-маскарад придете?

— И да, и нет, — мужчина явно кокетничал.

Тихон прикинул: не этот ли хлыщ — племянник хозяина ресторана? Заметил, что Зося взглянула на него с прежним интересом. Ее взгляд словно говорил: «Пора найти повод познакомиться». Вот она наигранно любезно распрощалась со своим собеседником и вошла в зал вслед за Столицыным.

Тихон сел за свой обычный столик у окна. Свет в зале горел вполнакала. Официанты опустили шторы. В зал ввалилась шумная компания. Пьяный офицер обнимал сразу двух барышень, целовал их по очереди и искал место, куда бы их усадить.

На подмостках рассаживались семь музыкантов, среди них — две девушки. Восьмого, как отметил про себя Столицын, не было.

Вскоре на эстраду вышла Зося в вечернем темном бархатном платье. Конферансье объявил романс «Безумно вас люблю».

Началось представление. Зося пела удивительно. Тихон с удовольствием слушал ее, в то же время думал, кого же из пятерых мужчин-оркестрантов Николай видел в лесу? Вертлявого барабанщика, одетого в широченные синие брюки, потоптанные ботинки с черными гетрами? Он похож не на злодея, а на козла. Сходство увеличивала пепельная борода. Такой не пойдет на разбой. Он, видимо, отец большого семейства. Бьет себе в широкий, обтянутый кожей, цилиндр, зарабатывает на хлеб детишкам.

Барабанщик, словно почувствовал на себе чужой взгляд, сбился с такта, часто и дробно застучал, за что и получил толчок кларнетиста, развязного малого, лет двадцати, в кумачовой сатиновой рубахе, упитанного, с дерзким взглядом. Его свеженачищенные сапоги словно горели от блеска. Такой мог быть с бандитами, — решил Тихон. Ну, а второй — конферансье, о нем говорил Николай. После исполнения каждого номера он показывался из-за портьеры. Острые глаза ощупывали посетителей. Он занимал публику, между номерами, плоскими шутками. Этот крючконосый похож на разбойника. Николай про него говорил: «Он держит всю публику в поле зрения. Мог сгореть в лесу». Выходит, уцелел. Однако брови опалены, значит огонька и ему досталось.

Снова вышла Зося. Сегодня она пела с подъемом, да и выглядела обворожительно. Тихону она нравилась все больше и больше.

Народу набралось много: горожане пришли посмотреть наряженную елку, пообщаться со знакомыми, послушать певицу.

Вышел из кухни в зал старший официант Леонид Осоков, стал помогать другим. Выглядел он озабоченным, обремененным служебными делами человеком. Длинный черный фрак сидел на нем безукоризненно. Леонид взял у девочки-подростка Насти (о ней Тихону рассказывал Николай) медный поднос и передал на кухню. Цепким, пристальным взглядом несколько раз окинул зал. Через два столика от Тихона сидела сухощавая управляющая и пышущая полнотой распорядительница гостиницы. Леонид подошел к ним. Нагнувшись над столом, принял заказ и тут же вырос перед Столицыным с блокнотиком в руке и карандашиком на серебряной цепочке. Весь — внимание.

— Заказывать будете? — подчеркнуто бесстрастно и сухо спросил он.

— Холодец, картошка. Только получше поджарьте, и чай.

— Холодец, простите, не поджариваем…

— Вы, любезный, не в духе? — остро глянул на него Тихон.

Официант смутился, забормотал:

— Прошу покорнейше прощения… Картофель поджарим, не беспокойтесь. Сырым не подаем. Иначе бы нам давно дали отставку.

Официант поклонился. Тихон подумал: «Чем обусловлена такая, мягко говоря, развязность? Хам-то он, конечно, хам, да и подонок, но все же лакей, которому полагалось бы лебезить перед солидным клиентом, а не делать замечания…»

Слезкин-старший тяжело передвигался за буфетной стойкой. Молодые люди сидели на высоких скамеечках с круглыми сиденьями у самой стойки и пили из узких бокалов пиво.

Сойдя с эстрады, сели за столик и оркестранты — поужинать. Зося прошла к буфету. Что-то шепнула Слезкину, указывая глазами на Тихона. Хозяин тотчас приплелся к Тихону.

— Глубочайшее наше вам извинение. Просим в отдельный номер, — вполголоса, чрезвычайно любезно промолвил Слезкин, утирая платком лоб и слезящиеся глаза.

— У меня уже здесь взяли заказ.

Тихон соображал, почему вдруг такое почтение.

— Туда и принесут, — настаивал уважительно Слезкин-старший. «Зосина работа, — догадался Столицын. — Приглашением надо воспользоваться», — и последовал за хозяином.

Тот отогнул угол портьеры.

— Проходите, господин хороший. Не обижайте. Вам подадут сюда. Салатик из крабов найдем. О! А то — все в общем зале. Огорчаете! Всегда найдем вам получше место, закуску, — Слезкин удалился. Через несколько минут вернулся. Приложил руку к груди: — Просим прощения, но… наша прелестная Зося не стеснит вас? Не помешает?

— Очень рад, — Тихон встал навстречу вошедшей.

— Увы, другого места не нашлось, все занято… — объяснила свое вторжение Зося. — Не беспокойтесь, я выпью кофе и уйду.

— На ночь — кофе?

— Спать еще не скоро, — скороговоркой ответила Зося.

— Вы чудесно поете, — Тихон подвинул стул девушке.

— О, комплименты… Однако вот вам уже несут. Мне еще идти в полк к солдатам.

— В полк? — переспросил Тихон. — В армейский?

— Уж не знаю, в какой, но к красным. На Садовой улице их клуб. Волнуюсь. Вы же знаете, что в городе победили большевики. Уже был парад революционных отрядов.

— И слышал, и видел, как же… А что, пешком пойдете в казармы?

— Желаете проводить? — Зося засмеялась, показывая ровные белые зубы.

Тихон выразил полную и совершенную готовность быть провожатым такой обворожительной девушки.

— Спасибо, спасибо, но не обременяйте себя. За мной приедут, — Зося глотнула кофе, откусила кусочек пирога.

Тихон вдруг вспомнил:

— Какие-то сани давно стоят у подъезда. Красивые серые кони. Не за вами ли?

— Тогда тороплюсь. Конечно, за мной. Поговорим как-нибудь в другой раз. Надолго к нам?

— Не очень, — уклончиво ответил Тихон.

— Не попадитесь нашим красавицам в сети. Прекрасных дам у нас много. Женаты?

— Холост, — Тихон встал, представляясь Зосе:

— Герман. Беккер. По отчеству Карлович. Здесь меня некому рекомендовать, так что приходится самому…

— Как это ни странно, но я о вас уже слышала. — Певица вскинула тонкие брови. — А меня зовут Зосей. Этими сведениями вы, надеюсь, тоже располагаете. Приходите завтра на бал. Как летит время! Уже тысяча девятьсот восемнадцатый. Ну, побежала.

— Мне будет скучно без вас, — вздохнул Беккер.

— Скучайте, на здоровье, — лукаво улыбнулась Зося и исчезла. Остался лишь тонкий запах ее духов.

Тихон думал: «Интересно, имеет ли она какое-то отношение к Бьяковскому?» Нельзя было и в мыслях связать изящную, милую Зосю с грабежами, убийствами.

В номер зашел старший официант. Леонид сменил тон:

— Прекрасная певица. Украшение ресторана. Разве пошла бы к нам публика, не будь такой изюминки?

— Разделяю ваше мнение. Очаровательная и прекрасная певица. Замужем?

— Что вы, ей только восемнадцать. Бережем. Да и сама умеет отбиваться от поклонников.

— Не встретила еще своего рыцаря? А? — Тихон внимательно посмотрел на официанта.

— Пожалуй… — уклончиво ответил Леонид.

Тихон приметил, что боковой карман официанта оттопыривался. Видно, оружие. Черные глаза бандита бегали по сторонам.

«Знает ли он о возвращении Николая из леса?»

— Давайте рассчитаемся за ужин.

— Оставим до завтра, ведь вы к нам придете. Кстати, приглашаем на праздник, — ответил с готовностью официант.

— Лучше уплачу сегодня, и за ужин, и за новогодний столик. Люблю быть уверенным, что никому не должен. — Тихон бросил на стол деньги и направился к выходу.

В дверях Столицын чуть не столкнулся с конферансье, успевшим сменить гражданский костюм на офицерский френч. Выйдя из кабинета, Тихон на миг задержался у портьеры и услышал обрывки фразы:

— Венгель нас еще не подводил. Однако… пресса молчит… последи… за этим… — следующие слова Тихон не расслышал.

Леонид тут же выскочил и пошел рядом, сопровождая Тихона к гардеробу. Разглядывая на Столицыне белоснежную, отлично накрахмаленную сорочку, позолоченные запонки, жадно остановил взгляд на золотом перстне с рубином. Не сумев сдержаться, заметил:

— Дорогая вещица. Рубинчик, прямо-таки капля крови. Симпатичный предмет. Женщины такое обожают…

Тихон небрежно ответил:

— Э, нынче в почете духовные ценности. Кудрявые головки, забитые идеями. Мой приятель долго не видел невесту. Приехал, чтобы увезти ее в заграничные места, а она — ре-во-лю-цио-нер-ка. Представляете?

Лакею, видно, льстило, что такой видный барин оказывает ему внимание.

— Этот курьез с вами случился? Угадал?

— Со мной, говорите, это произошло? Со всеми, кто в отлучке от невест. Они выходят замуж за всяких прохвостов, которые погорластее. Кстати, как вас зовут?

— Леонид Васильевич, сын собственных родителей. Поразительно верно говорите. Как точно заметили.

Тихон похлопал хитрого официанта по плечу: «Вот так-то Леонид Васильевич!» — а в сознании тревожно завязли слова конферансье. «Венгель еще нас не подводил. Однако пресса молчит…» Что этим хотел сказать бандит своему сообщнику? Кто такой Венгель? Кличка? Фамилия?

14. Беккера проверяют

Бесшумно падал снег. Точно пух, он летел мимо городских фонарей. У подъездов домов лежали срубленные елки, они пахли лесом. Тихон вошел в вестибюль гостиницы.

Швейцар спал в кресле. Над его головой чучело ястреба свесило костяной клюв. Тихону захотелось, чтобы птица вонзила его в жирный затылок этого матерого бандита. Услышав шаги, швейцар открыл один, затем второй глаз. Потом опять их смежил. Изменил позу и беззаботно захрапел.

Тихон ступил на мраморную лестницу и зло подумал: «Деревенских и городских мужиков гонят на фронт, а этот прихвостень дрыхнет преспокойно. А руки, небось, по локти в крови».

В номере Тихон надел шелковый халат, феску с кисточкой. И тотчас в дверь постучали.

— Антре! — крикнул Тихон.

В дверь просунулась голова бородатого, крупноголового мужчины из соседнего номера. На его широкие плечи был накинут крестьянский полушубок.

Вчера Лиза рассказывала об этом неприятном соседе:

— Рядом с вами поселился тип. Все о вас расспрашивал. Хотел узнать ваше имя. Я ему не сказала, так он у распорядительницы вынюхал.

Теперь он и сам пожаловал к Столицыну.

— Проходите, — гостеприимно сделал жест рукой Тихон. Настороженно отвел в кармане предохранитель пистолета.

Посетитель тотчас радостно воскликнул:

— Извиняюсь, бонжур. По щелчку понял, браунинг. Угадал? Имею отличный слух. Платонов я, сосед ваш.

Посетитель гримасничал, изображая улыбку.

— Бандитов много. Это точно. С ними ухо следует держать востро. Оружие очень нужный предмет по нынешним смутным дням. Я и сам, грешным делом, держу его наготове. Однако к вам пришел без оружия. Не извольте сомневаться.

Тихон сухо спросил:

— Чем могу служить?

— Дело пустяковое. Утром по морозу решил прокатиться в деревню. Посмотреть жизнь нонешнего крестьянина. Интересуюсь социальными процессами. Книжечки мои по этим аспектам не залеживаются на прилавках. Возможно, читали? Фредштейн — не встречали фамилию? Мой псевдоним.

— К сожалению, — натянуто ответил Тихон.

— Разумеется, я к вам не за тем, чтобы себя рекламировать. Неприятность у меня. Еду по деревне, отвожу душу прелестным зрелищем деревенского уклада жизни. И что вы думаете, полозья заскрипели и застряли. Наскочили на глыбы земли. Дорога разворочена по осени телегами. Бросился вытаскивать сани и, верите, крепко подвернулась нога. До сих пор не могу на нее стать. Нет ли какого средства? Боль адская. Впору караул кричать.

Тихон пожал плечами:

— Надо к лекарю. Согрейте воды, попарьте.

— Господи, ну конечно же! Как это я сам не подумал? Ну, спасибо, что напомнили, тепло — первейшее средство для таких травм. Благодарствую тысячу раз! Испаряюсь. Больше не посягаю на ваше дражайшее время. — Сосед удалился.

Тихон не поверил ни одному его слову. «Проверка. Этого следовало ожидать. В мое отсутствие наверняка ворошат вещички». С отвращением вспомнил швейцара. Подумал: «Не расшифрован ли я?» Не может ли хозяйка особой квартиры управления губмилиции посылать банде сведения? Как раньше этого не пришло в голову? Ему показалось, что он уже в окружении, состоявшем из бандитов ресторана Слезкина, гостиничного швейцара, соседа Платонова. Но тут же разозлился на себя. С таким настроением нетрудно завалить операцию! Не может быть, чтобы вывелись честные люди! Этак совсем можно запаниковать. Пусть у бандитов много сообщников, но еще больше друзей у Советской власти. Ложись и выспись, Тихон Столицын. Прошел нелегкий день. Завтра будет еще труднее.

15. Ночной визит

В этот вечер жена Белоусова томилась тяжелым предчувствием. Сердце ее никогда до сих пор так не теснило, хотя, казалось бы, пора было привыкнуть к опасностям, связанным с работой мужа. Но беспокойство не заглушалось привычкой. Анна взялась за вязание, но работа продвигалась слишком медленно и успокоения не принесла. Она отложила вязание, стала гладить пушистого кота, от его ровного мурлыкания, казалось, немного улеглось душевное волнение, но едва она с радостью осознала это, как сердце вновь учащенно забилось.

Утром Анна попросила Максима принести побольше дров. За день сожгла их две охапки. «Не будем мы мерзнуть с малюткой». Первенец для двадцатипятилетней женщины много значит. Анна хотела и ждала ребенка. Походив по комнатам, легла на спину, прислушалась к себе. Будущий наследник иногда давал о себе знать, это наполняло Аню нежным чувством.

Она давно не пыталась угадать, когда Максим вернется со службы. Чаще всего он являлся за полночь, когда она уже спала. Ужин, прикрытой салфеткой, ждал его на столе. Тяжелая работа досталась мужу, хотя он и называет ее легкой. Максим Андреевич возвращался почти всегда измазанный известкой, глиной, а то и кровью, едва держась на ногах от усталости.

Анна продолжала лежать, закрыв глаза, вслушиваясь в шумы на улице. Через окно доносились неясные крики, выстрелы, потом снова наступала тишина. К выстрелам в городе все привыкли.

Аня встала, потушила свет, прильнула к окну и вдруг увидела, как едва различимые фигуры людей скользнули вдоль стены противоположного здания.

В ту же минуту в дверь негромко, но настойчиво постучали.

Анна вздрогнула. Максим? Не может быть, у него свой ключ. Анна прижалась к косяку.

— Кто? — вполголоса, затаив дыхание, спросила она.

— Это я, Илья, открой. Твой комиссар ушел, видел. Отвори, — сдавленным шепотом произнес мужчина.

Анна, услышав голос бывшего мужа, задрожала, схватилась руками за виски. Но тут же овладела собой. Как можно хладнокровнее и тверже крикнула:

— Уходи! Иначе сейчас же позвоню в губмилицию. Слышишь? Ненавижу тебя, изверг окаянный. Пропади ты пропадом!

— Ну, заладила… Открой. Не будь дурой. Твоего мильтона вот-вот укокошат. Останешься на бобах. Кому ты будешь нужна, кроме меня? Ты что же, глупая, мнишь, что совдепы навсегда?

— Уходи!

— Одумайся, все для тебя сделаю. Попомнишь мое слово, большевикам вот-вот каюк. И власть снова станет наша.

— Убирайся прочь! — вне себя закричала Анна.

Илья засмеялся, потом потребовал:

— Уймись. Не доводи меня до греха. Последний раз прошу — открой, уведу в надежное место. Переждем недельку, ревкомовцев днями перережут. Доберутся и до твоего Белоусова. Одумайся. Все прощу. Люблю тебя больше жизни, потому и унижаюсь, упрашиваю.

— Христом-богом молю. Ступай прочь.

— Ах, ты, тварь! Большевичка! Ну, погоди… Вот тебе… Тоже будет и твоему комиссару.

Раздались три выстрела. Пули насквозь прошили деревянную дверь. Анна отпрянула к стене. На звук выстрелов никто из соседей не откликнулся.

Обессиленная Анна опустилась на половичок у двери и зарыдала. Она не слышала, как вошел Максим. Удивленный, растерянный, озабоченный, он взял ее на руки и отнес в постель.

— Аня, в чем дело? Что с тобой?

— Илья приходил. Вот, дверь, как решето.

Белоусов снял трубку и позвонил дежурному:

— Вернулись группы Колесова и Бородавченко? Хорошо. Так. Правильно… Направьте патруль по Садовой, Никитской улицам и к площади Революции. Только что было нападение на мою квартиру. Слезкина постарайтесь разыскать. Имейте в виду, он вооружен. Непременно задержите и доставьте в управление.

Белоусов подошел к жене, положил руку на лоб. Анну знобило.

Добрыми и нежными словами Максим Андреевич постарался успокоить жену, но едва лег в постель, как сон тотчас сморил его. Уже сквозь дрему услышал он вопрос Анны:

— Новый год удастся вместе встретить, Максим?

Он пробормотал, превозмогая сон:

— Конечно, только пораньше отпразднуем.

— Как это пораньше? Новый год для всех в одно время.

— А часов в десять… В новогоднюю ночь есть работа… — и тут веки его тяжело смежились.

Он крепко заснул. Всего на два-три часа. Он уже давно привык к такому короткому отдыху. Будь под силу, он вообще отказался бы от сна — так дорога была в его новой жизни минута.

К счастью, Анна понимала это. Она молча смотрела на мужа, мысленно и без злобы выговаривала Максиму, что он не бережет себя, мало уделяет внимания своему здоровью, не может достать, как комиссар, тулуп потеплее, шапку, валенки, совсем не бывает дома, не знает передышки, работает на износ. Сейчас, наклонившись над самым его лицом, Анна слышала ровное дыхание. Она, не отрываясь, смотрела на мужа, давно уже осознав, что каждая такая вот ночь может быть их последней ночью. А что делать? Как уберечь мужа? Будь ее воля, не выпускала бы его из квартиры. Жизни без него она не представляла.

16. Горничная обещает помогать

Утром Лиза принесла Тихону по его просьбе свежие газеты и три завалявшихся иллюстрированных журнала.

— Герман Карлович, этот бородатый в полушубке продолжает шпионить. Только что снова у ваших дверей терся.

— Пусть трется, пусть себе вынюхивает. Наблюдай за ним. Обрати внимание, кто к нему ходит.

Лиза вздохнула:

— Расстроены дядя, тетя, не могут прийти в себя. Бабушку жаль. Говорят, убил Леонид. Мстит за то, что я отказала ему… А разве его нельзя арестовать? Прямо сию минуту?

— Увы, нельзя. Но в скором времени — обязательно это сделает милиция.

— Пристает он, — Лиза заплакала. — Однажды ночью с работы возвращалась, Ленька рядом плелся. Вдруг нас обступили трое мордастых в шинелях. У меня аж поджилки затряслись, мурашки по коже забегали. И тут они говорят Леониду: «Ты, Иголка?» Прикурили у него и ушли. Одного-то я узнала. Вы его в ресторане должны были видеть. Наш конферансье, объявляет номера. Да, чуть не забыла, — уходя вспомнила Лиза, — велели вас предупредить, чтобы ждали мастера. Телефон чинить придет. И еще дядя Степа, швейцар, опять сегодня надолго куда-то отлучался. Пришел мрачный и сразу в кресло завалился спать…

Лиза приоткрыла дверь. Убедившись, что в коридоре никого нет, выскользнула из номера.

Тихон развернул номер газеты «Голос народа». Первая страница состояла из одних объявлений:

«Сегодня в железнодорожном клубе спектакль и танцевальный вечер. Число билетов ограничено».

Чуть ниже:

«Продовольственный отдел переведен в помещение дома Неклюдова».

Городской Совет депутатов доводил до сведения, что заканчивается подготовительная работа по выдаче карточек на январь месяц. В театрах и кинематографах шли: «Процесс Софьи Перовской и Андрея Желябова», «Почему я безумно люблю» — с участием Веры Холодной. «Жизнь барона» — по пьесе Максима Горького, «Поединок любви. Жизненная драма», «Шах и мат королю», «Царство фантазии и любви» — с участием римской красавицы графини Джорженоде-Фрассо. В постановке участвуют более сотни зверей.

Одно объявление Тихон прочитал с интересом несколько раз:

«31 декабря в день кончины Капырина, его дочь Венгель сообщает, что в церкви Василия Блаженного, в 11 часов, будет отслужена литургия».

Где он уже слышал эту фамилию: «Венгель»? Начал читать статью «Слепые вожди».

«Бежит жизнь. Меняется каждый шаг, капризный и прихотливый, как дитя. Изгнан Керенский — вождь корниловщины».

Но статья не помогала: фамилия Венгель не выходила из головы Тихона. Он пытался вспомнить, где ее слышал.

Столицын продолжал читать статью «Слепые вожди»:

«Собравшиеся обступают женщину, угрожают самосудом, в милицию летят камни, вызывается конный наряд. Толпа врывается в здание комиссариата и производит яростный погром. Сотрудника Нестора выталкивают и зверски увечат. Кричат, что он ежедневно обедает в лучшем ресторане города».

Тихон хлопнул себя по лбу. Именно в ресторане! Все происходило там. Так… В номер вошел конферансье и за спиной Тихона доверительно, чуть понизив голос, сказал Леониду: «Венгель еще нас не подводил. Однако пресса молчит». А днем раньше он слышал, как Леонид у гардероба сказал мужчине в замшевой куртке: «Он нас не подводил, но пока нет даты». Тогда фамилия Венгель не была названа, но смысл фраз, кажется, один. Значит, бандиты ждут встречи с каким-то Венгелем. И вот эта дата объявляется в газете… Неужели в этом вся разгадка таинственного заговора головорезов? Поразительно, если попаду в точку. Важность такого открытия трудно переоценить…»

Столицын положил перед собой лист бумаги и подробно изложил Белоусову свою версию. Срочное донесение через телефониста, связного Савкова, он направил Максиму Андреевичу.

В дверь постучали. Это бы снова сосед, Платонов.

— Пардон, извиняюсь, — сказал он с просительной улыбкой, — теперь за утюгом. Лизонька сказала, что у вас.

— У меня, — ответил недружелюбно Тихон. — Возьмите у камина.

— Однако эта девочка хорошо сложена, бестия! — пытался завязать разговор Платонов. — И, похоже, благоволит к одному молодому человеку, просто за уши не оттащить, словно кошечку от молока. Приятна, бестия, пальчики оближешь.

— Вы о чем?

— Будто не понимаете? Экий вы скрытный. Мы ведь тоже-с образованные!

— Не сомневаюсь, однако, представьте, не возьму в толк, о чем это вы?

— Ну, вы, братец, хитрый. Почитай, с полчаса только что у вас просидела красавица. А вы не догадываетесь, о ком речь!

Очень хотелось смазать по шее этому надоедливому и блудливому гостю, но Тихон сдержанно сказал:

— Вот утюг. Это — первое. А второе — молодому человеку не ставят в вину то, что его любят девушки. Энгшульдиген Зие! Извините меня!

— Этот молодой человек наверняка пользуется успехом. Красавицы прямо преследуют его, — не унимался въедливый гость.

— Простите, но мне кажется, что вы преследуете меня. И мне это, знаете, не очень приятно… И сами посещения обременительны. Мне и без того не совсем уютно в этой глуши… Битте, форт. Пожалуйста, прочь. Вон.

— Позвольте, как вы разговариваете со старшими? Да вы под стол пешком ходили, когда я свой долг выполнял перед отечеством!

Платонов хлопнул дверью и еще долго шумел в коридоре.

Тихон от души рассмеялся. Получилось, как требовалось. Этот скот не мог не почувствовать барские замашки господина Беккера.

17. «Неудачник»

31 декабря Николаю Кривоносову исполнилось двадцать два года. Ему очень хотелось погулять в день своего рождения, хотя бы по чужому городу, мысленно представляя, что он в Москве, в Таганском районе. Там ждала его Настя, лучшая девушка на белом свете.

Отец ее работал на кирпичном заводе в одном цехе с Николаем. Однажды Настя принесла отцу обед, и он познакомил дочь с напарником, крепко сбитым веселым парнем. Девушка зачастила к отцу в цех, и вскоре состоялось первое свидание, затем второе… Николай стал встречаться с ней у себя на Таганской площади. Обычно они шли на Яузский мост, а оттуда по Солянке к Китайгороду, потом переулком возвращались на Таганку.

Николая призвали в армию. На фронте, в феврале семнадцатого года, он получил первые уроки большевизма. Наставником его стал рабочий Алексей Евдокимов. Тогда же Кривоносов по его рекомендации вступил в партию большевиков.

Октябрьскую революцию Николай встретил в Москве. Его полк, брошенный на усмирение Октябрьского восстания, перешел на сторону большевиков. Эсеры попытались повлиять на солдат, устроив в казарме митинг. Офицер сорвал с себя погоны и закричал:

— Братцы, я такой же, как вы, солдат! А погоны — маскарад, чтобы к вам пробраться. Сам из деревни: мать кухарка, ходила по богачам в поисках заработка, отец отдал богу душу в батраках. Был я и сам подпаском, чернорабочим на фаянсовом заводе. Психология у нас с вами одна. Давайте помозгуем: когда мы можем получить землю? Только в том случае, если разобьем германца. А большевики подсказывают нам ложный путь: штыки в землю. Ну, допустим, оголим фронт, так немец тут же задушит нас. Временное правительство за войну до победы, большевики, напротив, кричат: «Крестьянин, бросай войну, иди, отбирай у помещиков землю». Это предательство, измена! Пресечем неразбериху и анархию. Разобьем германца! Потом получим землю. Ее нам обещают лучшие представители российской интеллигенции, возглавляющие Временное правительство.

Два десятка лазутчиков, переодетых в солдатские шинели, закричали: «Ура! На германца! Не допустим измены, смерть предателям».

Но тут взял слово однополчанин Николая, солдат Евдокимов. Он громко закричал, обращаясь к лазутчикам:

— Так вы же и есть предатели. Куда вы нас толкаете? В могилу? На кой шут нам тогда земля, коль сами от пуль германца в нее ляжем?

— Долой войну — даешь революцию! — дружно подхватили солдаты.

Для Николая это был первый урок силы большевистского слова.

Вот и выходит, что он, Николай Кривоносов, и Тихон Столицын уже успели пройти школу революции.

Николай в раздумье потер лоб. Вспомнил, как несколько дней назад он на одном из московских вокзалов втискивался в обшарпанный, скрипучий вагон, набитый беженцами, мешочниками и шпаной. По заданию МУРа в приподнятом настроении ехал он в Окск. И был уверен в успехе и своих силах.

Но, увы, Николай тяжело вздохнул, дело оказалось нелегким, раздобыть существенные сведения о грабителях пока ему не удавалось. Это его угнетало. «Только не падать духом, — в который раз ободрял себя Кривоносов, — не терзать себя сомнениями. За революцию, Советскую власть можно пойти на любые муки, даже на смерть. Но лучше, конечно, остаться живым. Приезд в Окск Столицына — это ободряющее событие. Вместе с Тихоном придет успех. Это уж точно. Теперь силы удвоены».

18. Разоблачение предателя

Выслушав доклад дежурного об оперативной обстановке за истекшие сутки, Белоусов пригласил к себе в кабинет Рябова. Вместе они приступили к составлению плана на приближающийся новогодний вечер.

— Необходимо уберечь Кривоносова, — сказал комиссар. — Хорошо бы сразу удалить его и вывести из зала.

Рябов, согласившись, добавил:

— Эта операция должна пойти на пользу Тихону, если он умно поведет себя во время облавы. Всякие подозрения бандитов с него должны быть сняты после проверки документов в ресторане… Когда разобьем милиционеров по отрядам?

— В десять вечера. Я возьму человек пятнадцать. С ними войду в ресторан в полночь. У тебя будет… сорок, это маловато… полсотни сотрудников. Арестованных буду передавать тебе. Доставляйте их в губмилицию. Операцию должны закончить часам к четырем.

— Нужно сегодня же убрать Платонова, соседа Столицына, — напомнил Рябов.

Белоусов кивнул:

— От Тихона поступило срочное сообщение о каком-то таинственном Венгеле, возможно, имеющем отношение ко всем нашим провалам. Изучил всю месячную подшивку газеты «Голос народа». Пять раз нашел одно и то же объявление. Менялись лишь числа: назначаются встречи в церквях. Сегодняшняя — на Залесском пустыре.

— Эх-хе, — закряхтел Рябов, — значит, встреча у старой мечети? Церковь-то ведь разрушена! Подозрения обоснованные.

— Да, — подтвердил Максим Андреевич. — Возьми с собой человек семь бойцов и отправляйся туда. Сделай засаду у церкви.

— Хорошо, — ответил Рябов.

Белоусов забарабанил пальцами по столу, Рябов резко раздавил окурок в самодельной пепельнице. Оба были озадачены.

— Кто же там встречается из наших? Кто предатель? — Белоусов закашлялся. Потом с досадой произнес: — Что-то грудь ломит. Никак простудился. Вот уже не ко времени. Не слечь бы…

— А что тут хитрого, куда ни сунься, везде холод, хоть волком гоняй… — заметил заместитель. Затем спросил: — Кого подозреваешь в предательстве? Скажи откровенно.

— Не будем торопиться, иди, действуй. Все узнаем чуть позже.

Через полчаса отряд Рябова вышел на улицу.

— Куда направляемся? — спросил один из милиционеров.

— Идите за мной, не заблудитесь, — пошутил Рябов.

Вскоре отряд достиг окраины города, где одиноко стояла полуразрушенная церковь. Неподалеку были расположены часовня, дом батюшки. Там, за этими зданиями и решил укрыться Рябов с отрядом, установив наблюдение за подходами к церкви. Шли минуты томительного ожидания.

…Белоусов в это время доложил Бугрову о предстоящей новогодней операции по облаве в ресторане. Получил одобрение и напутствие об осторожности. Начальник милиции посмотрел на часы. Пора было отправляться в путь и ему.

Максим Андреевич вышел из здания, нырнул в подъезд дома, стоящего напротив управления и притаился.

Предчувствие его не обмануло. Несмотря на то, что начальник оперативной части только что получил срочное задание, требовавшее его присутствия в управлении, через несколько минут после ухода Белоусова он выбежал на улицу, застегивая на ходу новенькую офицерскую шинель. Постоял у парадного входа, поправил на плечах лакированные ремни, оглянувшись при этом направо и налево, затем свернул в сторону площади Революции. Белоусов тотчас незаметно последовал за ним.

Дьяконов шел торопливо, завернул в магазин кожтоваров и… пропал.

Пока начальник губмилиции догадался, что в магазине мог оказаться сообщник предателя и ругал себя за такой промах, Дьяконов уже вышел из лавки через черный ход и зашагал по малолюдному переулку. Еще раз огляделся: ничего подозрительного, все чисто, за ним никто не следит. Полчаса ходьбы, и Дьяконов оказался на Залесском пустыре у развалин церкви, окруженной отрядом Рябова. Торопливо зашел внутрь. Минут через десять вышел.

И тут перед ним вырос Рябов.

Дьяконов растерялся, неестественно удивился, сделал наивные глаза:

— Откуда взялся?

— В снегу оружие искали. Данные были. А ты как тут вдруг оказался? — вроде бы бесхитростно спросил Рябов.

У Дьяконова отлегло от сердца. Коль милиционеры искали оружие, то встреча случайная. А свое появление здесь он сумеет объяснить — причину можно придумать: в конце концов, он оперативник и тоже мог располагать данными, заставившими его прийти сюда…

Рябов крикнул милиционерам продолжать работу и с двумя бойцами направился вместе с Дьяконовым в управление губмилиции, приказав своему заместителю Калинину остаться за него.

Минут через тридцать к развалине приковылял швейцар гостиницы Степан. Убедившись, что вокруг никого нет (группа Калинина укрылась в овраге), швейцар зашел в церковь и тут же вышел. Его окружили милиционеры, обезоружили, у Степана был револьвер и финский нож. Из карманов бандита извлекли несколько золотых безделушек и записку, написанную рукой Дьяконова, о времени предстоящей ночной облавы в ресторане Слезкина. Обыскали церковь и в тайнике нашли целый набор серебряных и золотых колец, перстней, колье. Всего более тридцати изделий. Были и еще кое-какие ценные вещи.

— Щедро платят Иуде, — сдвинув папаху на затылок, сказал здоровенный милиционер Иван Коршунов. — Сколько бы наших ребят ночью за это головы сложили!

— Ах, ты, мать честная, ну и дела, — разводили руками милиционеры. — Вот так порученьице нам выпало!

Когда группа милиционеров, конвоирующих швейцара, уже вошла в город, по улице навстречу неспешно ехали сани, в которых сидели мужчина и женщина в тулупах. Швейцар неожиданно рванулся, прыгнул в сани и, загородившись людьми, истерически завопил:

— Убьете неповинных граждан, убьете… вам отвечать! — и пустил коней во весь опор.

Калинин крикнул:

— Стреляйте по лошадям! — и несколько раз выстрелил сам. Когда одного коня подбили, бандит скатился с саней и нырнул в подъезд первого попавшегося дома. Милиционеры бросились за ним. Пуля милиционера настигла связного Бьяковского во дворе, у штабеля дров. Швейцар пошатнулся и, словно споткнувшись, рухнул на снег.

Дьяконов же, не зная, что его связной пойман, был спокоен: по дороге он сказал Рябову:

— Люблю историю. Развалюха — историческая ценность. Побродишь вокруг такого сокровища и душу отведешь…

— Возможно, и так, — ответил тоже спокойно Семен Гаврилович. — Я-то занят другим, мне пока не до этого.

К Белоусову Рябов и Дьяконов вошли вместе.

— Случайно встретились у развалины церкви, — простодушно доложил Рябов.

— То, что вы его там встретите, не сомневался, — ответил Белоусов, еще не успевший раздеться после возвращения с улицы.

— Не понял, — удивился Дьяконов, и с лица его начала сходить краска. — Что значит не сомневались? Вы меня что, там раньше видели?

Белоусов подвинул газету Дьяконову:

— Читайте вот это место.

Тот, вскинув брови, поднес газету к близоруким глазам, затем положил ее на стол. Помолчав, едко ответил:

— Что же тут особого? Обычное объявление. Их публикуют десятками в каждом номере.

— Если бы так, — упорствовал Белоусов. — Не скрывается ли за объявлением некой дочери Венгеля что-либо другое?

Дьяконов пожал плечами и, уже нервничая, сказал:

— В объявлении о выступлении сотни зверей в нашем богоспасаемом городишке тоже можно найти тайный смысл. Не лучше ли не тратить зря время на поиски шифра в неграмотных окских рекламах? Тем более, сейчас есть дела поважнее. Нужно готовиться к облаве в ресторане. А то за ребусами забудем о главном. Домыслы оставьте.

Он не спеша полез в карман. Рябов следил за каждым его движением. Вот Дьяконов достал носовой платок, вытер подбородок, шею.

Похоже, что предатель старался выиграть время, соображал, прикидывал: действительно ли попался? Если да, то все ли потеряно? Он знал: нет трудных ситуаций, из которых нельзя было бы выйти победителем, надо только думать, думать…

— Теперь нам кое-что говорят эти объявления, — заметил Белоусов. — Допускать ошибки не стоило бы вашей светлости.

— Какие ошибки? Что за тон?

— Увы, не случайно ты оказался около церкви, — добавил Рябов. Веских улик против Дьяконова пока не было.

Начальник оперчасти резко повернулся к Семену Гавриловичу:

— Вот еще новости! Ну и зачем же я туда ходил? Что за нелепица?

— А вот и надо разобраться, — уклончиво проронил Белоусов и тут же повысил голос: — Какого черта, все-таки, ты делал у этой развалюхи? Архитектурой, говоришь, любовался и это в ту минуту, когда получил от меня срочное задание? Ну, как? Сам расскажешь или подсказать?

Дьяконов молча уставился на Белоусова, соображая, какие же у них улики против него?

— Ты не искренен, — продолжал начальник милиции. — Могу сказать определеннее, но, надеюсь, суть похода к церкви ты доложишь сам.

— Да вы что? В чем меня подозреваете? Что за глупость! — вскипел Дьяконов. — Не нужен вам — уйду на фронт. Там мне всегда роту солдат дадут. Повоюю, не впервой. Давно замечаю, не доверяете мне. Дикая чушь. Вас засмеют… У вас есть факты? Зачем несуразицу несете?

И Белоусов, и Рябов медлили, понимая, что прямых улик против Дьяконова пока не было. В конце концов, оторваться от задания, даже срочного, чтобы прогуляться часок-другой, по морозцу, когда все так измотаны службой, это всего лишь… ну, нерадение, ну, должностной проступок… К тому же не бог весть какой тяжелый, однако… Ждали возвращения Калинина. Тянули время в разговоре вокруг да около.

Наконец раздался телефонный звонок. Калинин отрапортовал: «Убили швейцара гостиницы. Зашел после Дьяконова в церковь. При нем найдена записка со сведениями о предстоящей ночной операции в ресторане Слезкина».

— Несите ее сюда, — приказал Белоусов. — Немедленно!

Вскоре Калинин вошел в кабинет и положил на стол Белоусова трофеи.

Увидев свою записку на столе Белоусова, Дьяконов выхватил из кармана пистолет. Но произвести выстрел не успел. Его за руку крепко схватил Рябов. А Калинин мощным ударом уложил предателя на пол.

— Ладно, ваша взяла, — угрюмо пробормотал Дьяконов, сплевывая с губ кровь, и зло закричал: — Но и вас всех, как собак, не сегодня-завтра передушат!

— Предатель, — брезгливо поморщился Белоусов. — Под трибунал негодяя!

Когда Дьяконова увел конвой, Белоусов сам себе задал вопрос:

— Как он к нам проник? Ведь мы с первого дня полностью ему не доверяли. А проверить стеснялись…

— Вот наше первое спасибо сотруднику МУРа Столицыну, — заметил Семен Гаврилович.

Кто-то постучал. У порога появился священник в черной рясе. Сжимая пухлыми пальцами медную ручку двери, проговорил:

— Я по важному делу. Оградите храм господний от разгрома. Сохраните божьи ценности. Гибнут они от разбойников на глазах прихожан.

— Что случилось? — спросил Белоусов.

— Подчистую разорили этой ночью Никольскую, — батюшка горестно качал головой. — Унесли бриллианты, иконы, украшенные алмазами и жемчугом. Забрали изумительной работы кресты, цепочки. Духовные лица города в отчаянии. Извещен его преподобие архимандрит Арсений. Бога ради Вас просим… — поп сдвинул на вспотевший от волнения лоб покрытый шелком клобук. Страдальческим голосом продолжал: — И ведь не первый раз вторгаются в храм, супостаты. Еще третьего дня после вечерни пытались. Слышу, по водосточной трубе и по выступам в стене крадется грабитель. У окна привязался и стал пилить решетку. Мы с дьяконом Никифором онемели от страха. Богу стали молиться. Вору воспрепятствовала окованная ставня.

— Вы знаете, куда сбывается церковная утварь? — спросил Рябов.

— В ювелирные магазины да мастерские. Куда же еще. На рынке торгуют. Прихожане наблюдали. Истинный бог, светопреставление! Деды наши и пращуры в изделия душу всю вкладывали, мастерили, отливали, а варвары все под молот пускают и торгуют слитками. Церковный жемчуг продавал в харчевне Кудиярова некто Бибин. Тот самый, которого два года назад осудили за убийство и грабежи к пожизненной каторге. Уже на свободе! Разгуливает по городу.

— Постараемся найти Бибина и все, что нужно, сделаем, — пообещал начальник милиции.

— Верю, потому больше не ропщу. Новой власти, знаю, бог не помеха, — поп, задев толстым боком за дверной косяк, вышел из кабинета. После него в кабинете остался специфический церковный запах.

Когда священник исчез за дверью, Максим Андреевич пригласил секретаря:

— Катюша, ко мне никого не пускай. Закрой на ключ дверь приемной. Сама пользуйся входом через дежурную комнату. Мы с Семеном Гавриловичем будем заняты и долго.

19. Новогодний бал близок

— К вам можно, Герман Карлович? — раздался голос Лизы. — Я не одна.

— Прошу. Входите.

— Вот, телефонист пришел, — уточнила Лиза, вводя в номер Савкова. — Не помешает Вам? Ему надо починить аппарат.

— Что вы, Лиза, пусть заходит, — ответил Столицын. — Хоть я телефоном и не пользуюсь, звонить некому, однако…

— Я вам не нужна сегодня? Мы с Шурой уходим на собрание.

— Нет, пожалуйста, можете быть свободны.

Лиза торопливо удалилась. Теперь можно было поговорить с приятелем.

— Новостей полный короб, — сразу же начал Савков. — Арестован Дьяконов. Это раз.

— Когда?

— Только что.

— Значит, газета…

— В старой церкви шел обмен информацией. Предатель пойман при передаче донесения о сегодняшней операции бородатому швейцару.

— Дьяконов не успел передать сведения?

— Дьяконов-то успел, но швейцар убит. Записка была при нем.

— Ну, ну!

— Могу еще порадовать вашу светлость, — улыбнулся Савков. — Это уже будет два. Утром арестованы управляющая Соболева и распорядительница Гоголева, она же Ердецкая. Действовали в одной шайке со швейцаром. Да, еще проверкой установлено, что сосед Платонов — сбежавший растратчик из Тамбовского продовольственного комиссариата. Разыскивается. Есть данные, что сидел в Таганской тюрьме до революции вместе с Ленькой-Иголкой. После хищения казенных денег в Тамбове приехал сюда. Устраивал его в гостиницу Леонид. Это показания управляющей. Старуха сразу раскисла на допросах. Распорядительница — покрепче орешек… Вот такие новости. Осталось вручить вам вот это, — связной достал из внутреннего кармана пиджака пакет. Подбросил его на руке.

— Что такое? — заинтересовался сотрудник МУРа.

— Разберитесь сами, я займусь телефоном, — он раскрыл ящик с инструментом. В пять минут сменил аппарат, позвонил на станцию, убедился в хорошей слышимости, дал отбой двумя оборотами ручки.

— Телефон сдаю в полной исправности. Пользуйся, кстати, им осторожно. На станции могут подслушивать. А там далеко не все за большевиков. Как и в этой гостинице.

Он надел шапку, застегнул полупальто.

— Что передать Белоусову?

— Скажи, что план не меняется. Встречаемся в ресторане. Я и Кривоносов будем там. Это передай на словах. В отношении Зоси добавь, что рыбка на приманку клюнула. Это пока лишь начало. Но оно обнадеживает. Об этом я сообщаю в письме. Вот…

Савков вышел. Тихон запер дверь и вскрыл конверт. С трудом прочитал он записку Белоусова, торопливо написанную плохо отточенным карандашом.

«Будь в эту ночь особо внимателен, остерегайся, не выдавай себя. Продолжай осваиваться в логове. Ищи пути к атаману. Держись ближе к певице. Благодарю за сведения о Дьяконове. Жму руку».

В пакете находилось также несколько справок. Одна из них об отправке багажа из Москвы в Вену, вторая — о временном выезде в Россию для завершения учебы в Московском университете. Был еще документ, что господин Беккер Герман Карлович является сыном царского дипломата, пожелавшего в сентябре тысяча девятьсот семнадцатого года принять австрийское подданство. Среди документов находилось множество квитанций, диплом об образовании, дневник на немецком языке. Словом, губмилиция постаралась на совесть.

Кроме этого, в пакете были деньги, два дамских перстня и браслет. Кому они предназначались? Конечно, прелестной Зосе. Значит, Белоусов согласился с предложением Тихона время от времени вручать певице презенты. Ставка сделана на нее. Дорогие подарки, предназначенные девушке, должны окупиться не менее ценными сведениями о банде.

За широким окном, зашторенным занавеской, опускались сумерки. Считанные часы остались у тысяча девятьсот семнадцатого года. Тихон лег на тахту. Ему надо было собраться с мыслями. Приятный полумрак успокаивал. Тихон уставился в чисто выбеленный потолок так пристально, точно там были написаны ответы на все тревожившие его вопросы.

Перебирая в памяти свою работу, Тихон как бы подводил предварительные итоги. Появление Беккера замечено нужным образом. К нему благоволят старший официант Иголка, хозяин ресторана, Зося и другие. Проверяют, конечно, для порядка. Так и должно быть. Пошли на пользу игра на рояле в холле, разговор с какой-то приезжей девицей в ресторане Слезкина на немецком языке. При свидетелях. Это, конечно, подействовало на официантов, а через них — и на тех, кто глазами, ушами лакеев следит за постояльцем.

Потеряв Дьяконова, бандиты оказались в полном неведении о планах милиции. Вечером они наверняка попадут в ловушку, ибо не знают об облаве.

Тихон потянулся на тахте. Она едва проминалась под его тощим телом. Посмеиваясь над своей худобой, пощупал под рубашкой ребра. Прошелся по ним пальцами, как по клавишам рояля. Но тут же задумался. «Съезд Советов на носу, а до порядка в Окске еще далеко. Мало толку и от нас с Кривоносовым».

И в то же время… Раньше Тихон ежедневно читал в газетах о погромах в советских учреждениях, грабежах. В последние дни сообщений на эту тему почти не появлялось. Слабее стали налеты бандитов. Мероприятия милиции давали результаты.

Тихон включил свет. Заиграли блики на золотистых обоях, на дорогой полированной мебели. Он провел рукой по сверкающему никелем ободку тахты, ударил кулаком в гору подушек. Не снится ли ему, что он живет среди такой роскоши?

Открыл платяной шкаф. Выбрал лучшую кремовую рубашку, светло-коричневый в белую полоску галстук. В тон им надел коричневого цвета костюм, обулся в темно-коричневые полуботинки. Разложил в карманах документы. Надел дорогое пальто на меху, меховую шапку пирожком. Посмотрел в зеркало: щеголь!

Пышные волосы выбивались из-под головного убора. Он вымыл их утром средством Перуин-Пето. Погрузившись до подбородка в ванну, Тихон трижды прочитал пояснение на флаконе:

«Опасность грозит волосам, когда начинает появляться перхоть, а следом за ней идет выпадение волос, но бороться с этим злом не так трудно, если регулярно употреблять Перуин-Пето из Парижа».

Тихону сразу же захотелось привезти домой флакончик и показать своим сестрам…

Новый высокий худой швейцар поклоном проводил его из гостиницы. Тихон не удостоил его ни малейшим вниманием.

Площадь перед рестораном Слезкина постепенно заполнялась народом. Несмотря на разруху, голод и тревожное время, молодежь веселилась. После мороза пришло потепление. Горожанам это показалось предзнаменованием к лучшему в их жизни — очень уж хотелось этого лучшего. Те, кто мог себе позволить побывать у Слезкина, толпились у входа в ресторан, ожидая назначенного часа. Они уже предвкушали новогодний бал-маскарад.

Тут же ковылял инвалид из бывших солдат и предлагал за махорку тоненькие брошюрки:

— Подходите, приобретайте, драгоценные советы знаменитостей! Конец мучениям, тоске и подавленности! Спасение найдено. Покупайте книгу: «Половое бессилие и его лечение». Спешите узнать, как получить могучую энергию мужчинам и пользоваться всеми радостями жизни, забыв об ошибках молодости. Все без обмана! Издает аптека Российско-Американского товарищества!

Поодаль от главного входа в ресторан щебетала стайка девушек. Среди них Тихон увидел Шуру и Лизу. Они слушали свою подругу Веру Гуревич, руководителя организации «Молодежь» при Совете депутатов. Та, закинув голову, что-то говорила очень горячо и убежденно. Молодежь то и дело хлопала в ладоши. Лиза, обняв Шуру, кокетливо поглядывала в сторону Тихона.

20. Облава

В банкетном зале уже кипело веселье. У елки кружились ряженые. В малом зале и в отдельных номерах шумело праздничное застолье. Шныряли официанты с подносами, тяжело гружеными бутылками и закусками. Промелькнул старший официант Ленька-Иголка. Звенели фужеры с вином, звякали рюмки с крепкими напитками. Взрывались бутылки шампанского, пробки летели в потолок.

— Дамы! Рыцари! Разрешите приступить к новогоднему представлению, — стараясь перекричать публику, надрывался знакомый Тихону конферансье, рыская взглядом по маскам.

— Бал открывает любимица публики, наша обожаемая Зосенька. Исполняется романс «Нам жить осталось долго!».

Тихон стоял у буфетной стойки. Старший официант, увидев его, улыбнулся, но тут же снова стал серьезным.

Часы с боем, вставленные в чучело медведя, пробили десять. Осталось два часа до полуночи.

Вышла Зося, одетая в розовую кофточку и длинную светло-серую юбку. Все в ней очаровывало Тихона, девушка уже была ему небезразлична. Улыбаясь, певица несколько раз поклонилась, начала петь.

Тихон подумал: «Великолепный голос».

Зося была в ударе. На бис исполняла номер за номером. Прекрасное пение приводило публику в восторг. Весь зал пел вместе с Зосей незатейливую застольную песенку ресторана Слезкина:

Всяк гражданин или воитель,
В часы досуга не забудь,
Что где-то есть твоя обитель,
Туда держи свой спешно путь.
Со вкусом можно здесь покушать,
Ведь ресторан наш хоть куда,
Оркестра музыку послушать
И отдохнуть после труда.

Тихон сдержанно улыбнулся: «Слабенькая реклама».

Чем ближе время подвигалось к полуночи, тем беспокойнее становился Леонид. Покрикивал на официантов, суетился, перебегая от кабинета к кабинету, остро всматривался в каждую маску. Кого-то он искал или ждал.

Подойдя к Тихону, Леонид с фальшивой улыбкой сказал:

— Господин Беккер, милости прошу за мной. Вы еще не определены? Не годится. Вот сюда, если не возражаете, прошу, это столик холостяков. Отсюда чудесно видна елка. Сцена тоже.

Тихон, пожав плечами, подчинился официанту и уселся на указанное место. Вскоре Леонид, извинившись, подвел к его столику мужчину лет тридцати, худого, с короткими русыми волосами, длинным в прыщах лицом на тонкой с большим кадыком шее.

Тот подчеркнуто недовольно что-то буркнул в адрес старшего официанта и представился Тихону:

— Иоганн Ротэ.

— С вашего позволения, — склонился было к Тихону Леонид, но тот его отстранил.

— Беккер, — изысканно поклонившись, как и подобает воспитанному человеку, ответил вновь подошедшему Столицын.

Леонид удалился, по-прежнему беспокойно шаря взглядом по сторонам.

Тихон посмотрел в центр зала.

Там высокий, круглолицый мужчина атлетического телосложения подал кому-то знак властным кивком и направился по мраморной лестнице вверх, на второй этаж.

«Кто это?» — спросил у себя Столицын. — «Не атаман ли? Что, если сам пожаловал? Пожалуй, нет. У Бьяковского было бы больше телохранителей…»

Тут же Тихон различил в толпе и фигуру своего друга. Кривоносов был в маске, прикрывавшей глаза узкой полоской, с ним весело щебетали две дамы. Перехватив настороженный взгляд Тихона, Николай слегка взмахнул рукой. Но Столицын уже и сам понял: этот бритоголовый — кто-то из главарей.

Сидевший напротив Иоганн Ротэ не проронил ни слова, лишь временами изучающе посматривал на господина Беккера…

…Какая-то экспансивная маска задела Тихона локтем. Ее подруга игриво осыпала Столицына серебристым «дождем» и обмотала серпантином. Тут же обе с визгом убежали. От елки неслись веселые крики. Сзади Тихона послышался голос Николая, рассказывающего даме анекдот:

— …Представляете себе? Все происходило на втором этаже. Ну, пока супруг туда поднимался, время было потеряно, муженек никого дома не застал…

Дама смеялась, а Николай, подхохатывая, повторял: «На втором этаже… Но время нельзя упускать». Тихон понял, что сбор состоялся. Все, кто собирался, уже в ресторане. На втором этаже. Бандиты пришли пировать в кабинетах второго этажа. Теперь задача милиции — выловить этих разбойников.

Столицын встал, не мешая накрыть на стол. Кривоносов едва заметным кивком показал опять в ту сторону, куда поднялся по лестнице бритоголовый. Еле заметно кивнул и Тихон: «Все, мол, понял», — и тут же праздничная волна подхватила Николая. А Тихон снова сел за столик. Его крючконосый сосед, провальсировав с дамой в зеленом бархате, молча вернулся на свое место.

Неподалеку шумела компания молодых людей. Юноша в форменной тужурке с болезненно бледным лицом визгливо доказывал:

— Веками складывалось могущество России. А большевики все растоптали дырявыми сапогами. Мы, интеллигенция, а не безмозглые пролетарии, дадим свободу пахарю! Из серого, угнетенного и ничтожного мы сделаем его светлым, свободным, великолепным!

Его прервал сухопарый парень в косоворотке:

— Прекрасные слова, но прошел час эсеровских призывов. Лучше помолчите.

— Меня обуревают раздумья, — сказал другой юноша в военном френче. — Где тот мудрец, где те пророки, которые могли бы сказать, что будет завтра с нами?

— Есть такие пророки, — торжественно объявил в косоворотке, — большевики. Но не юнкера, не кадеты, и не эсеры.

— Большевики! — завопил белолицый, — продержатся ли они хотя бы до весны? Ваш комитет издал обращение к народу: двух месяцев не прошло, как захватили власть, а уже приходится взывать — спасайте отечество и революцию!

— Будь уверен, спасем! — ответил сухопарый, — весь пролетариат идет за Советами и большевиками.

— Ох, — вздохнул крепыш в пестром жилете. — Снизойдет ли тишина на Русь или взойдет кровавая заря погромов? Установится ли порядок на земле русской или нескончаемо будут метаться по ней сбитые с толку стада народа?

— Вот такие и сбивают! — тыча пальцем в сухопарого, закричал белолицый. — От недорезанных большевиков вся смута идет!

— Революция — не смута! — спокойно возразил парень в косоворотке. — Революция — это есть порядок. Высший порядок. Не порядок застоя, а порядок развития!

К молодым людям подошел племянник хозяина ресторана Илья Слезкин. Он был одет в расписной жилет и красную рубаху. Из нагрудного кармана спускалась золотая цепочка. Выпятив грудь, произнес:

— Кто тут возводит поклеп на русскую культуру? — Слезкин-младший толкнул парня в косоворотке пальцем в бок. — Ты что ли в рассуждения пускаешься?

Тот отбросил его руку. Слезкин-младший истерически завопил:

— Пришибу! Я только за одно слово «революция» кровь пущу! Весь ваш комитет сам по столбам развешаю. Дайте срок!

Парень в косоворотке с достоинством ответил:

— Руки у вас, палачи, коротки!

— Всех — на столбы! — орал Слезкин так, что звенели хрустальные люстры. — Завтра, завтра же все большевистские Советы разнесем в прах!

Коренастый, лысый мужчина в свитере властно рванул Слезкина за ворот.

— Довольно базарить! Ты, — и быстро пошел на второй этаж. За ним, вмиг присмиревший и будто даже отрезвевший, устремился молодой Слезкин.

Тихон, наблюдавший эту сцену, поискал взглядом Николая. Тот незаметно показал Столицыну два пальца и повел головой вслед ушедшим.

Зазвенели часы, предваряя двенадцать торжественных ударов. Словно на перестрелке, защелками, захлопали бутылки шампанского. На сцене вновь появилась Зося — в черном вечернем платье с бокалом вина. Рядом с ней вырос конферансье.

Певица провозгласила:

— Друзья, за новый, восемнадцатый год. Пусть, наконец, уйдут от нас все тревоги. С новым годом, с новым счастьем!

Она чокнулась с конферансье и пригубила вино. Все вокруг заулыбались.

Тихон и Николай — каждый в своем конце зала, как бы чувствуя плечо друга, — тоже выпили за успех, за Советскую власть, за полную победу мирового пролетариата.

Начались танцы. Пробираясь между танцующими, Тихон подошел к стоящему у стены Савкову и спросил у него:

— А на втором этаже танцуют?

— Нет, разве что в отдельных номерах?

— Хорошо бы вовремя прервать там гулянку, — и Тихон направился дальше.

Савков тут же исчез из зала.

Сев за свой столик, Тихон стал наблюдать за Николаем. Поведение Кривоносова его раздражало. Раньше Столицын высоко ценил его, как специалиста уголовного розыска. Видимо, Николай сейчас терял терпение, открывался. Тихону стало ясно, что его друг решил дождаться появления милицейского наряда в ресторане и поэтому не уходил. Но ему, пожалуй, не следовало этого делать. Он подвергал свою жизнь серьезной опасности, и Тихон чувствовал это. Наверняка, для бандитов Кривоносов давно уже не представлял загадки.

Тихон решительно встал из-за стола, чтобы привлечь внимание друга, но ему это не удавалось.

Зося, хотя и выглядела усталой, но пела по-прежнему с чувством. Тихон подошел через весь зал к Зосе и под громкие рукоплескания публики надел ей на руку браслет. Было самое подходящее время для такого подарка.

— Что вы, что вы? — растерянно лепетала певица, одновременно любуясь игрой света на камнях браслета.

— Буду счастлив, если вам придется по вкусу. Вы обворожили всех нас. Поверьте, вы заслуживаете куда большего.

Зося просияла от лестных слов, с искренней признательностью проводила взглядом нового поклонника, с достоинством идущего под гром аплодисментов к своему столу.

— Ну, как, господа холостяки? — спустя несколько минут раздался бодрый голос Леонида. — Вас, господин Беккер, не заинтересовала ни одна дама?

Столицын пожал плечами.

— Понятно. Тонкий вы человек, Герман Карлович.

Леонид лукаво прищурился. Тихон уже собрался что-то ответить, как вдруг услышал за спиной крик. Он обернулся. Изрядно охмелевшего племянника Слезкина кто-то ударил по физиономии. Поднялся невообразимый переполох. Многие гости вскочили с мест.

А в зал уже входили люди с винтовками за плечами, в шинелях, в пальто, в зипунах. Это были работники милиции. Белоусов с наганом в руке выступил на шаг вперед:

— Оставаться на местах! Проверка документов. Извиняемся за вторжение. Имеется разрешение совдепа.

Слезкин поднялся с пола. Нагнулся, но милиционер, вовремя заметив финку, наступил, на нее ногой.

— Господин Слезкин, вы арестованы, — произнес Белоусов. — Степанов и Желтков, уведите задержанного.

Милиционеры шагнули к бандиту. Но схватить не успели. Он рванулся в сторону мраморной лестницы, взбежал, на ходу выдернув из кармана браунинг, выстрелил. Попал в милиционера Желткова, который тут же рухнул на пол. В это время сверху, не понимая, в чем дело, спускался бритоголовый. Увидев его, Леонид запустил тарелку в люстру. Брызнули осколки хрусталя. Белоусов выстрелил в потолок и громовым голосом крикнул:

— Ресторан окружен. Всем оставаться на местах!

Зал наполнился криком, звоном, стрельбой. Пуля одного из бандитов попала в плечо начальнику милиции. Максим Андреевич опустил руку, в которой держал револьвер. Откуда-то сверху Слезкин-младший кричал фальцетом:

— Что, комиссар? Досталось? Это еще не все. Подождите, не то вам, большевикам, будет! И с чужой женой придется расстаться. Она моя, комиссар! Я заберу ее у тебя.

Раздались новые выстрелы.

Наверху лестницы Николай Кривоносов настиг бандита и сильным ударом кулака сбил Слезкина-младшего с ног.

Белоусов, зажав пальцами рану, командовал:

— Первый отряд — на второй этаж, живо! Второй отряд — на кухню.

Тихон в схватку не вмешивался. Он смотрел и спокойно резюмировал:

— А ведь шальная пуля может и нас прихватить, господин Ротэ. Не укрыться ли нам?

— Приказано сидеть на месте, — сухо ответил тот.

По лестнице вели под руки конферансье, бритоголового и Слезкина-младшего. Их лица были в крови. За ними семенил растерянный хозяин ресторана, утирая большим платком багровое лицо. Настя подбежала к милиционерам, стоявшим у выхода из зала, крикнула: «Арестуйте его… Я знаю, где спрятался Леонид». Но связанного Иголку работники милиции уже волокли со второго этажа. По его физиономии текли струйки крови.

И тут откуда-то раздался еще один выстрел. Пуля угодила в голову Николая. Кривоносов стал медленно оседать, меж его пальцами сочились красные струйки. Он упал на ступеньки, распластав руки, точно хотел удержаться за ковровую дорожку. Увидев падающего Николая, Тихон чуть не закричал.

А рядом трое милиционеров выносили на руках Белоусова. Сердце Тихона сжалось от горя. Второе ранение пришлось Максиму Андреевичу в грудь. Стрельба как по приказу прекратилась. В зале воцарилась тишина, лишь шелестели проверяемые документы у посетителей ресторана.

— Вот теперь и нам можно прогуляться. Не желаете посмотреть? — показал рукой в сторону второго этажа Ротэ. — Каков там погром?

— О, боюсь шальной пули, — Тихон растерянно пожал плечами. Он почти не слышал того, что говорит Ротэ. Но нельзя было выдавать своих чувств. Он через силу улыбнулся, вцепившись руками в край стола.

Бандитов вывели. Отправили в госпиталь и Белоусова. Тихон с ужасом смотрел, как уносили на какой-то дерюжке Кривоносова. Правая рука муровца безжизненно свисала до пола, голова была залита кровью. Даже издалека было видно, что он мертв.

Столицын вернулся в гостиницу, чтобы собраться с мыслями. Едва он вошел в номер, как в дверь постучалась Лиза.

— Скажите, это Леонид убил вашего друга? — взволнованно спросила она.

— Нет. Его самого раньше задержал Николай. Вот такие-то дела… Но теперь уж ничем не поможешь. Горе непоправимое! — Столицын помолчал. — Принеси мне, Лизонька, чая, да покрепче.

Через минуту чай был принесен, а девушка тихо вышла, осторожно закрыв дверь.

Оставшись один, Тихон бросился в постель, засунув револьвер под подушку, и до утра не сомкнул глаз.

«Надо узнать, где остальные притоны, — размышлял он, — и самое главное, добраться до логова Бьяковского. Тогда я выполню задание и отомщу за Николая и Максима Андреевича». Столицын прекрасно понимал, как трудно будет ему работать теперь, как будет недоставать товарищей, но довести дело до конца — его долг, и он его выполнит…

21. Похороны

А жизнь в губмилиции пошла своим чередом. Допрашивали Леонида и задержанных бандитов, арестовали их более двадцати. Все они категорически отрицали причастность к банде Бьяковского. Но их обличали награбленные драгоценности, иконы, золото.

Прах героически погибшего сотрудника МУРа Николая Кривоносова готовили к отправке в Москву. В окском Доме обороны был выставлен гроб с телом Белоусова. От безутешной Ани день и ночь не отходила секретарша губмилиции Катя Радина.

Секретарь губкома РКП(б) Савелий Ильич Бугров назначил Рябова начальником губмилиции. Но в самом городе царил переполох.

Невероятно разноречивые, а подчас и подло искаженные слухи о событиях в новогоднюю ночь, происшедших в ресторане купца Слезкина, расползались по дворам обывателей, как змеи, в клубок которых бросили камень. Ликовали враги Советской власти: «Прикончены все подчистую руководители так называемой рабоче-крестьянской милиции — и Белоусов и его помощники. Доигрались в сыщики-разбойники». Образованные обыватели припоминали историю Парижской коммуны. Захватить власть, мол, легко, ума большого не надо, а вот удержать ее, наладить работу новой государственной машины — дело потяжелее. Тут нужны не луженые глотки и пудовые мозолистые кулаки пролетариата, а умные головы, да еще культура, образование, воспитание. Парижская коммуна! Как бы в эти же сроки не уложилось и существование Советов. Два месяца и десять дней, по подсчетам врагов революции, в Окске истекали к концу января восемнадцатого года.

Губком партии большевиков в результате новогодней облавы видел начало разгрома банды Бьяковского. И, пресекая все вымыслы, предложил газете «Голос народа» выступить с правдивой информацией. Статья была опубликована на первой полосе. В ней, в частности, говорилось:

«После упорных, кровопролитных боев, после взятия власти большевиками в городе, наши кровавые недруги — эсеры, кадеты, буржуазия, крупные чиновники не сложили оружия. Они в одиночку, группами, шайками и организованными бандами выходят из своих притонов, волчьих закутков грабить народное достояние, мстить пролетариату. Но пусть не обнадеживают себя! Они кусаются на последнем издыхании, как мухи перед погибелью. Созданные подразделения рабоче-крестьянской милиции при поддержке отрядов красной гвардии ВРК и всех честных людей успешно ведут борьбу с контрой, своим мужеством, волей и оружием твердо отстаивают завоевания рабочего класса. Сегодня мы оплакиваем лучших наших товарищей, безвременно погибших на боевом посту, имена которых принадлежат эпохе, овеянной героикой и славой социалистической революции.

От предательских пуль мы теряем замечательных бойцов. Но на их место защитниками интересов народа становятся новые большевики и сочувствующие революции и ведут беспощадную войну с предателями. Близко то время, когда враги революции будут уничтожены.

В новогоднюю ночь в ресторане Слезкина, при задержании большой шайки бандитов атамана Бьяковского был смертельно ранен первый начальник рабоче-крестьянской милиции губернии Максим Андреевич Белоусов. Смертью храбрых пали двое других сотрудников. Пусть знают бандиты — кара для них неизбежна. За жизнь наших товарищей они заплатят сполна».

В день выхода этой статьи были назначены похороны Белоусова.

Тихону очень хотелось хоть краем глаза взглянуть на лежащего на смертном одре Максима Андреевича. Прогуливаясь по бульвару, Салтыковской улице, он как бы случайно оказался невдалеке от Дома обороны. Остановился у шестигранной витрины, оклеенной самыми разными объявлениями, среди которых было и такое:

«Совет рабочих и солдатских депутатов извещает, что по улице Кутузова, в доме № 40 вступило в исполнение своих обязанностей вместо старых противонародных жандармских участков управление губернской милиции рабочих и крестьян. Его начальник…»

Дальше стояла фамилия Белоусова. Но она была зачеркнута, а над ней от руки написано

«Рябов Семен Гаврилович».

Ровно в три часа дня Тихон Столицын увидел, как из парадного подъезда Дома обороны стали выносить гроб с телом Белоусова. Его несли, держа за углы, четверо рослых мужчин. Особенно один из них обращал на себя внимание. Был он чрезмерно широкоплеч, дюж, несмотря на мороз — в бушлате нараспашку, в тельняшке, обтянувшей его могучую грудь. Тихон не знал, что это и есть председатель Военно-революционного комитета и секретарь губкома партии большевиков Савелий Бугров.

Раздались траурные звуки оркестра. Гроб установили в кузов грузовой машины, стоявшей «на парах» у подъезда. По сигналу Бугрова автомобиль зарычал и медленно двинулся под уклон улицы. Вслед тронулась длинная колонна людей, провожавших Белоусова в последний путь. Представители учреждений, заводов, коллективов несли венки. Тихон насчитал десять или двенадцать венков из живых цветов, удивляясь, откуда они взялись среди морозной зимы. На кумачовых лентах проглядывали надписи:

«От жены», «От губкома партии», «От завода железной дороги…»

Все участники шествия шагали молча, плотно сжав губы. Вдова Белоусова Аня через силу переставляла ноги. Ее поддерживали под руки с одной стороны — сестра Тоня, с другой — мать. Головы женщин покрывали заиндевевшие от дыхания черные платки.

Тихон не знал ни жену Белоусова, ни двух других женщин, но догадался, кто это может быть. Муровец шел по тротуару в стороне от процессии. Продрогшее на морозе солнце светило тускло и холодно. Столицын забыл надеть перчатки и теперь грел руки в карманах пальто. На душе у него было тоскливо.

За поворотом на вторую улицу оркестр умолк, чтобы передохнуть. Наступило тяжелое безмолвие, нарушаемое лишь шумом шагов участников процессии и натужным рычанием мотора автомашины, ехавшей на первой скорости.

Тихон через головы людей, столпившихся вдоль мостовой, видел гроб с телом покойного, обтянутый красным бархатом с черной траурной каймой. Столицын теперь отчетливо увидел жену Белоусова. Ослабевшая от горя вдова, казалось, не понимала, что происходит вокруг нее. Вслед за нею шли провожающие со скорбно склоненными головами, мужчины держали шапки в руках.

На тротуарах вдоль мостовых стояли люди, словно выстраиваясь в одну, общую шеренгу.

По распоряжению губкома в четыре часа дня прозвучали траурные гудки трех крупных заводов, и на минуту остановились на предприятиях все работы.

Тихон знал, что в эти часы там, в Москве, товарищи из уголовного розыска хоронят его лучшего друга Николая Кривоносова, так же, как и Белоусов, безвременно погибшего от бандитской пули, и на душе у него стало еще тяжелее…

У кладбищенских ворот гроб сняли с кузова автомашины и подняли на плечи верные друзья Белоусова: Савелий Бугров, неизвестный крупнолицый мужчина со светлыми редкими волосами, приехавший, как говорили, из Москвы, Рябов и Петухов.

Гроб установили у края могилы. Замер торжественно выстроенный военный караул с винтовками в руках.

На большой дощатый помост поднялся Бугров. Рядом встали с ним Рябов, светловолосый москвич и худощавый юноша. Вцепившись руками в борта матросского бушлата, Бугров дрожащим от волнения голосом начал траурную речь.

— Мы сегодня в глубокой скорби. Нет слов, чтобы передать нашу печаль. Бандитская пуля вырвала из наших рядов замечательного сына русского народа, пламенного революционера, Максима Андреевича Белоусова. Змеиное отродье подняло руку на самое для нас дорогое. Отняло жизнь у человека, который всего себя без остатка отдал народу, революции, преобразующей жизнь пролетариата. Осталась вдовой его жена, близкий ему друг, помощница — Анна Ефимовна. Но мы не забудем ее, окружим теплом и вниманием. Не предадим и память о Максиме Белоусове, человеке большого и доброго сердца, своем боевом друге, члене партии большевиков с 1915 года. Сын богатого врача, он, окончив гимназию и поступив в университет, смело вступил на путь борьбы с темнотой, бесправием, угнетением, всем тем, что несло царское самодержавие простому народу. Порвав связь с родителями, не разделявшими его убеждения, он все свои духовные силы, всю свою энергию, светлый, большой ум отдал делу свержения царизма, уничтожения эксплуатации человека человеком. Ни тюрьмы, ни ссылки не могли сломить его кипучую волю, энергию, преданность делу коммунизма. Впервые его, студента Петербургского университета, за участие в революционном движении заточили в Петропавловскую крепость в девятнадцать лет. Затем он был сослан в Сибирь. Вернувшись из ссылки, он снова с головой ушел в подпольную работу большевистского комитета Окска, куда направил его сам Владимир Ильич Ленин. Белоусовым, как членом Военно-революционного комитета, летом прошлого года была проделана огромная работа по созданию и обучению отрядов красногвардейцев. В дни захвата власти в городе он возглавлял решающие участки вооруженного восстания. После установления Советской власти на первом заседании ВРК ему было поручено создание рабоче-крестьянской милиции. И с этим заданием партии он успешно справился. Работая, не щадя себя, он смог за короткое время организовать, укомплектовать губмилицию, пресечь десятки бандитских налетов на государственные учреждения, задержать и отдать под суд более трехсот бандитов. И вот такой человек погиб от рук негодяев! Пусть не рассчитывают враги революции, что подлыми убийствами они смогут нас сломить. Мы еще теснее сомкнем ряды и в могучем революционном порыве поведем трудящихся к победе! Спи спокойно, наш незабвенный друг!

Гроб стали опускать в могилу, время на несколько секунд словно остановилось. Раздались оружейные залпы прощального салюта.

22. Одиночество

Не стало больше заведения Слезкина. Ресторан реквизировали Советы и открыли в нем общественную столовую.

Из всей прежней роскоши — часов, вделанных в чучело медведя, великолепной мебели, мягких зеленых штор, хрустальных люстр — остался лишь щегол в пестром оперении. Он один не чувствовал перемен, бойко перепархивал в своей клетке с веточки на веточку и пел. Исчезли из зала диковинные статуэтки с замысловатыми вензелями, фигурки из дуба, гипса, бронзы.

Слезкин-старший, заросший щетиной, по-прежнему стоял за буфетом. Но теперь, уже в роли заместителя заведующего столовой, он получал от комиссариата продовольствия денежный оклад. Его нельзя было узнать — робкий, суетливый, всем угождающий. От прошлого осталась лишь привычка держать под фартуком руки — красные, как клешни у обваренного рака.

Увидев Тихона, Слезкин обрадовался и завертел головой:

— Здравствуйте, господин Беккер. Думал, вы уехали. Леонид сразил меня. Не знал, что он негодяй. Порядочный клиент нас теперь обходит стороной. Идет молва, что меня освободили за деньги. Будто все равно арестуют. А я ведь ни в чем не виноват!

Тихон присел к столику. Он готов был долго слушать бывшего купца с одной целью: чтобы узнать, где сейчас находится певица Зося.

— Одну минуточку, я только передам на кухню ваш заказ, — залебезил Слезкин-старший.

— Мне от вас скрывать нечего, — выдавливая жалкую улыбку, через минуту продолжал он, — семьдесят лет назад дед мой, Пафнутий Евграфович, открыл на этом самом месте, — Слезкин несколько раз ударил каблуком об пол, — маленькую харчевню. Перебиваясь с хлеба на квас, пустил в оборот капитал, какой имел. Это мог сделать любой, да не всякому по душе гнуть в три погибели за копейку спину, наживать кровавые мозоли. Через сорок лет адского труда всей семьи дед отдал богу душу, оставив моему отцу крохотное состояние в виде ресторации из двух залов. Родитель мой пошел в предка, но скоро приказал долго жить. Тогда-то все хозяйство легло на плечи пятнадцатилетнего малого, вашего покорного слуги. Этому ресторану я посвятил тридцать лет жизни.

Полная неторопливая работница столовой принесла на подносе заказанную Тихоном еду и вразвалочку удалилась.

— Так, так, рассказывайте, — Тихон помешал ложкой горячий борщ. — Слушаю вас.

— Ну, вот, — даже прослезился бывший купец, — какой я эксплуататор? Новая власть, как бы ни презирала богатых, не должна отнимать то, что нажито честным трудом, я так понимаю. Извините, не наскучил ли своими печалями? Вам они, извиняюсь, может, ни к чему?

— Напротив, слушаю с исключительным вниманием и сочувствием. Имею в этом свой интерес.

Ободренный такими словами господина Беккера, Слезкин вытер ладонью мокрый лоб и продолжал:

— Куда проще сделать капризным клиентам от ворот поворот. Сказать: идите, мол, прочь со своими причудами, отваливайте. А Слезкин, бывало, любого накормит, всякому сумеет угодить. Всегда имелся полный ассортимент закусок, вин, табака… Да что говорить, подчас губернатор с благоверной захаживали…

Столицын доел яичницу, согнал с сайки муху и принялся за жидкий чай. Слезкин горестно вздохнул:

— По нынешним временам даем только чаек, а какао и кофия след простыл.

В столовую вошли молодые люди в гимнастерках и куртках, перепоясанные ремнями. Шумно разговаривая, расселись. Все та же работница столовой приняла от них заказы и, по-утиному раскачиваясь, ушла на кухню.

— Вот здесь у меня одна горечь, — Слезкин ткнул себя пальцем в грудь. — Жаль, Зосенька потеряла место, лишилась эстрады. Обедает теперь в Никитском ресторане. И уж не ведаю, как и на хлеб, бедняжка, зарабатывает. Какой талант пропадает!

Стоп! Это все, что было нужно Тихону. Он теперь знал, где искать артистку.

Сочувственно распрощавшись с бывшим владельцем ресторана, Столицын вышел из столовой, готовый к действиям.

По заснеженной аллее парка он дошел до крутого спуска к реке. Внизу, скованная панцирем льда, спала Ока. Над ней кружился порывистый ветер. И вдруг сотрудник МУРа представил парк, берега Оки лет этак через пятьдесят. Как все изменится! Воображению представились многоэтажные дома, новые заводы, фабрики, кинематографы, великолепные мосты через реку. Дожить бы до тех пор! Прийти сюда с внуками. Рассказать им, какой был этот парк в январе восемнадцатого года. А то ведь пройдут годы, никто не вспомнит о каком-то ресторане Слезкина, где в новогоднюю ночь погибли смелые, преданные революции, люди Николай Кривоносов и начальник милиции Белоусов и их товарищи. Нет, вспомнят, обязательно вспомнят! — уверенно подвел итог Столицын.

23. Тихон слушает ученого

Столицын прочитал в газете, что в Окском Доме обороны проходят встречи с учеными, выступают агитаторы новой власти. Ему хотелось развеяться, отвлечься на минуту, да и соскучился он в одиночестве. К тому же он очень любил пламенных революционеров — ораторов.

Но было ясно, что ходить на революционные собрания сыну царского дипломата не пристало. Однако поприсутствовать на встрече с ученым вполне даже можно.

Тихон слышал о некоем преподавателе местного епархиального училища, известном сочинителе книг о воздухоплавании, который живет в Окске и часто посещает Дом обороны. Столицын решил съездить туда — авось удастся послушать лекцию знаменитости.

— Эй, кучер! — Тихон остановил легкий двухместный экипаж.

— Куды изволите? — натянув вожжи, спросил возница.

— Прикажу к Дому обороны, любезный. На Салтыковку. Да погоняй, братец, пошибче. За лихую езду — получишь целковый. — Тихон хлопнул кучера по армяку, изобразил барское наслаждение и плюхнулся в экипаж.

Кучер, как водится, оказался говорливым:

— Экое время! Ноне всем подавай пошибче. Варфоломеевские дни и ночи нагрянули. Ни слухом ни духом не ведая, а можешь загреметь в тартарары. Слыхали, как ресторан Слезкина изметелили? А начальника тутошней милиции пристукнули, да так, что он, гутарят, наутро в гошпитале отдал богу душу. Долго ли продержится новая власть, Господь его ведает. Да только одно плохо: простой люд, как ни поверни, страдает.

У Тихона, так неожиданно вновь услышавшего о смерти Белоусова, екнуло сердце. Он удивился осведомленности кучера. И на всякий случай, расплачиваясь, постарался запомнить его лицо.

У входа в Дом обороны скапливалась, главным образом, молодежь. Тихону стоило трудов пробиться через плотную толпу в зал и найти местечко поближе к лектору — благообразному старичку, одетому в темный, строгий костюм, рубашку с галстуком. Наконец Столицын мог слышать ученого.

— Друзья, науке известно, что между планетами различных звездных систем и нашей Землей, несомненно, много общих черт. Ведь их составляют одни и те же вещества! На таких далеких планетах есть атмосфера, на них действуют силы тяготения. Сменяются там времена года и есть, полагаю, планеты, которые, подобно Земле, пригодны для жизни, если они находятся на благоприятном расстоянии от своего светила… Ученым предстоят большие и полезные исследования…

Внимательно слушали увлеченную и поэтому увлекательную речь старого ученого парни, одетые в косоворотки, свитера, сюртуки. Девушки — в строгих платьях, костюмах. Наперебой задавали докладчику вопросы. Ученый, блистая эрудицией, находчиво и быстро на них отвечал. Остроумия ему было не занимать.

Некоторых молодых людей ученый называл по имени. Обращаясь к ним, спрашивал, не забыли ли они училище, которое парни и девушки, видать, окончили, интересовался, кто что теперь делает, а двум девчушкам, веселым хохотуньям, по их просьбе, подарил маленькие книжечки в коричневом переплете, оставив на первой странице свой автограф.

— Друзья мои, продолжайте глубоко изучать науку — астрономию. Все свободное время посвящайте ей и вы познаете радость открытий. А сейчас, умоляю, отпустите. Меня ждут в комиссариате милиции. Волнуюсь, потому как не имел до сих пор такого опыта. Я имею в виду опыта выступлений перед прежней полицией. Прощайте, друзья. Больших вам удач, успехов в работе, учебе. Не забывайте своего старого учителя, готовьте вопросы к следующей нашей встрече. Тему будущей лекции вы знаете…

Повидать знаменитость было очень интересно. Тихона приятно удивило то, что ученый пошел читать лекцию прямо в управление губмилиции. Вот бы его послушать там! Сильное волнение произвела на Столицына задушевная беседа старика с молодежью. В речи лектора чувствовалась мудрость. Каждая фраза им произносилась рассудительно, заставляла задумываться. Ученый производил впечатление солидного мыслителя, обладающего большими знаниями. И в то же время, он разговаривал с молодыми людьми, как с равными. Такой пример новых взаимоотношений между молодежью и старым поколением — не есть ли добрый пример нового времени, не завоевание ли это рабоче-крестьянской власти? — подумал Тихон.

Сопровождала старого учителя к выходу из Дома обороны светловолосая симпатичная молодая женщина в куртке с отложным накрахмаленным воротником. На ходу она звонко щебетала:

— Посетила я на днях село Горевское. Вы, наверное, знаете, это в семи верстах отсюда. Попала на свадьбу. И была заворожена. Какая прелесть! Настоящий праздник. Дух захватывает! Регистрация проходила по желанию новобрачных: хотите — в сельском Совете, а желаете — будьте добры в церковь, к батюшке на венчание. В общем, красота. Молодые не наглядятся друг на друга…

— Вот видите, какое вы получили удовольствие. Так и дальше дело пойдет. Я преотлично помню прежние подневольные свадьбы. Брак без радости и веселья, с лицемерием под Господом Богом. А нынче, если уж намерился кто заключить союз по христианскому обычаю, тоже, не возбраняется.

Ученый вышел из Дома обороны. Тихон оделся и направился в свои, можно сказать, апартаменты. Увлекательный рассказ о звездных мирах не отвлек его от земных дум. А они у него оставались прежними: как побыстрее выловить остатки банды Бьяковского? Когда Столицын возвратился в гостиницу, шел девятый час вечера. Еще один день прожит и — тут же в мыслях признал Тихон — он ничего пока не дал для дела.

Столицын быстро разделся и лег спать, нетерпеливо ожидая утро следующего дня, чтобы продолжить порученный ему поиск. Он верил — упорная работа должна принести успех.

24. В новом ресторане

В то утро Тихон проснулся в тревожном состоянии. Не было еще и восьми. В окне чуть-чуть брезжил поздний зимний рассвет. За дверью номера ходили по скрипучим половицам какие-то люди. Гостиница пробуждалась. Сердце Столицына исполнилось непонятным волнением и беспокойством. Он стал припоминать кошмарный сон. Будто улица, по которой он шел, уходила из-под ног. Он пытался звать на помощь, никто не отозвался. Потом появились какие-то люди в халатах. В одном из них он признал штабс-капитана по Брестскому полку господина Эссена…

Тихон закинул руки за голову. Сделал несколько спокойных вдохов и выдохов. Попытался обрести нормальный ритм дыхания. Добился этого. Встал и начал заниматься гимнастикой. Сегодня он непременно должен разыскать певицу.

К обеду Столицын был в новом ресторане, открытом Советской властью на улице Никитской, и стал ожидать появления Зоси. Придет ли? Он сомневался. То, что певица обедает именно здесь, подтвердила и горничная Шура. Но всегда ли? В небольшом зале Тихон насчитал двенадцать столиков. Сел так, чтобы через стеклянную дверь было видно помещение, где раздевались посетители, но самому оставаться менее замеченным.

Заняв удобное место, Столицын не торопился заказывать блюда. Спешить ему было некуда. К тому же он еще и не проголодался. Сотрудник МУРа не представлял, сколько придется просидеть: час или два. Он стал листать меню со скучающим видом. Подошедшей официантке, ловкой, ярко накрашенной девушке, он вежливо сказал:

— Еще не выбрал.

— Выбирайте, — сухо ответила она и хотела уйти, но Тихон спросил:

— А помимо меню что есть?

— Помимо у Слезкина было, да сплыло, — ядовито заметила бойкая официантка. — Не держим разносолов для именитых. Кухня для всех общая.

Тихона веселил такой разговор. Он продолжал забавлявшую его игру:

— Стрижете всех под одну гребенку? Не вылетите ли в трубу с таким порядком? Слезкин-то большие прибыли имел, потому что на вкус каждого клиента деликатесы держал.

— Не беспокойтесь, — вскинула подрисованные брови официантка. Запонки и перстни господина Беккера вызывали в ней раздражение. — Мы людей кормим, а не купеческие прибыли считаем.

Тихон заказал, наконец, легкий обед. В ресторан шли посетители. Но не прежние, знакомые Германа Беккера. А хорошо бы встретиться с теми, у кого завоевал он уже расположение и доверие. Столицын нетерпеливо поглядывал через стеклянную дверь в фойе.

В таком напряжении Тихон просидел два с лишним часа. За это время несколько раз ему казалось, что ожидание напрасно. Но наконец-то был вознагражден: увидел певицу.

Сопровождал ее молодой человек, одетый в военную форму без погон. Зося стояла спиной к залу и была видна Тихону в зеркало. Вот она подправила пояс длинного шерстяного фиолетового платья. Чуть-чуть взбила локон пышных волос. Спутник подал ей руку. Она оперлась на нее и последовала за ним из фойе в зал, затем направилась к крайнему у стены столику, подальше от окна.

Тихон наблюдал за певицей и ее спутником, пытаясь разгадать, с кем она пришла. Высокий, почти на голову выше Зоси… Большим пальцем левой руки приглаживал черные тонкие усы…

К их столику подошла официантка, полная, пожилая, улыбчивая.

А Тихон попросил девушку, убиравшую с его стола посуду:

— Еще бутылочку лимонада. Понравился напиток. И будем рассчитываться.

Официантка недовольно буркнула:

— Нужно сразу заказывать, а не тянуть по чайной ложке.

У Тихона стало подниматься настроение. Ему нужна была встреча с артисткой и она почти состоялась. Лишь бы ее не задержал усатый кавалер. Сославшись, что дует из окна, Тихон незаметно для Зоси пересел поближе к парочке, спиной к ним и маленькими глотками стал пить лимонад, прислушиваясь к беседе.

— Господь сподобил еще раз тебя увидеть, — сказал усатый.

— Слава богу, — неопределенно ответила певица.

— Зося — ты чудо.

— Так уж. Вы льстец. И у меня очень много недостатков. Но с вами, вижу все в порядке?

— Увы, не так, чтобы. Мое житейское море наполнено коварными айсбергами и рифами. От столкновения с ними одни несчастья.

— Что поделаешь, безоблачного плавания не бывает.

В таком духе шел разговор. У военного, как отметил Тихон, не очень привлекательное лицо, но в осанке, движениях видна военная косточка.

Столицын продолжал ловить каждое слово. Подслушанные фразы, однако, ни о чем не говорили. Можно было лишь предположить, что Зося встретилась со старым знакомым. Но вот, наконец, мужчина спросил девушку о ее нынешней работе, чем занимается, как добывает средства к существованию. Внимание! Тихон напряг слух.

— Бегаю, ищу место в наших клубах и театрах, — ответила Зося, вращая в руке пустой фужер.

— И что же? Находите? Говорят, даже магазины и те в городе все заколочены, витрины забиты досками.

— Неправда. А я в электротеатре «Люкс» устраиваюсь. Лучший в Окске. Разве плохо?

— Что на улице Садовой?

— Да, перед сеансом будем петь. Вот вам и заработок.

— Но ведь, говорят, чистые сборы идут в пользу городского Совета депутатов. Слышал из достоверных источников. Что ж вы получать станете? Вас облапошат, как белку.

— Ну уж дудки. Получу карточки, продукты.

Удача! Теперь точно известно, где можно найти Зосю.

— Я уже вам говорил, мой отъезд отложен на послезавтра, — продолжал между тем ее спутник. — Проведем сегодня вечер вместе или хотя бы завтра?

Тихон чуть подался в сторону парочки, чтобы лучше их слышать.

— Сегодня откажу, — ответила Зося. — У меня много дел. Занята. Завтра тем более не обещаю. Я сама себя обслуживаю. Много работы. Отложим до следующего раза. Надеюсь, еще приедете к нам?

— Увы, боюсь, что не скоро. Так что лучше бы использовать нынешнюю возможность. Другой может не статься.

— О, не огорчайтесь! Ну, рассчитывайтесь. Нам пора.

Столицын, положив названную официанткой сумму на стол и выждав, когда Зося и ее кавалер оденутся в гардеробной, вышел из зала. Затем направился следом за парочкой, стараясь остаться незамеченным. Вскоре девушка распрощалась с кавалером. Зося пошла вниз по улице, а военный свернул в переулок. И несколько раз оглянулся, видимо, на что-то еще надеясь.

Одиночество Германа Карловича Беккера кончилось.

25. Ба! Знакомые все лица!..

Тихон быстрым шагом стал нагонять артистку. Она дошла до торгового ряда и зашла в ювелирный магазин. Столицын завернул туда же, остановился в двух шагах от певицы. На нее, не скрывая восхищения, смотрели многие покупатели и приказчики. Она же, казалось, никого не замечала, рассматривая драгоценности на витрине. О чем-то попросила вихрастого молодого приказчика. Тот с готовностью скрылся за дверью и вскоре вернулся, осторожно поставил перед певицей деревянный сундучок, надавил пальцем на кнопку крышки. Ларчик со звоном открылся. В нем лежали кольца, перстни, кулоны, в которых сияли особой шлифовки и гранения алмазы, агаты, рубины. Зося нагнулась, запустила туда пальцы, извлекла широкий перстень с изумрудом.

— Ой, какое чудо, боже, как это прекрасно! — прошептала она.

— Будете покупать? — спросил приказчик.

— Пока взгляну, если позволите.

— Разумеется, сударыня.

— Дух захватывает, но…

— Чем еще могу служить, сударыня?

— Покажите вот это колье.

— Царское украшение, — притворно вздохнув, произнес Тихон. Зося с удивлением оглянулась и, узнав Тихона, широко улыбнулась:

— Дорогой Герман Карлович! Рада вас видеть.

— Я тоже, возможно, еще в большей степени, — ответил Тихон, целуя Зосе руку и смотря на нее влюбленными глазами. — Думал о вас. Боялся, что больше не увижу. А было бы жаль потерять вас навсегда.

— А я решила, что вы исчезли из нашего города, сбежали в свою Австрию после той страшной ночи. Не рассчитывала уже вас встретить. Наверно, тогда, в новый год, вы подумали, как плохо стало у нас в России?

— Конечно, плоховато, но есть люди, которые могут скрасить и самое плохое…

— Вы что, изучаете товары в наших лавках? Или случайно зашли?

— Признаться? Честно?

— Надеюсь, ведь мы приятели.

— Я теперь много гуляю. Скучно, а друзей нет, да и откуда им взяться? Тем более сейчас. Тоска гложет. Совершенно одинок, как отшельник. Все время вспоминал, как вы прекрасно пели в ресторане. И, вдруг, на свое счастье увидел вас.

— Сегодня мне везет на комплименты.

Девушка положила перстень и колье обратно в коробки и протянула их вихрастому юноше.

— Не станете все-таки брать? — сделал кислую мину приказчик.

— К сожалению, — ответила Зося. — Сейчас нет свободных денег. А вещички прелестные. Я только хотела их присмотреть на будущее.

— Камень в перстне особенно понравился и мне, — заметил Тихон. — Отличная вещь. Может быть, вам одолжить денег?

— Нет, нет, что вы.

Зося взяла его под руку и вывела из магазина.

— Рассказывайте, как живете.

— Я вас часто вспоминаю, это, во-первых, — искренне признался Тихон. — А во-вторых, как уже говорил, хожу по городу, любуюсь достопримечательностями.

— А вам, случайно, не икалось? — спросила Зося. Ее лучистые глаза лукаво заблестели. — В то время, когда вы гуляли по городу, вам не икалось?

— Ну как же, как же. Это вы меня вспоминали? Было, было… Пусть залогом того, что мы больше не потеряемся, будет вот это. Вещичка не уступит магазинной.

Тихон положил на ладонь девушки перстень, присланный неделю назад Белоусовым.

Зося покраснела и смущенно запротестовала:

— Что вы, разве можно делать такие подарки? Ведь один презент от вас у меня уже хранится. Вы не знаете счета деньгам.

Но Тихон был настойчив. Он надел перстень на безымянный палец девушки.

— Да уж и не знаю, как поступать с вами. Я вам, конечно, благодарна, это само собой. Но не потребуете ли вы за свои презенты?..

Зося коснулась щеки молодого человека рукой и пытливо глянула ему в глаза.

— О! Я потребую самого дорогого, о чем только могу мечтать! Погулять со мной по городу. Не откажетесь?

Она засмеялась.

— Для меня это самое легкое и самое приятное.

Столицын помнил, однако, цель встречи.

— Вы живете одна? — спросил он девушку в подходящий момент. — Так, кажется, вы мне говорили…

— Ах, вот что! Да. Совершенно одна. Не желаете ли получить разрешение наведаться ко мне? — она испытующе взглянула на спутника, не переставая, впрочем, улыбаться.

— Если бы это было возможно, был бы очень вам благодарен, — воскликнул Столицын. — Надеюсь, это когда-нибудь произойдет.

— Приглашу. В ближайшее время. Только что я обедала со старым своим поклонником. Ему отказала, а вам обещаю. Он докучливый, и мне совершенно несимпатичный тип.

— А что, если мы сейчас пойдем к вам, — предложил Тихон. — Гостиница мне просто опостылела. Не дождусь паспорта на выезд. Посидим, поболтаем, можно даже выпить бокал шампанского.

— Все это так, но я не готова вас принять, — смущенно возразила Зося. — И не расположена сегодня пьянствовать. Я вообще очень мало и редко пью. Хотя, конечно, по такому поводу, как наша встреча…

Зося была нерешительна, Тихон настойчив. Он снял с руки Зоси перчатку и поцеловал ладонь.

— Уступите, Зосенька. Ведь это будет так кстати именно сейчас. Вы не представляете, как тоскливо мне одному.

— Что же мне делать? — заколебалась девушка. — Вы нетерпеливы… Однако, дайте подумать. Сейчас сколько времени? Так. Ладно. Пожалуй, можно. Но не сразу, пойдем не вместе. Вы придете чуть позже. Хорошо?

Зося назвала улицу, номер дома, рассказала, как пройти к ней и еще раз напомнила: приходите, но не раньше как часа через два. И добавила многозначительно:

— Каждая девушка, принимая гостей, должна быть уверена, что ее не застали врасплох. Надо навести в доме порядок.

Они расстались. Настроение у Столицына поднялось. Он купил хорошего вина. Погулял по улице. Точно в назначенное время направился по указанному адресу. Со светлых улиц пришлось свернуть в темный переулок. Вытащил пистолет из бокового кармана и поместил его в кармашек, вшитый в рукав. Чего скрывать — волновался.

Но вот и деревянный дом за изгородью. Массивная калитка. Тихон прошелся по дорожке, поднялся по ступенькам, стряхнул снег с одежды. Постучал в дверь. Тут же послышались легкие шаги.

— Вы?

Звякнул засов… Зося приветливо улыбалась. Тихон прошел за ней в комнату.

— Не долго искали меня? Хижина моя на отшибе, не заблудились? — она говорила так, словно у нее перехватывало дыхание.

— Если бы даже на краю света…

— Будьте как дома, — успокоившись, щебетала Зося. — Давайте шляпу. Вешайте пальто. Не озябли на улице? Я заставила вас так долго гулять.

Из прихожей Зося провела гостя в небольшую столовую. Старомодная мебель была начищена до блеска. На стене, над столом, висел групповой снимок улыбающихся и счастливых девушек-гимназисток.

— Найдите-ка меня.

— С удовольствием.

— Не найдете! — засмеялась Зося. В домашней обстановке она казалась будничной, но по-прежнему красивой. — Даже не старайтесь. Бесполезно. Сто лет прошло с гимназической поры!

— Постойте, не подсказывайте. Нашел. Вот!

— Угадали!

Сели за стол, он уже был накрыт, весьма, впрочем, скромно. Колбаса, сыр, ветчина. Бутылка, принесенная Столицыным, пришлась очень кстати.

Тихон был в ударе. Развлекая девушку изо всех сил, рассказывал забавные истории, анекдоты.

Так они провели несколько часов. Наконец, Тихон встал и взял Зосю за руку.

— Мне хорошо было с вами, — искренне сказал он. — Но когда-то надо и прощаться.

— Скоро опять приглашу. Тогда посидим подольше.

— Вот бы завтра? Я свободен. Можно?

— Нет-нет, только не завтра. Не вздумайте самовольничать. Нужно повременить. Это мое условие. Я вам сообщу…

— Зачем откладывать, почему? — упирался Тихон. — Ведь вы будете скучать в таком же одиночестве, как и я?

— Как раз нет. Я уезжаю к подруге. У нее останусь ночевать, — ответила Зося и опустила глаза. — Приглашу в другой день. Не смейте только приходить без приглашения. Обижусь! Запомните?! До встречи, по моей воле.

— Хорошо. Обещаю. До встречи, когда прикажете.

Тихон быстрой походкой удалился от дома молодой хозяйки. Хлопнула за спиной калитка палисадника.

Столицын знал теперь, что делать. Сто против одного: Зося не может быть сообщницей бандитов. Но что-то она знает. Нужно привлечь ее на свою сторону и все выведать.

26. Среди «серых волков»

Утром Тихон через связного передал все добытые за два дня сведения в управление милиции. Ждал до вечера указаний Рябова, и наконец получил записку:

«План одобряю. Действуй через Зосю. Рекомендуем сегодня вечером, несмотря на запрет, посетить ее квартиру. Дом взят нами под наблюдение. Будь осмотрителен».

Тихон вышел из гостиницы. Часы показывали девять часов вечера, было самое время отправиться к Зосе. Тихон тревожился. По словам певицы, ее сегодня не будет дома. А если она все же у себя и не одна?

Вот и дом. В одном из окон мелькнула полоска света, затем свет появился во втором окне и желтое его пятнышко упало на снег. Тихон нащупал холодную рукоятку пистолета и шагнул к крыльцу. У двери перевел дыхание. Прислушался, постучал в дверь. Сделал это сначала тихо, потом слишком громко. В доме продолжала стоять тишина, наполненная свинцовой тяжестью. Поскрипывал снег под ногами Тихона. Он еще раз долго и настойчиво постучал. Только теперь за дверью послышалось движение.

— Кто там? — тревожный голос принадлежал Зосе.

— Это я, Герман…

— Беккер, вы с ума сошли. Я же просила, — с испугом, почти простонала девушка. А за палисадником уже послышались шаги и приглушенные голоса.

— Входите же, быстрее, — зашептала, прерывисто дыша, девушка и за руку потянула Тихона в коридор.

Когда Столицын был уже в комнате, в дверь загрохотали. Тихон посмотрел на Зосю. Ее искаженное лицо выражало откровенный страх. Она, не выпуская руку Тихона, растерянно залепетала:

— Это ко мне. Спрячьтесь за дверь. Как только они войдут в комнату, уходите отсюда.

Девушка изменилась до неузнаваемости. Такой суетливой и беспомощной Тихон ее не видел.

— Ступайте же, — повторила она просяще. — Вы погубите меня и себя.

Тихон догадывался, какие «гости» пришли к девушке. Он притаился за дверью, ведущей из сеней в комнату. Зося открыла наружную дверь, вошел, тяжело дыша, гость. Через щель Тихон разглядел мордастого, крупного мужчину в заячьей шапке. Зося заискивающе лебезила перед ним:

— Проходи, Степан, проходи.

По тону девушки Тихон понял, что вошедший пользовался над ней огромной властью. Итак, на горизонте показалась первая «ласточка». И он, Тихон, конечно, ни за что не уйдет отсюда, что бы ему ни грозило. Наконец-то какая-то ниточка давалась в руки сотруднику МУРа.

— Ты одна? — пробасил вошедший.

— С кем же мне быть, Степа?

— Не отвечай вопросом на вопрос, — недовольно бросил гость, названный Степаном.

— Вы что, посадили меня в клетку? И познакомиться ни с кем нельзя.

Интонация Зоси насторожила гостя.

— Что, что? Ты, девка, не мудри. Со мной шутки плохи.

— Да это я к слову, успокойся, проходи. Одна я. Кому со мной быть?

Мужчина, снимая полушубок, осведомился:

— Как проводишь время?

— Ты о чем, Степа?

— Все о том же. Ишь, ягненок. Уголовный розыск арестовал многих наших. За нами с тобой очередь. Чай, в одной связке спутана.

Зося промолчала.

В комнате установилась зловещая тишина.

Тихон из-за двери мог наблюдать за обоими.

— Только меня не впутывай, — сказала тихо Зося. — Не в курсе ваших дел. Долго вообще не знала, кто вы? А теперь узнала и не по себе стало, Степа.

— И нам не сладко, — примирительно отозвался мужчина. — Тяжелые деньки наступили. Сильно потрошат нашу братву. А ты не вздумай трепаться о том, что знаешь. Язык вырву!

— Одни угрозы и слышу, — беззлобно отозвалась Зося. Она думала, что Тихон уже ушел. — Прекратите ко мне ходить. Оставьте меня в покое. Христом богом умоляю, Степа.

— Что-о! — мужчина положил на плечо Зоси сильную руку. — Это теперь-то?

— Степан! Больно! — вскрикнула девушка. — Что за глупые шутки.

— Еще пикнешь — могу и придушить. С кем встречаешься? Такая красотка одна не усидит. Кобелей на нашу сучку хватит. Днем с фраером променаж делала. Тебя видели с ним в ювелирном… Что за тип? Кто он?

— Ах, вот ты о ком… Сын дипломата. Здесь живет в гостинице. Ожидает визу на выезд в Австрию… Вы же его все знаете, он столовался в ресторане Слезкина.

— Вот ты каких жеребчиков ловишь! — насмешливо-хмуро заметил посетитель. — Видел его, помню. Маменькин сыночек. Слюнтяй, его бродие…

— С ним-то, надеюсь, можно встречаться, — просяще произнесла девушка. — Он скромный и порядочный студент.

— С ним-то и нельзя! — с ударением ответил бандит.

Тихон несколько минут думал, как ему быть, и решил объявиться, надо действовать! Он поправил в рукаве пистолет и шагнул из-за двери.

— Это со мной она встречалась. Я пришел к ней в гости. Лицо неприкосновенное. Пожалуйста вам мой паспорт.

Тихон понимал: наивно бандиту говорить об этом. Но рискнул дезориентировать противника именно своей наивностью: пусть думает — простодушный, самонадеянный дурачок.

Зося, казалось, потеряла дар речи. Она прижала руки к груди. Ее сковал страх. Она ждала, что предпримет бандит.

Степан при неожиданном появлении незнакомца, выдернул из-за голенища финку, однако, увидев, что кавалер Зоси показывает какой-то документ, усмехнулся:

— Бравый дипломат, рисковый. Красавчик. Пожелал мне вызов бросить. Защищает свою королеву. Может, она тебе жена?

— Если я пожелаю с Зосей встречаться, вы мне не помешаете, — резко заявил Тихон.

— Смелый малый! Олух царя небесного.

— Не из пугливых, — Тихон призвал на помощь все свое самообладание. — Девушку не дам в обиду.

— Значит, говоришь, встречаться хочешь? Попытайся, — Степан приставил финку к груди Тихона. — Наткнешься на вот это, если ослушаешься. А кралю есть кому без тебя защищать.

Зося в отчаянии закричала:

— Степан, опомнись! Я же в своем доме. Он ведь мой гость. Вам разве господин Беккер помеха. Он гражданин другой страны. Хороший мой приятель. Прояви милосердие.

— Кто тебе разрешил приводить его сюда? — Бандит левой рукой до боли стиснул плечо девушки. Зося заплакала.

Тихон сделал шаг в сторону и приемом, как его учили в МУРе, закрутил бандиту руку с финкой за спину.

— Ого-го! — Степан головой ударил Тихона в грудь, рывком освободил руку. — Молокосос.

Бандит тяжело дышал, его глаза налились кровью. У Тихона выступили на лбу капельки пота.

— Сопляк, сейчас прикончу! — рявкнул бандит. — Заодно и эту паскуду, которой уже говорено, чтобы кобелей искала среди нашей братвы. Иначе душу вытряхнем.

Австрийский паспорт Тихона валялся на полу.

Степан производил впечатление сильного зверя. Натренированного, жестокого, безжалостного. Опасность была реальной. Но Столицын знал: схватки без риска не бывает. От его умелых действий зависел успех. Он понимал, что разведал то, что не смог узнать погибший Николай. Такие сведения очень нужны милиции. Уйти бы отсюда живым! И тогда банду можно сцапать.

Мордастый переложил финку в левую руку, правой вытащил из кармана браунинг, наставил на Тихона. Решительно приказал:

— Оружие на стол или пуля в лоб.

— Не имею такового. Не ношу, — Тихон развел руками. — Ни с кем не воюю. Мирный человек.

— Зося, — приказал Степан, все еще не пришедшей в себя певице, — дай веревку. Свяжу красавца. Чтобы по ночам к занятым дамам не шлялся.

— Не трогай его, Степан, прошу господом богом, — взмолилась Зося. — Ну послушай меня, он же никому вреда не сделал. Обещаю: не буду встречаться с ним.

— Говорю, сука, веревку! — гаркнул бандит.

— Я не позволю над собой издеваться! — выпятил грудь Тихон. — Вы ответите перед законом! Вам это так не пройдет! Кто вам дал право глумиться над неприкосновенной личностью?

— Цыц, мелочь. Пистолет — мое право. С любым фраером мы поступаем по своему закону.

— Я неприкосновенная личность, настаиваю, оставьте нас в покое, — продолжал кричать Столицын, вскинув гордо голову. — За произвол ответите по всей строгости международных соглашений.

— Заткнись, козявка! Соглашение! — Степан двинул стволом пистолета в живот Тихону и снова приказал Зосе: — Неси веревку, потаскуха.

— Какая я потаскуха, перестань оскорблять и отстань от него, — вдруг решительно заступилась за Беккера девушка. — Он мой гость. Не трогай его. Я вольна распоряжаться своим домом. Какой стыд… В какое мерзкое положение ты меня ставишь.

Степан рванул ее за рукав. Платье затрещало. Багровея, заорал:

— И ты такое мне говоришь? Сука, да я… пальчиками тебя задушу.

Тихон смело загородил собой Зосю.

— Стреляй в меня, ее не трогай. Она тут ни при чем. Я сам пришел к ней без приглашения. И готов за это ответить.

Кто-то свистнул у окна.

Степан, не отводя пистолета от груди Тихона, заорал: «Заходи, братва, открыто!» — и в дом ввалились трое. Среди них — рослая женщина в каракулевой шубе, укутанная шалью с бахромой.

— А это что за ископаемое? — спросила она, глядя исподлобья на Тихона в растрепанной одежде.

— Дипломат, Муся, — ответил, хихикнув, Степан. — Застал в постели с Зоськой, что будем делать, Потапыч? В расход или как?

— Говоришь… застал в постели? — потирая руки от холода, повторил рослый, худой мужчина, которого Степан назвал Потапычем.

— Степан, зачем говоришь неправду, — возмутилась Зося, а тот ехидничал:

— Именно. Пужал, на ихнем языке, мол, еще одна мировая война из-за него начнется. Хе-хе.

Третий, низкорослый крепыш, лет двадцати, с издевкой произнес:

— Дипломатик, милый, на Зосю я давно имею виды. А за то, что она изменила мне, можешь заказывать себе гроб.

Бандиты громко засмеялись. Женщина подошла вплотную к Тихону, как бы желая всмотреться в его лицо.

— Такого чистенького бабы любят, сама бы не против приласкать. А вы его на тот свет собираетесь отправить, голуби, поостыньте, отдайте мне его поворковать.

Потапыч сказал Степану:

— Пришлепнуть успеем. Документик дипломата подай-ка.

Степан поднял с пола паспорт господина Беккера и подал его сообщнику.

— Какая уважительная ксива. Мне бы такую, — причмокнул бандит, повертел книжечку перед глазами и сунул в карман Столицыну. — Садись, не маячь, в ногах правды нет. Господин…

Тихон прошел в угол комнаты и демонстративно развалился в кресле. Весь его вид говорил о независимости.

Крепыш, который вернулся из кухни и не знал о разрешении Потапыча, заорал на Тихона:

— А ну встань по стойке «смирно»!

— Пусть сидит, — милостиво бросил Потапыч.

— Не трогайте его, — отозвалась и Зося. — Что вам от него надо?

Ее глаза блестели от слез.

— Вы ответите за меня, если не перестанете ко мне плохо относиться, — добавил Столицын.

— Не стращай, сынок, мы не из робкого десятка, — воскликнула Муся.

— Потапыч, он нас всерьез запугивает, — сказал Степан, видимо, недовольный тем, что главарь имеет совсем другие виды на дипломата.

— Пущай попужает, — самодовольно буркнул Потапыч. — А мы его послушаем, ума наберемся.

На столе появилась бутылка мутного самогона. Молодой бандит ловко вытащил зубами пробку. Поднял бутылку над стаканами. Забулькала, выливаясь, жидкость…

— Благодари господа бога, — ухмыльнулась Муся, глядя на Тихона. — Настроение у Потапыча сегодня хорошее. Кабы ты ему час назад достался… Была бы тебе се ля ви…

В сенях хлопнули двери, вошли еще двое. Шайка собиралась погулять.

Узнав, кто такой незнакомец и что им занимается Потапыч, вошедшие перестали обращать внимание на пленника. Выпив, один из разбойников начал декламировать стихи:

— Ум мой раздвоился, я утомлен, словно подгнивший под окнами клен. Все свое золото брошу я в топку, оставлю себе только девку да водку. Ну как мои новые вирши?

Ему яростно захлопали, громче всех хлопала женщина.

— Еще две стопки, Муся, — приказал ей Степан.

— А хозяйка что опечалена? — спросил «поэт».

Кто-то ответил:

— Полюбовника ее, видишь, красавца, сейчас маслиной подкормим. Вот она и заскучала, — хохотнул низкорослый крепыш.

Снова наполнились стаканы самогоном. Потапыч, безусловно, предводитель этой шайки, с интересом поглядывал на Столицына, подошел к нему:

— Мотаешь, говоришь, за границу, — главарь осклабился, показал желтые прокуренные зубы. — Увози Зоську, нам ее «малину» оставляй… И ее на одну ночку. Так говорю? — обратился он к шайке. Бандиты дружно загоготали.

К Потапычу почтительно потянулись стаканы с самогоном. Задиристый крепыш выплеснул самогон в лицо Столицыну и прошипел, чтобы все слышали:

— Я сам собирался с Зосей Аркадьевной Разумовской поразвлечься. А ты мне помешал…

Тихон, которому смелости было не занимать, мог бы тут же броситься на этих гадов, но сейчас он приказывал себе: «Не сорвись. Терпение. Спокойствие! Решается участь операции. Сейчас это главное. Только так можно проникнуть в расположение бандитов».

Муська, выпив стакан водки, между тем совсем развеселилась. Она провела ребром ладони по шее Тихона:

— Что-то уж больно худосочный дипломат? Не в коня корм, видать. А может, он вовсе не дипломат.

— Это легко проверить, — откликнулся Тихон.

— Нетрудно, — согласилась она.

— Документы в ажуре, — успокоил всех Потапыч. — Иностранцев я многих на своем веку повидал. Этот как раз из ихней братии.

И задумался. Посматривая на Тихона, он что-то прикидывал.

— В расход его и баста, — выкрикнул Степан.

— Что ж с тобой делать? Может, и вправду хлопот не оберешься, если прищелкнуть? Да и какой нам в твоей смерти резон? А? — рассуждал Потапыч.

— Отпустите его! — умоляюще просила беззащитная Зося.

— Я требую дать мне свободу, — вторил ей Тихон. — Я вам не противник. А может, далее в чем-то могу быть полезен.

И тут вдруг в окно и дверь забарабанили, во дворе раздались голоса, лай собак.

— Облава! Легавые! — Потапыч метнул глаза на сообщников. — Туши лампу! Ложись! Отстреливаться до последнего патрона.

Защелкали в полутьме курки пистолетов, наганов. Бандиты притаились. Взяли на прицел окна, двери. Установилась мгновенная тишина.

Тихон с молниеносной реакцией оценил обстановку и понял: сейчас ему пришли карты в руки. Есть шанс «отличиться» в глазах бандитов. Волнуясь, он прервал молчание:

— Это милиция проверяет документы. У меня дипломатический паспорт. Я — неприкосновенная личность. Пустите меня к ним. Иначе вам всем каюк.

— Ишь чего захотел, — огрызнулся Степан.

— А что, можно попробовать! — сказал Потапыч, выругавшись.

— Он дело болтает, — поддержала Муська.

В дверь все стучали и стучали. Под окнами громко разговаривали, не прекращался лай овчарок.

— Упустите момент! Будет поздно! Они не уйдут, пока своего не добьются, — повторил умоляюще Тихон. — Попытаюсь вас выручить.

И тут же сотрудника угрозыска пронзила мысль: вдруг Рябов испугается за его жизнь, выловит этих бандитов и тем самым помешает Тихону внедриться в шайку?

— Ладно. Попробуем, — решил главарь. — Муська, иди следом за дипломатом. Пристрели ублюдка, если засветится!

— Господи, — взмолилась, отошедшая к печи, Зося. — Что же это творится? Откуда на мою голову такое несчастье?

— Не скули, — рявкнул на нее Степан.

Тихон направился к входной двери. В спину ему глядел ствол пистолета Муськи. Тупорылый «смит-вессон» она щелчком сняла с предохранителя.

Вот и сенцы. Столицын нащупал и отодвинул щеколду. На пороге стоял в заиндевевшей шапке Рябов. За его спиной трое сотрудников. Вокруг дома сновали люди с винтовками. С таким отрядом можно перестрелять всю шайку. Но ведь это только часть банды. Нужно продолжать игру… В том главный смысл операции.

— Проверка, кто в доме живет? — строго и громко произнес Семен Гаврилович. Глаза его вопрошающе уставились на Тихона. Он пытался прочитать что-нибудь на лице агента угрозыска, а сам продолжал тоже исполнять свою роль: — Предъявите документы.

— Сию минуту. Я член дипломатической австрийской семьи. Здесь гощу у невесты. — Тихон извлек из кармана паспорт и подал его Семену Гавриловичу.

Рябов долго и внимательно изучал документ, точно и вправду видел его впервые, затем уважительно вернул и церемонно произнес:

— Не смеем беспокоить. С вами все ясно. Извиняемся за вторжение. Советской властью гарантирована ваша безопасность. Международное соглашение на этот счет нами выполняется неукоснительно. Надеюсь, кроме вас и вашей невесты в доме никого нет.

— Мы вдвоем, — ответил Тихон.

— Честь имею! — Рябов козырнул и нарочито громовым голосом скомандовал группе милиционеров: — продолжать обход жилых домов!

Когда Тихон вместе с «телохранителем» вернулся к затаившей дыхание шайке, Муська похвалила своего подшефного «иностранца»:

— Свой малый в доску! Славный дипломат. Наш кореш. На все сто! Зря мы его пощипали. Тут уж придется перед ним сделать, так сказать, реверанс, поломать шапку.

Потапыч похлопал Тихона по плечу.

— За добро платим добром. Рассчитаемся за услуги. Зла не помни. Исправим свой грех. Это уж как водится.

Столицын победителем смотрел на шайку. Он выиграл первое сражение. Молчал. Думал, как поведут себя бандиты дальше. Чего от него потребуют. По-хозяйски опять расположился в кресле, жестом пригласил, хотя и с некоторым опасением, Зосю сесть рядом. Как бы там ни было, он сильно переволновался.

Пересохло во рту, губы — что тебе полынь, горькие стали.

Потапыч горячо и благодарно забубнил:

— Слушай меня, дипломат. Коль такая вышла оказия, давай-ка раскинем мозгами. Малый ты не глупый. Мы — тоже тертые калачи. Но живем в норах, нос высовываем ночью, сам видишь. Если что не так, извиняй, без гувернеров воспитывались. Да и обстановочка, понимать должен. Тут не до манерности, но и не до обид. Вывел ты нас из тупика. От милиции отбил. Дело не шуточное. А потому на добро ответим тем же. Вот что, парень, давай сообща деньгу делать, и ты будешь с прибылью, и нам доходно. Помоги переправить в своих неприкосновенных австрийских чемоданах кое-какой товарчик в столицу. Народная милиция тебя шерстить не станет. Сам убедился. Оплата сдельная. Чем больше посодействуешь, тем жирнее получишь куш.

Что-то хотел вставить бешеный Степан, но главарь цыкнул на него:

— Говорю я. Заткнись!

— Что-то пока не все ясно, — притворился непонятливым Тихон. Его просто залихорадило от удачи. — Ну, отвезу, а дальше? Помочь вам не против, если хорошо заплатите, от хорошей награды только дураки отказываются. Заработок сейчас мне очень кстати. Поиздержался.

— Вот именно. Отвалим барыш — папаша расцелует с маманей! Соображаешь! С тобой поедет наш человек. Прикрывать тебя от всяких случайностей будет, помогать нести поклажу. А заплатим щедро.

— Вообще-то, конечно, рискованное дело. Хотя и заманчиво… — поколебался Тихон.

— Рискованное? Да ты что — забыл, как от твоей персоны отвалили мильтоны? Соображай. Ты для нас, а мы для тебя, дар господа бога, милость Иисуса Христа.

Беккер теребил бородку, делая вид, что напряженно думает, приняв решение, наконец, взмахнул рукой:

— Что ж, риск — благородное дело. Можно попробовать. Только у меня еще одно условие: чтобы Зосю не трогали! Оставьте ее в покое.

— Согласны. По рукам. Вот это песня. Идет! Мы тебя сведем на днях с атаманом. Он должен сам с тобой покалякать. Прощупать. Глядишь, и понравишься, как и нам.

Тихон постарался не выдать волнение. Ему и во сне не снилось такое везение: ему доверяют и сообщают о предстоящей встрече с атаманом. Будто не придав этой фразе значения, он завел разговор о другом:

— В Москву когда ехать?

— Скажем, вскорости. Не возражаешь? — сказал главарь.

— Напротив, сам тороплюсь.

— Тогда по рукам и давай выпьем за удачу, — предложил Потапыч. — Мне тут засиживаться некстати.

Тихон заметил, что в кухню к Зосе отправился пьяный крепыш Гришка:

— А насчет Зоси — мое непременное условие! Ее не обижать.

— Влюбился?

Тихон промолчал.

Потапыч понял господина Беккера и отозвал Григория в светлицу, а потом добавил:

— Все решится быстро, надо, чтобы потолковал с тобою батька, и все будет в порядке.

— Если так — хорошо. У меня времени в обрез, это учтите, — продолжал свою игру Тихон.

— Завтра, сдается мне, после беседы с атаманом, дадим первый груз. Собственно, это ведь батькина мысль — найти вот такого, как ты, человека. Наш хлопец придет за тобой вечером в гостиницу, покажет дорогу. Там и потолкуем.

— Может, здесь встретимся? У Зоси? Мне так сподручней.

— Нет, атаман сюда не пойдет. На милицию нарываться не любит, — скривил физиономию Потапыч и обратился к своим: — А теперь, братва, айда отсюда. По двое, не все сразу выметайтесь из избы. Не напоритесь на угрозыск.

Шайка, видно, готовилась к очередному налету. Что они выбрали? Церковь, склад, кассу? Только вряд ли им теперь удастся. С этой минуту на их след напал Тихон Столицын, а, значит, и управление губернской милиции.

27. Кто вы, господин Беккер?

Бандит по имени Григорий ушел последним. «Приголубь подругу, видал, как волновалась за твою жизнь», — зло бормотнул он Тихону на прощанье. — Похоже, упустил я царицу Нефертити».

Зося зарыдала, когда они остались вдвоем.

— Зачем вы с ними связались? Зачем? И меня угораздило влипнуть в эту компанию. Какой стыд! Все Леонид, будь он проклят, наделал. Уговорил сдать им квартиру. Как теперь быть? Вы думаете, у меня с ними что-то общее? Об их делах потом услышала. Сначала все в карты играли. При мне молчали. Я им две комнаты сдала — нужно же жить! Господи, какой ужас, они превратили мой дом в притон! Однажды пыталась заикнуться, чтобы нашли другое место — пригрозили. Даже, стыдно признаться, ударили. А как-то пьяные связали меня. Думали, что пойду на них заявлять. Теперь вообще перестали со мной церемониться. Честно говоря, боюсь идти к себе домой, так и жду: если озвереют — растерзают… Боже, что мне делать? Как их выдворить? Они стали следить за каждым моим шагом. Не доверяют. Опасаются, что их выдам. Хотят, чтобы я с ними пила, даже… А я этого не делаю, сторонюсь. Вот и нахожусь под подозрением. Кое-кому по физиономии от меня попало, за то, что лез куда не следует. Поначалу остерегались, а теперь вконец остервенели. Особенно Гришка. Этот не оставит меня в покое, хоть убегай из собственного дома. Не раз пытался… Куда от него скрыться? Говорит, или со мной, или со всеми заставим… Я повешусь. Ей-богу! Да еще, если власти дознаются, опять на мою голову все шишки полетят. Ведь у них, у каждого грязные дела…

Тихон, волнуясь, взял ее руки. Что сказать, какой дать совет? Открыться очень опасно, но и темнить нельзя. В любом случае, его задача, наверное, еще и в том, чтобы привлекать на свою сторону людей из окружения бандитов. Среди них наверняка есть такие, которые недовольны Бьяковским, случайно запутались в его сетях. А что касается Зоси, она не связана с бандой, вне всяких сомнений. Он попытался объяснить девушке:

— В твоей квартире бандиты устроили «малину». Но я верю: ты к шайке отношения не имеешь. Иначе разговаривал бы с тобой по-другому. Почему я вступил в «сделку» с бандитами? Скажу позже. Я верю тебе, доверяй полностью и ты мне. Нравишься — не скрываю. Поэтому забочусь о твоей судьбе. Но я выполняю свою работу. Слушай внимательно. Ничего не пытайся от меня утаивать. Иначе тебе же будет хуже. Можно рассчитывать на твою честность?

— Дорогой Герман, я бесконечно тебе благодарна. Обещаю ничего никогда не скрывать. Не сомневайся в моей преданности и честности. Я совершенно случайно оказалась среди этих иродов. Честное слово, долго не догадывалась, кто собирается в моем доме. Думала, играют в карты, вечерами некуда идти, смутное время. Вокруг стрельба, неспокойно. И вот за свою простоту горько поплатилась. О, господи, что меня теперь ждет? Какие жуткие я вижу сны.

— Поздно, да и что толку заниматься самобичеванием, — задумчиво проговорил Тихон. — Этим себе не поможешь. Надо думать, как их перехитрить.

— Но как?

— Давай вместе порассуждаем. — Тихон осторожно стал подходить к главной теме: — Советская власть не на время, а навсегда. Это факт. Ворье выловят, всех посадят за решетку. Тоже аксиома. Но с нашей помощью это получится быстрее.

— Сделаю все, что в моих силах, — взволнованно произнесла Зося, забыв удивиться таким неожиданным словам Германа Карловича. — Но кто может обещать мне полную безопасность? Ведь эти нелюди меня просто уничтожат… Как они могут расправиться со мной — вы… ты же знаешь… И другое — Не посчитает ли меня милиция на следствии сообщницей бандитов.

Тихон тотчас ответил:

— Владимир Ильич Ленин, глава Советского государства, требует внимательно разбираться с каждым оступившимся. То, что ты не в курсе их дел была, доказать в общем-то можно.

Столицын зашагал в раздумье по комнате. Можно ли до конца довериться девушке? Наверное, даже нужно. Второго такого случая не будет. Она должна немедленно стать его помощницей. И он решился:

— Зося, восприми мои слова правильно. Я хочу помочь тебе. Но не только в этом моя роль. Я не случайно здесь…

— Ой? Вы из… Угадала? Все теперь ясно, только сейчас все поняла. Ух, как мне здорово повезло. Господи, да я в лепешку разобьюсь ради того, чтобы помочь вам… тебе. Что скажете — все сделаю.

И Тихон посвятил девушку, насколько было можно, в свои планы. На прощанье он попросил Зосю:

— Дверь никому не открывай. Только мне. Пароль, скажем: «Рассвет».

— «Рассвет». Кстати, он уже за окном. Но как мне тебя все же называть?

— Пока для тебя ничего не изменилось. Я по-прежнему Беккер.

28. Надежна ли Зося?

Доверившись Зосе, Тихон стал изводить себя сомнениями: правильно ли сделал? Он то упрекал и казнил себя за то, что расшифровался перед Зосей, то тут же оправдывался сам перед собой. Можно ли было поступить иначе? Сотни раз в мыслях Тихон на свое место ставил других сотрудников угрозыска: как бы поступили они в этой ситуации и смогли бы найти иной выход. Столицын измучил себя докучливыми упреками: «Я — агент уголовного розыска, для меня важен каждый шаг, взгляд, движение, пророненное слово. Так меня учил Белоусов. И вдруг с первых дней увлекся только одной идеей: действовать через Зосю. Не влюбленность ли меня подталкивала на этот шаг?..»

У себя в номере он составил донесение. До прихода связного оставалось несколько часов. Теперь, когда уже наступил день, можно было и немного отдохнуть. Он уткнулся в подушку…

…Ему пригрезилось, что в номер кто-то постучал. Дверь открылась. Вошел снова Савков. Вид суровый. Он положил на стол записку от Белоусова, а на словах сказал Тихону: «Необходимо срочно прибыть с докладом о проделанной работе в комиссариат. Тебя ждет начальство». И уходит.

Тихон недоумевает: «Зачем в такой неурочный час?» И вдруг ему все становится ясно: вызов связан с его расшифровкой перед певицей. Он с тревогой подумал: «Неужели из-за этого отзовут с задания в такой неподходящий момент? Ведь нащупал кончик бандитского клубка! Наметилась встреча с атаманом. Какой смысл читать мне запоздалые нравоучения?»

И вот Тихон входит в кабинет начальника управления губмилиции. За столом сидит очень бледный Белоусов. Вид у него мрачный. Такие же нахохлившиеся и раздраженные его заместители. Столицыну не предлагают даже сесть. Все трое молчаливо и сосредоточенно уставили в него угрюмо-подозрительные взгляды. Наконец Максим Андреевич резко хлопнул ладонью по столу и возбужденно воскликнул:

— Представляешь, что ты наделал? Могу сказать: ваша светлость совершила грубейшую ошибку. Ты завалил тонкое и ответственное дело! Кто ты после этого? Мальчишка! Растаял перед смазливой девчонкой. Раскис, забыл о своем долге. Знаем, что у тебя еще нет нужной школы конспираторства, но нельзя же допускать таких элементарных ошибок. Не могучими мозгами нужно обладать, чтобы понять: Зося сама крепко завязла в банде. Ее симпатичное рыльце в пушку. Факт. О тебе она уже все выболтала Степану и его дружкам. Тихон торопливо заговорил:

— Ах, вот почему вы меня отозвали. Хорошенькое дельце. Только стала обрисовываться поимка банды, а вы пустили дело под откос. Поймите, мне некогда было все согласовывать с вами. И считаю, что поступил правильно. Зося — наш человек, а к банде никакого отношения не имеет.

— А скорее всего — имеет, — тотчас отреагировал Петухов, поглаживая усы. Жаль, что ты этого не понимаешь. Мы переоценили твои силы.

— Точно сказал начальник: любовь затуманила твое сознание. Подумал бы, как нам отчитываться перед губкомом партии за провал операции?

— Неудачи не будет, — горячо отстаивал свою позицию Тихон. — Доверьте мне продолжение работы.

Но Столицына не слушают. Начальство остается неумолимым.

— Под суд, — жестко распоряжается Белоусов, — куда он годится, ребенок. А еще фронтовик. Бестолковых сотрудников набрали в угрозыск. Как можно пренебречь своими обязанностями? Приходилось мне видеть певичку. Хорошенькая. Обворожительная. Чудо, изящество. Лакомый кусочек для Дон-Жуанов. Но нельзя же перед всякой обаятельной девицей терять голову! Если бы ты ее сначала проверил на мелких заданиях, убедился в ее верности, надежности, тогда другое дело… Можно намекнуть, какую выполняешь миссию.

— Да поймите, Зося девушка не из ветреных. Она очень серьезная, честная. Ей ненавистна компания, которая собирается в ее доме. Но выгнать вон свору негодяев уже не в состоянии. Ей угрожают расправой, насилием. Она не предполагала, что поселившиеся квартиранты — бандиты и грабители, — энергично защищал певицу Тихон.

— Рекомендуешь ты ее отменно, — вздыхает уже примирительно Белоусов, — но при все при том нам стал известен твой разговор с ней. Откуда, Ромео? Выходит, что певичка… не сумела держать язык за зубами?

До сознания Тихона дошла неожиданная правота начальника милиции. Веская логика Белоусова подавляет Тихона. В самом деле: все разболтать могла только сама Зося. Столицын повержен этим аргументом. Он поник, молчит, понимая, что ошибся в девушке и, конечно, будет изгнан из уголовного розыска.

Максим Андреевич изучающе смотрит на Тихона и говорит тихо, с сожалением:

— Много, очень много доставил ты нам горя. Надеюсь, до конца не признался, кто ты? Откуда? Не похвалился, мол, из Москвы приехал, помогать местным непрофессионалам?

— Об этом не было речи, — заверяет Тихон. Он думает, что судом его, конечно, для острастки пугают.

— Благоприятная сложилась обстановка и вдруг… — все еще подливает масла в огонь Петухов. — Мы тут без отдыха тянем лямку, устраиваем ловушки и засады для Бьяковского, одновременно ждем и от товарища Столицына решительного рывка, а он сибаритничает с красавицей, играет в любовь…

Тихон дрожащим голосом пытается оправдаться:

— Здесь, в тиши кабинетов легко рассуждать. Побыли бы вы на моем месте! Рад был любым способом продвинуть работу. Вы меня направили собирать сведения о банде. А информация с неба не падает. Я привлекал на свою сторону нужных людей. Зося именно тот человек. Певица, в конце концов, ввела меня в свой дом, через нее познакомился с бандой. Она обещала в любое время открывать и предоставлять для засады свою квартиру. Этого мало? Она рассказала очень многое. А что симпатизировал ей — в чем тут моя вина? Наши взаимные добрые чувства пошли на пользу делу. Любовь наша чиста.

Но, похоже, ему не снять с себя вину, не доказать руководству целенаправленность своих планов. Столицына, хотя уже и мягче, но отчитывали как мальчишку. Положение его оставалось безнадежным. Петухов продолжал хмуро допекать Тихона:

— Ум — это умение видеть, предвидеть и многое знать. Встретили мы тебя и сразу поверили в то, что ты толковый парень. Образованный, фронтовик, немало повидал. Надежды не оправдались. В тебе играет ребячество.

— Пе-ре-до-ве-ри-лись, — медленно, но с чувством произнес Белоусов.

— Вот именно, — скорбно согласился и Рябов. — Мы тебя послали в разведку на серьезное, ответственное, исключительно важное задание, а ты там пребываешь в женихах. Захмелел от влюбленности. Блаженствуешь, нежишься, вспомнил университетские проделки.

— Да поймите вы, — снова повысил голос Столицын, предчувствуя, что его отстраняют от работы, — одно дело видеть ее пышно, безукоризненно одетую, в роскошном ресторане, среди барчуков-обожателей, а другое — поговорить в домашней обстановке. Я ее лучше узнал. Она ненавидит то общество, в котором оказалась. Ей мерзок и Ленька Иголка и вся эта шайка гадов. Она презирает обитателей своей квартиры. Зося давно искала выхода из положения, в которое попала. Встреча со мной стала для нее счастливой. Зося скромная, нежная девушка, совершенно безвинная. Таким дарят цветы. А вы ей не доверяете и меня ругаете.

Белоусов от последних слов разведчика вдруг подобрел, положил руку ему на плечо, исполнился веселого задора:

— Ладно, убедил! Будем считать твой шаг оправданным. Пусть любовь сделает тебя еще более зрячим. Дерзай. Осуществляй план. Но, милок, крепко взыщем за провал, поэтому не торопись с личным чувством. Сначала выполни задание, а потом все остальное. Пригласишь на свадьбу, все втроем придем. Кстати, хочу напомнить: приручил девушку — отвечай за нее головой. Бандитам плевое дело ее погубить… Мы думали, она кисейная барышня, с замашками аристократки, ведь получила она патриархальное воспитание. Оказывается, ошиблись. Зося хоть и современная девушка, но чувство реальности имеет. Твоя рекомендация подходящая. Однако не передоверяйся ей.

…Тихон проснулся от такого видения в холодном поту. Кто-то барабанил в дверь. Это Лиза, принесла постояльцу запоздалый кофе. Она с беспокойством, в своей манере, почти пропела:

— Ну разве так можно? Я чуть не плакала.

— Вы о чем, Лизонька, — стряхивая с себя остатки сна, осведомился Тихон.

— Да как же о чем? Всю ночь где-то пропадали. Под утро заявились. Я глаз не сомкнула, беспокоилась, живы ли? Убьют ведь как Николая.

— Этого не должно случиться, Елизавета. Мы с Николаем друг другу дали клятву, кто из нас выживет, тот отомстит за все.

Тихон начал пить принесенный кофе, заверив сердечную горничную, на которой сегодня был особенно кокетливый яркий передничек, что будет остерегаться безвременной смерти. И даже пообещал, чаще обращаться к ней за советами. Это польстило горничной. Лиза довольная покинула номер.

А Тихон снова задумался. Он боялся, как бы сон не был в руку, вещим. Он не мог все еще обрести душевное равновесие. Неужто он — ошибся в Зосе? А с другой стороны… Взять ту же Лизу, скажем. Тоже ведь ни она, ни ее подруга Шура в штатах угрозыска не состоят. Однако и Николай и он раскрылись перед ними и получили от девушек много важных сведений. Горничные оказались дельными помощниками.

Нет, без людей в нашем деле не обойтись. И лозунг опираться на массы трудящихся, на народ — не пустые слова. Надо искать опору в надежных людях. В конце концов, Лиз, Шур, да и Зось намного больше, чем, скажем, дамочек вроде той, что явилась с Потапычем, или типа Соболевой, Гоголевой…

К Тихону пришла обычная уверенность: поступил он правильно, доверившись артистке. Теперь она полностью на его стороне. Столицын стал с нетерпением ждать Федора Савкова, чтобы передать важное донесение Семену Гавриловичу. Связной прибыл точь-в-точь. Еще одно дело сделано. До встречи с проводником Бьяковского оставалось часа три.

Но были сомнения: придут ли вечером гонцы от Бьяковского? Надежна ли будет ловушка для бандитов? В томлении прошел остаток дня. К вечеру в назначенный час к Столицыну в номер крадучись проскользнул бандитский посыльный: вихрастый, с заросшими щеками парень неопределенного возраста. Ему можно было дать и двадцать и тридцать лет. Худое, продолговатое лицо его выглядело бледно, как у чахоточного. Жесткие черные волосы на голове, словно шапка, надвигались на самые глаза. Он, как загнанный в засаду волк, быстро, с опаской обшарил взглядом углы комнаты Тихона, потом сообщил:

— Гришкой кличут. Айда за мной. Жду на площади. — И выскользнул из номера. По всему было видно, что проводник опытный и сверхпредосторожныи мужик.

Столицын оделся и вышел на улицу, увидев «гонца», направился за ним.

Григорий был поднаторен, как видно, в конспирации. По центру города он проскочил, что называется, галопом. Тихон едва поспевал за путеводителем. Сотрудник МУРа, обернувшись, заметил, что за ним скользят тени двоих парней. Значит, от Семена Гавриловича. Тихон боялся, как бы они не отстали.

А ловкий связной атамана, как вьюн, нырял из переулка в закоулок. Особо людными улицами он шел степенно, не вызывая подозрений. Тихон не отставал. На небольшом расстоянии продолжали следовать, прижимаясь к заборам, сотрудники Рябова.

А пройдоха Гришка, как заяц, затейливо петлял по дворам, а кое-где и по огородам. Легкостью, осторожностью он напоминал рысь.

Но и Тихону жизнь преподала отменную закалку. На фронте с винтовкой, скаткой, вещмешком за спиной он пробегал порой десятки километров. Сейчас муровца даже взял азарт. Только бы не отстали сотрудники Рябова. А он не подведет. Впрочем, неопытных сотрудников Рябов не пошлет на такое тонкое задание.

29. В логове

Крепость обреченных располагалась в длинном одноэтажном здании барачного типа. Оно одиноко и неприметно приютилось в глубине сада. К дому примыкало несколько легких пристроек.

Едва проводник Тихона открыл калитку в дощатом заборе, как забрехали собаки. Проводник погладил подбежавшего вислоухого пса и переливисто свистнул. Через минуту связного и господина Беккера обступили мужики в полушубках. Охрана логова «Серого волка» была внушительной.

— Веду к атаману, — гордо сообщил вихрастый проводник пьяным дружкам.

— Дуйте-валяйте, — ответил самый рослый телохранитель Бьяковского. Связной деловито зашагал к крыльцу. Тихон последовал за ним. Учащенно и томительно стучало сердце. Столицын поднялся по высоким ступенькам к открывшейся двери. Таинственное логово бандитов впускало его в свое чрево.

В сенях, освещенных фонарями, Тихона и его спутника встретила рослая дама в белой кофте. Ее Тихон видел у Зоси. Блудливые глаза обстреляли гостя. Нервно затянувшись папиросой, она хрипло что-то спросила у проводника «Дипломата». Из-за ее спины показалась другая баба, низкорослая, полная, хмурая, с чопорной прической, одетая во все черное. Держалась она более высокомерно, похоже, была хозяйкой дома. Она молча утиной, важной походкой провела гостя через прихожую в кухню и там со словами: «Отведи-ка, Дусь, его к Стеньке или Потапычу» передала Столицына тучной, сильно напомаженной дамочке. Та кокетливо вытерла руки о фартук и лукаво произнесла:

— Разлюбезного заждались. Вот и довелось самой красавчика увидеть. — А подойдя к двери одной из комнат, она негромко постучала по фанере и крикнула:

— Иван Потапыч, выходь-ка.

Тот вышел и добродушно воскликнул:

— А, корешок, входи, родимый.

Первое, на что обратил внимание Тихон — в доме была уйма закоулков, как в пчелиной рамке сот. Внутри логово выглядело объемисто. В многочисленных комнатах господствовал полнейший беспорядок, всюду стоял спертый запах, как в свинюшнике. Похоже, помещение никогда не проветривалось, здесь ели, пили, курили при закрытых форточках.

Тихон, переступая порог притона, был полон тревоги, но при виде старого «приятеля» почувствовал себя раскованно. К нему вернулись уверенность и душевное спокойствие.

Господин Беккер, не ожидая приглашения, сел к столу, а Потапыч пошел еще в одну боковую комнату. Оттуда доносился звон стаканов и пьяные хриплые голоса. Некоторые фразы отчетливо слышались.

Вот кто-то обреченно выкрикнул:

— Семка, налей, паршивец, стопку, не скупись, может, последней чаркой душу лечим.

Горластого осадил властный голос Потапыча:

— Раскаркался, ворона…

Кто-то надрывно, на мотив частушек пел под гармонь: «Да, мы не красные, да, мы не белые, мы зеленые, в полоску серые». Эту нехитрую припевку подхватывали с десяток пьяных голосов. Потапыч обозвал кого-то олухом царя небесного и вернулся к Тихону, цокнув языком.

Заместитель атамана снова куда-то ушел. Тихон остался один. Осматривался. Напряженно ждал встречи с самим атаманом.

Мелькнул крючконосый сосед Тихона по новогоднему столику — Иоганн Ротэ. Он кивком головы, но уважительно, поприветствовал господина Беккера, как давнишнего приятеля, дружба с которым скреплена совместным переживанием облавы в ресторане. Тихон подошел к двери, через которую ушел Потапыч, и заглянул туда. Это была квадратная комната, метра четыре в длину и ширину, заполненная людьми. В сизой мути от чадящих цигарок из самосада сотрудник угрозыска увидел много юных парней, некоторые заросли щетиной, давно не брились. В комнате было все вверх дном, и люди напоминали скот в навозе. Тихон с сожалением подумал: сопляки, свиньи забрались в волчье логово, обросли бородами и совсем уподобились диким зверям. Идиоты, белого дня не видят. Как сычи выпархивают отсюда лишь ночью. Обреченный сброд. По каждому тюрьма плачет. Гады. Мерзкие негодяи. Сколько же невинной крови пролито по их злой воле.

Наконец Тихона сопроводили еще в одну комнату. Она была чистенькой, ухоженной. В ней Тихон заметил особый вход. Бархатная штора, блестящая ручка двери говорили о том, что там покой знатного жильца. Не атамана ли?

Вслед за Потапычем и Тихоном в комнату вошло несколько человек. Двоих из них Тихон признал: кучера по имени Степан — цыгана, что когда-то подвозил его к Дому обороны и философствовал о Варфоломеевской ночи, с ним же Тихон потом встретился у Зоси, и женщину по-мужски коренастую, с тяжелым подбородком, с широкими ватными плечами зеленого платья. В новогодний вечер эта дама настойчиво приглашала Тихона на вальс. Вид у нее сейчас был усталый. Она несла в руках поднос. На нем стоял графин с мутноватой жидкостью и тарелочки с закусками: солением, домашней колбасой, кусками меда и ржаным душистым хлебом.

У Тихона от появления снеди засосало под ложечкой, только теперь он вспомнил, что почти целый день ничего не ел, но Столицын решил отказываться от трапезы.

Женщина в зеленом одеянии величаво удалилась, и все стали молча усаживаться за крепко сбитый из досок стол.

Напротив сотрудника уголовного розыска расположились ближайшие сообщники атамана — Потапыч и бородатый Степан. Справа сел незнакомый Тихону яркий брюнет кавказского типа, очень худой, бледнолицый, лет тридцати, в артиллерийском кителе офицерского покроя. Женское имя — Сулико. Мясистый нос его загибался к правой щеке. На белом лбу багровел шрам от ранения.

Слева, закинув руку за спинку стула, развалился мордастый усатый мужик, названный Василием. К его грубому скуластому лицу совершенно не шло пенсне в золотой оправе. Он больше других изучающе осматривал господина Беккера. Через минуту угрожающе положил руки на стол.

Пауза затянулась, никто не желал ее нарушать. Курили. Потапыч скупо улыбался. Степан и двое других мужчин оставались серьезными и хмурыми. Вошла еще раз женщина в зеленом платье и поставила на стол банку с рассолом.

Воздух комнаты наполнялся табачным дымом, запахами самогона, кислой капусты и еще черт знает чем. Чувствовалось, что до прихода Тихона этот закуток проветривали, а сейчас воздух приобретал то же спертое состояние, какое было во всей «крепости».

Столицын прервал молчание:

— Господа хорошие! Увы, разочарую вас. Вынужден расторгнуть наш уговор. Есть на то веские причины. Собираюсь завтра сам отсюда драпать. Не могу больше ни одного дня задерживаться. Сегодня мне передали официальное приглашение прибыть в совдеп для беседы. А она мне ничего хорошего не сулит. Надо, как говорят, уносить ноги из сих благообразных мест. Пока не поздно.

Степан словно не слышал панической речи господина дипломата, только насупил густые брови. Он закивал кавказцу и другим своим дружкам.

— Знакомьтесь, это господин Беккер.

Сулико и Василий по-благородному привстали.

Затем господину Беккеру Потапыч деловито дал совет:

— Не суетись. О твоих бедах еще поговорим. Нынче ты наш высокий гость! Второй раз довелось с тобой свидеться. Давай отметим это событие.

— Благодарю, я поужинал, — отказывался от выпивки Тихон, но Потапыч стал серьезным:

— Не упрямься. Потрапезничай. Сулико, за тобой тост. Это по твоей части.

У кавказца перекатывались желваки на скулах, пальцы рук сжались в кулаки. Он бурно отреагировал:

— Его милость, Потапыч, только деликатесы кушают, плевал он на нашу водку. Для дипломата стоило раздобыть коньячка.

Потапыч не разделил раздражение кавказца. Старался водворить за столом мир и согласие, хотя и в его голосе появилась нотка недовольства Тихоном:

— Ладно, Сулико. У этого молодого человека мы в долгу. Но и ты, господин Беккер, не ершись. Окажи нам честь. Опрокинь чарку за удачу.

Тихон вынужденно поднял стакан с самогоном, со всеми чокнулся, пригубился к нему и поставил на место. Бандиты выпили с удовольствием и стали хрустеть огурцами. Потапыч философствовал:

— Жизнь наша — копейки не стоит, однако ее ты спас — за это тебе поклон. Еще большая будет честь, коль помогнешь в другом деле. Товар мои хлопцы поднесут прямо в нумер. А завтра утречком Степан примчит к тебе на своем вороном, отвезет на станцию. Усадит в поезд. Так говорю? — обратился оратор к цыгану. Тот кивнул в знак согласия. — В вагоне рядом с тобой поедет наш человек. Там получишь свою долю: на два миллиона золотом. Голова садовая! Маманя с папаней узнают о твоем богатстве — расцелуют. Хоть и у твоих предков всего полно. Но лишнее не мешает. У людей жадные души. Только одни об этом говорят открыто, а другие прикрываются словесными выкрутасами. Верно, хлопцы?

Дружки жадно закусывали. Лишь Степан вытер губы ладонью и заметил:

— Осыпь меня золотыми слитками — я все равно еще буду желать.

По выражению лица Сулико можно было понять, что он недолюбливает цыгана Степана. Он натянуто изрек:

— Жадность фраера сгубила. Кто этого не понимает, тот дурак. Кавказцы это понимают.

На такую колкость Степан постарался не обратить внимания, хмуро теребил густую шевелюру. Тихон настойчиво вел свою линию:

— Рисковать боюсь, да и нет резона. Советы могут упрятать в тюрьму.

Степан сжимал в руке пустой стакан.

— Тебе, дипломат, и так, и сяк, из Окска уматывать, что с нашим грузом, что без него. Не ломайся. Соглашайся. В накладе не будешь.

— А если нарвусь у Советов на немилость и не получу визы на выезд к родителям? Для меня это поважнее и трех миллионов червонцами.

— Что ты паникуешь. Все будет в ажуре. Телохранителей дадим — прикроют от сыщиков, — запальчиво убеждал Потапыч.

— Боюсь, — набивал себе цену господин Беккер.

— И эти трусливые слова мы слышим от благородного человека, сынка австрийского посла, — пытался свести к шутке упрямство дипломата Потапыч, но по его тону можно было понять, что уговаривать гостя ему надоело.

30. Встреча с атаманом

Как и предполагал сотрудник уголовного розыска, на тот случай, если Герман Беккер окажется несговорчивым, планировалась встреча с атаманом. Ее давно ждал Тихон.

Потапыч встал и направился к заветной двери, на которую изредка посматривал Тихон, догадываясь, что ведет она в логово атамана. Чутье не обмануло сотрудника МУРа. Едва Потапыч скрылся, как Сулико, Василий, Степан-цыган перестали жевать огурцы и сало, многозначительно посмотрели друг на друга. Степан даже выпрямил спину, отодвинул от себя стакан с самогоном.

Через минуту Потапыч возвратился с коренастым усатым человеком. На круглой голове его блестели залысины. Глаза слезились от яркого огня. В каждом движении чувствовались властность и решительность. Поступь была генеральской.

Сулико, Василий и Степан встали со своих стульев. Не думал тянуться лишь господин Беккер. Он посчитал: самый раз продемонстрировать барский характер.

Атаман, вылезший из берлоги, был в расписной подпоясанной рубахе, хромовых военных сапогах, атласных синих шароварах, которые обтягивали плотные ноги, он поигрывал концом вишневого цвета кушака. Атаман небрежно махнул рукой, дозволяя всем сесть. Главарь не обиделся на господина дипломата за то, что он не встал при его появлении, а принял это как должное. Такая независимость дипломата лишь возвысила его в глазах Бьяковского.

Атаман молча прошелся вокруг стола пьяной походкой, а Столицын жадно смотрел на того, за кем охотился столько дней. Разведчик весь напрягся, стараясь не выдать волнение. Его по-мальчишески охватило тревожно-ликующее волнение. Происходило важнейшее событие всей операции. Он сдерживал свое возбуждение, чтобы его не заметили бандиты. Но Тихон уже научился властвовать своими чувствами. Силой воли он погасил душевный подъем. Выражение лица сделал флегматичным, равнодушным.

В комнате опять воцарилось безмолвие. Его нарушил Степан. Он услужливо сказал, обращаясь к атаману:

— Проходи, батька, садись на мое место.

У атамана дернулась щека, а вместе с ней и один длинный тонкий ус. Он неопределенным взглядом окинул цыгана и продолжал ходить, помахивая кистью красивого вишневого кушака.

Тихон продолжал контролировать свое самообладание, подчеркнуто ровно дышал.

Столицын сидел за столом в небрежной позе, раскованно, как у себя в «высшем свете». Глядел на хозяина логова безразлично. Даже скучновато. А душа его трепетала, желала немедленного возмездия гадюке с гаденышами. «Одной бомбой взорвать бы эту «малину», — думал Тихон, а вслух спокойно произнес другое:

— Возможно, мне не стоило сюда идти, коль альянс не состоялся, но я счел необходимым объясниться, потому что…

Батька, похоже, уже знал от Потапыча, что дипломат отрекается от сделки, поэтому не дал ему договорить. Он, удостоив Тихона высокомерным взглядом острых, как бритва глаз, отстранил Стул, подвинутый раболепски Степаном, резко бросил Потапычу, кивнув на Тихона:

— Заведи-ка его ко мне…

Атаман после этих слов по-солдатски круто повернулся на носках сапог и направился в свою светлицу. За ним следом Потапыч повел Столицына.

Там у печки стояла красивая, стройная молодуха в шелковой блузке, цветастой юбке, в тапочках на босу ногу и грызла семечки. Она уважительно и с любопытством окинула взглядом гостя. «Личная пассия «коменданта крепости», — отметил про себя Тихон.

— Подкинь-ка, Фрось, еще поленьев в печку, — сказал атаман бабе, — да зачерпни квасу.

Свежие дрова затрещали в пламени. Через открытую дверцу печки Тихона обдавало жаром. А в комнате и без того стояла духота. Но воздух был сравнительно чистым. Атаман, похоже, мерз. Кровь аспида не грела.

Зловещий Мишка Бьяк выпил залпом большую кружку квасу. Женщина услужливо подала своему владыке расписное полотенце. Он им вытер губы, усы. Затем расстегнул ворот рубахи. Бьяковский был пьян. В сознании муровца пронеслась снова мысль: «Вот оно осиное гнездо. Ну и схватка предстоит скоро. Надо разом прихлопнуть всю банду. Не упустить бы этого черта в расписной рубашке».

За стенами «малины» стояла глухая ночь. Между тем атаман предложил господину Беккеру сесть к нему поближе. Главарь, казалось, только сейчас стал всматриваться в дипломата.

Фроська вышла и через минуту вернулась с накрашенными губами, хотела сесть на колени своему хозяину. Атаман ладошкой ударил ее по ягодице, и молодуха безобидно отошла к печке. Апатично продолжала грызть семечки. Шелуху громко выплевывала в горсть. Время от времени открывала дверцу печки и выбрасывала ее в огонь. Затем пододвинула к себе стул, уперлась локтями в его спинку и уставила белесые глаза в Тихона. Смотрела с интересом, когда Тихон ответил тем же, потаскуха улыбнулась ему.

— Поубавь фитиль, — потребовал от любовницы атаман.

Керосиновые лампы висели на крюках, вбитых в стены. Тихон их насчитал четыре. Они горели вполнакала: главарь не любил яркого света. Фроська снимала по очереди пузатые стекла и обламывала нагар на фитилях. А «комендант крепости» все молчал, следил за действиями Фроськи взглядом хмельных маленьких острых глаз. Всеми все делалось по отношению к Мишке Бьяку подчеркнуто учтиво, подобострастно. Его боялись, как пули или удара финкой. И не напрасно. Он и стрелял и резал своих. Безмолвные секунды складывались в минуты. Напряженно ждал вопросов Тихон. А сам думал: «Ох и начнется сейчас потасовка».

Для себя он ставил главную задачу: не прозевать матерого зверя, накрыть убийцу вместе с его соучастниками. Ну, что там снаружи? Окружено ли лежбище? Когда Рябов начнет отлов мерзавцев, что делать ему после первых выстрелов? Конечно, быть рядом с главарем, не дать ему улизнуть.

К опасности для себя Тихон был безразличен, хотя его могли с первыми же пулеметными очередями на улице заподозрить в предательстве и растерзать.

Столицын спокойно смотрел на атамана.

Вид матерого убийцы, за которым тянулся кровавый шлейф вооруженных разбоев и грабежей, не показался Тихону чересчур грозным. Он выглядел даже мирным в этой обстановке. В нем трудно было угадать безумного, дикого зверя, способного принести любые кровавые жертвы в ярости мести Советам. Он был главарь шайки убийц. Но сейчас казался обычным человеком. Его мирный характер как бы подчеркивала украинская расписная рубаха. В домашней обстановке он был почти семейным человеком. Хотя одежда его была чересчур яркой для сорокапятилетнего мужика. Атаманша Фроська стащила с ног своего владыки хромовые блестящие сапоги, подала красные тапочки. Он надел их и прошелся по крашеным половицам комнаты. Пять шагов к одной стене, пять к противоположной. Он думал, видно, как поступить с дипломатом: незлобиво распрощаться, если не желает тот участвовать в деле, или приказать его «убрать» на всякий случай, чтобы не выболтал то, что видел. Возможно, все-таки заставить поработать? Последний вариант больше устраивал Бьяковского.

— Умишком тебя бог не обидел, парень, просвещенный, потерся в университетах. Читал твои ксивы, решил доверить тебе серьезное дело. Уразумел? Обрадуешь папаню дополнительным богатством. Словом, так: ради общей пользы сделаешь то, что велю, и не противься. — Бьяковский вонзил раздраженно, с неприязнью в Тихона мутные по-волчьи беспощадные глаза. — За спасение моих шляндующих по хатам мужиков от меня личная благодарность. Добро мы помним. Хоть и бандитами зовемся, честь знаем. Уважение к себе имеем. Повторяю: за доставку груза в Москву щедро заплатим. С милицией ты умеешь обращаться. Хлопцы восхищались. Потапыча — моего лучшего дружка — было бы жаль, если бы его ухлопали легавые. За него особая признательность.

Сидевший у двери Потапыч растянул полные губы в улыбке. Бьяковский поднес ко рту свой узловатый палец с большим перстнем, подул на него, протер носовым платком. И утомленно умолк.

Скорее всего, главарь бандитского сборища соображал, что же еще сказать дипломату. Столицын тоже прикидывал, анализировал, намечал план дальнейших действий.

Из светлицы главаря он давно высмотрел обособленный выход на улицу. Дверной проем, два окна светлицы были искусно задрапированы шторами.

Атаман, наконец, прервал молчание, задал Тихону несколько вопросов касательно его семьи, времени выезда за границу. Тихон отвечал спокойно, рассудительно. Особого экзамена Тихону атаман не сделал. Вопросы не содержали подвоха.

«Тем лучше, — решил сотрудник МУРа, — Бьяковский не сомневается во мне, признает барчуком без проверки».

Прошло минут пять в молчании.

«Владыка» притона больше не заводил разговора о ценном грузе, точно забыл и о господине Беккере, и о нем. Хмель нагонял на атамана дрему. Напомнил о себе сам Тихон.

— Обещанная плата за мою услугу дело верное? Или обманете?

Бьяковский повел плечами, дернул головой, прерывая полусон, уперев мутный взгляд в Столицына, что-то пробурчал невнятно. Затем встал и снова зашагал по комнате.

— Ты, видать, не знаешь, что я слов на ветер не бросаю. Лично обещаю тебе два миллиона золотом. Но и другое заруби на носу, если подведешь — схлопочешь пулю в лоб.

У Бьяковского опять задергалась щека, нервно зашевелился левый тонко закрученный ус.

— Ты, юнец, не робкого десятка. Убеждаюсь и сам. Мне бы таких орлов для работы. Ну, ладно, Потапыч, оставьте меня. Идите, завершайте дело. Фрось, разбери постель.

— Почивать вам уж верно надо, Михаил Зосимович, — согласилась молодуха, провожая блудливым взглядом гостя. Он ей приглянулся.

Тихон снова оказался среди прежних своих собеседников — Степана, Сулико, Василия, Потапыча. Ходики на стене показывали десять минут двенадцатого ночи. Сотрудник МУРа мысленно торопил время, с нетерпением ждал действий отряда Рябова. В гадючнике собралась вся верхушка. Надо бы приступать к ее уничтожению.

За мощным самодельным столом под диктовку Потапыча господин Беккер на тетрадном листе дал письменную клятву, что пока не выполнит поручение атамана, Россию не покинет. Тихона заставили сообщить адрес его родителей в Австрии.

— На дне морском отыщем, а не то в какой-то Австрии, — хвастливо предупредил Тихона цыган Степан. Головорезы, вероятно, боялись, что дипломат умыкнет чемодан с золотом и бриллиантами.

После свидания с атаманом Тихон чувствовал себя окончательно вне опасности. Уподобляясь Бьяковскому, он стал важно прохаживаться по комнате и решать с бандитами детали «операции». Он согласовывал время завтрашнего отъезда из Окска, выяснял, кто станет брать билеты, как будет проходить посадка в вагон, надо ли заходить в зал ожидания вокзала. Тихон старался показать свою деловитость, предусмотрительность, заинтересованность в благополучном исходе задуманного. И тянул время.

Сотрудник МУРа обговаривал разные подробности, а сам прислушивался к уличным звукам, ждал начала осады притона. Пора бы Рябову приступать к действиям.

Ходики показывали полночь. Степан допил из стакана самогон, закусил огурцами и медом, пошел в другие комнаты искать хлопцев, которым можно доверить два чемодана с драгоценностями и сопровождение Германа Беккера в гостиницу.

Встал и Тихон. Тонкости плана обсуждены, вопросы исчерпаны. Хотя их он мог придумывать сколько угодно.

Тихон с Потапычем направились вслед за цыганом.. В грязной, как хлев, комнате пьяные разбойники целовались, истерично объяснялись в любви трем молоденьким девицам, которые кокетливо шныряли между мужиками-алкоголиками.

Потапычу не понравилась эта картина. Он толкнул в бок Степана:

— Заткни глотки индюкам. Баб отошли на кухню.

Степан прогнал девиц, раздал подзатыльники, облаял пьяниц нецензурной бранью, и сравнительно быстро навел порядок. Потом Степан по именам подозвал к себе человек десять.

Троим из них он велел идти к Покровской церкви, двоих выгнал на улицу протрезвиться. Несколько рослых молодых парней он оставил при себе и дал им особое задание:

— Филя, Троша и Захар, возьмите по «игрушке», зарядите «смит-вессоны» и ступайте сменить караул у дома. И не шумите в саду, атаман лег отдыхать.

Те подошли в угол к ящику с бомбами, взяли по одной. Затем из ведра набрали в карманы патронов для наганов.

На столах остались пустые бутылки, недопитые стаканы с самогоном, миски с медом. На полу валялись обрывки газет, шелуха от семечек, гильзы от винтовочных и револьверных патронов, лошадиная сбруя, кобура от револьвера, разломанные ящики.

Сотруднику уголовного розыска хотелось самому взять из ящика парочку бомб и швырнуть их по этим коварным врагам молодого советского государства. Если бы ему самому можно расправиться с бандитами, то поступил бы именно так. Но сейчас была другая задача: он запоминал входы и выходы из комнат, подсчитывал бандитов. Их набралось человек сорок. Среди этого сброда Тихон заметил парикмахера гостиницы. Тот заходил в номер к Тихону и подстригал бородку «дипломату». Тоже вынюхивал, выведывал. Столицыну в этой своре многие были знакомы по гостинице, ресторану или по дому Зоси. Всех их сейчас должен был ждать арест.

Цыган Степан цвыкал через золотой зуб, властно командовал:

— Никола, и ты, Филипп, для вас припасено поручение от самого батьки. С этим молодцом по имени Герман Карлович прогуляетесь. Поднесете груз к гостинице Слезкина. Потапыч тут же стал вполголоса инструктировать проводников дипломата. И не то в шутку, не то всерьез предупредил: — Особо отвечаете за здоровье нашего дорогого гостя.

Еще одна девица появилась в комнате, шатаясь, с визгом ринулась к Тихону и повисла у него на шее. Столицын брезгливо толкнул ее от себя. Она явно удивилась, даже раздраженно задергала плечами от неожиданности. Потом со словами «грубиян, дурень», еще раз полезла обниматься, обдав Тихона перегаром самогона. Платье ее было мокрым и вонючим. Тихон резко снова отстранил ее от себя. Ноги девицы заплелись, казалось, она вот-вот упадет на пол. Однако снова агрессивно рванулась к Тихону, хотела его ударить. Конфликт пресек Потапыч. Он взял ее за руку и со словами: «Поди прочь, Людка» отвел ее в сторону.

— Да я ему в харю плю-ю-ну… — но тут же, забыв о Тихоне, она облапила проходившего мимо путеводителя Тихона Григория.

— Э, че-е-рт с ним, — незлобно махнула на Тихона рукой пьяная девица. — Мы с Гришкой о-проб-бо-ван-ные.

Но тот не склонен был к любезностям. Он тоже не стал с ней церемониться, сказав:

— А покедова посторонись-ка, Людмила.

Тогда девица повисла на шее у длинного, с угристым лицом, молоденького, лет семнадцати, парня. Тот, ухмыляясь, пошел с ней в другую комнату.

Тихон, глядя на очередную потаскуху притона, сопливого пацана, подумал: «Воровская романтика и этих бездомных сбила с толку».

31. Штурм притона

Связной угрозыска сбился с ног в поиске начальника управления губмилиции, чтобы передать ему важнейшее донесение сотрудника МУРа. Но тщетно. В городе Окске в этот день формировались революционные роты для отправки на фронт. Рябову губком партии поручил вести запись добровольцев на железнодорожной станции. Но его и там трудно было найти. Тогда Савков стал искать Петухова, но тот, как выяснилось, уже отбыл в действующую армию. Было уже семь часов вечера, когда в управление губернской милиции вернулся Семен Гаврилович. Савков обрадовался и вручил ему наконец-то записку Тихона Столицына, а словами добавил:

— Быстрее посылайте к гостинице своих надежных сотрудников. Вот-вот туда придет человек от Бьяковского. Тайный проводник доставит «господина Беккера» в логово атамана.

— Не заманят ли Тихона в ловушку, как Кривоносова? — все еще настороженным оставался Рябов.

— Тихон не расшифрован. Бандиты вступают с ним в переговоры.

— Ну так тому быть. Значит скоро завершим разгром банды.

Рябов тотчас послал проворных и сметливых в деле милиционеров близнецов — братьев Азаровых. К гостинице они подошли вовремя. Те заметили бандитского связного и тенью отправились за ним, когда он повел за собой Столицына.

…Формируя отряд для атаки логовища Бьяковского, Семен Гаврилович нетерпеливо и с удовольствием потирал руки: «Кажется, предстоит решающая схватка. Жаль, что нет рядом Максима Андреевича. Ему бы находиться с нами в самый раз. Он бы крепко порадовался за успех».

Итак, отряд сотрудников милиции во главе с Рябовым бесшумно подошел к главному притону. Лишь чуткие псы брехали за изгородью. Но работа началась. Вездесущие братья Азаровы, умельцы на все руки, бесшумно пробрались через забор к дому и без единого выстрела у крыльца сняли охрану атамана, загнали собак по конурам, открыли ворота своим подводам с пулеметами и бойцами.

Вся усадьба в несколько минут оказалась окружена, а на двери и окна наведено оружие. Рослый сотрудник уголовного розыска Иван Киселев связал последнего пьяного караульного, спавшего в конюшне. Надел на себя его рыжую лисью шапку со словами: «Пусть охладится, ему дрыхнуть хоть бы хны, а мне в кепочке зябко».

Путь в логово атамана препятствий больше не имел.

А внутри ничего не подозревала самонадеянная шайка головорезов. Там базарили, горланили частушки, жрали огурцы с медом, хлестали самогон, пиликали на гармонике. Слышался бойкий визг пьяных женщин. Рябов больше не торопился. Он выжидал своего часа.

Стрелки его карманных часов показывали без четверти полночь. Отряд словно замер. Начальник управления милиции решил: часть архаровцев сама должна вылезти из «конуры». Разбойники — те же сычи, промышляют ночью. Глухая темень — их залихватское время. У милиции должно быть терпение. Еще раз терпение. Оголтелая, бесшабашная свора вот-вот станет выползать, чтобы проветрить пьяные мозги. Выловив внезапно часть их вне логова, потом легче будет арканить остальных в бараке.

Беспокоился Рябов о Тихоне Столицыне. С ним вполне могли расправиться в эти минуты. Да и что можно ждать от оравы безумцев?

Минут через десять в сенях послышались голоса, удалая песня. Предположение Рябова сбывалось: бандиты в расстегнутых полушубках, в шапках набекрень, обвешанные оружием, вихляясь, высовывались из притона. Разнузданные лихоимцы врасплох попадали в руки сотрудников уголовного розыска.

Действуя энергично, неожиданно, Рябов в считанные минуты арестовал около двадцати бандитов. Только теперь по окнам «крепости» застрочили пулеметы. Сотрудники милиции свистками издали пронзительную трель. У разбитых окон Рябов оглушительным баритоном скомандовал:

— Бросайте оружие. Сдавайтесь. Дом окружен.

В комнатах лишь на мгновение установилась свинцовая тишина, потом поднялся визг, панический крик их обитателей, бандиты появлялись в окнах, дверях, некоторые выпрыгивали во двор и сдавались, другие отстреливались.

Семен Гаврилович с группой бойцов вбежал в дом. Стрельба началась внутри, в лабиринтах барака. Обезоруживались охваченные смятением и страхом преступники. Не переставая, истерически визжали бабы, стонали раненые, издавали последний стон сраженные меткими пулями головорезы. Уцелевшие, бандиты продолжали, как чумные, прыгать в окна и на улице попадали опять-таки в руки блюстителей революционного порядка. Пленным связывали руки, ставили лицом к стене глухого забора, обыскивали, затем усаживали в подводы и отправляли под усиленным конвоем в тюрьму.

Рябов продолжал волноваться. Он не мог разыскать Столицына. Озадачивало и то, что исчезли атаман с верными подручными. В логове не оказалось главарей. Рябов не заметил, как цыган Степан, стараясь улизнуть, ринулся к окну, но увидев во дворе плотное кольцо вооруженных бойцов, отпрянул от него. Матерый бандит с кольтом в руке устремился бесконечными коридорами в светлицу атамана. Он знал, там есть тайный ход в подземелье. Через него наверняка тайно уже сбежал атаман.

А в эти мгновения бойцы во главе с Рябовым тщательно обшаривали многочисленные закоулки логова. Ни атамана, ни того, кого особенно искал начальник милиции в запутанных лабиринтах хаты, не было. Они словно растворились, потерялись, исчезли. Начальник губмилиции лично осмотрел горницу Бьяковского. В ночной сорочке, уткнувшись в шелковую подушку, выла в отчаянии пассия «коменданта крепости». На требование Семена Гавриловича сообщить, где атаман, Фроська показала лаз в сенях, примыкающих к горнице. Любовница не щадила своего хозяина и отреклась от него. «Изверг туда, туда полез. С ним Потапыч и еще кто-то», — Ефросинья хотела искупить свою вину, не признавала атамана своим. Атаманша, конечно, давно поняла, что расплата для ее «милого» неминуема. И ей самой было за что отвечать: когда атаман валялся в стельку пьяный, Ефросинья лично выпроваживала на разбой свору мерзавцев. Любила ими покомандовать. Водился за ней такой грех. Этой разжиревшей бабе по нраву были ужасы, жестокость, беспорядки, которые чинили в городе головорезы.

Работники уголовного розыска продолжали переворачивать логово вверх дном. Проверяли уйму закутков, пристроек, сеней, коридоров, чердаков, освещали каждый их уголок, заглядывали в шкафы, под кровати. Все чисто. Больше ничего в доме не было. Напрасно сортировались пленные, осматривались лица убитых. Подтверждалось то, что атаман исчез с кошачьей ловкостью, дали деру и его верные дружки. Значит, путь их был один — через потайной лаз, указанный Ефросиньей. Проверили и это подземелье, оно вывело к сараю, в сад. Но и там все было пусто, лишь один истоптанный снег.

И не удивительно. Загадочного в этом ничего не было. Первые же свистки отрезвили опасливого «батьку» Бьяковского. От них он враз всполошился и полусонный стал слезать с постели. Пнул ногами Фроську с кровати и на нее заорал: «Дура, легавые…» А беспечной полюбовнице — трын-трава. Ей подумалось, что «батьке» мерещится. Она что-то хотела ему сказать, но еще больше обозлила «властелина», предводитель шайки разбойников крикнул: «Сгинь, стерва, ты откупишься толстыми ляжками, а мне заготовлена пуля».

Сверхосторожный Михаил Бьяковский безошибочно почуял свою катастрофу. Казалось, бедствие неминуемо. Но он был предусмотрительный. Боялся аркана для себя. На случай облавы для него существовал потайной выход из горницы. Его голыми руками не возьмешь. Главарь верил в свою дальновидность. Он знал, каким образом ему испариться в случае опасности. Еще в ярости понял: «Дипломат» — ловушка, подставное лицо от милиции. Выходит, его перехитрили, обвели вокруг пальца. Атаман, за ним Потапыч, а чуть позже Степан и еще кто-то через им лишь ведомый лаз спустились в подземелье, а оттуда кротами выкарабкались во двор, к сараям, в сад. Теперь можно проползти огородами, а там рукой подать до леса и реки.

Но нельзя уйти, не отомстив за провал и предательство. И Бьяковский взвыл на дружков: «Идиоты, кого ко мне привели», — затем приказал Степану:

— Певичку пристукни. Дипломата найдешь у нее. Его тоже разукрась. И хату артистки спали. Хорошо им будет. А вы… Идиоты вы с куриными мозгами. Но теперь надо драпать. Двигай и ты, Степан, но побыстрее. А певицу можешь живьем ко мне доставить в Романовский лес. Там мы ее, курву, поласкаем…

А что же Тихон? Он сориентировался при первых же криках и выстрелах на улице. Понял, наконец-то сборище преступников окружено милицией. Воспользовавшись замешательством и паникой среди своих собеседников, потушенными лампами, сотрудник угрозыска нырнул в светлицу атамана, оттуда в сени и спрятался в огромном пустом ящике, приготовленном, видать, для ценных «трофеев». В притоне, кстати, поднялся такой переполох, что все забыли о господине Беккере. Да и не до него стало воровскому притону. Надо было каждому спасать свою шкуру. Тихон слышал, как тяжело дыша, в суматохе стали отбрасывать люк и спускаться в подземелье атаман, Потапыч… Столицын через щель следил за ними. Потом затопал коваными сапогами Степан… Не раздумывая, Столицын рванулся туда же. Сотрудник МУРа знал: его дело не упустить атамана. У Тихона под ногами что-то запружинило, похоже, он ступал по матрацам, одеялам, какому-то тряпью. Минуты через три он услышал, как впереди ползет и кряхтит здоровенный Степан. Столицын карабкался на четвереньках за ним. Наконец Тихон вылез из подземелья, жадно глотнул освежающего морозного воздуха. Взял пригоршню снега и умыл им лицо. Хотя Тихон остался в одном костюме, на морозе ему было жарко. Он, перепачканный, вспотевший, стал всматриваться и вслушиваться. Донеслись крики, свистки, выстрелы. Тихон по снегу наугад прополз еще метров сто. Наткнулся на копну сена. Что делать дальше? И вдруг, у другой копны, шагах в десяти от себя он заметил силуэты троих мужчин и огонек цигарки, ветер донес знакомый торопливый и нервный голос атамана. Он приказывал расправиться с дипломатом и заложницей взять в Романовский лес Зосю. Послышался лошадиный топот, и Тихон понял, что Бьяковский с помощниками скрылись. Стрелять им вслед было бессмысленно. Да и не об этом сейчас он думал. Зося в беде. Его любимая в опасности. Что-то надо делать. Он за нее в ответе. Столицын явственно представил последствия «визита» к ней беспощадного Степана. Сотрудник МУРа прикинул, в какой стороне жилище Зоси. Он должен опередить цыгана.

Все отдаленнее стали слышаться свистки, крики, выстрелы там, около притона, а Тихон, полураздетый, припустился напрямик, огородами к дому артистки. Спотыкался, падал, поднимался и снова бежал по ночному бездорожью, огородами, садами, оврагами. Выкладывал все свои силы. Порой казалось ему, что он сбился с направления. Но вот заветное крыльцо. Он благополучно достиг цели. И, кажется, успел. А он боялся, что дом Зоси уже охвачен огнем от рук бандитов.

Зося на его голос открыла дверь. Она за этот длинный вечер измучилась неизвестностью. Страстно стала целовать лицо Тихона теплыми влажными губами. Потом, почуяв неладное, с изумлением отпрянула от него.

— На кого ты похож? Где твоя верхняя одежда? За тобой гонятся? Что это значит: наган в руке?

Господин Беккер, конечно, предстал перед любимой девушкой не в лучшем виде. Но было не до этикета, не до соблюдения правил приличия в одежде.

Пиджак, брюки, белая рубашка порваны, перепачкались грязью, кровью, расстегнуты пуговицы. Растрепалась мокрая от пота и снега шевелюра. И пистолет наизготове, в боевом положении. Можно было предположить, что он, отстреливаясь, вырвался из ада. Или что-то в этом роде.

— Ты собираешься с кем-то сражаться? — допытывалась в изумлении Зося.

Тихон после долгого бега не мог отдышаться. Наконец ответил:

— Сейчас от Бьяковского кто-то заявится. Потуши свет. — Столицын привлек к себе девушку. — Я к тебе торопился… Сцапала милиция банду. Только главари вырвались из ловушки. Кто-то из непрошеных гостей через минуту будут здесь.

— Ой, — Зося задрожала, точно в лихорадке, сильнее прильнув к молодому человеку. — Ты разве один с ними сладишь? Мы погибли? Давай убежим… Впрочем… Я помогу тебе. У меня припрятан пистолет. Научи меня стрелять. Они точно сюда придут?

А Тихон приводил в норму дыхание. Заставил ровно биться сердце. Ему был приятен облик Зоси и в такую минуту. Его растрогал ее лепет. Он, ободряя ее, разъяснял:

— Банду почти всю арестовали. С нашей с тобой помощью. Несколько человек все-таки дали драпу. По-моему, ушли атаман, Потапыч, Степан. Я слышал, как атаман приказал одному заглянуть к тебе…

Сотрудник угрозыска не договорил; во дворе послышался шумный лошадиный топот. Кто-то подъехал верхом к окну спальни Зоси и с размаху выбил стекла колом. Куски его со звоном влетели на пол к ногам Тихона и Зоси. Еще секунда, и вместе с порывом морозного снежного ветра в спальню девушки, кряхтя и чертыхаясь, влез, опрокидывая стулья, Степан. Он зажег спичку, чтобы осмотреться. Змеей прошипел, грубо матерясь:

— Ах ты сука, ах ты стерва. Где ты, красотка? Поди-ка, я тебя обойму, поцелую. Давно желал с тобой подзаняться. Скажи-ка, с кем снюхалась… — Бандит нахраписто упивался блатным жаргоном и яростно искал девушку, но наткнулся не на нее, а на сильный толчок. Тяжелый удар пистолета в висок свалил его с ног. Подручный атамана гулко рухнул на пол.

В тусклом свете зажженной спички Столицын нагнулся над хрипевшим и стонавшим бандитом. На пол потекла кровь.

Сотрудник МУРа коленом придавил матерого зверя, связал его руки веревкой. Но бандит был все еще крепок физически. Он быстро приходил в себя, попытался привстать, дернул из петли руки. Тихон сильнее подналег на него всем телом, зло давил его.

— Ну, гад, пришла расплата, — Столицын наставил дуло пистолета в лоб убийце, — где Бьяковский? Скажешь — будешь жить. Считаю до трех. Раз, два…

Заместитель атамана напрягся до предела. Он не сомневался: выстрел последует, и все-таки на что-то надеялся, верил в бандитское счастье. Ему, вырвавшемуся полчаса назад из капкана угрозыска, здесь казалась смерть абсурдом.

— …три, — хладнокровно считал Тихон. Острый черный зрачок ствола браунинга смертельно смотрел в переносицу опасного пленника.

Задыхаясь в дикой злобе, глотая воздух как рыба на сухом песке, преступник, казалось, потерял рассудок:

— Накось, выкуси… Кто-нибудь другой скажет, от меня не дождешься, сопляк. Ищи ветра в поле. Потапыч клюнул на твою приманку. Я-то… Жаль, что не прикончил вовремя. За версту чуял падлу. Давно понял, что ты легавый. Документики для наших дураков разложил по чемоданам. Барчуком прикинулся. Тебя бы пришить, а вот эту проститутку… в лес, к атаману… Тогда бы все было по справедливости.

— Но мы раньше тебя расстреляем. Искупай вину, помогай найти атамана…

— Да пошел ты, молокосос… И помни: за меня с тобой рассчитаются, как с твоим дружком…

После этих угрожающих слов громила, напрягаясь, рванулся изо всех недюжинных сил и выдернул руки из веревочной петли. Встал на колени и головой ударил Тихона в живот, а руками обхватил его ноги. Это и стало его последней минутой жизни. Тут же он нашел свою гибель.

Глазок дула пистолета наполнился огнем и грохотом. Выстрел кончил с бандитом все переговоры. А Тихон в ярости приговаривал:

— Это тебе, подонок, за Кривоносова. Это тебе, мразь, за Белоусова.

Потом установилась минутная тишина. Зося чуть слышно от страха пролепетала, глядя на мертвого Степана: — Давай вытащим его на снег… Ну и ну. Они бы растерзали тебя и меня! Ты, Герман, послан мне господом богом. Как благодарить тебя? Хочешь, я подарю тебе золотые часы швейцарского производства? Остались от отца.

— Хочу, чтобы твое серебристое сопрано звенело в моих ушах. Больше ничего не надо, — ласково ответил Тихон.

* * *

А в притоне продолжался обыск. Под домом, в погребах нашли огромные запасы провианта, бочки с медом, селедкой, топленым салом, тюки со шкурами, шерстью, ящики с оружием и сундуки с дорогой царской утварью. Там же отыскали большой и тяжелый глиняный кувшин, заделанный сверху воском.

Рябов приказал вскрыть его. Очистили горлышко сосуда от воска, перевернули кувшин над столом: из него посыпались золотые монеты — чеканка императора Петра Первого, золотые кольца, перстни, серьги, браслеты. Последним выпал бесподобный по очаровательности золотой женский кулон. При свете лампы он засверкал десятками маленьких огоньков, стал переливаться всеми цветами радуги. На нем разместилось созвездье алмазов, изумрудов, рубинов, топазов…

На обратной стороне тончайшим каллиграфическим почерком была нанесена гравировка:

«Окск, 1903 год. Рубинштейн».

Не было сомнений в том, что разыскано самобытнейшее произведение искусства, имеющее историческую ценность.

Рябов восторженно произнес:

— Вот это находка! Редкое сокровище! Бесценный бриллиант. Место ему в музее. Туда мы его и определим.

Семен Гаврилович лично спустился в подземелье, тайный ход его вывел во двор, к сараям. А там — в огород. Дорог для исчезнувших из притона было много. «Неужели с атаманом ушел Столицын? Тогда его ждет участь Кривоносова», — с досадой думал Рябов.

Вскоре он распорядился прекратить обыск бандитского барака. Осиное гнездо разорено. Оставив около него караул бойцов, Рябов вернулся в управление.

Наступило утро. А в коридоре милиции спозаранку его ждал настоятель Никольского храма отец Пимий. Увидев Рябова, он сложил руки, точно при молитве, и забубнил:

— Мне известно стало от прихожан, что вы нашли разбойников, которые третьего дня организовали налет на мою обитель. Много у меня взято ценностей. Не утомляю перечислением похищенного. Однако прискорбно жаль одной бесподобно-дорогой вещички. Не отыскали ее часом у антихристов?

— Что именно? — поп пришел некстати. Но он заинтересовал Рябова.

— Золотой кулон моей свояченицы. Особой работы. Сделан в 1903 году по нашему заказу ювелиром Иосифом Рубинштейном. По преданию такой носила святая дева Мария, когда оказалась на грешной земле…

— Отец Пимий, продолжайте. Опишите его.

— Кулон висел в светлице перед лампадой и очаровывал неповторимым изяществом. Редкий, единственный в своем роде предмет…

— Ну, ну. Изложите особенности.

— В центре крупной золотой волнистой оправы вставлен алмаз с двухкопеечную монету. По окружности кулона редкие камни: рубин, топаз, изумруд, янтарь, яшма, сапфир. Между ними расположена изумрудная крошка. Неужто варнаки в слиток его превратили.

— У нас кулон. Нашли мы его. Решим, как с ним поступить. Сообщим вам через недельку. Посоветуемся.

Только Рябов распрощался с батюшкой, как неожиданно на пороге кабинета с изумлением увидел Тихона, живого, здорового. Крепко стал его обнимать, тискать, так, что чуть не растерзал своего разведчика. Но времени для объяснений было мало. Оба пришли к выводу, что уцелевший атаман с остатками банды подался в последнее прибежище, в Романовский лес.

Тихон считал себя в долгу перед губернской милицией и попросил разрешения лично возглавить отряд бойцов для преследования Бьяковского.

— Согласен. Бери конников человек пятьдесят и айда по его следу. Дело твоей чести изловить зловещего выродка и остатки его шайки.

32. Погоня

Военный опыт езды верхом теперь пригодился Тихону. Ранним утром отряд конных бойцов, возглавляемый Столицыным, галопом взял курс на село Березово. Недели две назад именно туда для расправы бандиты заманили Николая Кривоносова. Теперь в этой деревне предстояло ловить самого главаря. Часа за два быстрым аллюром прискакали конники к месту назначения.

Березово располагалось в центре Романовского лесного массива. Въехав вскачь в деревню, бойцы спешились, повели разведку. Тихон тут же узнал, что рано утром здесь уже позверствовали Бьяковский с остатками шайки. Ворвавшись в деревню, он к церковной площади согнал крестьян, на глазах у них убил возражавшую ему депутата сельского Совета Настю Краюхину и при этом объявил перепуганному народу:

— Если кто против меня слово скажет, тот получит пулю в лоб. Не станете мне помогать — подожгу деревню с четырех сторон. Запылаете, как факел. А кто будет тушить — тех постреляю!

Он озверело носился по улицам, угрожая расправой, требовал помощи для борьбы с Советской властью. Страх загнал людей по хатам. Они боялись выходить из них. Сотрудник Московского уголовного розыска Тихон Алексеевич Столицын сам собрал крестьян у сельского Совета. Рассказал им о проводимой операции против коварных бандитов. Убеждал народ:

— Покажите, где укрывается атаман. Содействуйте нам. Не бойтесь. Теперь вы под защитой вооруженной милиции. Ваша трусость на руку выродкам и мерзавцам. Отряд бойцов, которым доверено мне командовать, не уйдет отсюда, пока не выловит до единого бандита.

Люди мало-помалу отрешались от страха и скованности, начинали верить в надежность Столицына и доверять ему. Но крестьяне не могли пока указать бандитское логово, однако охотно стали во всем содействовать бойцам. Крестьяне разместили у себя по хатам милиционеров и взяли их на свое довольствие. Кормили лошадей. Рассказывали о Бьяковском, кто что знал. Оказалось, настоящая фамилия атамана Прокопович. Он сын зажиточного крестьянина-кулака из соседнего уезда.

В царской армии Михаил дослужился до чина унтер-офицера. На деньги, выжатые его отцом из крестьян-бедняков, он делал военную карьеру.

Когда победила социалистическая революция, Михаил Прокопович не мог не стать ярым врагом Советов. Он дал клятву мстить новой власти до последней капли крови за то, что она лишила его мечты стать его благородием штабс-капитаном. Словом, это был деятельный махровый антисоветчик. Конечно же, требовалось положить ему конец.

Теперь все село помогало отряду Столицына в поимке атамана и его людей.

На третий день Тихону поступило сообщение от сельского паренька Петра Иванцова. Когда мальчишка из лесу на санях вывозил дрова, то набрел на бандитскую нору, вырытую вблизи Лисицынского оврага. Из нее выползли двое обросших пьяных бандитов и приставали к парню с вопросами.

В указанное место стремглав понеслись верховые бойцы. Они окружили землянку, вошли туда, но она была уже пуста. Лишь объедки пищи да пустые бутылки говорили о том, что совсем недавно здесь пьянствовали кровавые отшельники.

Тщательный осмотр оврага и всего прилегающего ельника положительных результатов также не дал. Проческа большого участка леса тоже не имела успеха. Ни с чем вернулись в Березово конники.

На следующий день, едва рассвело, Тихон с холма начал просматривать в бинокль каждый уголок, кустик окрест. И вдруг заметил, что трое в тулупах мужиков осторожно вышли из березняка на дорогу, соединяющую Березово с соседним селом. Бандиты, конечно, прознали, что милиция окружила Романовский лес, и вели себя чересчур обдуманно.

Бьяковцы боялись теперь не только вольготно разгуливать по деревням, а в некоторые — совать и нос. Они на дорогах отбирали у несчастных крестьян хлеб, сало, соль, скот. Их мало-помалу настигал голод. В поисках еды лишь самые бесшабашные разбойники рисковали пробираться к крайним сельским хатам. Вот эти, видать, трое направлялись в какое-то село.

Столицын подозвал местного жителя Дмитрия Кузнецова, отколовшегося от банды Бьяковского, изъявившего желание помогать Столицыну. Передал ему полевой бинокль.

— Погляди, кто это?

Кузнецов поднес бинокль к глазам и живо ответил:

— Да это бандиты атамана. Они пробираются в хуторок Белое за продуктами.

Тихон приказал десятерым сотрудникам оседлать лошадей и начать их преследование. Несколько конников поскакали преступникам наперерез, чтобы отсечь дорогу к Романовскому лесу, а другие — навстречу бандитам.

Но бьяковцы еще издали заметили погоню и успели скрыться в овражном перелеске.

Вечером к Столицыну подбежал мальчуган, лет десяти и спросил:

— Вы будете командир?

— Допустим.

— Велено передать вам записку.

— Кто велел?

— У оврага двое дядьков, когда я катался на салазках.

Тихон развернул лист серой засаленной бумаги и прочитал каракули. Оказалось, что двое бандитов Фролов и Козин назначили Столицыну свидание на опушке леса. Они писали:

«Приходи — погутарим. Уважь нашу просьбу, не посчитай за труд. При подходе назови пароль «изгнанник». Тогда стрелять не будем. Дело есть к тебе толковое».

Тихон не стал медлить. Не впервой ему рисковать. Да не в опасности теперь дело. Ловушка для бандитов должна захлопнуться как можно скорее.

На всякий случай с трех сторон Тихон расставил незаметные конные патрули. Те должны были ждать сигнала Тихона, если потребуется захватить бандитов.

У леса Столицын увидел двух замерзающих, обросших буйной щетиной мужиков в драных зипунах. Они грелись у чадившего костра. Пахло паленой хвоей. Тощие, бледные, обессиленные бандиты лихорадочно смотрели на Тихона.

— Мы, мы вызывали, — произнес бандит по фамилии Фролов, грея руки над костром.

— Зачем? С голоду дохнете?

— Не ерепенься, начальник. Мы здесь в лесу гибнем, — проронил второй бандит по фамилии Козин. Наступила пауза.

— Ну дальше что? — Тихону противно было смотреть на общипанных, с бешеным блеском глаз разбойников. Сколько же они зла уже принесли людям. А сейчас ищут способы отвертеться. — Так что от меня требуется?

— Вот что, — отпрянул от костра Фролов, — Бьяковский всех погубил. Будут ли нас судить, если сдадимся добровольно? Мы готовы помогать тебе. С нашей указки поймаешь Бьяка.

— Поможете выловить остатки банды — облегчите свою участь. Факт. А если останетесь в шайке — все равно погибнете… Банда Бьяковского в западне. Все с голоду подохнете. Мы зиму будем стоять в Березове. Так что надеяться вам не на что. Словом, выбор у вас не велик.

Бандиты потоптались у затухающего костра, пошмыгали носами, почесали косматые затылки, отошли в сторону, пошептались, посоветовались.

— Ладно, сдаемся, — ответил Фролов за двоих. — Давай потолкуем и обмозгуем, как словить Мишку.

Из разговора с ними Тихон узнал, что завтра утром Бьяковский собирается идти в деревню Белое к своей полюбовнице Полине Чавкиной, а его помощник Кравченко, пока вернется главарь, обязан сходить в Березово к тетке и взять у нее хлеба и запряженную лошадь, на которой решено отвезти часть награбленного имущества в укромное место.

— Может быть, через вас я своего человека подошлю к атаману?

— Бесполезно. Приблизиться к Бьяковскому нынче невозможно. После провала в городе он незнакомых не берет, — сказал Козин, а Фролов горько добавил:

— Моего братеника пристрелил. Думал, что он подослан из милиции.

— Уже многих Бьяк ухлопал по пьянке, мерещится ему, все направлены Советами, — рассказывал Козин. Помолчал. — Его надо подкараулить на лесных дорогах. Атаман часто посещает пасеку Залепухина. К ней по балке можно приблизиться и сделать засаду.

Бандиты назвали еще несколько мест возможного появления главаря.

Каждую ночь Тихон выставлял посты, где считал нужным. Делал засады, устраивал атаману капканы, группы захвата охраняли дороги, опушки леса, овраги, подходы к селам. В результате принятых мер была задержана подвода, на которой ехал еще один заместитель Бьяковского Кравченко.

Фролов и Козин старались искупить свою вину, заслужить снисхождение. Они усердно помогали Тихону. От бывших бьяковцев удалось еще узнать, что остатки банды ходят по лесным сторожкам, заглядывают в лесничество в поисках еды, хлеба и самогона.

Фролов и Козин показали заветную тропку, по которой ночами иногда и сам атаман пробирается от сторожки беженца Александра к землянке отшельника Лазаря, заглядывает в деревню Горино. Там живет одна из многочисленных потаскух «батьки» Глафира — к тому же очень пронырливая баба. Из-под земли добывает атаману нужные сведения о милиции. Она же шьет, вяжет теплые вещи главарю. Сотрудник МУРа блокировал все подступы к указанным местам и лично решил подкараулить Бьяковского у самой глухой землянки, где была большая вероятность появления главаря. Тихон дал Фролову и Козину винтовки, по три десятка патронов и отправился с ними в глубь леса.

Расправиться с Тихоном бывшим бандитам ничего не стоило. Однако ждать Столицын больше не мог. Он верил, что нет смысла Козину и Фролову убивать его, а есть резон ускорить поимку Бьяковского.

Втроем они прошли лесом версты четыре. У далекой Дедовской просеки, в стороне от проезжих дорог, за толстым дубом, в снегу сделали наблюдательный пункт.

Сквозь голые деревья участок разнолесья просматривался далеко. Появление Мишки Бьяка или его людей можно будет без труда заметить на большом расстоянии.

Столицыну, верившему в удачу, казалось, что он последний раз запасается терпением, на дне которого, как любил говорить Максим Андреевич Белоусов, оседает золото.

Сотрудника угрозыска угнетала мысль, что он упустил верхушку банды, угрызения совести заставляли стараться изо всех сил.

Столицын выбрал две лохматые ели, которые сплелись, образуя свод. Залег в снегу. Заиндевелые ветки деревьев от легкого ветра потрескивали.

В лесу, казалось, все замерло. К середине ночи усилился ветер и мороз. Тихон, Фролов и Козин поплотнее завернулись в тулупы, взятые для засады в сельсовете. Двое с винтовками, один с револьвером замерли, вслушиваясь в звуки леса. Но по-прежнему лишь деревья покачивались, шептались и скрипели. Где-то вдали недремлющий дятел сделал несколько ритмичных ударов клювом о кору сосны. Близко в стороне издала шорох запоздавшая с ночлегом продрогшая пичуга. Все звуки, то глухие, то отчетливые, настораживали.

Зарывшись в снегу, Столицын и его проводники напряженно всматривались в лесную чащу. Так пролежали больше трех часов. Стали мерзнуть.

Лес оставался безлюдным. Тщетно они ожидали бандитов. Атаман и его люди, похоже, не думали идти этой дорогой. Не было признаков, что кто-то угодит в засаду. Впрочем, Тихон и не рассчитывал, что первая же ночь одарит везением. Он настраивал себя на многоразовую засаду, чтобы пришел желательный исход дела.

Время близилось к рассвету, когда вдруг, в глубине кустарника, справа послышалось шуршание, хруст сучьев орешника. Тихон весь превратился в слух. Ветер донес приглушенный мужской говорок. Еще через мгновение заскрипела от шагов неизвестных ледяная корка промерзшего снежного покрова. Прошло несколько напряженных минут. Из кустов ельника на тропинку вышли двое в шинелях с винтовками наизготове.

В двух десятках шагов от Тихона неизвестные умолкли и остановились. О чем-то посоветовались. Прикидывали: идти дальше или вернуться. Чувствовалась их опытность и крайняя настороженность.

Напрягая зрение, Столицын с трудом, потом твердо узнал одного и другого ночного пешехода. Это были Сулико и проводник Тихона по гостинице Гришка.

Сотрудник МУРа прицелился из револьвера в худого брюнета с женским именем Сулико и дал знак Фролову и Козину, чтобы они взяли на мушку коренастого Гришку. После этого Столицын в приказном тоне крикнул:

— Бросай оружие, пристрелим.

Но бандиты кинулись в разные стороны. Тихон произвел два выстрела по ногам Сулико. Тот покачнулся и ткнулся лицом в снег. А Григорий встал за ствол сосны и начал яростно отстреливаться. В него палили Фролов и Козин. Когда Григорий высунулся из-за дерева, пуля достигла цели. Григорий замертво свалился у валежника, а Сулико прополз несколько метров, головой уперся в ствол сосны, обхватил ее руками и стал кусать обледенелую кору.

33. Ясное утро

Сулико доставили в сельский Совет. Раненый бандит понял: нужно спасать собственную шкуру. Он немедля назвал соседнюю с Горино деревню Заркихино, где у полюбовницы Райки Кликиной остановился атаман вместе с верным дружком Иваном Ложкиным и другими преданными ему людьми.

Тихон в сопровождении местных провожатых с двумя десятками конников галопом взял курс в названную деревню, поднялась метель, даже снежный буран. Наконец, после часа езды сквозь белесую пелену появилось очертание заваленной снегом Заркихино. Провожатые указали на добротную хату Райки Кликиной. В дальней, видно, ее комнате горел слабый желтоватый свет. Он едва пробивался в трех окнах.

Залаяли у соседей собаки. Залился звонким тявканьем и пес около дома Кликиной.

Тихон приказал ловкому бойцу Якушеву утихомирить дворняжку. После этого в два счета дом с пристройками был окружен. Теперь требовалось бесшумно проникнуть двум-трем бойцам через глухую дощатую стену во двор, к сараям. С ходу это сделать не удалось. Все было плотно, надежно заперто.

Стояли по-зимнему темные предутренние сумерки.

Ближе к сенцам в двух окнах хаты мелькнул яркий красный свет. Это огонь из печки освещал кухню. Потом еще в одном коридорном окне появился тусклый свет, видать от фонаря, кто-то выходил в сени.

С неба валила и валила снежная крупа. Бойцы для предосторожности, чтобы их не увидели из дома, прильнули к стенам хаты.

Большое подворье было полностью блокировано. Ветер и ночь стали верными помощниками милиции. Столицын с двумя здоровенными бойцами Сидоровым и Ванюшиным зашел с тыльной стороны дома и еще раз попытался через кованые ворота проникнуть во двор. Но не удалось. Ворота были заперты на крепкие засовы. Ломать их не стоило. Все нужно было делать неспешно, обдуманно, с должной осмотрительностью, чтобы не наделать много шума и переполоха в доме. Беззвучно, чтобы не спугнуть бандитов, Тихон в отдаленном месте проломал дощатую стену изгороди.

Осторожно оторвав доску, затем еще одну, Столицын, Сидоров и Ванюшин наконец оказались внутри двора. Из сарая, почуяв людей, подали голос многочисленные кони. На дворе припорошенные снегом стояли два крепких возка, каждый на пару лошадей. Все это, верно, принадлежало Бьяковскому и его дружкам. Значит, они здесь покоятся.

Но теперь, кажется, пути отхода грабителям и убийцам были перерезаны. Стала утихать метель. Мороз по-прежнему щипал носы и уши. Столицын ждал: кто-то поутру должен вылезти из хаты. Ближе к рассвету так и вышло: в сенях послышался женский кашель, брякнула дужка ведра. Загромыхал засов двери. Тихон и его товарищи метнулись в темный угол двора. Спрятались за сани. Словно на зло, выкатила из-за туч луна и осветила все вокруг.

Отворилась дверь. Звеня ведром о порог, показалась молодуха в валенках, похоже, на босу ногу, в ночной сорочке, в небрежно накинутом на голову и плечи тяжелом платке. Она быстро спустилась по ступенькам, пробежала несколько шагов от крыльца, выплеснула помои и хотела вернуться в избу. Но ей преградили дорогу.

Тихон, Сидоров и Ванюшин, не дав молодой бабе опомниться, зажали ей рот. Женщина оторопела от неожиданности. Столицын, наклонившись над ее окаменевшим от страха лицом, строго приказал:

— Спокойно! Без шума! Веди в горницу. Пикнешь, ответишь как сообщница атамана. Мы из милиции.

Раиска Кликина — подруга атамана — и сама догадалась, что за люди заполнили ее двор. В деревнях Заркихино, Горино, Березово, Белое, Глоднево все знали, что Советы вылавливают шайку Бьяковского. Испуг у разбитной хозяйки быстро прошел и молодуха легонько толкнула в живот Столицына, весело заявила:

— Холодно же мне! Одолжи-ка зипун, а то прозябну, рожать не стану. А батьку атамана забирай. Насточертел, изверг, не нужен боле. Тихон накинул на плечи игривой бабе свой полушубок, а сам остался в свитере. Хозяйка бойко продолжала:

— Я здесь придержусь, а вы идите туда и расправляйтесь с мироедами. Мочи нет от окаянных.

Сидоров и Ванюшин остались с Кликиной. Тихон через сенцы, коридор пробрался в кухню, чуть-чуть отстранил дверную занавеску и посмотрел в освещенную керосиновой лампой горницу — огромную, метров шести в длину и метра четыре в ширину, комнату. Из нее два дверных зашторенных проема вели, как видно, в спальни.

Комната была обильно обставлена комодами, шифоньерами, сундуками. Посередине стоял стол. За ним сидело шестеро обросших мужиков. Один из них, совсем старец, накинул на плечи затрепанную в лохмотья фуфайку, пятеро других, видать, только встали с постелей и были в кальсонах и исподних сорочках. Лишь один — в синей сатиновой рубахе. Из огромной бутыли они разливали по стаканам жидкость. Видно, опохмелялись. Закусывали моченой капустой и ломтями хлеба. Что-то вполголоса обсуждали. Слов Тихон разобрать не мог.. Пахло жареным луком, заквашенным тестом.

Старик в фуфайке, подойдя в угол к иконе и крестясь, недовольным хриплым голосом монотонно бубнил:

— Грехи, сукины дети, подить-ка, отмаливайте. Не дайте господу богу совсем от вас, нехристей, отвернуться. Батюшка, мне сдается, еще может очистить ваши черные души. Идите, торопитесь с молитвой… Намедни сам побывал в кои веки в Глодненской церкви. Какое надысь испытал блаженство. Хором там ублажался. Уму непостижимо! Батюшка Денисий тянет плавно, благостно, от самого бога службу правит. Под ликами святых горят свечи. Дьякон Севостьян, не уставая, кадит и кадит. Потом и настоятель старший священник Алексий пожаловал со святым отцом Никандром. Оба в золоченых ризах…

В натопленной избе пьяных разморило. Движения их были вялы, безжизненны. Двое простуженно кашляли. Никто не обращал внимания на зудевшего отца Раисы, на его нравоучения.

Тихон заволновался: «Где же атаман? За столом его не было. Никак опять прозевал? Может, снова куда нырнул от засады?»

Столицын беспокойно вернулся во двор к Раисе Кликиной.

— Где атаман?

— Та чего ты всполошился. В спальне, дрыхнет. Всю ночь, оголтелый, самогон хлестал. И Ложкин вдрызг пьяный на подстилке рядом валяется. Хватайте их, проклятущих. Пропади они пропадом. Мать из-за них не уберегла. Померла от простуды.

Тихон снова прокрался на кухню и опять стал наблюдать в дверную щель за пестрым сборищем в большой светлице. Он держал наготове семизарядный револьвер. Усилием воли старался погасить в душе и тревогу и нервную дрожь. Ненависть к нелюдям, засевшим в последнем своем логове, заполнила все его существо, но он опасался, что может снова упустить убийц. Ему очень нужны были сейчас хладнокровие, расчетливость, осмотрительность.

И тут откуда-то раздался знакомый властный и визгливый голос атамана:

— Демьян, передай этой стерве Райке, чтоб к утру щей покислей наварила, где ее черти носят? А ты, дед Митяй, подлец, перестань антимонию разводить! Зачерпни, паршивец, воды холодной, а то я тебя прикончу напоследок… Сенька, подай кочан капусты и стакан водки!

— Сказился бы ты, лиходей прокаженный, кровопиец, — в ответ пробурчал смело дед. — Напрасно дерешь нос. Живой труп ты, батька Михайло…

— Да заткни ты свое поганое горло, — угрожающе фальцетом закричал главарь, — или я, ей-богу, тебе кишки выпущу.

Старик не унимался, зудил, проклинал «квартирантов». Вот он проковылял в темноте мимо Тихона, немощный, худой, кряхтя, зачерпнул оловянной миской из кадки воды и, чуть не уронив с плеч фуфайку, со словами «конченные вы циклопы», понес ее в горницу. Теперь Столицын заметил, что в большой комнате в лежку, на полу, спало еще человек шесть бьяковцев.

Тихон продолжал наблюдать за людьми в комнате и выжидать удобного момента. Главарь, судя по скрипу кровати и топанью в спальне, встал с постели. Принял воду от деда и, фыркая по-лошадиному, громко стал ее пить. Потом вполголоса огрызнулся, похоже, на новую реплику отца Раисы.

— Рано хоронишь, Митяй, еще есть порох…

— Дай-то боже нашему телку волка задрать… — невозмутимо констатировал дед, который, видать, угрозам главаря не придавал значения.

И тут произошло неожиданное. Атаман вдруг истошно, гортанно, как раненый медведь, заорал, загрохотал ногами, яростно треснул кулаками какого-то сообщника. Лишь через минуту к нему вернулся дар речи:

— Идиоты с куриными мозгами! За окнами милиция! Мерзавцы, пьяницы. Нас окружили, а вы водку жрете. Подлецы! Шакалы!

По всему видно, бдительный Бьяковский посмотрел по привычке в окно и на улице увидел скользнувшие среди снежной белизны тени людей. Атаман беспорядочно стал стрелять, не разбираясь куда. Раздался звон стекла, посыпалась штукатурка со стен и щепа с потолка.

Атаман показался в исподнем белье в горнице, на ходу натягивая хромовые, лакированные сапоги. Второпях зацепился за дверную ручку, рубаха затрещала, раздалась нецензурная брань Бьяковского. С голым животом и маузером в руках атаман пробежал в столовую, затем в кухню, проскочил мимо Тихона, направляясь во двор.

Столицын резко крикнул:

— Сдавайся, Прокопович — дом окружен! Бросай оружие. Сопротивление бесполезно.

Не оборачиваясь, главарь то с левого, то с правого плеча выстрелил несколько раз на голос Столицына, но Тихон укрылся в безопасном месте. Пули лишь впивались в стену и дверь.

— Бьяковский, сдавайся! — повторил Тихон и произвел два предупредительных выстрела над головой Мишки Бьяка. Атаман был уже на крыльце сеней. Сотрудник МУРа еще раз выстрелил теперь по ногам главаря, но, похоже, промахнулся.

Бьяковский выбежал во двор, но и там увидал людей Столицына, готовых его поймать. Глаза атамана метались в поиске выхода из ловушки, он поскользнулся, упал, встал, подскочил к высокому забору и в горячке, с неимоверной быстротой вскарабкался на его вершину и уже забросил ногу… Вот-вот он мог спрыгнуть на ту сторону, а там рядом кустарник, чуть дальше — лес. И хотя Тихон везде расставил посты, почувствовал вдруг опаску, что атаман улизнет.

Из сарая на звуки выстрелов вышла лошадь. Серая кобыла мотала головой, хвостом, била копытом по мерзлой земле, шла к саням.

Атаману, возможно, пришла шальная мысль с разгону прыгнуть на кобылу и рвануться через ворота, если бы они были открыты.

Очень хотелось Столицыну взять «батьку» живым, но не видел он сейчас другого выхода, как только уничтожить беспощадного главаря шайки разбойников и убийц, иначе могли быть ненужные жертвы в отряде бойцов правопорядка — шакал озверело палил из маузера по всем во дворе.

— А, дип-пломат, — предводитель особо знал, кому мстить. Он вскинул свой отличный автоматический пистолет, чтобы выстрелить в «господина Беккера», но его опередил Тихон. Столицын на секунду раньше прицелился и послал пулю в мерзавца, уже закинувшего вторую ногу на верхушку забора.

Мишка Бьяк, он же Прокопович, вскрикнул, дернулся плечами, нагнулся, маузер выпал из рук, ударился о забор, полетел вниз. Участь «Серого волка» решилась. Он, покорчившись наверху, кулем рухнул обратно во двор, на им же утоптанный и окровавленный снег.

Тихон, Сидоров, Ванюшин и проворная, краснощекая Райка Кликина подбежала к атаману. Спина рубахи главаря набрякла кровью. Бойцы перевернули отяжелелого атамана навзничь. Сидоров ощупал тело злодея и, довольный результатами осмотра, сообщил:

— Готов, кровопиец. Туда ему дорога. Давно могила по волку тосковала.

— Все так. Да следовало бы судить подлеца публично, — ответил Тихон. На лице его и в движениях четко означилась усталость от многих тяжелых бессонных ночей.

Затихла стрельба и в доме. Двенадцать бандитов, последних сподвижников Бьяковского, связанными по рукам, выводили из хаты. Сама Кликина, рослая, видная баба, кандидатка в атаманши, тут же стояла, прижав руки к груди, и ждала своей участи. Но она не падала духом, на губах даже играла улыбка. Весь ее гордый вид говорил о том, что сделанное милицией дело было ей по нраву и с ее помощью.

— Иди, Раиса, домой. Следствие решит, как велика твоя вина. Из деревни никуда не отлучайся, об этом дашь подписку, — предупредил укрывательницу Бьяковского Тихон.

А молодая баба игриво задергала круглыми плечами под пуховым дорогим платком и слащавым голоском предупредила командира:

— Уж вы запомните, гражданин начальник, что я вам открыла двери. Иначе атаман бы вас укокошил. Так что, снисхождение поимейте, и защитой будьте. На вас моя надежда.

— Все зачтется, — ответил Тихон, — суд разберется, кто в чем виноватый и у кого какие заслуги.

Отряд бойцов начал выезжать из деревни. Столицын остановил своего буйного вороного коня на взгорье.

Пропали последние ночные тени. Яснее забрезжил рассвет. Растаял месяц. Над светлеющим горизонтом догорела последняя звезда.

Проявлялось после ночной завирухи морозное прозрачно-голубое небо. А потом в звонкой тишине, нарушаемой ржанием лошадей и похрустыванием снега под их копытами, из-за дальнего леса лениво показало бок оранжевое солнце.

Его холодные, яркие лучи спокойно как бы «погладили» макушки сосен, под которыми совсем недавно, зарывшись в засаде глубоко в снегу, лежал Тихон.

Затем лучи пробежали по верхушкам стогов сена на лугу, белым крышам крестьянских изб. И вот уже они золотыми брызгами заиграли на снежном покрывале взгорья. Вступал в свои права новый зимний день.

После метели, в затишье, хрустально-чистый воздух как будто дрожал, и виделось далеко-далеко.

Щурясь от искристых лучей утреннего зимнего солнца, командир отряда бойцов и милиции сотрудник Московского уголовного розыска Тихон Алексеевич Столицын последний раз окинул взором место, где пришел конец остаткам банды. Сверху, с взгорья, оно лежало как на ладони. Село просыпалось.

Хлопали двери деревенских изб, громко переговаривались крестьяне. Вот пошла молодая баба с младенцем на руках к запряженным саням. Кому-то крикнула по улице: «Захвати щепотку соли, возьми кожух да вертайся проворней, поедем крестить Прошку».

По заовражью с диким ржанием носились беспризорные кони, принадлежавшие плененным бандитам. Сами бьяковцы, мрачные, обросшие, все как один надежно связанные, были размещены на нескольких подводах.

Для Окска и всей губернии наступал ясный январский день молодого 1918 года без «серых волков» атамана Бьяковского-Прокоповича. Непривычно и смутно было на душе у Столицына: ну вот и закончилась операция «Дипломат». И он словно бы остался не у дел.

Но Тихон Алексеевич напрасно затосковал по работе. За сорок два года последующей службы в уголовном розыске на долю генерал-майора Столицына выпадет еще много испытаний. Все радости и невзгоды с ним будет делить его спутница жизни Зося Аркадьевна Столицына, сын и две дочери. Со своей супругой они часто будут вспоминать то романтическое знакомство в ресторане купца Слезкина.

Что же касается операции «Дипломат», то ее можно по праву отнести к одной из первых в истории рабоче-крестьянской милиции.

* * *

Увы, молодость — достоинство не абсолютное, а относительное. Но когда автор этого романа принес в квартиру Столицыным букет гвоздик, лица супругов, конечно же усталые и болезненные, разгладились от морщинок на некоторое время, засветились удальством.

Тихон Алексеевич, чтобы скрыть свое волнение, сбросил прожитые нелегкие годы, игриво стал русскую речь перемешивать с немецкой и французской.

Зося Аркадьевна, раздвигая плотные оконные шторы, бросила поощрительный взгляд на расшалившегося мужа:

— Ох, каким он представляет себя молодцом!

Затем хозяйка звенела чашками и блюдцами на кухне, а мне приятно было слушать ветерана, и перед взором вставала его юность, отвага, достоинство и честь.

Летят годы — написано в глазах стариков, а так недавно все проходило. Память хранит то биение сердец.

И вспомнилась восточная мудрость: юноша, заслужи себе имя, пока живы бывалые люди, родители.

 

1971—1984

ПОВЕСТИ

ЛЕТНЕЙ НОЧЬЮ

1

Ночь пленила поселок с названием Цавля. Его освещали редкие лампочки на столбах. Затихли полсотни песчаных улиц. Райцентру, окруженному знаменитым сосновым лесом, ничто не мешало отдыхать и упиваться хвойным ароматом.

Все спало в покое. Нарушали тишину лишь грохот локомотивов и тявканье разбуженных дворняжек. Но поезда через здешнюю станцию проходили нечасто, а на ленивый лай всполошившихся собак не стоило и обращать внимание. Молчали два заводика, деревообделочный комбинат, склады, базы. Дремали во мраке почта, магазины, кинотеатр…

Ярко светили лишь окна в дежурной комнате милиции. Там сейчас несут службу капитан Вершигородцев, сержант Кириллов, шофер Волвенкин (недавние посланцы райкома комсомола) и милиционер Горбачев. В эту короткую июньскую ночь они отвечают за порядок в поселке и районе.

Вершигородцев — старший оперуполномоченный уголовного розыска, а это, как говорят сотрудники, третье лицо в райотделе. После начальника и его заместителя. Ему очень часто приходится дежурить. Потому как штат районной милиции — меньше некуда.

Но дежурство Вершигородцеву совершенно не в тягость. Наверное, трудно найти в милиции человека, которому так же, как и Вершигородцеву, нравилось бы коротать ночи в «дежурке». Правда, он не теряет времени попусту в ожидании сигнала о происшествии и «подчищает» свои дела: анализирует результаты уголовного розыска, составляет планы, готовит выступления для населения.

Единственное, чему мешает дежурство, физзарядке, а он крепко привык к ней еще с фронтовых лет. Без нее весь день словно недомогает, и легкости той нет, и бодрости. И форма, которая всегда была привычной, годами обжитой, вдруг начинает казаться неудобной и тесной. В таких случаях он после работы идет к реке купаться. И при взгляде на его спокойное, вечно загорелое лицо трудно представить, что этот человек прошел все дороги минувшей войны, имеет четырнадцать боевых наград.

И только при очень близком знакомстве с Вершигородцевым понимаешь, откуда у него спокойные и сдержанные движения, неторопливая уверенная походка, тот особенный негромкий говор, в котором чувствуется и скрытая сила, и спокойная, непоколебимая убежденность: жизнь не баловала его, все время ветер бил в лицо, а он от этого только крепчал, закалялся, набирался рассудительности, житейской мудрости.

Любил капитан молодых сотрудников, свою смену. Сейчас он с удовольствием наблюдал за Кирилловым, который ходил взад-вперед по малюсенькой дежурке и по его, редактора стенгазеты, заданию сочинял в очередной номер стихи о милиционере. Сержант декламировал:

Имей наготове хорошее слово,
Будь благороден, внимателен, прост.
Неси свою службу усердно, толково.
Тогда только будет надежным твой пост.

Ночь уходила на запад. Поселок выплывал из мрака. Рассветало.

Вершигородцев разрешил было Кириллову и Волвенкину, еще не привыкшим за короткую службу в милиции бодрствовать всю ночь, два часа отдохнуть, но тут зазвонил телефон. Капитан поднял трубку и услышал стон и пыхтенье. Потом и оно пропало. Через телефонистку коммутатора удалось установить, что звонят со склада ОРСа местного леспромхоза.

Вершигородцев подтолкнул сержанта Кириллова к вешалке за фуражкой.

— Надо проверить, что там случилось.

2

Обшитый тесом склад ОРСа находился у самого парка, в километре от райотдела. Вершигородцев и Кириллов выбрали путь покороче. Шагов за пятнадцать от склада они увидели распластавшееся на ступеньке крыльца тело сторожа Леонтьева. Молодой Кириллов опешил от кошмарного зрелища, на лбу выступила испарина. Он сунул пальцы в пачку с папиросами, но подумал, что, наверное, в подобной ситуации нельзя курить, спрятал пачку в карман.

Вершигородцев тем временем нагнулся над несчастным стариком, приподнял его за плечи. Набрякли кровью рубашка и тужурка. Застывшие глаза погибшего уставились на шнур телефонной трубки, висевшей вдоль стены склада.

Капитан взял трубку и вызвал квартиру исполняющего обязанности начальника райотдела милиции майора Копылка. Ответила его жена, чрезмерно опекавшая мужа от неожиданных тревог. Расспросив подробно о случившемся, она пошла будить супруга.

— Что произошло? — спросонья голос у майора грубый.

— Убийство, Александр Иванович, вот такая штуковина.

Выслушав Вершигородцева, Копылок приказал:

— Осмотр произведите тщательный, с участием эксперта. Вызывайте следователя прокуратуры Петропавловского. Прокурору Мизинцеву сам сообщу.

Через несколько минут у склада собрались все, кому следует находиться при осмотре места происшествия. Понятые — двое мужчин — по указанию следователя Петропавловского поднимают, поворачивают труп старика. Навзрыд плачет жена покойного. Подошедшая заведующая складом пытается ее утешить. Наконец судебный эксперт, молодой врач районной больницы Игорь Васильевич Толстолыкин, посовещавшись с Петропавловским и Вершигородцевым, считают свою миссию выполненной. Труп грузят на машину и везут в морг.

Теперь Вершигородцев может заняться заведующей складом. Округлая, мягкая, она колобком катается вокруг склада.

— Окна целы, только дверь взломана.

— Вы считаете, Татьяна Григорьевна, взломать одну дверь — этого мало? — думая о чем-то своем, говорит старший оперуполномоченный. — Евгений Михайлович, — обращается Вершигородцев к следователю, — я готов приступить к осмотру склада. Что могли похитить преступники, Татьяна Григорьевна, прикиньте?

— Коробки нет с деньгами.

— Откуда у вас могут быть деньги? — спрашивает Петропавловский. Ожидает ответа и Вершигородцев.

— Я вчера три ковра продала по разрешению начальника ОРСа. Деньги не успела сдать в бухгалтерию. Пятьсот пятьдесят рублей.

— Кто об этом знал? О том, что продавали и что деньги оставили на ночь? — задает вопрос следователь.

— Продала своим работникам. О деньгах они могли знать.

Вершигородцев записывает фамилии покупателей. Потом вместе с сержантом Кирилловым помогает следователю осмотреть каждый стеллаж, каждую коробку и ящики. Нашли два новеньких железнодорожных билета на поезд, который прошел минут сорок назад в сторону Киева. Потом бросилась в глаза лежавшая на полу серенькая пуговица. Она была вырвана вместе с лоскутом синего цвета с белыми разводами.

— Не ваша? — спросил Павел Иванович у заведующей складом.

— Впервые вижу, — повертела перед глазами пуговицу кладовщица. — Кажись, никто в такой одежде ко мне не заходил. Это от рубашки. Модной, мужской.

И вот протокол осмотра подписан понятыми, заведующей складом. Даны необходимые указания в отношении сохранения тайны расследования и дальнейшей работы склада.

Следователь Петропавловский направляется доложить прокурору, затем надо присутствовать у Толстолыкина при вскрытии трупа. Вершигородцев и сержант Кириллов займутся опросом местных жителей.

— Что, страшно? — сочувственно посмотрел на неопытного помощника капитан. Сам-то он насмотрелся вдоволь на подобные вещи за тридцатилетнюю службу в милиции. И Кириллов, и Волвенкин, представители комсомола, ко всему еще должны привыкнуть. Их надо научить с твердым сердцем выполнять порой очень деликатные милицейские обязанности.

— Павел Иванович, у нас такие улики! Преступника, нам кажется, совсем нетрудно найти.

— Кажется, нетрудно, — с досадой и иронией повторяет капитан. — Давай рассуждать, где его искать? Учись распутывать клубки.

— Два железнодорожных билета — это кое-что! — оживленно говорит Георгий Кириллов.

— Бесспорно, — подтверждает старший оперуполномоченный, — дальше.

— Идемте на вокзал, в кассу. Кто-то их покупал. Если потерял, то после преступления новые купил и уехал. Передать по телеграфу, задержать поезд, — горячился сержант. — А потом… просто найти преступника — по одежде. Так, Георгий Николаевич?

— Точно.

— Мы обязательно пойдем на вокзал, непременно допросим кассира. Но, думается, в этих уликах есть какая-то заковырка. Больно наглядно они оставлены, нетрудно нам достались. Ну, да поживем — увидим.

Кириллов, увлеченный романтикой поиска, недоумевал, почему капитан все делает так медленно. Но каждая секунда этой медлительности оперативного уполномоченного наполнена напряженной умственной работой. Капитан успел подумать и о том, что из Кириллова выйдет неплохой работник. Цепкий, старательный, умный.

3

Они разбудили молодую хозяйку маленькой хатки в два окна Лидию Климову. Сонная женщина удивилась ранним гостям. Вершигородцев кивнул на склад:

— Обворовали ночью. Сторожа на тот свет отправили негодяи. Слыхала, небось, новости. Или крепко спишь?

— Мамочки, неужто? Впервые слышу. — Кулачок Климовой на груди сжался до хруста.

— Пустишь в дом или на крыльце нам стоять? — упрекнул замешкавшуюся хозяйку дома Вершигородцев.

— Проходите, проходите, — спохватилась Климова. — А я как ошпаренная.

— Жалуются на тебя, Лидия, с соседнего завода молодухи. На мужей их часто виды имеешь. В эту ночь к тебе никто не заглядывал?

— Побойтесь бога, Павел Иванович. Людской суд не всегда справедлив.

— На этот раз аккурат справедлив. Видал, уже окно открыто. Тебе-то некогда было его открывать. Перед тем, как к тебе постучать, я обходил вокруг дома, окна видел закрытыми. Кто ночевал? Лидия, не время скрытничать!

Хозяйка заморгала и, когда глаза наполнились слезами, призналась, что был у нее вернувшийся из армии Станислав Крапивников.

— А ведь он собирался к нам, в милицию, поступать, — покачал головой оперуполномоченный. — Не возьмешь шалопая. Значит, спала, ничего не знаешь?

— Нет, голубчик, ничего. Легла часов в одиннадцать, и вот вы разбудили.

Капитан вышел из домика. За ним последовал Кириллов. А вот и сам длинноногий Крапивников. Делает невинные глаза, вежливо здоровается.

— Стаська, Стаська, без тебя забот хватает. Угораздило же тебя! Отца встречу, непременно расскажу. Это — первое. А второе — тебя надо допрашивать по всем статьям. Когда пришел к «невесте»?

Крапивников растерянно заморгал, с трудом проглотил слюну.

— Часа в два ночи.

— Сторожа видел?

— Ходил вокруг склада. Я поздоровался с ним. Он же моему отцу приятель.

— Добавляй теперь «был». Убили старика. Ты его видел в два, а уже в три он хрипел в телефонную трубку. В милицию звонил.

— Как же так? Надо найти бандюгу.

— Искать будем, а ты подтяни дисциплину, по ночам не блуди. Зайди к следователю через пару часов. Допросит.

Кое-кто в отделе считал, что капитан любит читать мораль, а некоторые даже сделали вывод, что Вершигородцев черствый службист. Но такое мнение легко опровергалось друзьями капитана. Работа в милиции сделала капитана обостренно чутким к чужой беде, заботливым, внимательным и требовательным к людям. Начальник райотдела Михаил Иванович Парамонов не раз повторял своему заместителю Копылку, который одно время недолюбливал Вершигородцева, неизвестно почему:

— Ты учти: совесть у Вершигородцева чистейшая. До твоего прихода к нам я ни одного решения не принимал, не услышав мнения старшего оперуполномоченного. Советую и тебе придерживаться такого правила.

Копылок очень скоро понял свою ошибку. Понял, что работает тот, хотя и не спеша, но верно, с холодной головой и чистыми руками. И при всем этом под его капитанским мундиром бьется горячее сердце. Заместитель начальника подружился со старшим оперуполномоченным.

4

От Климовой Вершигородцев и Кириллов зашли в соседний дом. Капитан знал всех жителей поселка, за малым исключением. Вот на порог вышла его старая знакомая — престарелая Лукерья Спирова. Капитан к ней очень уважительно относился. Когда-то на месте ее хаты хотели построить какое-то районное учреждение, а домишко Спировой снести, но по ходатайству военкомата и отдела милиции в райисполкоме решили не трогать с насиженного места старую женщину, потерявшую на войне двух сыновей. К тому же ее муж был первым начальником районной милиции и вскоре после Октябрьской революции погиб от рук бандитов.

— Страдаю бессонницей, — поздоровавшись, сообщила старушка, — а вот, соколики, ничего не знаю про ваше дело.

Вершигородцев распрощался со Спировой и направился в дом старого учителя Власова. Там есть невесты, а значит, могут быть поздние возвращения с гуляний.

Григорий Семенович, узнав о беде, разбудил всех домочадцев. Одна из дочерей — Настя — очень не хотела признаваться отцу, что она вернулась со свидания утром. Но наконец сказала, что видела мужчину, который шел огородами со стороны вокзала к складу. Она посмотрела на часы: было двадцать минут третьего.

— Что за мужчина? — поинтересовался капитан.

— Этого сказать не могу, темно было. Но грузный и пьяный. Спотыкался.

Вокзал был рядом: двести-триста метров по путям. Капитан отметил в блокноте, что необходимо допросить парня, провожавшего девушку.

А сержант Кириллов помогал капитану, но и сочинял обещанные для стенгазеты стихи. Возбуждение, вызванное первым удачным, на его взгляд, четверостишием, не проходило. На вдохновении и азарте у него появились еще четыре стиха, которые он немедленно прочитал старшему оперуполномоченному Павлу Ивановичу Вершигородцеву:

Свой долг выполняй, как диктует присяга,
Тебе доверяется труд непростой.
Ты клятву давал, преклоненно у стяга:
И верой, и правдой за дело постой.

5

Десять минут по шпалам и вот — нешумный вокзальчик. Начальник линейного пункта старший лейтенант милиции Зимундинов уже был здесь. Широкое темное лицо его от неприятной новости еще больше потемнело. Небольшие карие острые глаза его пылали гневом. Он вызвал кассира, молодую девушку. Та отрекомендовалась капитану:

— Мануйлова, работаю с ноль-ноль часов. Что-нибудь случилось?

Раскосые, монгольского типа глаза ее ожидающе смотрят на работников милиции. Допрашивал ее Вершигородцев.

— Пассажиров много было на киевский?

— Нет, человек пять.

— Поезд не запаздывал?

— Вовремя пришел. В три двадцать.

— Пассажиры по многу билетов брали?

— Все по одному. Один парень — два.

— Не помнишь его в лицо?

— Как еще помню. Женька Коровин, муж моей бывшей одноклассницы Анны Витюгиной. Спросила его: «Супругу куда увозишь — два билета берешь?» А он ответил: «Много будешь знать, зубы заболят».

— Ко-ро-вин! — привстал из-за стола Вершигородцев и полез рукой под китель растирать левую сторону груди. — Ко-ро-вин! Как был одет?

— Рубашка синяя, белыми полосами. По-моему, пьяненький…

— Ну и задача, — протянул в раздумье Вершигородцев. — Это же мой подопечный. Сколько же мы ему добра сделали!

— Судимый? — спросил Зимундинов.

— Оттуда! Год с ним занимался. Специальность получил. Ударник, портрет на заводской Доске почета. Женился. Ведь исправился парень. Радовался за него, как за сына. Не может быть, чтобы он. Черт знает, что такое! Пошли-ка, Георгий, зайдем в буфет.

— Я с вами, — встал Зимундинов.

6

Все трое вышли на перрон. Редкие пассажиры раскланивались с работниками милиции. В поселке все знали друг друга. Подошла утренняя электричка. Вокзал на несколько минут заполнился людьми. С трудом прошли через маленький зал ожидания в буфет.

Буфетчица Волошина только заступила в дневную смену и ничем не могла помочь. Ночью работала Канаева. Придет она только вечером. Вершигородцев взял на всякий случай ее домашний адрес.

И вдруг Павел Иванович почувствовал тяжесть своей работы. Легче забивать сваи. По крайней мере, там не связан с людскими душами. Попробуй, разберись в них! Мог ли совершить такое кошмарное преступление двадцатидвухлетний Женька Коровин, которого уже и с учета-то снял капитан. С особенного учета старшего оперуполномоченного угрозыска. На котором стоят прибывшие в поселок после отбытия наказания десятка полтора мужчин. В этих списках еще в прошлом месяце числился и Коровин. Да теперь вычеркнут так, что капитан в том деле, где стояла его фамилия, карандашом порвал бумагу. Он был уверен в парне на все сто процентов. Так почему же улики на складе ведут к Коровину?

К десяти утра жаркое июньское солнце уже сильно палило. Было пыльно и душно. Вершигородцев пошел домой завтракать. У порога его встретила жена и озабоченно спросила:

— Это правда? Про убийство сторожа? А, Паша?

— Правда, Лена. Дай перекусить. Надо идти в райотдел.

— Некого же подозревают?

— Не поверишь, Коровина!

— Что?! — Елена Тихоновна учила Евгения Коровина в десятом классе вечерней школы. — Не верю!

— Я тоже, а доказательства, как по заказу, в полном букете против нашего подопечного.

— Паша, разберись, прошу. Что-то не то. Он перешел в десятый класс с одними пятерками.

— Можешь, Ленок, добавить: на заводе он выполняет план на двести процентов. Принят в комсомол в мае, на собраниях сидит в президиумах. Но неужели он нас всех водит за нос? — рассуждал вслух Павел Иванович.

— Нет, нет, нет. — Такой взволнованной Павел Иванович что-то не помнил свою жену. Он внимательно и благодарно посмотрел Елене Тихоновне в глаза.

— Подай, пожалуйста, полотенце.

Измученное бессонной ночью лицо капитана сейчас понемногу отходило. Вершигородцеву всегда становилось спокойно на душе, если рядом была жена. Она уважительно относилась к людям, глубоко переживала неприятности мужа по службе.

Павел Иванович выпил два стакана крепкого чая, переоделся в штатский костюм и заторопился на работу, пообещав жене вовремя прийти на обед.

7

Увидев Вершигородцева, старший оперуполномоченный ОБХСС капитан Горелов сказал, чтобы он шел к майору Копылку. Вершигородцев прошел в конец коридора и открыл дверь.

— Разрешите, товарищ майор?

— Проходите, проходите, рассказывайте!

Майор напряженно слушал старшего оперуполномоченного уголовного розыска, постукивал пальцами по стеклу стола. Наконец, явно с тяжелым сердцем подвел итог:

— Удобно ли вам дальше помогать следователю расследовать дело? Ведь замешан Коровин! В поселке знают вашу роль в судьбе парня. Для большей объективности собранные сведения передайте Горелову. Тем более, кладовщица незаконно продавала ковры. Это по его линии. Думаю, так будет верней.

Майор встал из-за стола. Удрученный убийством, он, казалось, еще более похудел. Одна, как говорят, кожа да кости. Как руководитель райотдела, он не мог не предупредить Вершигородцева, что если установят виновность Коровина, старшего оперуполномоченного ждут неприятности по службе: коль взялся за перевоспитание в прошлом судимого, то отвечаешь за его поступки.

Понимал это и сам Вершигородцев. Он вышел из кабинета майора задумчивый. Пенсия! В ближайшее утро проснется и поймет, что не надо спешить на работу. Останется только вспоминать и рассказывать внукам, сколько раз рисковал жизнью, выполняя служебный долг. Вот, к примеру, такой случай. Как-то из-под стражи бежал опасный преступник Коваль. Семья его жила под Цавлей, в селе Бузина. Вскоре стало известно, что бандит дома. Ночью оперативная группа, возглавляемая Вершигородцевым, оцепила жилище преступника. Закрыли ему все пути отхода… По разработанному плану начали приближаться к хате. И тут из нее пальнули из ружья… Заплакали дети. Коваль, прячась за их спинами, прицеливался в работников милиции. Оставалось одно: рисковать.

— Может быть, ворвемся? — предложил кто-то из сотрудников Вершигородцеву.

— Дорогой ценой обойдется бандит, — ответил оперуполномоченный. — Сделаем так: отвлекайте Коваля, а я подползу поближе.

Так и сделали. Павел Иванович неожиданно вырос перед преступником, крикнул:

— Бросай оружие, стрелять буду!

Бандит на секунду растерялся. Этим воспользовался капитан, придавил к подоконнику Коваля. Тот успел лишь ранить оперуполномоченного.

Вершигородцев тогда получил именные часы от министра. Ну, да все это теперь не утешало. Перед глазами стоял Женька Коровин. Его открытое, чуть тронутое загаром лицо, доверчивые глаза. Оперуполномоченный, ему поверив, сказал:

— Итак, Женя, послушай внимательно. Однажды мальчик зажал в руке птицу и обратился к мудрецу: «Скажи, живая у меня птица?» Сам, хитрец, подумал: «Если старик скажет, что живая, то я сожму кулак и раздавлю ее. Если скажет, что мертвая, то я раскрою ладонь, и птица вылетит». Но мудрец сказал: «Как ты захочешь». Вот так же и я тебе, Евгений, отвечу: «На работу помогу устроиться, места в общежитии добьемся, помогать, как сыну, во всех делах буду. В остальном — как сам захочешь».

Евгений к сердцу близко принял теплые напутствия капитана и пообещал:

— Вы не пожалеете, что с доверием отнеслись ко мне. Когда смою все грехи, уеду на родину, в Донбасс.

— Нет уж, тогда мы тебя не отпустим. Хорошие люди в Цавле нужны.

На заботу капитана Евгений отвечал искренним желанием исправиться. Павел Иванович много раз бывал в цехе, где работал Коровин, говорил с людьми, которые окружали парня. Приглашал к себе домой, смастерил с ним отличную лодку. А потом гулял на его свадьбе. Но не с легким сердцем он шел туда. Анна Витюгина, ставшая женой Женьки, не очень-то нравилась капитану: ветреная, несерьезная. Но ни одним словом не обмолвились на этот счет Павел Иванович и его жена Елена Тихоновна с Коровиным, потому что видели: крепко любит Женя свою Аннушку.

8

— Коровин исчез, ты знаешь об этом? — спросил Вершигородцева Горелов.

— Как так?

— Ночью сел на поезд и тю-тю. Вот такие-то пироги. Давай мне материалы на него, а сам сходи к Анне Витюгиной. Поговори на правах старого знакомого, что ли… Мне она чепуху молола.

— Возьми материалы. Но запомни, они не на Коровина, а по факту убийства сторожа. У следователя прокуратуры возбуждено уголовное дело только по факту преступления, но не на Коровина.

— Извини, я оговорился. Сам считаю, что тут какое-то недоразумение. Ну, успеха тебе в разговоре с Анной. Зла, как бес. Подступиться не мог. Кричит: «Милиция меня женила на преступнике».

Решая по дороге сложную задачу, связанную с убийством сторожа, а заодно и с Коровиным, старший оперуполномоченный уголовного розыска не заметил, как за нелегкими мыслями постучал в дверь.

— Заходите, заходите, Павел Иванович, — забасила мужским прокуренным голосом мать Анны Степанида Пантелеймоновна Витюгина. — Легки, как говорится, на помине.

— Здравствуйте, хозяева. Я, собственно, больше к Анне. Дома?

— Отдохнуть после обеда прилегла. Разбужу.

Вершигородцев огляделся. Месяца два он не был в этой квартире. Появилась дорогая мебель, ковровые дорожки. Капитан слышал, как за перегородкой шептались мать с дочерью. Степанида Пантелеймоновна, видно, уговаривала Анну поговорить с капитаном.

Старшая Витюгина наконец появилась.

— Одевается. Присядьте.

— Заработок велик у Евгения? — спросил у моложавой родительницы капитан.

— В дела молодых не вникаю. Что получают — все их. Анна на заводе свою и его получку получала заодно. Какой прохвост выродился, Павел Иванович. Что ж теперь Анне делать? Имущество наше не конфискуют? К нему бандит никакого отношения не имеет, учтите!

Вершигородцев покачал головой, но не произнес ни слова.

В дверном проеме показалась Анна в цветном халате. Кукольное личико ее выражало нежелание вести разговор с сотрудником милиции.

— Привет, — произнесла Анна, словно сделала одолжение. — Что скажете?

Мать с состраданием смотрела на дочь и ломала себе руки:

— Угораздило же тебя, моя милая девочка. Погубила жизнь молодую…

— Пришли? — переспросила неуважительно жена Коровина.

— Не знаю, как и начать. Посмотрел на вас — уйти хочется.

— Не задерживаем, — распалилась Анна.

Мать ее причитала:

— На колоде бабы только и галдят про убийство. Говорят, люди видели, как Женька на сторожа напал.

— Кто видел? — спокойно спросил Вершигородцев. — Назовите, кто видел?

— А что это вы за него заступаетесь? Ишь, «батя»! — Иногда Женька называл так капитана.

— Ну ладно, один вопрос. Когда Евгений пришел вчера с работы?

— Темнеть стало. Часов в десять, может, одиннадцать. Переоделся и ушел из дому.

— И тебе ничего не сказал?

— Меня не было дома. К подруге ходила. Мама, дай закурить.

Мать и дочь курили.

— Рано, рано… — не спеша произнес Вершигородцев.

— Не говорите загадками. Что рано?

— Из дому убегаешь. Месяца три как поженились, — холодно сказал оперуполномоченный и встретился взглядом с колкими и упрямыми глазами молодой женщины. — Вы его к матери, в Донбасс, за три месяца хоть разок отправили? Нет! А тебе и самой не грех было бы познакомиться с мамашей супруга.

— Мне там нечего делать.

— Ее бы к себе пригласили.

— Была нужда. Выродила убийцу, а мы на нее будем любоваться. И потом, что вы нас пришли обвинять? При чем тут мы? Где он, мы не знаем. Находите и судите. Нас не трогайте.

Вершигородцев вдруг увидел в окно бывшего одноклассника дочери, курсанта военного училища Игоря Власенко. Он стоял у калитки двора Витюгиных.

— У, какой сюрприз. К тебе? — спросил Павел Иванович у Анны. — Новый кавалер?! Конечно, зачем тебе дожидаться с работы мужа… Вчера с ним была?

— У вас не спросила.

— Зови в квартиру жениха. — Капитан открыл окно и крикнул:

— Игорь, заходи!

Глаза Анны сверкнули:

— Не командуйте.

— Нет уж, все выясним. — А когда вошел Власенко, капитан сказал:

— Тебе что, девчат мало? Анна — замужняя женщина!

Власенко растерялся. Поднял плечи.

— Она другое говорила. А девчат хватает.

— Да у самого сыщика три девки. Иди, выбирай любую, — крикнула Анна.

Старший оперуполномоченный взял за локоть Власенко и показал глазами на дверь. Оба вышли на улицу.

— Врала она мне, товарищ капитан. Говорила, что не замужем. Я-то ее знаю еще по школе, мы в десятом классе с ней встречались. А вчера в парке до часу ночи с ней гуляли. Какой-то парень искал ее вечером. Говорила, что не может от него отвязаться. Заставляла меня прятаться за деревьями.

— Скорее всего, это был ее муж, Коровин. Пришел с работы домой в одиннадцать. Помылся, перекусил. Анны нет. Переоделся, пошел искать. Да, дела… Было бы все ничего, да этой ночью сторожа убили. А тут сам Коровин как сквозь землю провалился. Ну, ладно, будь здоров, Игорь. От Витюгиной держись подальше, советую.

— Все, отрубил. Я же не знал… Ну и артистка!.. Неужели этот Коровин замешан в убийстве?

— Поживем — увидим. Всего доброго, Игорь. Отдыхай. Отпуск долгий?

— Месяц. Недели уже нет. До свиданья, товарищ капитан!

9

Находился Вершигородцев с раннего утра. Ноги гудели. Но, оказавшись в парке, зеленом уголке Цавли, он решил пройти его из конца в конец. Отдохнуть, подумать. По пути разбудил незнакомого мужчину, спавшего на траве. Проверил документы. Сделал нужную пометку в разбухшем от записей блокноте и не спеша подошел к пригорку. Здесь кончался парк. Чуть дальше серпом вытянулся песчаный берег реки. От воды отслаивался редкий туман, сизый, как дымок от папиросы.

«Куда теперь пойдем, товарищ капитан? — мысленно спросил себя старший оперуполномоченный. — Заглянем к новому подшефному Хайкину. Не наделал бы этот бед».

Вершигородцев покинул парк, вышел на улицу Калинина, свернул в Лесной переулок, в дом Николая Хайкина, трижды судимого за хулиганство и кражи. Полгода как прибыл тот в поселок и женился на женщине-одиночке с кучей детей.

— День вам добрый, труженики. Все дома? — спросил капитан, переступив порог. Его сразу же окружили сопливые ребятишки. Он дал им по конфете. Жена Николая, худенькая, но боевая женщина, насторожилась:

— Николай чего натворил?

Ее мать, старушка доброго нрава, сразу Павлу Ивановичу кружку квасу:

— Отведай, сынок, поспел к твоему приходу.

— Выпью, бабуся, жажда мучает. А с Николаем все в порядке, Надежда Марковна. Где он сам?

— Да вон, окаянный, — показала ухватом в окно молодая женщина, — с четырех идет на завод. Во вторую смену. Ну, что тебе? — крикнула Надежда Марковна в окно мужу.

— Сгони кур, огурцы пожрали, — ответил через форточку Николай и, увидев капитана, воскликнул: — Милиция в доме! Почтение Павлу Ивановичу. Так что, Надь, с курами делать?

— Спрячь ты их себе за пазуху, непутевый. Шугни с огорода, видишь, к тебе человек пришел. Так как, Павел Иванович, ни в чем этот баламут не замешан? А то я его враз…

Вошел Николай. Высокий — жердина. Худой, как стручок, с иронией произнес:

— Мое вам с кисточкой, гражданин капитан. Чем обязан?

— Сети что сушишь? За рыбой собрался?

— Век бы ее не видел.

— Смотри за ним, Надежда. От рыбоохраны есть сигналы.

Надежда закипятилась:

— Поменьше верьте. Надзор-то рыбный сам рыбку глушит, а потом продает — рубль кило.

— Проверю. А ноги Николая чтоб там не было. Что у тебя такой вид? — показал капитан на засученные штанины.

— Вот кого спросите. В прошлом месяце сто семьдесят принес, а костюма не выклянчу… Правда, гражданин капитан, ночью убийство было?

— Правда. Не поможешь? Дружки как? Семен Бурлов, Михайлов, «Атаман»?

— Давно с ними не виделся. Знаю, усердно вы их заставили трудиться. Так, говорят, Коровин, зять Витюгиных?

— Болтовня, — ответил капитан.

Поговорив еще немного, сотрудник милиции раскланялся с женщинами, погрозил на всякий случай пальцем подопечному:

— Я лично за тебя в ответе, не забыл? Не ершись на заводе. Слышал, с мастером пререкаешься, хвалишься жаргончиком. Прекрати!

— Можете всюду за меня ручаться. — Помолчал, ехидно добавил: — Как за Женьку Коровушкина, то бишь Коровина.

— Ну, замолкни! — Надежда шлепнула мужа ладонью по лбу.

— Может, в шахматы сыграем, гражданин начальник? Уже с месяц не с кем играть. Редко заходите. Расставлять?

— А на работу?

— Успею.

— Расставляй, отвлечемся.

Николай сделал первый ход, посмотрел, далеко ли женщины, и шепотом сказал:

— Хотите новость?

— За тем и пришел. Выкладывай!

— К вашему Женьке дружки завернули. Вчера на вокзале пьянствовали.

— Сам видел?

— Мужики говорили. Ходили вечером пиво пить в буфет. Всю компанию разглядели. Человек восемь за столом сидело. Освободились. Видимо, переписывался с ними Коровушка.

— Озадачил ты меня, брат. И все-таки Коровин тут ни при чем.

Сыграв партию, оба вышли из дома. Вершигородцев проводил Николая по улице до поворота на завод. Услышал от него:

— Дело говорю, оперуполномоченный. Коровушка с приятелями рубанул старика. И рванул когти. Не промахнись в этом случае. Не настырничай. За нашего брата, судимого, не ручайся. Потеряешь голову.

А Вершигородцев стоял на своем:

— За Коровина уверен, как за себя. А за Хайкина Николая Трофимовича поручусь через год. Иди трудись и не заедайся с мастерами. А то будешь ящики таскать в тарном складе.

— Лады, учтем. А вы, Павел Иванович, не мешкайте, идите на вокзал. С четырех заступает буфетчица Канаева. Опишет картину в деталях.

10

«Дружки? Какие приятели, когда вчера в одиннадцать вечера он ужинал дома. Пошел искать Анну, — доказывал сам себе капитан по пути на вокзал. — А, впрочем, стой, буфет работает до двух ночи. Коровин вполне мог зайти и со зла выпить. Мог и Анну искать». Толстушка Канаева виновато оправдывалась перед старшим оперуполномоченным:

— С пьяными шутки плохи. А их двое. Один стройный, блондин, может, это и есть Коровин, не знаю, второй, как бык, сутулый, лет сорока, а то и пятидесяти, в сером замазанном костюме. Соляркой от него несло. Зато денег полный карман. Шиковал. Коньяку две бутылки взял. И молодому внушал про вас, Павел Иванович: мол, не верь ему, в душу влезет, чин на тебе заработает, а потом все преступления за твой счет будет списывать, пока на десяток лет не упрячет по старой прописке. Это я дословно помню. Соседний столик вытирала. Даже задержалась. Очень удивилась.

— Кто же такой? — вырвалось у капитана.

— Не могу сказать. Но он вас знает. И я поняла так, что вы его посадили, «срок намотали», так он выразился. Не прощу, дескать ему. До двух ночи, до самого закрытия все балабонил. Горло луженое, все бу-бу-бу. А потом ушли. Может, мне надо было в милицию сообщить, товарищ начальник? Но ведь пьют же все. На то и буфет. А тут еще и коньяк покупают. Опять же выручка. План тянуть мне. Нет, я не о том, знай я, что тут пахнет таким преступлением, я бы ни на что не посмотрела, прямо в органы звонила… Но, скажу прямо, я этого здоровяка сторонилась. Он как зыркнет красными глазищами на меня, аж дрожь по спине.

Разговорчивая Канаева не умолкала. Описывала в подробностях одежду поздних «гостей», вспоминала «досконально» их беседу, потому как заинтересовалась ею. Потом, в полтретьего ночи, проходя через зал ожидания, она видела стройного блондина, в синей с белыми полосками рубашке. Другого с ним не было.

Вдруг женщина замолчала. Внимательно посмотрела в утомленное постаревшее лицо старшего оперуполномоченного уголовного розыска и предложила:

— Гуляш или поджарку? Вы еще с утра ничего не ели… Угадала?

— Час назад две кружки квасу выпил.

— Миленький, садитесь за стол, я мигом.

— Баловать меня не надо, Раиса Александровна. Пойду домой: получать взбучку за пропуск обеда. — Вершигородцев попрощался.

— Да, вот еще, — вслед капитану крикнула толстушка-буфетчица, — рыжий второй был. Щетина так и выпирала на груди из-под рубахи, аж завивалась на воротник. Шея — во! — Канаева растопырила пальцы и свела их в незамкнутый круг. — Что каток тебе суковатый. Жилами опутана, как веревкой или канатом.

11

Часам к семи вечера Павел Иванович попал домой. Во дворе разделся до пояса, налил ведро воды и как следует освежился: день был душный, жаркий. Небо нахмурилось. Завихрил перед глазами ветерок. Небольшой сад вокруг дома зашумел листвой. Еще несколько минут, и ударила гроза. Небо вспыхнуло синим цветом. Дождь быстро усиливался.

Вершигородцев встал под навес, не надевая рубашки. Вышедшая из квартиры жена сердито приказала:

— Сейчас же оденься. Ей-богу, как маленький. Простудишься, потом нянчись с тобой. Где задержался?

— Так вот, мать, — начал капитан, — все доказательства ведут к нашему с тобой подопечному, Коровину.

— Косвенные?

— У, Ленок, ты просто юрист на все сто. Да, косвенные улики. Но их много. И еще есть одна. Про нее пока только я знаю. Вернее, только я вспомнил. По прибытии из заключения в Цавлю Коровин месяц работал на складе ОРСа грузчиком. Расположение внутри отлично знал.

— И что? Ну и что?

— Нет, нет, ты ничего не подумай. Я по-прежнему за Женьку. Но нагромоздились на его голову крючки и зацепочки.

— Тяжело вот тут. Да? — Жена показала рукой на левую часть груди мужа. — Крепись, друг.

— Креплюсь. Завтра в управление вызывают — доложить о событии нынешней ночи.

Гроза кончилась. Дождь утих. Воздух посвежел, наполнился запахами вымытой земли. Небо очистилось, посветлело.

Наутро Вершигородцев подготовил необходимые документы по делу об убийстве. Заодно взял в райотделе материалы по взлому пасеки. В краже меда подозревался шофер колхоза «Рассвет» Шаршнов. Лет семь назад он попал за решетку: покушался на жизнь одной женщины. С год как вернулся из мест заключения. Пьянствовал, не прекращая. А на что?

Шаршнов всегда был подозрителен Вершигородцеву. Но и капитан не пользовался особой любовью вернувшегося из заключения колхозника. Попросту сказать, ненавидел старшего оперуполномоченного Шаршнов. Шесть лет, проведенных в тюрьме, считал на совести Вершигородцева. И даже вроде хвалился приятелям, что рассчитается с усердным блюстителем порядка. Ну да Вершигородцев на эти угрозы мало обращал внимания и решил очень внимательно проверить Шаршнова на причастность к «посещению» пасеки.

12

Ровно в девять утра начальник уголовного розыска областного управления внутренних дел подполковник Розодоев слушал отчет капитана Вершигородцева. Слушал и по привычке теребил мочку своего уха: признак того, что он озадачен. Но окончательного решения не принимал: происшествиями в Цавле занялся сам начальник управления генерал Евстигнеев.

— Часов до двенадцати погуляй по городу. Давно был в краеведческом музее? Есть время сходить. А перед обедом зайдем к начальнику управления. Доложим.

Зазвонил телефон. Розодоев поднял трубку и услышал голос дежурного по управлению. «Товарищ подполковник, женщина еще одна пришла. Заявляет об ограблении ее ночью. Будете сами с ней разговаривать?».

— Да, обязательно. Значит, третье за неделю ограбление. Ну и дела.

Розодоев положил трубку на рычаг телефона и глубоко вздохнул:

— Понял? Третью ночь подряд. Самые настоящие разбойники завелись. Был бы ты, Павел Иванович, посвободнее, включил бы тебя в опергруппу. С ног сбиваемся и без толку. По всему видно — «гости» заглянули к нам. Наделают нам бед и улетят. Ищи ветра в поле. Ну, ладно, отдыхай до двенадцати часов. Всего доброго.

«Забот тут и без меня хватает», — невесело подумал капитан, выходя из кабинета начальника уголовного розыска. Он еще раз посмотрел на часы. Действительно, времени оставалось достаточно для прогулки.

Когда Вершигородцев шел в управление, ему казалось, что там все только и думают, что о происшествии в Цавле. Однако вскоре он почувствовал: то, что для него стало центром жизни, для сотрудников УВД это лишь периферийная точка в их каждодневной работе. Они беседовали с ним, сочувствовали, пожимали руку и желали успеха. И тогда к Вершигородцеву пришла уверенность, что бояться начальника управления нечего, вызван капитан для обычной беседы, на все вопросы Павел Иванович даст исчерпывающие ответы.

Для него, военного человека, УВД было крепостью. Бастионы — райотделы. А он, оперуполномоченный — редут. Он всегда относился очень уважительно к этой сложной машине, призванной обеспечить охрану общественного порядка.

Итак, до беседы оставалось время, и капитан пошел по своим делам. Свернул к спортивному магазину присмотреть старшей дочери кроссовки или хотя бы кеды. Не найдя ничего подходящего, зашел в несколько торговых заведений и, наконец, оказался в большом гастрономе. Молоденькие кассирши без передышки стучали по клавишам своих аппаратов, принимали деньги и выбрасывали на тарелку чеки. И вдруг капитан заметил парнишку лет четырнадцати, который стоял около безлюдного прилавка с дорогими винами и засовывал в карман две бутылки коньяка. Справившись с этим делом, малец вытащил из нагрудного кармана двадцатипятирублевку и спрятал ее в носок.

Удивился и возмутился капитан. Во-первых, продают спиртное несовершеннолетним, а, во-вторых, кому понес? С кем собирается пить? Чьи деньги? Как ловко спрятал купюру. Да какую! Познакомиться бы с его родителями.

А малец тем временем пулей выскочил из гастронома, на ходу поправляя комочек ценной бумажки, спрятанной в носке. Вершигородцеву большого труда стоило не выпускать сорванца из виду на шумной многолюдной улице. Тот с чрезвычайной легкостью нырял между людьми. Старший оперуполномоченный имел привычку сердиться на себя, если вдруг у него пропадало желание доводить начатое дело до конца. Вот и сейчас ему показалось, что он нашел себе пустое занятие. Что за польза бегать по переулкам за озорным мальчонкой? Много ли удовольствия от того, что он остановит безобразника и сделает ему внушение? Но капитан тут же подумал о родителях сорванца, которые, небось, и не знают о проделках сына. Значит, непременно их надо повидать. «Нет, уж, доведу дело до конца», — твердо решил капитан, рассматривая в тугом людском потоке вихрастую мальчишечью голову.

Парнишка добежал до высокого забора, пригнулся и нырнул в дыру. Дальше была новостройка. Он скороходью несся куда-то на край города. «Понаблюдаю, понаблюдаю, с меня не убудет, — точно сам себя уговаривал капитан, — да потом доложу подполковнику Розодоеву подробности. Ах, шляпа, снова упустил… Нет, вот вынырнул».

Наконец мальчишка подошел к бревенчатой хатке, уцелевшей среди трех- и пятиэтажных домов. Хлопец бесцеремонно постучался в одно из двух окон домика. Дверь приоткрылась, и на крыльцо вышел коренастый бритоголовый человек.

— За смертью тебя посылать, — недовольно буркнул тот, — так и опоздать с тобой недолго!

Дверь закрылась. Лязгнула щеколда. Малец вместе с мужчиной скрылся за дверью. Раздумывая, как лучше поступить, Вершигородцев встал за куст сирени. Надо, надо познакомиться с родителями бойкого сорванца. Мужчина, встретивший пацана, был явно пьян, и это насторожило капитана. Милицейское чутье подсказало — не спешить. Оперуполномоченный незаметно приблизился к окну, в которое только что стучал парнишка. Оно было неплотно занавешено, и в небольшую щель он увидел компанию за столом.

Двое мужчин, женщина, тот самый паренек, — он уже по-взрослому сидел за столом и держал рюмку. Все четверо выпили. Бритоголовый мужчина развалился на стуле, что-то проговорил, махнул рукой. Он был приземистый, с большой головой и отвисшей нижней губой.

Второй, повыше ростом, худой, остроносый, с гладко зачесанными волосами. Выпив, оба стали раскланиваться с женщиной. Большеголовый обнял ее за плечи, притянул к себе и что-то стал говорить на ухо, потом поцеловал в щеку.

Женщина все время поворачивалась к окну то спиной, то в профиль. Вершигородцев с досадой щурился: рассмотреть он ее не мог. Вот женщина вышла в другую комнату. Принесла картонную коробку. Бритоголовый запустил в нее руку и извлек что-то увесистое, похоже, пистолет. Сунул предмет в боковой карман. Заговорил с напарником. Потом, нагнувшись, что-то сказал пацану, потрепал его слегка за вихры.

13

Вершигородцев стал соображать, что же ему теперь делать? Не было сомнений у капитана: он имеет дело с вооруженными преступниками.

Капитан выбежал из засады и осмотрелся. Нужен телефон. Следовало немедленно позвонить дежурному по управлению, можно Розодоеву или его заместителю Балашову. В это время послышался шум мотора подпрыгивающего на ухабах автомобиля.

К хате подкатила «Волга» с шашечками на боках. Такси. Шофер поближе подъехал к домику и подал два коротких сигнала, вышел из кабины и завозился в багажнике. На крыльце появились все те же, кого видел в хате за столом капитан, но без пацана. Подвыпившая дама плакала, целовала руку бритоголовому.

— Так не забудь уговор. Буду ждать! Забери отсюда — мне так будет без горя. Неслух растет. Мужская твердость требуется. — Женщина заискивающе смотрела в глаза бритоголовому.

— Знаю, знаю, — мужчина высвободил руку.

— Уж ты не обмани, — не умолкала женщина, — одно прошу.

— Ну, еще чего, — важно успокаивал бритоголовый. — Ну, довольно, поехали. Хватит копошиться. Вперед, Саид, — высокомерно хлопнул по спине напарника бритоголовый.

Остроносый мигом сбежал с крыльца и подошел к автомашине. В руке он нес большой и, видно, тяжелый портфель. Стали усаживаться в такси. Остроносый возился у багажника, он не закрывался.

— Садись, поживее, — через открытую дверцу крикнул бритоголовый.

— Секунду, Витек.

Тут Вершигородцев изобразил на лице исключительное волнение и подбежал к шоферу, сидевшему уже в машине.

— Не откажи, браток. Двадцать минут до поезда. Подбрось к вокзалу. Опаздываю. Заплачу за всех. Позарез надо. — Движением руки Вершигородцев показал, что нужда у него по горло.

— Занят, — категорически отрезал таксист. — Машина по заказу.

— Ну ты войди в мое положение. Вот тебе десятка аванса. А то мне хоть под колесо твоей машины ложись, — почти плачущим голосом простонал Вершигородцев. — Ей-богу, помоги, дружок. Место ведь в машине есть.

— Место есть, — ответил за водителя бритоголовый, которого назвал остроносый Витьком. — Но ложиться под авто не следует. Нам только этого не хватало. — Бритоголовый через опущенное в дверце окно высунул голову. — Давай-ка сюда червонец и садись. Подвезем его, шеф. На полчаса я в машине хозяин. Так, что ли, водитель? С тобой рассчитаюсь, не боись.

— На какой вокзал вас везти? — спросил у Вершигородцева шофер.

Капитан поудобнее разместился рядом с водителем на первом сиденье. И, все еще не скрывая своего беспокойства, ответил:

— На железнодорожный, тот, который поближе.

— А вас куда? — обратился к пассажирам заднего сиденья таксист.

— Потом разберемся. Сначала папашу на вокзал давай отправим. Надо иметь уважение к старшим. Хоть он и щедрый, но пусть еще гонит пятерку. В аккурат водителю на коньяк с закуской. Думаю, шеф позволит себе после смены стопочку. Так, что ли? — Бритоголовый явно находился в хорошем расположении духа. Много трепался. Все, видно, у него шло в этом городе отменно. Он удалялся в новые места с чувством уверенности в себе, везучести.

При упоминании о коньяке водитель, похоже, засмущался. Кивнул на первый попавший по дороге пятиэтажный дом, нежно произнес:

— На кооперативную квартиру собираю. Ущемляю себя в коньяках.

— И это дело, — опять пустился в разглагольствования бритоголовый.

«Волга» не спеша выехала из ухабистого двора, плавно катила по гладкому асфальту центральной улицы. Вершигородцев сидел молча и лихорадочно соображал. Обстоятельства складываются в его пользу. Поистине удача. Таксист мог бы и не взять. Улизнули бы преступники. А то, что это залетная шпана, — оперуполномоченный по своему опыту чувствовал наверняка. Теперь бы благополучно их задержать. Вооружен, похоже, один, бритоголовый. У остроносого, скорее всего, ничего нет. Если в квартире одному давали припрятанное оружие, значит, будь оно, получил бы и второй.

Вершигородцев прислушивался к разговору на заднем сиденье.

— Бабе я кинул две сотни. Она вполне заслужила, — вполголоса повелительным тоном балагурил мужчина, названный Витьком. — Пацан ее — вот кто шельма. Вырастет из него отменный прожигатель. Попадись ему этак лет через пяток — придушит за мамочку.

— Это точно, — захихикал остроносый и вдруг переменил тему разговора, заканючил: — Черт с ним, с пацаном. Слушай, давай выйдем вместе на той станции. Зачем меня бросаешь? Куда тебя дьявол несет? Отдышаться надо, отсидеться. Пойми, куда мне одному по незнакомой дороге…

— Нельзя, Саид. У меня наполеоновские планы. — Покосившись, Вершигородцев увидел, что главарь нежно обнял за плечи своего напарника. Остроносый сидел поникший, невеселый, а бритоголовый по-хозяйски развалился на сиденье. Он и вправду производил впечатление сильного, волевого человека. — Нельзя, — с ударением повторил Витек, — мне следует отрастить волосенки. Уж больно стал приметный. А это ни к чему. К тому же у меня есть барышня, пальчики оближешь, ждет… не дождется.

— А эта? — остроносый осклабился и кивнул в сторону оставшейся позади хатки.

Бритоголовый наигранно вздохнул:

— Отрываю ее от своего сердца, — Витек рассмеялся, закашлялся.

— Без всякого сомнения — преступники, — думал оперуполномоченный. Капитан напрягся и, как в былые годы, почувствовал предстоящую схватку. Он продолжал прислушиваться к разговору сидящей позади парочки. Остроносый не совсем в чем-то был уверен. Заискивающе попросил:

— Может, все-таки выйдем на той станции вместе. Мне одному боязно. Чем черт не шутит, а вдруг не найду твоего дружка. Может, его замели…

— Не канючь, — отрезал бритоголовый. Судя по стрижке, он только что освободился из мест, не столь отдаленных. Остроносый, названный Саидом, не унимался:

— Дурно ты с этими дамочками кончишь. У меня остался за колючкой корешок, тоже без меры любил эту публику, причем любого возраста. На старухе сорокалетней зашился. Так соглашайся, Витенька! Чует мое сердце, не повезет мне без тебя. Почему все-таки нельзя? — допытывался остроносый Саид.

— Слушай, ты начинаешь мне надоедать. Не буди во мне зверя. Не выводи из терпения. Береги мои нервные клетки. Они не восстанавливаются. Не желаешь в Цавлю — проваливай на все четыре. Ищи другую конуру. Я бы на твоем месте сказал мне спасибо за адресок и не канючил.

— Как я его найду, не представляю. На темную по селам шастать! Загребут меня в два счета. — Тянул одно и то же остроносый. — Может, его и след простыл или давно зашился и за колючкой…

— Неделю назад от него письмо получил. Слушай дальше. Остановишься в Цавле. Оттуда сорок минут езды на машине. Сначала по путям дойдешь до переезда. Выйдешь на большак, поднимешь свою интеллигентную ручку, тебя и довезут. А не захочешь рисковать — ножками пройдись, полезно для здоровья. Кстати, пешком потопать вернее. Пять километров и первая остановка, а потом еще чуток. Тут уж можно и на машине. И колхоз «Рассвет». Что, трудно тремя извилинами запомнить?

У оперуполномоченного вспотели шея и лоб. Цавля! Колхоз «Рассвет»!

За спиной у Вершигородцева продолжался диалог:

— Фамилию не забыл, мелкая ты рыбешка, тюлька бердянская?

— Помню, акула тихоокеанская, — в тон приятелю отпарировал Саид.

— Повтори!

— Ну, Шаршнов.

— То-то. Прозвище — Бугор. Расскажешь обо мне все как есть. Передай, что позарез желаю его видеть. Уговори его и мотайте вместе с ним ко мне, в Краснодар. Там и зимой тепло. Проживем…

Всякие бывают совпадения, то такое… К Шаршнову задумали. На свежий, сельский воздух. Разбойники! Машина выехала на улицу Пушкина, управление внутренних дел вот-вот и останется в стороне. Вершигородцев зажал в руке удостоверение и осторожно показал его шоферу. Тот удивленно и понимающе посмотрел на капитана.

Капитан незаметно кивнул в сторону, показывая, куда следует ехать. Нет более понятливых людей, чем таксисты. Шофер кашлянул в знак того, что все о’кей, и стал объезжать квартал, чтобы выехать на другую сторону центральной улицы. Краешек красного удостоверения возымел нужное действие. Ай да шофер, ай да парень, молодец!

Через минуту-вторую «Волга» заскрипела тормозами у известного всем в городе здания управления милиции. Оперуполномоченному было не занимать самообладания. Капитан серьезно и чрезвычайно спокойно спросил:

— Дозвольте сигаретку! Закурить кто из вас даст?

— Папаша, ты что ненормальный, или у тебя не все дома? А ну сей миг сесть на месте. На вокзале затянешься. Погоняй, шофер, — недовольно произнес бритоголовый. Остроносый добавил в полусонной дреме:

— Не мешкай, шеф. Курить в машине запрещено. — У Саида оставались закрытыми глаза. Коньяк, видно, наводил на него сонливость.

— У вас, по-моему, есть сигареты, — настаивал на своем Вершигородцев. И, не дав опомниться, полез в карман к бритоголовому, как в свой собственный, извлекая оттуда пистолет.

— Цыц, ни звука, — Вершигородцев не давал преступникам прийти в себя. — Живо из машины! — капитан быстрым движением рук дослал патрон в патронник. — Пристрелю, если задумаете бежать. Обыщи, водитель, остроносого. — Саид безумно таращил враз протрезвевшие глаза. Шофер активно помогал сотруднику милиции. И как-то загадочно единым духом выпалил:

— Зайцы бегают зигзагами…

Саид презрительно хмыкнул, а капитан к скрытому смыслу слов толкового водителя понимающе, живо добавил:

— Но все равно попадаются на глаза ловкому охотнику. Так?!

14

…Когда Вершигородцев ввел обоих в дежурную часть, сидевшая там женщина, потерпевшая по ночному происшествию, с которой утром беседовал Розодоев, округлила от изумления глаза, лицо ее вытянулось:

— Это же они, грабители! Ужас! Где сумка? Они у меня все отняли, они, товарищ начальник!

— Они? — рядом стояли Розодоев и его заместитель. — Они? Откуда вы их, Павел Иванович? И пистолет… Их?!

Остроносый Саид завизжал, окончательно проснувшись:

— Гражданин начальник, что она плетет? Вы меня, дамочка, видели?

— А как же, в стороне стоял. Как по-вашему: «на шухере». А вот этот ударил меня в живот и отнял сумку. Чуть с рукой не оторвал. Забрал перстень, кольцо, часы…

— У него и спрашивай, а я-то при чем? — трусливо залепетал остроносый, отмежевываясь от своего дружка.

Бритоголовый сочно сплюнул в сторону остроносого: «Гнида! Ворона! Впрочем, правильно делаешь: без соучастника меньше дадут».

Потерпевшая не унималась:

— Товарищ начальник, они отдадут мне вещи? Деньги, часы золотые — подарок мужа. Свадебное кольцо?

Подполковник Розодоев приказал дежурному, рослому симпатичному майору:

— Задержите по сто двадцать второй. И прими у капитана Вершигородцева оружие, изъятое у преступника.

При упоминании о часах Вершигородцев посмотрел на свои. Было без четверти двенадцать. Самый раз идти на беседу к начальнику управления. Розодоев улыбнулся:

— Пунктуальный вы, Павел Иванович. И на этот раз не опоздали.

— Но поволновался крепко, — признался Павел Иванович и попросил у помдежурного закурить, хотя забыл, когда держал в зубах сигарету. Он курил очень редко, разве что вот после такого нервного напряжения.

Подполковник Розодоев дружелюбно потряс старшего оперуполномоченного угрозыска за плечо:

— Молодчина. Как говорится: пришел, увидел, победил.

Затем он вызвал второго своего заместителя, молодого, стройного, все понимающего с полуслова, старшего лейтенанта Свириденко. Приказал ему:

— Оперативные группы снять с засад. Так сказать, чрезвычайное положение отменяется.

— Ясно. На завтра пригласим остальных потерпевших. В притон к Захаркиной выехали лейтенант Горный и капитан Всеволодов. Сделают там обыск.

— Хорошо, — ответил Розодоев, — все проверьте досконально и сами возглавьте. Почему у Захаркиной грабители останавливались? Откуда она их знала? Ну и все остальное уточните. А нам с Павлом Ивановичем пора предстать перед светлыми очами начальства. Дайте мне справки об освобождении, изъятые у задержанных. Так… один Уткис Саид Видеич, судимый по статье 117 Уголовного кодекса, второй Барабашкин Виталий Романович… за грабеж и разбой… Пистолет на экспертизу.

Секретарша генерала, моложавая, подвижная, как ртуть, женщина, гостеприимно показала на дверь кабинета начальника управления. Розодоев взялся за круглую стеклянную ручку и открыл отлично отполированную двойную дверь, пропустив впереди себя Вершигородцева и уже в кабинете победно произнес:

— Разрешите, Андрей Николаевич, войти и доложить: ночные неприятности кончились. Грабители задержаны.

— Все это я знаю, товарищ главный сыщик. Рапортуешь ты, Устин Кириллович, неплохо. Только не понимаю, что бы ты делал, не приди тебе на выручку Вершигородцев?

Розодоев не остался в долгу:

— Замечу, товарищ генерал, капитан Вершигородцев состоит в должности старшего оперуполномоченного уголовного розыска, а, значит, тоже мой кадр, моя выучка…

— Слышал, слышал, — прервал его генерал, — но тебе надо знать места, куда преступники лезут, как тараканы в щели. Купоросом опрыскивай эти притоны! А вот таких Геркулесов в милицейском деле нам бы побольше. — Генерал вышел из-за стола и крепко пожал Вершигородцеву руку. — Доволен тобой, доволен.

Павел Иванович виновато улыбнулся.

— Товарищ генерал, все произошло настолько неожиданно и даже как-то случайно. Не могу даже опомниться. Как в кино.

— В кино? — Подхватил генерал. — В кино покажут, зрители усомнятся: бывает ли в жизни такое, не наврал ли автор сценария? А выходит, что бывает. За поимку грабителей шофера наградим именными часами. Ну, ладно, с этим покончено. Какие проблемы в Цавле? Что у вас там? Что вы не поделили с Копылком? Может, от этого и преступления не раскрываются? Знаю, он заносчивый, а ты упрямый. В чем разногласия? Я сам хочу к вам ехать. Подкинули вы с Копылком нам информацию к размышлению. На месте буду разбираться. Может быть, даже завтра поутру и выберусь в Цавлю. Начальник отдела вернулся из отпуска? Подкачали вы без него.

— На днях выходит на работу. А с Копылком особых разногласий нет. В одном не сходимся. Он против моих бесед в домашней обстановке с ранее судимыми. Ну, а на это у меня есть полное разрешение начальника райотдела подполковника Парамонова.

— Обожди, обожди, разрешение… — осек капитана генерал. — Польза-то есть от этих посещений, народ не возмущается? Я лично считаю, наша служба не любит уединения. Выход в общество, разговор с людьми в непринужденной обстановке — это основа оперативной работы, если хотите. Знаю я: некоторые начальники в своих подчиненных больше любят исполнительность, чем умение думать. А здесь нужно и то и другое. Словом, будем у вас. — Генерал легкой, пружинистой походкой прошелся по мягкой ковровой дорожке.

— Меня не возьмете? — спросил Розодоев.

— Пожалуй, нет. Оставайтесь здесь. Поедет Щеглов. Ему, как моему заместителю по оперативной работе, тоже нужно вникнуть… — Генерал подошел к большим часам, стоящим в углу кабинета, открыл дверцу и поправил минутную стрелку. Он был высокого роста, полный, держался очень прямо, от этого казался еще выше.

— Нежданно-негаданно беды на Цавлю посыпались, — нарушил минутное молчание начальник уголовного розыска.

Генерал неторопливо и тщательно закрыл дверцу часов.

— Вот я и боюсь, что они прибавятся. А когда бед много, от них уже нет боли, а только черствеет сердце и тупеет голова. Подкачала Цавля, подкачала. Два нераскрытых за месяц! Многовато. Версии какие отрабатываете или списываете на гастролеров? — Хитро прищурил глаза генерал и той же почти невесомой походкой вернулся и сел за широкий письменный стол. — Доложите про это убийство сторожа. Что там?

— Такая штука вышла, товарищ генерал, — начал старший оперуполномоченный уголовного розыска.

— Ну, ну, какая незадача? — снова встал из-за стола генерал и заходил взад-вперед по ковровой дорожке. Вся его фигура от седой головы, подстриженной ежиком, до лакированных туфель излучала силу и добрую власть.

Все, кому приходилось встречаться с генералом, отзывались о нем как о человеке на редкость справедливом. Прославленный командир взвода во время войны, он всю свою жизнь посвятил работе в милиции. За эти беспокойные годы ему самому доводилось выполнять сложные задания. Не раз лично приходилось вступать в опасное единоборство с отпетыми рецидивистами и обезвреживать их. Начинал лейтенантом и дослужился до генерал-майора. Почти четыре десятка лет им отдано тому, чтобы все люди спокойно и радостно встречали рассвет и занимались своими делами: учились, работали, воспитывали детей, отдыхали. Это к нему можно полностью отнести слова Александра Блока: «И вечный бой, покой нам только снится…»

Сам генерал, несмотря на огромный стаж службы, постоянно прислушивался к мнению подчиненных, невзирая на их чин. Особой любовью его пользовались вот такие просмоленные жизнью, богатые мудростью, как старший оперуполномоченный Вершигородцев.

— Так какая штука произошла? — поторопил с ответом Евстигнеев капитана, открывая пошире форточку. Свежий ветерок затеребил атласные шторы.

— У меня сложилось твердое мнение, — продолжил капитан, — в машине эти двое произнесли фамилию шофера колхоза «Рассвет» Шаршнова.

Его дополнил подполковник Розодоев:

— Шаршнов — это скверная личность. Одним словом, прожженный негодяй. Может быть, помните, товарищ генерал, нашумевшее лет семь назад дело о посягательстве на жизнь молодой учительницы… Это и есть тот Шаршнов. Полностью отсидел срок и вернулся. По всему видно, дружки к нему путь держали, — закончил Розодоев.

— Да, припоминаю. Что против него есть по новому делу? — спросил Евстигнеев у Вершигородцева.

— Пока ничего, товарищ генерал, но меня осенило, как говорится. По объяснению буфетчицы выходит, что разговор обо мне на вокзале мог вести только Шаршнов. В прошлом преступлении, за которое отсидел, мне пришлось его изобличать. По приметам он — «крестник». А улики все вывел на Коровина, моего подшефного.

— Коровина… — повторил генерал. Он был в хорошем расположении духа. Его баритон заполнял обширный кабинет, — наслышался я о вашей индивидуальной профилактике. Отговариваете людей от преступлений… Мне думается, перевоспитанию поддаются все. Нужно только найти хорошее слово для каждого. Раздуть огонек в потемневшей душонке. Конечно, я не говорю о таких, как Шаршнов. Этот, как старая телега, прогнил до дна. А если, действительно, виноват Коровин?

— Уйду на заслуженный отдых.

— На пенсию собрался, — подтвердил серьезно Устин Кириллович.

— Именно. Выйдет из всей моей затеи мираж. — Капитан невесело, едва заметно улыбнулся. — Выходит, не нашел ничего светлого в сердце паренька.

— На пенсию — это не то слово: накажем. Да, да, накажем. Несмотря на заслуги. А их у вас, знаю, немало. Ни на что не посмотрим. Представляете — люлюкаться, люлюкаться с тем же Коровиным, а он вас за нос водил, убийство совершил. Будьте, как говорится, здоровы! Фикция тогда со всей вашей профилактикой.

— И я не думаю на Коровина, товарищ генерал, — заступился подполковник Розодоев. — Мне доводилось дважды с ним встречаться. Производит неплохое впечатление. Сожалеет о прошлой судимости. Парень раскаялся. Женился. Правда, в семейной жизни не все в порядке.

— Не повезло, похоже, с женой. А за все остальное ручаюсь головой, — твердо и даже с запалом произнес капитан.

Генералу понравились эти рассуждения. Он улыбнулся чему-то далекому и начал рассказывать, как в армии был назначен военным дознавателем, о первом милицейском крещении.

— Давно это, правда, было, — сказал генерал, — но памятно. Помню, в выгоревшей гимнастерке, сразу после Победы, с начищенными орденами и медалями пришел по направлению райкома партии служить оперуполномоченным в милицию… Часов в двенадцать ночи, на пятый то ли шестой день моей работы, сообщили: в вагоне товарного поезда обнаружен человек с огнестрельным ранением. Чуть жив. Выехал на место происшествия, осмотрели с милиционером злополучный вагон, облазили весь поезд в поисках следов преступления. Существенного ничего не нашли. Где мог скрыться преступник? Все прикидываю. В армии приходилось быть и дознавателем. Анализировать приучен. И вдруг среди пассажиров заметил мужчину лет тридцати пяти в засаленной рубашке. На голове — фетровая шляпа. На руке — старенькое демисезонное пальто. Незаметно наблюдаю за ним. Он явно нервничает. Думаю себе: не ко времени у него пальто и шляпа. Выходит, приехал из тех мест, где холодком веет. А злополучный поезд прибыл из Воркуты. Постовому советую проверить у неизвестного документы. У незнакомца задний карман брюк оттягивает что-то тяжелое.

Милиционер подошел к мужчине и предложил предъявить паспорт. Тот в миг выхватил «ТТ» и произошел бы выстрел. Но мне удалось молниеносно выбить пистолет. Мы вдвоем скрутили злодея с кучей убийств на совести. Вот у меня с тех пор такое ощущение, что нет большего счастья для нашего брата, чем раскрыть преступление, обезвредить злодея. Потому как за всем этим благодарность людей, которым мы служим. Так говорю? — Генерал встал из-за стола и посмотрел сначала на Вершигородцева, потом на Розодоева, протянул руку капитану. — До встречи на цавлинской земле.

15

В управлении начинался обеденный перерыв. Опустели кабинеты и коридоры: ни сотрудников, ни посетителей.

Вершигородцев вышел из управления в чрезвычайно приподнятом настроении. «Значит, есть порох в пороховнице», — думал он про себя. От разговора с генералом осталось сильное впечатление. Он забыл даже, что нужно где-либо перекусить.

В электричке, почти в полупустом вагоне, он глубоко и облегченно вздохнул. На маленьком полустанке в вагон вошел мужчина и ввел огромного бульдога в наморднике. Пес томился, высунув широкий, как лопата, язык. Тяжело дыша, крутил обрубленным хвостом.

В душе Вершигородцева, любившего животных, поднялось чувство восхищения отменной собакой. Он вспомнил о своем приятеле, старшем оперуполномоченном ОБХСС капитане Горелове, обладателе такой же собаки, и подумал: «Предложу ему поехать со мной в колхоз «Рассвет». И стал в уме прикидывать, как лучше сегодня же вечером, без промедления, заняться проверкой Шаршнова. Опять придется на всю ночь оставлять жену в тревоге. Но он знал, Елена его поймет и пожелает удачи.

Продолговатое, худощавое лицо Вершигородцева за два последних дня пожелтело, осунулось, точно сошел загар. У глаз залегли глубокие морщины и не пропадали, как это было раньше. Сейчас, когда прошло возбуждение, он почувствовал тяжелую усталость.

С деликатным, энергичным Гореловым Вершигородцев сдружился давно. С виду они казались очень не похожими друг на друга. Один высокий, худой, неразговорчивый — это Вершигородцев. Второй коренастый, улыбчивый, балагур и острослов — это Горелов. Грубая, обветренная кожа его лица и рук говорила о том, что он самый что ни на есть рабочий человек, несмотря на чин старшего оперуполномоченного ОБХСС, капитана милиции.

Но у этих двух капитанов, если приглядеться, можно было найти много общего. Завидная старательность и предельная честность в большом и малом — черта каждого из них. Оба глубоко переживали неудачи и искренне радовались успехам, чьи бы они ни были. Лишь бы на пользу общему делу.

Вершигородцев улыбнулся, представив, как обрадуется Горелов удачной поездке в областной центр. В двух словах ему, конечно, Павел Иванович расскажет о задержании грабителей. Будет о чем потолковать и обменяться мнением. Вершигородцеву явно сейчас не хватало скуластого, улыбчивого, любителя присочинить небывалую историю, придумать смешной анекдот, Семена Семеновича Горелова.

Ступив на перрон родного цавлинского вокзала, Павел Иванович по привычке зашел в линейный пункт, потом направился к себе домой. У калитки его обдал заветный и милый запах дорогого ему сада. Много раз приходилось ездить капитану в областной город, и всегда он вырывался с шумных, многоголосых улиц с удовольствием. Его манил зеленый, уютный уголок родного дома.

Вершигородцев открыл дверь и остановился у порога. Печальный и расстроенный вид жены насторожил его.

Елена Тихоновна, увидев вошедшего мужа, как протирала полотенцем чашки после обеда, так и замерла с ними в руках. Глаза ее блестели от слез.

— Что произошло, Лена?

— Пойдешь в райотдел — узнаешь. Горелов сейчас приходил. Задержан убийца сторожа Леонтьева.

— Кто такой?

Жена с досадой пристукнула чашку о блюдце.

— Коровин арестован. И вроде даже признался.

— Вот так да, — Вершигородцев присел на стул. Посмотрел на стенные ходики с кукушкой. Они прокуковали полчаса пятого. И хотя капитан не обедал, аппетит вдруг пропал. — Не верю, что он убийца. Значит, на себя все взял, паршивец. Без меня Коровин никому ничего не станет говорить толком. Упорный, самолюбивый. Особенно, если ему напрямик скажут: подозреваем в убийстве.

— Паша, пообедай и беги в отдел.

— Да, да. Меня не жди. Будет работа. Дочки где?

— Ушли к Гореловым, с бульдогом возятся. Свою собаку просят.

— С этим подождем, Лена. Есть дела поважнее. — Вершигородцев выпил стакан молока и выбежал на улицу. И уже в открытое окно крикнул:

— Меня не ждите. Я уеду в колхоз «Рассвет».

16

Жена смотрела мужу вслед, разделяя все его планы, сомнения и тревоги. Она не понимала тех жен, которые злились на мужей за задержку на службе, за ночные дежурства, наряды, подъемы. «Что возмущаетесь, — говорила она им, — знали, на какой службе ваш молодой человек, зачем же выходили замуж? Вы в тепле, а они где-нибудь на опасном задании, в операции, засаде. Не разыгрывайте сцен. Если уж не обещаете мужу лад в семье, так оставьте его в покое».

Когда Елена была слишком молода, ей казалось, что любовь с первого взгляда — только в книжках. Так было до тех пор, пока она, восемнадцатилетняя сельская учительница начальных классов, не встретила возмужалого Вершигородцева. С первого дня пошла у нее голова кругом. Вся истоскуется, пока дождется свидания. Видела она, что хмельным от счастья был и бравый фронтовик, младший сержант милиции Павел Вершигородцев.

Сейчас она смотрела ему в спину и понимала, что он для нее остался таким же, как много лет назад: молодым, умным, добрым.

17

От Горелова Вершигородцев узнал все, что было ему нужно. Сегодня утром, после отъезда Вершигородцева в УВД, в Цавлю вернулся мариупольским поездом Коровин. Пришел домой, если можно так назвать дом Витюгиных. Анна и ее мать, даже перепугались. Они считали, что Евгения уже посадили за решетку. Но вскоре изумление прошло, и зрачки обеих женщин потемнели от злости.

— Пришел? Заявился? Жив, здоров и не кашляешь? — грубо приветствовала мужа Анна.

— Дайте мне переодеться. Пойду на работу. И сообрази что-нибудь перекусить с дороги. Ездил я…

— Чувствую, что ездил, а не пешком шлялся, — небрежно сказала жена. — Вся жизнь твоя — дороги. Но когда-нибудь они кончатся. Где две ночи блудил? В каких краях болтался?

— Мать навещал. В Макеевку ездил. Болеет она. Тебя хотела бы видеть. Можешь выбраться на денек к ней, проведать?

— Проведать? Вот как!. — воскликнула с иронией, вскинув тонкие брови, Анна. — Сейчас это крайне необходимо…

— Давно женился, а мать в глаза невестку не видела, — спокойно возразил Евгений. Вид у него был измученный. Под глазами расплывались темные пятна.

— И не увидит, — крикнула из-за перегородки Витюгина-старшая. Она, видно, курила, и оттуда тянуло едким дымом. Анна добавила:

— Теплой встречи не будет.

— Не об этом сейчас речь. — Степанида Пантелеймоновна, теща Коровина, вышла из-за перегородки. Она, действительно, развлекалась сигаретой. Курила, затягивалась и пускала кольца дыма в потолок, — не об этом. И ты знаешь, о чем должен идти разговор. Не увиливай, не крути носом. Старика Леонтьева помнишь? Сторожа склада? Где он сейчас?

— Какой еще Леонтьев?

— Тот, что богу душу отдал с помощью некоторых, — визгливо крикнула Анна, — в нашу квартиру больше не заявляйся, чтоб ноги не было. Тебя ищет милиция.

Сердце Евгения сдавила тревога.

— За что же вы хотите меня отправить в колонию? За что? Что я сделал вам плохого? Эх, людишки! Я ведь свободу люблю, а не тюрьму. А вы, как тигры. Собак и тех без дела не бьют… В общем, решим так, по-вашему: ты мне, Анна, больше не жена. Я не желаю числиться твоим мужем, а вы Степанида… — не теща. — Коровин оглядел комнату, хотел что-то захватить с собой на память из вещей. Но не нашел ничего подходящего и подавленно закончил: — Я знаю, если меня посадят, передачи не принесете. Разведемся по закону, как положено, в ближайшее время.

— Да уж как водится, безотлагательно, — понеслись вслед Коровину голоса Анны и Степаниды Пантелеймоновны.

Коровин хлопнул дверью и выбежал на улицу.

Одна у него была мысль — сразу же идти к Вершигородцеву. Спросить, в чем дело. Все о себе рассказать. Просить о помощи, чтобы снова вернуться в общежитие, и, разумеется, развестись с Анной.

18

В райотделе милиции немало удивились, увидев Коровина. Все сотрудники знали, что вокруг его имени только и были разговоры в поселке: он или не он отправил на тот свет сторожа. Дежурный немедленно отвел Коровина к исполняющему обязанности начальника райотдела Александру Ивановичу Копылку.

В уголовном деле по убийству Леонтьева накопилось к этому времени много косвенных улик против молодого человека. Копылок не скрыл удивления:

— Сам явился? С повинной? Молодец, парень. Это самый лучший выход. С земли еще нет средства на другие планеты перескакивать. А на своей, брат, на матушке, все укромные уголки просматриваются.

Копылок усадил Евгения напротив себя и продолжал:

— Чистосердечные признания смягчают вину. Считаю своей обязанностью напомнить тебе, парень, об этом.

— Не соображу, что и ответить, — буквально прохрипел Коровин.

Его голос словно кто-то пересыпал битым стеклом. Откашлялся — все тот же хрип. «Беда не приходит одна», — вспомнилась поговорка.

— Последуй моему совету. Давай честно, подробно. Повторяю, если положиться на собранные доказательства на складе, а я не могу этим пренебречь, то тебя, Евгений, следует задержать…

— Хорошо, поступайте, как знаете. Мне все равно идти некуда.

— Не становись на путь запирательства. Ты должен все рассказать.

— Убийство сторожа. Вы шутите, товарищ майор. Да я узнал-то обо всем этом полчаса назад. — Вяло, как во сне, говорил Коровин. — Вы можете до одной минуты проверить, где я был эти двое суток. Уезжал я.

— Когда? Во сколько?

— Вчера утром, в три сорок пять, поездом Москва — Жданов, или как его называют, мариупольским. Им же приехал сегодня обратно в девять утра. Мне можно поговорить с Вершигородцевым?

— А со мной не желаешь?

— Не в том дело. Вы меня не поймете.

— А он поймет? — Майор возмущался все больше, но не подавал виду.

— Мне нужен он.

— Его нет. Нет. А тебя ждет пока изолятор временного содержания. Не обижайся. На моем месте поступил бы каждый точно так же.

— А вы не скажете, какие против меня доказательства?

— Пока не могу. Но верь, они есть и довольно весомые. Иначе мы бы не стали тебя подвергать аресту. Так как?

— Для меня — снег на голову. Не соображу, почему я оказался в роли убийцы. Надо подумать. Дайте мне время.

— Только в изоляторе. Не возражаешь?

— Ваше право. Надеюсь, вы его не превышаете. Но, повторяю, я ни в чем себя не могу признать виновным. Не совершил же я преступление в беспамятстве. Вот увидите, Павел Иванович во всем разберется.

— Ну, лады. До приезда твоего шефа. — Колко бросил Копылок. — Только смотри, не подведи его. Он не заслужил этого. Много для тебя старался.

— Все это я всегда буду помнить. Отец он для меня, и точка.

— А может, и запятая. Ну, все. Пожалуйста, думай. — Майор нажал на кнопку, вмонтированную в боковую стенку письменного стола. Когда вошел дежурный, приказал: — Обыщите в присутствии понятых. Пошлите к Витюгиным, чтобы рубашку другую прислали, а эту, синенькую, мне на стол. И составляйте протокол о задержании в порядке статьи сто двадцать второй уголовно-процессуального кодекса. Евгений, вам нечего мне на прощанье сказать? — Обратился вдруг на «вы» майор.

— Нет, гражданин начальник. Ищите настоящего убийцу. Я тут ни при чем. — Коровин стал привыкать к выдвинутому против него подозрению и уже задиристо отвечал заместителю начальника райотдела милиции.

— Учту ваш совет. Идите, полежите на нарах, поразмышляйте. Я знаю, что вы крепкий орешек. Голыми руками не возьмешь.

Дежурный вывел из кабинета Коровина, а Копылок позвонил прокурору, чтобы доложить о своих действиях и обменяться мнениями:

— Валерий Васильевич, мы задерживаем Коровина. С вашего согласия. Провел первый допрос. Никаких результатов. Давайте подождем Вершигородцева. Нам придется смириться с такими требованиями подозреваемого. Павел Иванович в управлении… Как вы считаете, не перегнули мы палку в отношении задерживания?.. По-моему, тоже полные основания. Рубашку изымем и направим сейчас же на экспертизу вместе с пуговицей. Тут и простым глазом видно, что она от его одежонки. На рукаве, на манжете оторвана. С мясом вырвана, видно, зацепился на складе за что-то… Придете сами? Хорошо.

19

Часа в четыре дня Коровина вновь привезли на допрос. Присутствовал теперь уже прокурор. Копылок представил его Коровину:

— Валерий Васильевич Мизинцев, прокурор района. В присутствии его тебе нет смысла скрытничать и запираться.

— Я не против. — Коровин безо всякого энтузиазма посмотрел на прокурора.

— В юриспруденции есть такое понятие, как презумпция невиновности, — начал Мизинцев. — Это значит: со всяким человеком мы беседуем, как говорится, с нулевого цикла. Заранее предполагаем, что он не виновен, и только по мере поступления в уголовное дело улик, противостоим, а не следуем слепо за ними, критически воспринимая собранные доказательства, мы строим обвинения… — Прокурор говорил долго, пока не почувствовал, что залез в книжные дебри.

— Вы мне поменьше теории, — хмуро произнес Евгений, — если захотите посадить — то и статью найдете.

— Ты в корне не прав, — опять начал прокурор. — Пожалуйста, вот законом предусмотрена статья о смягчении вины при чистосердечном признании. С кем ты распивал коньяк в буфете вокзала?

— Не знаю я его. Первый раз видел. Подошел, предложил выпить. Я был в расстроенных чувствах на семейной почве. Согласился выпить с ним с удовольствием. Разговорились. Поведал ему о домашних неурядицах. Он мне без отдачи предложил десятку на билет, и я уехал в Донецк, оттуда — в Макеевку. По-моему, все тут ясно. Мои показания легко проверить.

— Легко, — согласился прокурор, — если найти твоего собутыльника. А поскольку его нет, значит, трудно, даже невозможно. Ты брал ему два билета в железнодорожной кассе? Но он же был один?

— Сколько просил — столько и купил. Мне-то что, — Евгений немного начал раздражаться.

— Ну, а этот приятель почему сам не пошел покупать билеты? Он что, был занят?

— Нет. Сидел в зале ожидания. Сказал, что ему нельзя около касс появляться, — объяснил Коровин.

— Так был или не был с ним кто-нибудь второй?

— Чего не видел, того не видел, — ответил Коровин, — но, по-моему, никого с ним не было. Мы вдвоем с ним сидели и в буфете, и в зале ожидания.

Коровин неопределенно говорил о собутыльнике по вокзальному буфету. Евгений, якобы, этой ночью уехал к матери, потому что поссорился с женой, заскучал по родному дому, а случайный приятель остался на станции.

Описанные Коровиным приметы собутыльника совпадали с показаниями буфетчицы Канаевой.

20

Когда Вершигородцев вошел в кабинет к майору Копылку, из комнаты выводили Евгения Коровина.

— Здравствуйте, то… гражданин капитан, — пролепетал виновато и растерянно парень и стал ловить взгляд сотрудника уголовного розыска.

Вершигородцев успел положить руку на плечо Евгению и жестко спросил:

— Все рассказал? Не вздумай играть в благородство.

— Вы меня вызовете? — умоляюще смотрел на капитана молодой человек.

Евгения увели в изолятор временного содержания, или как его сокращенно называют — ИВС, вместо прежнего КПЗ. Прокурор и заместитель начальника отдела ждали, что скажет вернувшийся из управления капитан. Ждали и молчали. Вершигородцев в раздумье стоял у окна. Первым нарушил молчание прокурор:

— Садись, Павел Иванович, в ногах правды нет. И рассказывай. — Мизинцев показал на стул рядом с собой. — Ты что такой взволнованный? Какие есть новости?

— Вы его напрасно задержали! Не он! Хотя от Коровина в нынешнем его положении можно добиться и протокола явки с повинной, — убежденно заявил капитан.

— Да, но согласитесь с нами, — начал прокурор, — лучшим подтверждением ваших слов, Павел Иванович, будет представление нам конкретного лица…

— Вы хотите сказать: дай человека, совершившего преступление?

— Совершенно верно. И тогда мы перед Коровиным извинимся. А сейчас улики прямо показывают на него.

Вершигородцев отстаивал свою точку зрения:

— Валерий Васильевич, в этом деле, очень тонком, надо разобраться. Тут одним напором не возьмешь.

— Похвально, что вы так уверены в своем подшефном, можно сказать, грудью за него, но не забывайте и полный, главный круг своих обязанностей — раскрыть преступление. — Это раздраженно вставил Копылок.

А прокурор подхватил:

— Да. Не увлекайтесь только адвокатскими речами. Нужны дела в этом случае, тем более, от старшего оперуполномоченного уголовного розыска.

Прокурор считал, что оружие юриста — красноречие. В судебных заседаниях у него это очень хорошо получалось, но в частных беседах с сотрудниками он быстро уставал. Впрочем, он был справедливым человеком, и, в сущности, очень мягким по характеру.

— Выходит, мы все зашли в тупик и не можем ответить на вопрос, кто совершил преступление?

— Кто совершил убийство? Это хотите у меня спросить? — Капитан, утомленный, пересел к приставному столику. — Я подозреваю Шаршнова. Считаю, надо немедленно его задержать.

— Вот как? — поднял вверх карандаш прокурор. — Черт возьми, по приметам и в самом деле им пахнет. Гадкая личность. Сколько уже с ним возимся.

— Гм, — почесал переносицу майор. — Я согласен. Павел Иванович, мотоцикл в вашем распоряжении. Берите любого, кто на месте, в помощники. Успеха! Позвоните из колхоза. Приедет Волвенкин, направлю вам машину. Обязательно разыщите участкового колхоза «Рассвет». Привлеките его к этому задержанию. Будьте осторожны, бандюга на все способен.

К колхозу «Рассвет» Вершигородцев подъехал в сумерках. Горелов уехал в ОРС, поэтому принять участие в операции не мог. С капитаном был сержант Кириллов. Вершигородцев не стал «делать крюк» и заезжать за участковым милиционером. Он несся прямо в нужное село.

А между тем дотошный Георгий Кириллов продолжал настойчиво доводить сочинение своего стихотворения до конца. И в большом, и в малом сержант оказался пытливым и педантичным человеком. Даже к общественному поручению он относился так же, как к уставному требованию или распоряжению начальника.

— Товарищ капитан, послушайте третье четверостишие. Пока вас не было, я его написал. Скажите, хорошо ли придумал?

— Ты что, здесь хочешь декламировать?

— А что?

— Тогда попробуй, другого времени может у нас с тобой не быть.

На свистящем при быстрой езде ветре неутомимый сержант милиции, жестикулируя рукой, прокричал:

Добавлю не фигуральности ради:
Держи свою выдержку крепко в тисках.
И, что б ни случилось с тобою в наряде,
Мы верим — оружье в надежных руках.

21

Однако поиски Шаршнова осложнились. Несмотря на поздний час, дома его не было. Жена ответила односложно: «Небось пьянствует». В хате все вверх дном. Мастерят что-то на полу четверо грязных пацанов. Грудной, пятый, на руках у хозяйки и кричит благим матом. Словом, семейка!

— А синяки-то на лице откуда? — спросил инспектор у худой, не по годам старой женщины. — Он приложился?

— Сдох бы, проклятый.

Всю ночь разыскивали в большой деревне Шаршнова. Под утро Вершигородцев оставил Кириллова с двумя депутатами сельского Совета в доме Шаршнова, а сам поехал на ферму в соседнюю деревню: Шаршнов мог там быть у сестры.

Подъезжая на мотоцикле к ферме, капитан издали заметил массивную фигуру колхозного шофера. Шаршнов сидел на перевернутом из-под корма ящике.

— Выпили на крестинах у кумы. Шумит, — сообщил сотруднику милиции Шаршнов и постучал кулаком по голове. — Что так рано в наших краях?

— Дела, да вот тебя увидел — вспомнил. Допросить тебя надо еще разок по медку. Садись в люльку.

— Шаршнов послушный, — садясь в мотоцикл, пробурчал тот. — А теперь куда? Только все напрасно. Не я пасеку брал. Так куда мы?

— Заедешь домой, переоденешься и в райотдел. Допрос по всем правилам.

— Гони прямо в Цавлю. Переодеваться не стану. И так узнают, кому надо. Сплетен меньше в деревне будет… Погоняй, оперуполномоченный.

Бычья шея Шаршнова надулась, стала фиолетовой.

«Довезти бы благополучно», — подумал капитан и не стал заезжать за Кирилловым. Будет слишком наглядно для Шаршнова. Поймет, что обложили его, как медведя. А этого не следовало ему пока знать.

22

В это утро начальник управления рано выехал в Цавлю. С собой он взял своего заместителя Щеглова. А в девять утра он уже слушал доклад майора Копылка об оперативной обстановке в районе.

Дежурного офицера генерал Евстигнеев послал за вернувшимся из санатория начальником райотдела подполковником Парамоновым.

Андрей Николаевич Евстигнеев сел за стол начальника райотдела. Утренние лучи солнца светили в окно и золотили его погоны. Он неторопливо мял в пальцах папиросу.

— Накурюсь, пока жены нет рядом, — сказал начальник управления и прикурил от миниатюрной зажигалки. А когда вошел подполковник Парамонов, спросил его: — Не икалось в Сочах? Вспоминали. Уехал — и тут на тебе!

— Не было меня… — оправдывался Парамонов.

— Ну и ладно, — примирительно заключил Евстигнеев, — как отдохнул?

— Успел загореть, морской водичкой побаловаться.

— Видим, видим, — поддержал разговор Щеглов. — Подрумянился, посвежел, теперь за работу.

Несмотря на свои пятьдесят лет, подполковник Парамонов выглядел моложаво. Старился только лицом.

— Продолжайте доклад, Александр Иванович. — Генерал Евстигнеев пригасил в пепельнице окурок. — Извини, что прервали. Итак, убийство сторожа Леонтьева. Какие улики против Коровина?

— Пуговица от его рубашки — раз, — констатировал Копылок.

— Дайте мне ее разглядеть, — попросил начальник управления.

Копылок подал. И продолжал:

— Два билета. Найдены на складе. Кассир вокзала подтверждает, что покупал их Коровин, — это два.

— И что же третье? — торопливо спросил начальник управления.

— Третьим можно считать два обстоятельства: исчезновение в ту ночь Коровина и пьянство его с неустановленным лицом в буфете вокзала до двух часов. Главное, конечно, пуговица от его рубашки, — закончил Копылок и добавил: — Осложняется тем, что сам Коровин не дает вразумительных ответов. Поэтому мы не могли его не задержать. Все обдумано, конечно, с прокурором.

— А вы не допускаете, что Коровин подставное лицо? Потому что, как я ни смотрю на пуговицу, она не вырвана, а отрезана. Можно ли представить, что Коровин сам у себя срезал, к примеру, лезвием безопасной бритвы пуговицу и бросил ее на складе? Мол, ищите меня, визитную карточку я оставил.

— Да, но нужно найти убийцу, прежде чем снять полное подозрение с Коровина, — ответил майор Копылок.

— Безусловно. За этим, думается, дело не станет, Вершигородцев звонил, как идут у него дела? Нет? Непорядок! Шаршнова нужно немедленно проверить. А сейчас пригласите сюда Коровина, — приказал начальник управления.

Через минуту дежурный по отделу ввел в кабинет Коровина.

— Евгений Коровин, да? — спросил Евстигнеев.

— Так точно.

— Почему же вы не помогаете милиции раскрывать преступление?

— Я могу и вам, гражданин генерал, повторить. Уезжал я к матери. Могут там подтвердить. Ну, а пить — пил в буфете. Не знаю, с кем. Ему я брал в кассе два билета… Просил. Перепил я сильно с горя. Семейной жизни не получилось. Ничего не помню. Вообще не представляю, как я сел в таком виде в поезд. Слышу, объявляет проводник: «Донецк». Вышел, на автобус — и в Макеевку, к матери и сестрам. Напоил меня случайный собутыльник крепко.

— А возможно, и умышленно, — вставил Парамонов. — Эх, ты, Женька! Сколько Павел Иванович с тобой хлопотал… Непорядки в личной жизни — к нему надо было идти, посоветоваться, а ты на вокзал…

— В лапы к матерому преступнику, — тяжело вздохнул полковник Щеглов.

Начальник управления прервал молчание:

— У матери вас было много, Евгений?

— Семь душ.

— Чай, тяжело было ей поднимать вас на ноги?

— Куда мать не кидалась, чтобы нас прокормить, а тут я неудачный. Узнает, что меня снова… с горя умрет.

— У тебя одна задача — помочь нам найти твоего собутыльника.

— Я его запомнил. Приземистый, здоровый, как штангист, сильный. Физиономия — что свекла корешком вверх.

— В общем, прими наши извинения за то, что переночевал в милиции и… — Начальник управления не успел договорить. Вбежал дежурный офицер и растерянно произнес:

— Вершигородцева подобрали в кустах. Ранен. Везут сюда. Звонили из сельсовета.

— Что-о? — Евстигнеев ударил кулаком по спинке стула. — Коровин, это работа твоего собутыльника. Направить группы на вокзалы — железнодорожный, автобусный, в аэропорт. Закрыть все ворота Шаршнову!

23

Коровин, выскочив из райотдела, никак не мог привести свои мысли в порядок. Что нужно сделать в первую очередь? Что? Его сердце переполнилось болью за дорогого ему человека — Вершигородцева. На ступеньках крыльца Евгения догнал Горелов. Остановил за плечо.

— Куда сломя голову несешься? Хитростью надо, понял? Шаршнову теперь все равно, кого на тот свет отправить.

— Что мне делать?

— Сперва остудись. Ищи его вдоль железной дороги. У него другой дороги нет. Объясни ему, что тебя милиция ищет. Просись с ним в бега. А там найди возможность нам сообщить — хоть с Камчатки. Понял?

— Я буду ходить вдоль насыпи, за вокзалом.

24

…От деревни Вершигородцев вырулил на пригорок, к редкому кустарнику: через него пролегала проселочная дорога. Три километра, а там большак. По раннему утру безлюдно вокруг. Опытный сотрудник уголовного розыска привык действовать смело и решительно. Он на приличной скорости отъехал от села. Еще слышалось где-то кудахтанье кур, а дорогу уже с двух сторон стали теснить кусты орешника и мелкого ельника. Из травы, точно первомайские флажки над колоннами демонстрантов, выглядывали кумачовые, синие, желтые, голубые цветы.

Едва мотоцикл тряхнуло на ухабине, Шаршнов приподнялся. Вершигородцев вцепился в руль, чтобы не опрокинуться. И в эту же секунду понял, что проиграл. Шаршнов рывком достал из-за голенища своего сапога финку и ударил ею в спину капитана. Затем сделал толчок в бок офицеру, и Вершигородцев полетел с сиденья. На лету сотрудник милиции выхватил из бокового кармана пиджака пистолет. Раздался один, второй выстрел. Шаршнов, помышлявший добить капитана на земле, прыгнул из люльки на место Вершигородцева, слился с мотоциклом, до упора повернул ручку газа. Мощный «Урал» рванулся вперед, оставляя за собой облако пыли. Старший оперуполномоченный потерял цель. А в следующую минуту дорога, деревья поплыли перед глазами. Он терял сознание. Очнулся — вокруг незнакомые люди. Кто-то рассказывает: «Слышу: бах, бах, выстрелы!» Подъехала машина. «Живой? Осторожно берите, сюда его, в кузов, на солому…» Капитана спешно повезли в больницу, внесли в палату.

Потеряв много крови, он никак не мог справиться с ознобом. Сухие губы твердили одно слово: «Зябко». Его укрывали одеялами, но он по-прежнему не мог согреться.

В больнице Вершигородцева начало бросать в жар. Он стал бредить. У постели чуть-чуть посидел генерал. Затем он уступил место Елене Тимофеевне. Она плакала.

Врач пригласил Евстигнеева и Парамонова к себе в кабинет. И озабоченно сказал, сочувствуя собеседникам:

— Мне самому не по себе. Я преотлично знаю Павла Ивановича. Как-то пацаны сложный аппарат через окно из комнаты больницы утащили. Нашел капитан огольцов. Трудяга-человек, каких мало…

— Спасибо за добрые слова, доктор. — Голоса у подполковника и генерала дрожали. Фронтовики ведь, а как разволновались.

А доктор продолжал:

— Ранение у Вершигородцева тяжелое. Опасное. Удар прошел в миллиметре от легкого. Много потеряно крови. Несколько часов не приходил в сознание. Сейчас ему чуть лучше. Волевой он человек. Одно слово, как и вы, фронтовик. Таких лечить и врачам нетрудно. Поставим на ноги капитана, не беспокойтесь. Через денек-второй можно будет с ним и поговорить.

Тут же в коридоре, около палаты, где лежал в забытьи Павел Иванович, дежурил и Георгий Кириллов. Он, как и все сотрудники райотдела, очень волновался за состояние здоровья капитана Вершигородцева, своего любимого наставника. Сержант продекламировал сам себе четвертое четверостишие сочиненного им стихотворения:

За то, что отважный и строгий ты воин,
Тебе наш глубокий сердечный поклон.
Всегда будь заветов великих достоин,
От всех отведи и беду и урон.

А на словах сержант решил сказать капитану, что, сочиняя эти стихи, он видел перед собой безупречную службу Павла Ивановича, он, Вершигородцев, пример для подражания всем милиционерам.

25

Милиция действовала. В поиски преступника включилось областное управление внутренних дел. Все вокзалы, дороги, аэропорты были взяты под наблюдение. Выполнял поручение генерала Евстигнеева и Коровин. Хрустели у него под ногами стебли бурьяна, ветки кустарника. Евгений выбился из сил. Надвигалась ночь. И никаких результатов. Он несколько раз пытался припомнить подробности разговора с Шаршновым. Теперь он не сомневался, что его собутыльник в буфете вокзала и Шаршнов — одно и то же лицо. Вконец измучившись, он сел на траву у маленького шалаша: видно, кто-то из детворы соорудил. И тут Евгений вспомнил, что в буфете Шаршнов говорил ему: «Если надо будет укрыться от милиции, приходи за мост, к копнам сена. В одной из них мой шалаш. За мостом и поезда тише идут. Можно уехать на товарняке».

Коровин вскочил. Он торопливо зашагал по шпалам железнодорожного моста. Внизу бурлила река. Евгений оглянулся. Поселок — как на ладони. Неровные улицы, переулки и десятки электрических лампочек на столбах. Вокзал весь в огнях. Сон, который только что морил Евгения, как рукой сняло. Еще сотня шагов — и поляна с копнами. Дальше темные пятна опушки леса.

Коровин спустился с откоса. Шуршала под ногами галька. И тут от одного из стогов отделился человек, огромный, как глыба. Это он, Женькин собутыльник, Шаршнов. Бандит признал Коровина.

— Откуда взялся, суслик?

— Надо мотать. Милиция на пятки наступает. Убийство мне клеют.

— Напрасно не приклеют. Видно, после нашей выпивки в мокрое дело влип. Теперь, парень, мотай отсюда. Я тебе не пара. Впрочем, я тоже втюрился. Рву когти.

— На товарняк? Здесь вспрыгнем на подножку вагона?

— Большая скорость. Придется у вокзала садиться. — Шаршнов привалился плечом к одинокой ели. Деревце согнулось от тяжести. Страшно вдруг стало Коровину. Он пошатнулся.

— Ты что? Земля не держит?

— Оступился.

— Ладно. Через мост не пойдем. На лодке.

Шаршнов и Коровин спустились к реке. Нашли припасенную Шаршновым в кустах лодку.

— Садись за весла, — прохрипел Шаршнов. От него разило самогоном.

«Пьяный, скотина», — подумал Коровин и налег на весла. Шаршнов с медвежьей силой оттолкнулся от берега.

— Твоего благотворителя, да и моего тоже, Пашку Вершигородцева, секанул по брюху. Блаженный. Верную дорогу все для нашего брата ищет. Преподнес ты ему тоже пилюлю. Воспитатель! Куда прешь! — зашипел Шаршнов. — Там топь, бери правее, к камню.

Оба вылезли на противоположном берегу. Прошли густые заросли. Осмотрелись. Рука бандита коснулась Коровина. Нервное ее напряжение передалось Евгению. Он вдруг засомневался: не хватит, пожалуй, сил задержать. От этой мысли даже вспотел. Громко билось сердце.

— Ложись, — приказал Шаршнов, указывая место поближе к пыхтевшему локомотиву товарняка. — Вот-вот пойдет. Сбегай на вокзал, купи папирос. Жратвы тоже. Голодный, как волк, понял? На червонец. Своих-то, видно, нет.

— Боюсь, — медленно произнес Коровин.

Понравилось это Шаршнову. «Не терпится улизнуть».

— Не бойся. Держись вдоль состава. Прямо выйдешь к вечернему ларьку. Ступай, разомнись. Здесь буду ждать. Поспеши. Этим товарняком уедем. Слышишь, стучат молотки по колесам. Готовят к отправке.

Коровин встал и беспечной походкой обошел товарный состав. Подождал, пока мимо пронесся скорый поезд, и вышел на перрон. Предупредил, кого следовало, купил папирос и бутербродов и тем же путем вернулся к товарняку. Локомотив медленно тронул состав. Коровин сел в тамбур первого вагона и посмотрел туда, где остался Шаршнов. Ни души. Коровин уже решил спрыгнуть с подножки вагона, но тут заметил бандита. Он крупными прыжками догонял вагон, в тамбуре которого ехал Коровин. Евгений подал руку, Шаршнов ухватился за нее одной рукой, второй сжал скобу. И влетел в тамбур. А затем от сильного удара в спину проскочил его и вылетел в противоположную дверь. Ухнул плашмя на железнодорожный гравий и заревел, как раненый зверь. Коровин обхватил его руками и придавил к земле. На помощь бежал постовой милиционер.

— Сыроват, суслик, — простонал Шаршнов и успел подмять под себя Коровина. Но в эту минуту бандит почувствовал у своего горла кольцо чьей-то сильной руки. Шаршнов захрипел и выпустил Евгения. Помогая милиционеру, Коровин обхватил голову бандита руками, зажал рот и нос. Задыхаясь, Шаршнов вскинул правую руку вверх. Но милиционер, молодой и ловкий, сразу же схватил ее и через плечо стал выгибать до тех пор, пока бандит не запросил пощады. Щелкнули наручники.

— Гаденыш, — ядовито прошипел Шаршнов. Налитые кровью глаза его уперлись в тяжело дышавшего Коровина.

— Это, подонок, тебе за Вершигородцева, за сторожа Леонтьева и за себя, — вырвалось у Коровина. — Пуговицу обрезал.

— Жаль, что кишки не выпорол, — желчно сплюнул Шаршнов.

Коровин из дежурки вокзальной милиции позвонил по телефону в районную больницу.

— Сестричка, как Вершигородцев Павел Иванович?

— А вы кто ему будете? — спросила дежурная медсестра.

— Сын я ему, сын.

— Температура тридцать шесть и восемь, дело пошло к лучшему. Не волнуйтесь. Через каждые пять минут то родственники, то товарищи звонят. Неделька — и он будет, как новенький.

— Спасибо. — Коровин осторожно положил телефонную трубку. Улыбка застыла на его осунувшемся лице.

* * *

Только дома, вернувшись ровно через месяц из больницы в сопровождении сияющего от счастья Женьки Коровина, Павел Иванович почувствовал колоссальное облегчение.

Капитан (теперь уже майор) признательно взял за нежные руки жену и с легким смущением произнес:

— Прости.

Елена Тихоновна трогательно расцеловала мужа, помогла ему снять китель, в котором он угодил в больницу, дала ему возможность поплескаться около умывальника, нарядила его во все чистенькое и усадила всех за мирный, заботливо уставленный вкусными блюдами стол.

Но тут шумно открылась дверь и в комнату вбежала разбитная дочь старого учителя Власова — Настя.

— Павел Иванович, я мчалась к вам на всех парах, потому что видела того бандита… ну того, который в то утро шел со стороны огородов к складу… когда сторожа Леонтьева убили.

— Где же он? — серьезно, скрывая иронию, воскликнул Вершигородцев.

— Его повели в наручниках два милиционера.

— Дорогая ты наша свидетельница, — благодарно окинул взглядом боевую гостью майор, — тот бандит уже арестован и браво за это моему спасителю Евгению Коровину.

— Очень хорошо, что он ваш спаситель, а я с ним и разговаривать не хочу. Представляете, Павел Иванович, Елена Тихоновна, полгода за мной ухаживал, а женился на другой…

— Сейчас это можно поправить, — с готовностью, улыбчиво отозвался Женька.

— Как это так, — не на шутку удивилась зардевшаяся девушка, — ты что ж, как турецкий паша, хочешь заиметь гарем?

— Ничего подобного. Свидетельство о разводе с Витюгиной в нагрудном кармане и греет душу, — констатировал довольный Коровин.

— О, тогда тебе вдвойне повезло. Еще и потому, что у меня уже куплены два билета на концерт. Приглашаю.

— С удовольствием.

Когда веселые Настя Власова и Женя Коровин ушли, Елена Тихоновна любовно проводила их взглядом и вымолвила тихо:

— Хотя бы им теперь повезло.

— Мне кажется — прекрасная пара, — согласился задумчиво Вершигородцев. — Ну, а со мной что будет начальство делать? Сам на пенсию не уйду. Еще подумают, что сдрейфил. Получил, мол, «майора» и — в кусты. Вот, если предложат — тогда другое дело.

Жена притворно тяжело покачала головой: «Вряд ли найдется где еще такой человек…»

 

1975—1978

ВСТРЕЧА С ДРАКОНОМ

1

С капитаном Вихревым Юдин расследовал дела в паре несколько лет. Им даже дали прозвище литературных героев Конан Дойля. И, действительно, Георгий Юдин привык к Руслану Юрьевичу, а он, надо думать, к нему. Но пришлось им ненадолго расстаться. Юдину предписывалось выехать в Ленинград подковаться, как говорится, в теории, а Вихрев оставался заниматься практикой, набираться классного мастерства. Хотя и без того о нем, как о везучем следователе, ходили легенды не только в областном управлении внутренних дел.

Когда Юдин вернулся с академических курсов, Руслан Юрьевич уже имел майорские погоны. Но и Георгий из старшего лейтенанта превратился в капитана. Они сразу стали искать возможность выехать на какое-нибудь происшествие вдвоем. Случай не заставил себя ждать.

Как-то под вечер в дежурную комнату управления вошла немолодая женщина. Нетрудно было догадаться, что появилась она там неспроста. Озабоченный вид говорил о том, что у нее имеется серьезное дело. А бледное лицо, запыленные туфли, волнение, нерешительность заставляли думать, что она приехала издалека и визит в милицию ей дался нелегко.

Она попросила встречи с Русланом Юрьевичем Вихревым.

— Вы хотите встретиться именно с ним, или вас устроит любой другой следователь? — попытался уточнить дежурный. — Вы знакомы с ним лично?

— Желательно только его. Сама товарища Вихрева не знаю. Но слышала о нем, да и читала в прессе. Он ловко распутывает уловки жуликов, а я приехала из Загорьевска именно по такому делу.

Им, сотрудникам милиции, кажется, что успехи служебного мастерства отражаются лишь на оперативных совещаниях, да в послужном списке, но нет — от народа и это не скроешь.

Проходивший мимо дежурной части начальник следственного отдела УВД Виктор Викторович Белов пригласил женщину к себе, в кабинет.

— Что у вас?

— Да как вам сказать, — уклончиво произнесла женщина, все еще собираясь с мыслями.

— Ну уж выкладывайте, не стесняйтесь, попытаемся разобраться. — Начальник следственного отдела пододвинул ближе к себе пепельницу, размял сигарету, но не закурил. — Что вас привело к нам?

— Да вот неладно у нас не почте вышло. Мне скоро пять десятков стукнет. Половину из них проработала в районном узле связи. Одна такая там осталась. Как говорится, последний из могикан. Вокруг солидных людей нет, одна молодежь. А с нее какой спрос? Да и по характеру я такая, что не могу закрывать глаза на беспорядки.

— Ну, ну, — подбадривал женщину полковник милиции. Ему хотелось конкретности и откровенности. — Я вас слушаю.

— На почте пропала сумка с деньгами. А начальство не заявляет. Сергей Иннокентьевич Любарский думает, что — найдется. А теперь с нас собирают, чтобы погасить недостачу. Разве это правильно?

— А что это за сумка?

— Госбанковская сумка, брезентовая, с металлической застежкой. Ее у нас называют страховой сумкой. В нее начальник Воскресенского почтового отделения Полина Яценко запломбировала десять тысяч рублей, а до нас деньги не дошли.

— Поясните, пожалуйста.

— Это деньги от переводов, собранные от граждан за неделю. Полина Яценко, с ее слов, опечатанную страховую сумку положила в почтовый мешок среди писем, бандеролей. Содержимое мешка она перечислила в реестре. Опечатанный мешок и реестр передала тому, кто занимается кольцевым объездом всех сельских почтовых отделений и собирает почту — шоферу Холодняку и его напарнице сопровождающей Галке Семирухиной. Но вся беда в том, что Яценко, якобы, забыла в реестре написать, что в почтовом мешке лежит страховая сумка с десятью тысячами. И кто-то воспользовался этим.

— А может быть, Яценко не вложила в мешок сумку с деньгами?

— Не исключено. Хотя она — передовик производства. Я с ней работаю лет двенадцать, ничего плохого не замечала.

— Но как она могла забыть написать в реестре о самом главном?

— Представления не имею. Но я другое хочу сказать: какая молодежь пошла: лентяи, бездельники, гулены, грубияны, алчные до денег. Работать не хочу, а зарплату дай высокую. Взять нашу почту — все молоденькие со школьной скамьи, спешат пораньше убежать с работы, чтобы ринуться в общежитие к итальянцам. Они у нас обувную фабрику строят. Сами иностранцы не могут от них отбиться… Курят, пьют, как сапожники. Извините, может, преувеличиваю, есть и у нас, конечно, хорошие девушки. Взять хотя бы Валюшу Цепко. Вожаком молодежи ее считают. Решительная. Она и воюет с такими, как Ахторина, Щербакова, Барабанова.

Полковник нажал кнопку электрического звонка, вмонтированного под крышкой стола. Вошла секретарь. Полковник попросил пригласить к нему Вихрева и Юдина.

Им было предложено записать показания гражданки, назвавшейся Тарасовой Евдокией Петровной. Что они и сделали. А когда озадачившая милицию посетительница ушла, Белов молча, пытливо, вроде бы изучающе, посмотрел на примолкших сыщиков. Они ответили ему таким же долгим, многозначительным взглядом.

— Вы что уставились, точно видите меня впервые, — полусерьезно спросил Белов. — Выкладывайте свои мысли по заявлению Тарасовой.

— М-да, — проронил Вихрев. — Не знаю, что и думать. Моя голова пока на этот счет без особых мыслей. Во всяком случае, один подозреваемый по делу уже есть.

— Заявительница?

— Точно.

— Доказательства?

— Почему загорелась она желанием ехать к нам за сотню километров, хотя в Загорьевске есть своя милиция и прокуратура, — вставил Георгий Юдин.

— Ты же слышал, что она ответила — сюда надежнее. Там, якобы, начальники друг друга покрывают. А Любарский — приятель прокурора, — прокомментировал Вихрев.

— Какие у вас есть еще аргументы, чтобы заподозрить Тарасову?

Вихрев стал оживленно, не особо заботясь о логике, загибать один за другим пальцы:

— Тарасова — работница почты, а кто-то же из них похитил страховую сумку — раз; больше всех заинтересована придать происшествию гласность — два, в-третьих…

Руслана Юрьевича остановил начальник:

— Хватит, достаточно. Сейчас нам не до шуток. К тому же у вас будет время поломать голову над версиями. Принимайте дело к производству и выезжайте в Загорьевск. На передовую линию огня. Оттуда виднее. А против твоих, Вихрев, пунктов в отношении заявительницы я могу выставить столько же, освобождающих ее от подозрения. У нее, на мой взгляд, есть и алиби. Женщиной могут руководить честные мотивы.

— Соглашусь с вами, Виктор Викторович. На меня и моего, надеюсь, коллегу Тарасова произвела неплохое впечатление. Но, как известно, даже самый безобидный человек не так прост уже по одному тому, что чужая душа — потемки. Уверен в одном: нас с капитаном ждет очередное дело…

— Ждет запутанное, непростое дело. Поторопитесь в дорогу.

2

На следующий день, рано утром, прежде чем идти на почту, Вихрев и Юдин заглянули к начальнику Загорьевского районного отдела милиции подполковнику Борисову. Он их словно ждал:

— Вот и они: Шерлок Холмс и доктор Ватсон.

О пропаже страховой сумки на почте он все знал. Перед нашим приходом сам беседовал с Тарасовой, у которой в подозреваемые угодила Полина Яценко.

— Почему?

— Тарасова неожиданно заявилась вчера, к ночи, в Воскресенское отделение связи и на столе у начальницы отделения среди бумаг нашла настоящий реестр на этот злополучный мешок с почтой. В нем значилась сумка с деньгами. Но Яценко почему-то переписала его. В новом реестре в графе, где записывается сумма денег в страховой сумке, «забывает» написать «десять тысяч»? По забывчивости ли? В спешке ли? А может быть умышленно, тогда какую преследовала цель?

Загорьевск прибывшим сыщикам хорошо был известен по прежним командировкам. Они заблаговременно заняли места в гостинице, будучи уверенные, что в городе им предстоит прожить не один день. Умылись, побрились с дороги и около десяти утра капитан и майор стояли перед двухэтажным обветшалым кирпичным зданием районного узла связи.

Еще через несколько минут они входили в кабинет начальника почты Любарского, рослого, молодого мужчины с сочным баритоном. Все запахи почты поселились и в этой комнате.

Однако, едва открыв дверь, были встречены сухим раздраженным голосом хозяина кабинета:

— Я занят.

Майор Вихрев, не торопясь, подошел к письменному столу и предъявил начальнику удостоверение личности. Он не ждал следователей, но и не удивился, даже знал, что о пропаже денег сообщено в милицию. Руководитель почты суетливо протянул руку и отрекомендовался:

— Любарский Сергей Иннокентьевич.

Только теперь друзья разглядели, что кто-то в кабинете начальника узла замер по стойке «смирно». Это была Тарасова и детективы не знали, объявлять ее им знакомой или нет. Как для нее лучше. На всякий случай без всяких эмоций поздоровались с ней. Она беззвучно ответила шевелением губ и вышла.

Ей вслед Любарский крикнул:

— Все время я вас отпускать с работы не могу. Вчера отпрашивались, сегодня с утра куда-то уходили и снова — сюрпризы. Продолжайте работать. Мне некем вас заменить.

И уже заезжим детективам:

— Времечко пришло для начальников. Демократия. Гласность. Ни с кого нельзя потребовать четкости в работе, зато с меня три шкуры дерут.

Следователи попытались заинтересовать его тем делом, ради которого приехали в Загорьевск. Любарский объявил, что он рад приезду «знатных гостей»:

— Сколько позволяло время я сам пытался разыскивать страховую сумку. Но успеха не имел. Такую пропажу не замажешь. Это не десятка, а десять тысяч. Впрочем, допустил ошибку: нужно было сразу обращаться в милицию.

Любарский вышел из-за стола и во всем своем огромном росте предстал перед сыщиками. Вид у него был внушительный, но и удрученный. Вихрев попросил Любарского ввести их в курс дела. Начальник быстро вернулся к столу, открыл один, второй, третий ящик, наконец, нашел то, что искал. Это было заявление от начальника Вознесенского сельского отделения связи Полины Иосифовны Яценко.

«Докладываю, — писала она, — что мною 23 сентября была вложена страховая сумка с десятью тысячами рублей в почтовый мешок. Уведомление о получении этих денег ко мне до сих пор не поступило».

Любарский повел следователей показывать помещение почты. Миновав узкий коридор, по деревянной лестнице втроем спустились со второго этажа на первый, рабочий. Пахло сургучом, фруктами, отправляемыми в посылках, клеем. За стеклянным барьером девушки стучали штемпелями. Лица работниц серьезные, напряженные, в глазах отражалось холодное ожидание неприятного. Угадывалась гнетущая атмосфера, царившая на почте.

Пропавшая сумка с деньгами здесь была притчей во языцех, каждому, надо думать, было неловко до тошноты от мысли, что его могут заподозрить в мерзком преступлении.

Первая, с кем надо было детально побеседовать и кого официально допросить, в списках значилась начальница Воскресенского отделения связи. Она не заставила себя долго ждать. Открылась дверь: и следователи услышали бодрый и смелый голос дородной женщины лет сорока:

— Разрешите? Кто тут меня вызывал? Кому я понадобилась?

Яценко была весела, добродушно-беззаботна, словно не у нее выкрали сумку с деньгами. Она стояла на пороге выделенного именитым сыщикам кабинета, заслонив собой широкий дверной проем. Ждала приглашения. А когда его получила, поставила рядом два стула и села на них.

Полина Иосифовна сразу же бросилась в атаку:

— Да на кой ляд мне эта авантюра! Еще чего не хватало! Я сумку не клала? Какой подлец может такое сказать? Нашли у меня настоящий реестр от того мешка с записью о десяти тысячах? Ну и что? Заполнила его, да среди бумаг потеряла. Новый настрочила, но в нем уже не записала про деньги. Да у меня в голове не одна эта запись. Сама и за почтальона, и за телефонистку, и за газетного подписчика.

— Сами вы никого не подозреваете? — спросил Вихрев.

— А как же, еще как! Те же молодожены, я их так называю, Холодняк и Семирухина в прошлое воскресенье поехали в Киев и на грузовом такси привезли гарнитур. Спальный. На какие шиши? По сто рублей оклады. Видно, на мои денежки шиковали. Мешок почтовый им вскрыть и заново опечатать плевое дело. Я уверена, они давно уже с моей печати сделали себе дубликат. Эти жулики, видать, месяцами готовились к разбойному нападению на мой почтовый мешок. В реестре карандашом написали «нет» по графе о страховой сумке. А Холодняк, по-моему, судимый. С них начинайте. Припугните их как следует и выложат денежки, если у них остались после поездки в столицу Украины.

3

Наработавшись за день, поздно вечером капитан и майор возвращались в гостиницу. Лишь благодаря тому, что ни Юдин, ни Вихрев не курили, головы после работы оставались ясными, чистыми, способными продолжать мыслить уже в номере, в креслах.

Горничная только была недовольна. Она, фыркнув, наигранно произносила:

— Фу, как вы сургучом пропахли. Опять копались весь день на почте среди бандеролей и посылок. Знаю, знаю, что там деньги исчезли.

Дотошно и кропотливо «Шерлок Холмс и доктор Ватсон» собирали воедино, казалось бы, случайные штрихи и детали. Вылепливали из малозначительных фактиков и сведений и характеристику всего коллектива, и картину пропажи денег. Накапливалось много данных. Друзья наметили и проверяли несколько концепций. Сопоставляли добытые сведения, факты, выясняли, какие из них ценны и относятся «к их» делу. Достоверность очень многих информаций не подтверждалась.

В гостиничном буфете они наедались булочек с кефиром и шли в тихий холл посидеть на диване. И порассуждать. Работа в милиции одних делает разговорчивыми, общительными, других сдержанными, серьезными. У Юдина с Вихревым было и того и другого понемножку. Когда выдавались вечерами лирические минуты, отдых в полном смысле, они расспрашивали друг друга о жизни. Так Юдин узнал, что с девятого класса, после гибели отца, Руслан Вихрев все свободное время посвящал спорту, готовил себя к службе в милиции. То, что будет работать следователем, он не сомневался. Тренировал молодое сердце для экстремальных ситуаций. Поэтому он и сейчас в свои сорок по-юношески поджарый, энергичный, умеющий как должное выносить эмоциональные перегрузки.

Школьником он по привычке бегал на городской шумный перекресток, где долгие годы с милицейским свистком и пистолетом стоял на посту его отец. Пожилой старшина, сменивший погибшего коллегу, по-мужски крепко прижимал парня к себе и глухо, проникновенно заявлял: «Скоро я уйду на пенсию. Пора. Ты отслужи армию и занимай отцовский пост».

Руслан и сам мечтал об этом. Но его матери не нравились разговоры о службе в милиции. Идти сыну по стопам отца для женщины многое значило. С одной стороны, боялась за Руслана, а с другой, понимала: хорошо для сына продолжить отцовское дело.

Взволнованно, растроганно обнимала она сына, когда тот, после окончания юрфака пришел домой в милицейской форме с погонами лейтенанта. Но годы летят так быстро, что кажется дни проходят медленнее. Вот он уже майор, густая и черная когда-то как смоль шевелюра усеяна серебристой блесткой. Юдин чуть моложе был его, да и то каждое утро находил на голове новые сединки, словно белые ниточки. А лица их украшать стали морщины. Иначе не бывает. Приходится мириться и воспринимать все как должное.

Новое дело пленило коллег. Они с головой ушли в него. Допросили всех без исключения работников почты. Даже мелкие противоречия в их показаниях устраняли на очных ставках.

Из пятидесяти трех сотрудников узла связи двадцать семь человек в тот день не были в здании почты. Это почтальоны, разносчики телеграмм, те, кто был в отпуске, отгуле, после ночной смены. Остается двадцать шесть человек. Из них бухгалтерия, уборщицы, телеграфистки, конюхи, — двенадцать работников. Эти лица непосредственного отношения к мешкам с корреспонденцией не имели. Круг поиска виновного сужался. Он был среди четырнадцати человек. Но и Любарского не было резона подозревать. Таким образом, оставалось тринадцать. Чертова дюжина.

Хотя, если следовать рассуждениям Любарского, философская позиция которого была — скептицизм, то можно было навести тень на каждого почтового работника, из пятидесяти трех.

Холодняка и Семирухину допрашивали дважды. Но так как накапливались неосвещенные вопросы, следователи их пригласили в третий раз.

Влюбленные заявились, как всегда, вдвоем, юные, одухотворенные, с сияющими от счастья глазами. Лишь от того, что они были вместе, ухватившись за руки, им было радостно. Они олицетворяли собой молодость, хотя и омраченную: Галя уже выходила замуж, но развелась, а Николай отбыл два года лишения свободы за кражу и в связи с этим в свои девятнадцать с половиной лет он не имел перспективы служить со своими сверстниками в армии.

Держались «молодожены» на следствии с такой неподкупной искренностью, так естественно, так правдоподобно, что их грешно было заподозрить не только в краже сумки с деньгами, но даже в том, что они с кем-то из знакомых не поздоровались утром.

— Да, — от стеснения, затаив дыхание, произносит Галя, — мы с Колей решили пожениться. Мы еще не знаем точно, когда сыграем свадьбу…

— Что, если бы я потребовал от вас декларацию, отчет, так сказать, об истраченных на мебель деньгах, как бы вы объяснились: — Вихреву, чувствовалось, и самому неловко намекать на то, что будущих молодоженов подозревают в краже сумки с деньгами.

— Мы купили «жилую комнату», — ободренная взглядом Николая, отвечала Галя. — Нам три тысячи дала соседка-бабушка. Но вы ее не сможете спросить об этом. Она позавчера умерла.

— Значит, перед самой смертью подарок вам сделала?

— Да-а, мы ей так благодарны. Коля был у нее за родного внука. Мы ее похоронили. Она была одинокая.

Так же стеснительно, мягко в разговор вступил Николай:

— Если мы угодили в подозреваемые, то напрасно. От Яценко мы получили почтовый мешок опечатанный и сдали его в районной почте Высоцкой опечатанный.

— Она при вас его распечатывала?

— Должна была при нас, если бы в реестре значились деньги, а так как по реестру страховая сумка не показана, то почтовый мешок она обязана была, не распечатывая, передать для выемки бандеролей и ценных бумаг Барабановой.

— Да, но нам известно, что Высоцкая раскрывала почтовый мешок.

— Мы этого не видели, честное слово. — Галя раскраснелась как маков цвет. Николай гладил руку молодой женщины. Точно этими движениями успокаивал ее.

Впрочем, они не очень-то волновались. Либо не чувствовали за собой ни малейшей вины, либо… очень опытные, искусно играют роль безумно влюбленных?

Но следователи все-таки исключили их из круга подозреваемых. Профессиональная проницательность — плод долгой вдумчивой работы. Вихрев ее имел и Юдин с ней не мог не считаться. Он не раз демонстрировал младшему другу свое умение быстро и верно отгадывать какую-нибудь скрытую следственную сущность. Проницательность Вихрева основывалась на знании, опыте, умении. Но даже сейчас, отделив незримым забором тех лиц, которых решили следователи тщательно проверить, от остальных почтовых работников, невольно сомневались, не остался ли преступник за намеченным кругом.

Тогда может случиться самое тяжелое, даже непоправимое: сыщики укокошат уйму времени на пустую ненужную следственную работу, выбьются из сил, упустят, наконец, момент, а преступник в темпе сколотит себе алиби.

4

Легкой стремительной походкой входила к приезжим детективам и помогала вести следствие вожак молодежи почты, как ее называли, Валя Цепко. Быстрым говорком, едва переводя дыхание, она сообщала все добытые за день сведения. Близоруко, через очки смотрела на них, а следователи на нее, ангелоподобную. Она умоляюще поднимала большие серые глаза и строчила как из пулемета:

— Если бы человек каждое утро просыпался с мыслью побольше за день сотворить добра, то никогда бы не случались преступления. Говорят пушкинисты, что Александр Сергеевич не мог прожить и часа, чтобы кому-нибудь не сделать приятного.

Но весь ее разговор, между характеристиками, которые она давала своим комсомольцам, сводился к тому, чтобы побыстрее найти подлого вора. И в то же время она не верила, что кто-то из ее девчат мог пойти по кривой дорожке.

Кропотливо, наблюдательно и дотошно коллеги продолжали вести следствие. Пришло время допросить выемщицу денежных средств Анжелу Высоцкую. Следователей интересовал вопрос, с какой стати она распечатала почтовый мешок, если делать этого она не имела права, так как по реестру в нем не значилась страховая сумка.

— Автоматически сорвала пломбы, по привычке, — подняла удивленно тоненькие плечи Анжела. — Сначала распечатала мешок, потом глянула в реестр. Не увидев в описи страховой сумки, я весь мешок передала выемщице бандеролей Марине Барабановой. Я даже руку не опускала в мешок, следовательно, не могла страховую сумку вытащить и притырить. Так это по-вашему называется. Но хорошо помню, что слова «нет», написанного карандашом по графе, где должна делаться запись о денежных вложениях, не было. Графа была чистой. Это слово могла написать либо Барабанова, либо троица, которая вынимает в самую последнюю очередь все из мешка: Цепко, Ахторина или Щербакова.

— По инструкции вы обязаны только в присутствии других работников почты распечатывать почтовый мешок, а 23 сентября это сделали самостоятельно?

Небольшого роста, на вид почти девочка, но уже мать двоих детей, Высоцкая заерзала на стуле, не находя объяснения. Но через минуту просто и безысходно признала свою вину:

— Допустила грубое нарушение. Но неужели я способна, по-вашему, совершить кражу и вместо своих детей увидеть железную решетку. За семь лет работы на почте имею одни благодарности.

Лицо молодой женщины перекосилось, губы запрыгали. Валя Цепко дала ей отменную характеристику. Сейчас Высоцкая была расстроена:

— Не только вы, но все на почте видят в моем лице преступницу. Косятся, шмыгают носами, что ни попрошу — огрызаются, нервничают.

— Что же тут можно поделать?

— Как что? Побыстрее найти настоящего вора. Но одно могу твердо сказать: в описи слово «нет» мог дописать только тот, кто похитил сумку с деньгами. Сличите почерки и вы убедитесь, что написано это слово не моей рукой.

Распрощавшись с Высоцкой, сыщики приступили к допросу Барабановой, двадцатидвухлетней женщины, муж которой не вернулся из Афганистана и она одна, на очень скудные средства воспитывала трехлетнего сына. Для нее бы, между прочим, сумка с деньгами была бы как нельзя кстати. Но смогла ли она бы присвоить государственные деньги? С ее положительной характеристикой и репутацией. Расследование продолжалось.

На допросе Барабанова в основном молчала или отделывалась односложными предложениями. Тяжелая личная драма отражалась на всем ее опечаленном в двадцать два года облике. В реестр она вообще не смотрела, поэтому, понятно, было ли в нем слово «нет», написанное карандашом, естественно, не знает. Сама она «на-темную» залезла в мешок рукой и вытащила из него бандероли. Распознала их на ощупь. Пальцы руки ее не касались страховой сумки, иначе она бы сразу сказала Высоцкой, что та пропустила выемку денежных ценностей.

5

Последним звеном в цепочке движения почтового мешка были Цепко, Ахторина и Щербакова. Они — сортировщицы писем. В их обязанности входит вытряхнуть все оставшееся после Высоцкой и Барабановой из мешка и приступить к сортировке конвертов.

Юдин с Вихревым, что называется, находились в пиковом положении: дошли до конца обработки почтового мешка, а вора не установили. Что касается Цепко, Ахториной и Щербаковой, то пока они вели следствие, у них сложилось впечатление, что до этих девушек страховая сумка дойти не могла, а если бы и могла, то, при наличии в этом звене безупречно честной Валентины, похитить Ахториной или Щербаковой страховой сумки невозможно.

— А не могла ли в этот момент отсутствовать Цепко, — заметил как-то Юдин. Вихрев тотчас отреагировал:

— Надо пригласить Валентину и спросить об этом. Только вряд ли.

Пришла Валентина и подтвердила:

— Выемка писем из поступивших из отделений связи почтовых мешков — это часы «пик». В сортировке мы все трое, засучив рукава, работаем. На минуту никуда нельзя отлучиться, и 23 сентября так было. Конечно, мы друг за другом не шпионим. Каждый берет свою долю писем и сортирует. И так пока весь мешок не пересортируем.

— Расскажите про Ахторину и Щербакову.

— Задушевные подруги. К итальянцам по ночам шляются, потом весь день в сортировке хихикают да порошки глотают. Говорят, от ангины и гриппа. Скорее всего, распустились и от ребят лечатся. Но, думаю, что прикарманить чужую сумку струсят. Тюрьма ведь, а у них ребята на уме. Музыка, дискотеки, вино, сигареты. Вы побеседуйте с ними.

На первой же беседе с Ксенией Щербаковой нельзя было не отметить ее опытности, хитрости. Год как окончила среднюю школу. Характеристика оттуда на нее пришла неприятная:

«Училась плохо, физического труда тоже избегала, не считалась с чужим мнением, конфликтовала с учителями. Замечена в обмане старших. Рано вступила в интимные отношения. В десятом классе сделана операция по имени «аборт».

Ксения вошла к следователям в кабинет накрахмаленная, одетая с иголочки. Милое личико измазано до такой степени, что вряд ли бы ее узнавала родная мать. Она стояла и словно танцевала, кривляясь, ее всю водило из стороны в сторону. Она призывно ухмылялась.

— Садитесь, — предложили ей.

— Нет уж, — забалансировала руками, точно вот-вот собиралась начать кадриль, — моему отчиму пять лет назад следователь тоже сказал «садись», так он до сих пор сидит.

— Будете стоять? Неудобно же? — резонно заметил Георгий.

— Присяду, в приметы не верю. Вас называть мне граждане следователи или товарищи. В первом случае по-казенному выйдет.

О том, что пропала страховая сумка, она краем уха слышала, но кто ее умыкнул, она знать не знает и слыхать не слыхивала. Вы, надеюсь, не намекаете на меня. Любопытно, как бы я это могла сделать. Впрочем, десять тысяч мне бы пригодились. Реестра никакого не видела…

Иногда подчиняешься побуждению, не всегда ясному самому себе. Лишь скажешь — потом подумаешь. Так было и на этот раз. Юдин брякнул:

— И вы не знаете, как эта страховая сумка защелкивается? — Вихрев недоумевающе осадил коллегу взглядом, но было поздно. Ксения беспокойно отреагировала на реплику капитана:

— Мой младший брат играл этой застежкой, где он ее взял, откуда принес в дом — не знаю. Но этим вы ничего не сможете доказать. Все это одни ваши слова, а конкретно против нас ничего нет.

Сыщики недоумевали от такого поворота событий. Юдин побежал изъять застежку. И вот она у него в руках с обгорелыми концами парусины.

Кто ее мог сжечь? А то, что ее сожгли, предварительно, естественно, забрав из нее деньги, сомнений не было.

Вихрев позвонил в УВД Белову. В трубке он услышал знакомый, ободряющий и рассудительный голос начальника следственного отдела. Полковник, выяснив все досконально, обещал приехать в Загорьевск на помощь.

6

Положив телефонную трубку, Вихрев посмотрел на часы. Они показывали четверть седьмого. Пинкертонам оставалось допросить Ахторину и программу сегодняшнего дня можно считать выполненной.

— Насчет иностранцев желаете меня спросить, — осведомилась протяжным певучим голосом девушка. — Все могу рассказать. Мне с ними приятно. Душа отдыхает. Вышла бы за любого замуж. Но имейте в виду, я не нахалка. Мужички сами меня зовут и угощают. Чем расплачиваюсь? Это мое личное дело. Расплачиваюсь своим. Ни у кого ничего не одалживаю. Я — продажная? Нисколечко. Я сама их покупаю за один поцелуй.

По внешнему виду Ахторина чем-то сродни была Щербаковой: такая же стройная, высокая, симпатичная. Но более горделивая, женственная: движения ленивые, мягкие, затейливые.

Она очень спокойно, даже величественно вытащила из сумочки сигарету и, не спрашивая разрешения, закурила. Поискала глазами, куда бы стряхнуть пепел. Я подвинул пепельницу. Затянувшись, затем медленно выпустив кольца дыма, она уточнила:

— В «ромашку» не играю. Если доступна, то только тем, кто мне нравится. И в течение вечера партнеров не меняю. С законами стараюсь ладить. Мое имя — Виктория, что означает — победа. Учтите.

Пожалуй, Ахторина была самой красивой девушкой из тех, кого офицеры милиции за неделю допросили. И как все красавицы, очень чистоплотная. Одежда на ней была модная, заграничная, надушенная до предела. На сторублевую зарплату и на пятую часть она бы не в состоянии была бы себя так содержать. Ясно, что великолепная Вика была на иждивении богатых кавалеров и гордилась этим. А детективы думали, что она будет смущаться.

Виктория сама изучала их пристальным взглядом. Демонстративно закидывала ногу на ногу, поглаживала колено и старалась засечь, любуются ли ее длинными ногами, обтянутыми чертовски модными ажурными капроновыми чулками, или как «сухари» отворачивают глаза?

Вульгарная откровенность Ахториной не пришлась по душе Руслану Юрьевичу, как, впрочем, и Юдину. Вихрев встал из-за стола и стал прохаживаться по кабинету. Бормотал себе под нос: «Эротика нам не чужда, но не в рабочее время…»

Когда майор заговорил о пропавшей на почте сумке с деньгами, Виктория подняла воротничок оранжевой не то шелковой, не то нейлоновой кофты, словно ей стало холодно, долго молчала, разглядывая не то кончик сигареты, не то свой отлично отполированный маникюр изящного ноготка. Затем повела плечами в недоумении:

— Вы же у меня отобрали образцы почерка, вот и сравните, кто в описи вставил карандашом слово «нет». Тот и хапнул десять тысчонок.

Было уже поздно и офицеры распрощались с Викторией, а Юдин еще раз прочитал на нее характеристику:

«В шесть лет потеряла родителей, воспитывается у тетки без ласки, в строгости. Рано познала тяжелый труд. С малых лет усвоила истину: «что нашла — то твое. На людей не надейся». В первый же день работы на почте завела сберкнижку. До приезда иностранцев в город была постоянной посетительницей общежития строителей. Будучи в десятом классе, уехала почти на месяц с артистами, гастролировавшими в Загорьевске. В противовес Щербаковой, к деньгам не жадная, любит сорить купюрами. Практически каждой женщине на почте что-нибудь подарила: духи, кофточки, колготки… Однако честную жизнь ненавидит, как и ее подруга Щербакова. По этой общей черте и сошлись они характерами».

Кто же совершил кражу денег? Этот вопрос ежедневно обсуждали друзья. Но одно дело было говорить об этом, когда они только приступили к расследованию, другое — сейчас. Практически все работники почты ими были допрошены. Но казалось, следователи не продвинулись ни на йоту к разгадке таинственного исчезновения страховой сумки.

— Подождем экспертизы почерка, — заметил Вихрев, и тут же к майору, капитану, легкий на помине, поступил конверт из УВД.

— Пришло заключение, — сказал вошедший дежурный райотдела.

Сыщики разом оживились. Руслан Юрьевич извлек из него листы машинописного текста.

— Читай, — попросил Юдин коллегу.

Вихрев быстро пробежал глазами заключение почерковедческой экспертизы. Его густые брови все больше хмурились.

— И кто, ты думаешь, написал в описи слово «нет»? — поднял майор глаза.

— Тот, кто совершил кражу сумки. Так пророчествовали Высоцкая и Щербакова, — ответил капитан майору, — так кто же, не тяни душу?

— Так вот сообщаю, дружище доктор Ватсон, оно в реестр внесено рукой самой Высоцкой. Как прикажешь это понимать?

— Металлическая застежка от страховой сумки найдена у Щербаковой, а реестр «запачкала» Высоцкая? Совсем мы что-то запутались. Будь они подругами — куда ни шло. Но женщины ненавидят друг друга, поэтому стать заговорщиками в краже никак, как будто, не могли.

Теперь оба сыщика озадаченно заметались по узенькому кабинету, потом Руслан Юрьевич и Георгий позвонили традиционно, как это делали каждый вечер, домой, поговорили со своими женами, осведомились о новостях и собрались уходить в гостиницу: утро вечера мудренее. Уже закрыли и опечатали сейф.

Но им не суждено было этой ночью отдыхать. За дверью послышался тяжелый суетливый топот. Появившийся снова дежурный теперь сообщил ужасную новость: на центральной улице убита Ахторина. Часы показывали около девяти вечера.

7

В юридическом институте студентов учили качественному осмотру места происшествия. Тысячи, пожалуй, раз за время службы Георгий с Вихревым теорию закрепили практикой. По умелому осмотру места происшествия судят о мастерстве следователя. Можно его начинать с центра и кончить периферией, или наоборот, с дальних участков подходить к основному месту преступления.

Осмотр места происшествия всегда искусство следственной практики. Но в этих действиях есть самый тяжелый случай для любого даже самого опытного следователя — это описание и осмотр лишенного жизни, окровавленного человеческого тела. Помимо квалификации — точности, собранности, компетентности — нужно обыкновенное мужество.

В арке между домами, на асфальте лежала мертвая, с обезображенным лицом сортировщица. На ней была та же оранжевая нейлоновая кофточка, в которой она сидела на допросе перед следователями около двух часов назад. Из порванного выреза на груди выглядывали испачканные кровью кружева тонкой импортной сорочки. Юбка была задрана, изорвана. Рядом с погибшей лежала открытая дамская сумочка. В ней находились тридцать семь копеек и ампула с морфием.

Всю ночь, не сомкнув глаз, сыщики помогали прокурору. Дело о краже страховой сумки окрасилось новой еще более таинственной ситуацией. Употребляла ли Ахторина наркотики? Кто и зачем лишил ее жизни? Кому помешала Виктория? И хотя напоказ были выставлены доказательства тому, что нападение на Ахторину связано с покушением на изнасилование, в эти признаки не верили. На некоторые вопросы ждали ответа от вскрытия тела покойной Ахториной в морге.

Врач следователям сказал так: то, что ножевые удары в основном пришлись молодой женщине в бок, заставляет думать, что убийца шел с Викторией рядом, был ее спутником, скорее всего для Ахториной не случайный человек. И шла она не домой, а из дома. Тетка, у которой жила Ахторина, заявила, что племянница пришла из милиции после допроса возбужденная и ждала кого-то. В полдевятого вечера постучали в окно, она вышла и больше не возвращалась. Взяла она с собой какой-то сверток. При убитой его уже не было. Что было в свертке, кому она его вынесла?

На почте сказали, что Ахторину и Щербакову, которые последние дни были молчаливы, но работали прилежнее, неоднократно вызывал к телефону мужчина с хриплым, простуженным голосом. Всякий раз после телефонного разговора подруги нервозно и боязливо шушукались друг с другом о каком-то «Драконе».

А Любарский даже видел Ахторину как-то с молодым человеком около гастронома. В почтовый ящик Виктория опускала белый конверт. Любарский же как-то заметил обеих подруг в компании того же молодого человека. В парке. Кто он?

Пришлось снова побеспокоить тетку Виктории Ахториной. О письме она была в курсе. Племянница посылала его в Мурманск, подруге по имени Жанна, с которой познакомилась истекшим летом на курорте в Сочи. Точного адреса Жанны не знала. Дополнила сведения о том молодом человеке, с которым видел Любарский два дня назад Викторию:

— Позавчера я в неурочный час явилась домой с работы. Застала племянницу с мужчиной лет тридцати. Он произвел неприятное впечатление: настороженный, пугливый, злой. Рыжеватыми бровями шевелит, как морж. Заметила на левой руке наколку «Дракон».

— Что было дальше? — сведения сыщикам поступали очень полезные.

— Вижу и чувствую: квартира заполнена едким дымом. Они сжигали какую-то тряпку. После и появилась у нас дома металлическая защелка. Ее забрал у нас младший брат Щербаковой.

— Эта защелка от страховой сумки, похищенной на почте…

— Не могу этого с точностью сказать. Но Виктория меня просила об увиденном никому ничего не говорить, особенно милиции, иначе, мол ей будет плохо, посадят в тюрьму.

8

Часов в восемь утра, после бессонной ночи, Юдин предложил Руслану Юрьевичу сходить в гостиницу, побриться, умыться и позавтракать. В это время из травматологического отделения больницы поступило новое сногсшибательное сообщение: в кустах сирени, около железнодорожного вокзала, с черепной травмой обнаружена Щербакова. Была без сознания. В настоящее время пришла в себя. Следователям разрешили с ней увидеться с условием, что вопросы ей будут задавать «не очень серьезные», чтобы ее не разволновать, причем отвечать на них Щербакова может только письменно.

Сотрудники вошли в палату, естественно, решив о гибели Ахториной ничего не говорить. Одетые в белоснежные халаты, мягко прошлись по ковровым дорожкам. Остановились у койки, на которой лежала около окна Щербакова. Посетителей обдало запахом гипса, йода, пряных лекарств. Голову их подопечной врачи укутали толстым слоем бинтов. Ксения застывшими глазами смотрела в потолок.

Увидев гостей и обо всем догадавшись, Щербакова заплакала, зашмыгала носом. Врач наклонилась над ней и ласковыми словами утешила девушку. Глаза Ксении начали высыхать, но дорожки от слез так и остались на щеках.

Руслан Юрьевич дал Ксении шариковую ручку. Лист бумаги положили перед ее глазами на картон. Попросил рассказать, что с ней произошло. Через несколько минут они читали каракули тяжело раненной девушки:

«Три дня назад к Ахториной приехал курортный ухажер, Заморенов Ипполит. «Дракон», «Прыщ». Она не знала, как от него отбиться: в Сочи летом он ей был нужен, а здесь — нет. Без него хватало. В десять часов вечера, вчера, он вызвал меня из дома, сказал, что окончательно поссорился с Викторией и просил, чтобы я проводила его до железнодорожного вокзала. Говорил, что к нему постоянно привязывается милиция, а когда он будет находиться с девушкой, то «легавые» не тронут. Я согласилась. Его поезд отправлялся около двадцати трех часов. Было время погулять. Он предложил пройтись к реке. Дальше ничего не помню».

Ксения подробно описала Заморенова:

«Двадцать восемь лет. Без определенного места жительства и работы. Среднего роста. Плечи покатые, брови и усы сбрил, прическа короткая щетинистая, мочка правого уха оторвана, на левой руке между большим и указательным пальцем татуировка в виде креста. На правой текст — «Дракон». Имел намерение выехать в Мурманск».

Дел следователям прибавлялось. Кто-то совершал преступления, тяжесть которых постоянно увеличивалась. К майору, капитану приехал на черной «Волге» Виктор Викторович Белов. Он остался в Загорьевске верховодить, а подчиненных самолетом отправил в Мурманск.

Прилетели капитан и майор в Заполярье в субботу. В помещении управления внутренних дел стояла тишина, несла службу лишь дежурная часть. Оперативник в звании старшего лейтенанта проверил у приезжих коллег документы, пригладил ладонью и без того безукоризненно прилизанные волосы и спросил, когда мы намерены начать работу с Замореновым?

— Как, разве он задержан? — от удивления детективы открыли рты.

— Похоже, вы разыскиваете того, кто сидит у нас в изоляторе. Ночью задержали. Подозревается в ношении холодного оружия. В железнодорожном ресторане пугал соседа по столику финкой, а тот заявил в транспортную милицию. Но он назвался Лапландиным. Документов не имел.

Вихрев попросил дежурного:

— Сначала дозвольте-ка посмотреть на оруженосца в дверной глазок.

— Может устали, обмякли с дороги, отдохнете часок, а потом и займетесь? — заботился о гостях старший лейтенант.

— Некогда отдыхать, — вставил Юдин, а Вихрев поддержал его кивком головы. Действительно, каждая минута была дорога.

Старший лейтенант повел нас по длинному коридору ИВС, куда выходили двери комнат, а лучше сказать камер-изоляторов.

— Самсонов, — крикнул офицер своему сержанту милиции, охранявшему арестованных. — Подойди ко мне. — А когда тот подошел, продолжал: — Проведи майора и капитана к тому, которого задержали ночью с финкой.

— К Лапландину? — уточнил сержант.

— Наши гости разберутся, Лапландин он или кто другой.

9

Вихрев открыл окошечко в двери комнаты-изолятора и, сначала он, потом Георгий, увидели лежавшего на нарах молодого мужчину. Свет от зарешеченного окна падал на его ноги, черты лица скрывались в тени.

— Допросим сразу, — у Вихрева возникло желание немедленно с дороги, несмотря на усталость, приступить к беседе с задержанным. Слишком много он с Юдиным пережили за время расследования дела о пропаже десяти тысяч на почте, переволновались в связи с убийством Ахториной и покушением на уничтожение Щербаковой, чтобы и дальше держать себя в нервном напряжении.

Сержант открыл дверь. Сотрудники вошли внутрь изолятора.

— Заморенов, встаньте, — громко скомандовал Юдин.

Лежавший на нарах привстал и сонно посмотрел на вошедших.

— Это вы ко мне?

— Здесь только вас мы видим, — уточнил Руслан Юрьевич, — прекратите играть спектакль. Мы приехали из Загорьевска.

— Это мне ни о чем не говорит. Уверяю, впервые слышу о таком пункте. Возможно, в нем и живут люди, но я там не бывал.

Слишком ясно сыщики представляли себе Заморенова, с прозвищами «Дракон» и «Прыщ», чтобы ошибиться. В Мурманск заехал он, как следователи и высчитали. С земляным лицом, словно припудренным дорожной пылью, слегка рябой, с бородавкой у самого носа, с выколотым на левой руке крестом, под которым было написано «Не попадись в лапы…» Дальше шло грязное слово. Девизом своим «Прыщ» избрал формулу «Не попадись». И попался. Теперь они в этом не сомневались. Он находился в «тех» «лапах». Встреча с «Драконом» состоялась.

От чувства, что близко разоблачение убийцы, муторный холодок прошелся по лопаткам сотрудников милиции. Да и у Вихрева, заметно, вспотели руки. Но через секунду они оба овладели собой.

За что же он убил красавицу Викторию Ахторину, почему покушался на жизнь ее не менее симпатичной подруги Ксении Щербаковой — милых, к несчастью, распущенных девушек? Это еще предстояло узнать.

— Товарищ сержант, принесите нам две табуретки и бумагу, мы начнем допрашивать арестованного.

— Задержанного, — возмутился искусно Заморенов. — Примите к сведению мою поправку. — Прыщ, он же Дракон держал себя надменно, имея большой запас самообладания для экстремальных ситуаций.

— Арестованного, — четко повторил Руслан Юрьевич.

От того, что Вихрев изо всех сил напряг память, работу мозга, да и волю, вопросы он задавал ясные, как клетки в ученической тетради, логически цепкие, как звенья одной цепи. Помогал ему и верный капитан Георгий Юдин.

— Вам нет смысла отпираться от Загорьевска.

— Согласен. Не иголка, меня там видели. Вашу арифметику усвоил за три судимости. Предвосхищу ваш следующий вопрос. В Загорьевск приехал с Урала. Там жил тайно у одной девицы, потому выдавать ее адрес не стану, и не пытайте. Да он вам и не нужен.

— Каким поездом приехали в Заполярье? — вопросы задавали следователи оба.

— Москва — Мурманск.

— В котором часу вышли в Кандалакше?

— Какое это имеет значение?

— Самое прямое. Вы лжете. Установлен таксист, который вез вас в Мурманск, — Вихрев сказал это наугад и попал в точку. Он исходил из того, что Заморенов боялся милиции, а, значит, не решится ехать в поезде.

— Добирался не с Кандалакши, а с Петрозаводска на «Волге». Я три месяца назад освободился. Еще не истратил деньги. А я их кучу заработал в Магаданском крае на трелевке леса. Будут еще вопросы?

— Значит, признаетесь, что вы — Заморенов?

— Допустим.

— В Мурманске у кого остановились?

— Ни у кого. На вокзале провел ночь. Куда вы гнете? Выпустили меня на волю, а теперь страдаете, жаль стало. Я-то знаю, если вы захотите, то и у праведника грешки найдете, щуку утопите.

Юдин интуитивно почувствовал, не зря они с Вихревым в самолете не сомкнули глаз, на сто процентов уверенные, что встретятся с Замореновым. И готовились к его допросу.

Лицо Прыща заострилось, точно все его умственное напряжение по закону центробежной силы стеклось к губам, носу, подбородку. Мысль о поиске алиби билась в его сморщенном лбу.

— Я вам противен, граждане следователи, но, может, и у меня нет особых симпатий к милиции. Впрочем, как сказал Бальзак, мы не луидоры, чтобы всем нравиться. Однако это не причина состязаться в нападках друг на друга. У вас власть, у меня паразитические замашки. Но я клянусь, после шести лет тюрьмы и колоний я «завязал». Да, я был в Загорьевске, повидался с курортной своей возлюбленной, почтаркой Викой и уехал, чтобы путешествовать дальше…

— На этот раз к Жанне?

— Что за чушь? Впрочем, мели Емеля, твоя неделя.

— Ну, ладно, о Жанне поговорим чуть позже. Начнем с убийства…

— Что?! Что?! Мокрое дело пришиваете? Ни к какому преступлению там не причастен. И вообще, нигде не причастен. Повторяю: я «завязал».

— Заморенов, сейчас мы вас страшно обрадуем. Вы не знаете самого главного. Щербакова жива.

Прыщ на мгновение замер, точно кот перед прыжком на мышь. Глаза его стали вылезать из орбит и мы подумали, что он подавился. Но через несколько секунд он убрал голову в пиджак и сжался в комок, нецензурно выругавшись, гаркнул изо всех сил:

— Что вы в грязи копаетесь?

— Не обрастайте навозом, и мы не станем дерьмо тормошить, — в тон Заморенову, но более спокойно заметил Вихрев.

— Слушайте, граждане следователи, — наконец, тоже спокойно выговорил Прыщ, — вы утомили меня своей рассудительностью. Вам, наверное, много платят, раз вы такие умные. Мне вот-вот должны принести бурду под громким названием рассольник, я поем его, и мы с вами продолжим беседу. А кто кого убил или ограбил, мне это без надобности. Не насыщайте меня подобной информацией. Для меня это, как для зайца наперсток. — Заморенов снова невежливо в присутствии «гостей» выругался.

10

Сыщики оставили Прыща наслаждаться одиночеством, сами вышли на свежий воздух. Заморенову они дали большой заряд подумать о том, что он попался. Им с ним разговаривать пока было не о чем. Теперь надо было найти того, к кому приехал убийца в этот далекий северный город. Известно было лишь имя мурманчанки «Жанна».

Когда следователи очутились после двух часов беседы с Замореновым на улице, то поразились изменчивой заполярной погоде. На тротуарах лежало тонкое белое покрывало. И это в сентябре. Воздух, очищенный лениво падающими хлопьями снега, был свеж и ароматен.

Задумавшись, капитан и майор не заметили, как прошли до конца центральную улицу, гостиницу, в которой решили расположиться, несколько переулков, и неожиданно вышли на окраину города, к кладбищу.

Хоть они и гордились тем, что не курят и голова на плечах от этого всегда свежая, на этот раз она была тяжелой. И у Юдина, и у его Шерлока Холмса. У Георгия, к тому же, во рту расположился горьковато-едкий привкус. Ему даже подумалось, не простудился ли в дороге. Сейчас, когда возбуждение, не покидавшее капитана при допросе Прыща, прошло, захотелось ткнуться в постель и отоспаться.

Оба взад-вперед прошлись вдоль кирпичной стены кладбища, слушая, как шумят у оградок вековые деревья, охраняя вечный покой живших когда-то разных людей.

Вихрев вдруг остановился и неожиданно для коллеги произнес:

— Заморенова расстреляют и ему ни на одном кладбище не найдется места. Ему не стоило появляться на божий свет.

— Всем таким, как он, — ответил «доктор Ватсон».

11

Отдохнув час-другой, друзья снова пришли в управление. И занялись проверкой личных вещей Заморенова, отобранных при обыске во время задержания. Побеседовали с двумя милиционерами, которые задерживали Прыща в ресторане. Затем стали вместе с мурманчанами гадать, как найти неизвестную подругу «Дракона» — Жанну.

Когда Щербакова провожала Заморенова, он был с чемоданом-дипломатом. Сейчас его при нем не было. Стало быть, он оставлен либо у той самой Жанны, если он ее уже посетил, либо на вокзале в камере хранения.

Ахторина вышла из дома, накануне убийства, со свертком. У погибшей его не было, значит, сверток перекочевал к убийце. Может быть, из-за этого свертка Заморенов лишил жизни Викторию?

Надо искать дипломат. В нем, казалось, будет разгадка диких преступлений Прыща. Паспортный стол дал справку: в городе проживает сто четырнадцать Жанн в возрасте от восемнадцати до двадцати лет. Кто-то предложил обратиться к ним по телевидению, объявить, что следствие ищет ту, у которой остановился этой ночью молодой мужчина. Но, увы, отвергли эту идею. К «той» Жанне нужно было прийти неожиданно, сделать, возможно, обыск, если она добровольно не выдаст вещи Дракона.

Поэтому разделили город на участки, создали оперативные группы и стали из квартиры в квартиру обходить всех Жанн. Интересовала та, которая отдыхала этим летом в Сочи.

Три долгих дня сотрудникам милиции понадобилось на эту однообразную работу. Но труд увенчался успехом. И как всегда в таких случаях бывает, не потребовалось никакой затейливости.

У одной из Жанн, по фамилии Носкова, на подоконнике, опергруппа, Юдин и Вихрев обнаружили письмо Ахториной. Она просила принять на временное проживание Ипполита Заморенова.

Мурманчанка Жанна не стала долго с уголовным розыском объясняться, с готовностью вытащила из-под дивана чемоданчик Заморенова. Сотрудники, затаив дыхание, взломали отверткой его. Там лежали пачки денег. Каждая перетянута полоской бумаги, по которой шла подпись начальника Воскресенского почтового отделения Полины Яценко. Их насчитали девять тысяч триста рублей.

Настал час снова встретиться с Прыщом-Драконом. Теперь в лучших условиях, в кабинете начальника УВД. Его доставил конвой. Вихрев, едва сдерживая ликование, огорошил Заморенова первой фразой:

— Ну что, Заморенов, Жанну Носкову нашли. Дипломат твой в присутствии понятых вскрыли. Деньги пересчитали. Изъяли. Вот они, полюбуйся. Трех пачек хватит на показ или все выложить?

Лицо Прыща так налилось кровью, что даже посинело. Он завертелся на стуле, стал грызть ногти, но не думал сдаваться:

— Деньги мне дала Виктория Ахторина. Мы с ней собирались сюда приехать, но в последнюю минуту мы с этой дамой поругались и я один ушел на вокзал. А если ее кто укокошил — я не в курсе остального. Дайте сигаретку. — После нескольких затяжек он притушил окурок в пепельнице.

А что если Дракон дает правдивые показания? А он стоял на своем. Следователи доставили его в Загорьевск. Для очной ставки с Щербаковой. Но до этого дело не дошло.

Вихрев снова стал убеждать Заморенова, склонять его к откровенному признанию:

— Раскайся, Ипполит. Может быть, не веришь, что Щербакова жива? Вот ее собственноручное письмо. Мы ее посетили в больнице и тебе с ней свидание устроим. Теперь до Ксении рукой подать… Извини, я перешел на «ты». «Вы» — это слишком уважительно. Не извивайся как уж. Нет резона. Она действительно не на том свете, а на этом.

Прыщ уже второй раз на допросе оказался в тупике. Он посмотрел краем глаза показания Щербаковой и небрежно отодвинул исписанный лист бумаги от себя. Опустил голову к коленям, точно собирался с мыслями и делал выбор: все рассказать или закатить истерику. Остановился на последнем. Он уперся локтями в стол, обхватил голову руками и стал, как спятивший с ума, рвать на себя волосы.

Побесился и перестал. Все молча выжидали этот момент.

— Ну, будешь давать правдивые показания: время идет не в твою пользу, — многозначительно поднял палец Вихрев.

— Буду, буду… Эх, следователи, знали бы вы мое детство. Жил я с мальства как червяк в навозе. Познал пьянство и свинство. Менялись отчимы. Матери было не до меня. Если говорить по-вашему, так она содержала притон. Ее подруги научили меня с четырнадцати лет всему. Пил, играл в карты, отнимал вещи, деньги. Неужели я доживаю последние дни?..

— Ближе к делу, Ипполит, — заметил начальник управления внутренних дел, присутствовавший на допросе. — И не забудь уточнить, нет ли за тобой в Мурманске каких-либо преступлений?

— Нет, нет, а в Загорьевске есть. Сумку с деньгами неожиданно обнаружила в почтовом мешке Ахторина. Поделилась тайной с Щербаковой. В реестре подделал я почерк Высоцкой. Все данные на этот счет девчата мне дали. В остальном я мастер: денежные знаки рисую — комар носа не подточит. Когда мне Ахторина вынесла сверток с деньгами, я делить его на троих не стал. Решил от одной и второй избавиться.

— А про деньги что Щербаковой говорил?

— Наплел ей целый короб. Мол, они, деньжата, остались у ее подруги, Ахториной. Посоветовал Ксении деньги поделить с Викторией. А мне, вроде бы, дензнаки ни к чему, своих будто бы в избытке.

— И она поверила?

— Еще как. «Куколки» нечасто рождаются умными…

Вот и вся печальная детективная повесть. Увы, счастливых историй в этом жанре не бывает.

* * *

После суда Ксения Щербакова сочла необходимым засвидетельствовать свое почтение подполковнику Вихреву и майору Юдину. Следователи встретили девушку любезно. Поправилась она сравнительно быстро. Но, увы, Ксения была не только потерпевшей, но и обвиняемой

Усевшись поудобнее, она достала из сумочки пачку дорогих сигарет, закурила, безучастно подняла глаза к потолку, не торопясь выпустила кольца дыма изо рта, так же равнодушно проговорила:

— Вы здорово поработали. И все же я бы не хотела, чтобы массивными плечами «Дракона» удобряли землю. Пусть бы жил лет двадцать в тюряге. Там бы он хоть прочувствовал свое злодеяние, а так — раз и нету его. Пуля — дура.

— Суд решил все по закону, — резюмировал Вихрев, а Юдин добавил:

— Но почему его физиономия ехидно расплылась в улыбке, когда ты давала против него показания, изобличала его?

— Жалел, что не укокошил меня. В конце концов мне его не видеть больше никогда. Во всяком случае, этого я хочу. Да и вообще, мне все безразлично.

— Где думаешь работать? Надо ж отбывать наказание.

— Если бы не исправительные работы, то уехала бы отсюда. Тяжело без настоящих родных и приличных знакомых. Мать под влиянием отчима, обо мне забывает… Придется на почте год торчать, мозолить всем глаза. А потом, может быть, что-нибудь удастся и хорошее в жизни сделать. Повезло мне уже в том, что меня обвинили не в краже, а в присвоении найденных денег, а это статья полегче… Ну, дай вам Бог здоровья, я пойду. Прощайте.

Следователи искренне пожелали добра и ума еще одной своей «героине».

 

1989—1990

ДЕЛО № 14

1

Утром, когда в сонную тишину комнаты вползает через щели оконного занавеса синева рассвета, хорошо поваляться в постели. Благо — выходной день. Ведь еще с понедельника ждал этого дня, чтобы отоспаться за всю неделю. Так или иначе суббота подходит, а за ней — воскресенье. Тут уж на зорьке отключаются все рефлексы. Ясно слышу, как в коридоре в полную силу звенит дверной звонок, а окончательно проснуться не могу, хоть продирай глаза руками. И если бы работал не в милиции, а в какой-нибудь артели, ей-богу, не торопился бы открывать дверь.

Но делать нечего. Отбрасываю ногами легкое байковое одеяло. Колени как можно ближе подношу к груди, рывок — и я в сидячем положении.

Итак, прежде всего, сколько времени? Тянусь к именному «Старту» в анодированном корпусе: половина восьмого.

В трусах, майке, шлепанцах, с предусмотрительной осторожностью смотрю в дверной «глазок». Так и есть, в следственном отделе управления вспомнили обо мне. И вот уже на моем пороге самый исполнительный человек, каких я только знал, — старшина Хафизов.

Круглое лицо расплылось в улыбке. Он все еще продолжает нажимать пальцами кнопку электрического звонка.

С тоскою смотрю на плечистого, веснушчатого посланца.

В первую секунду мне хочется слукавить, придумать версию о недомогании, но всепонимающий Хафизов, прищурив, точно от яркого света, карие глаза, ухмыляется: понял, что я здоров, а следовательно, проблем для него нет. Может с безмятежной улыбкой взять в охапку, отнести меня в отдел.

Значит, дежурить. Вне всякой очереди. Кому ж еще «ремонтировать» лопнувший график? Начальство убеждено, что со всеми молодыми поступают испокон веков точно так же.

Впрочем, дежурство милицейское, когда нет краж, убийств, драк и тому подобных происшествий, совсем необременительно, от него почти не устаешь.

Хуже, когда всю ночь стоишь у трупа автомобилем раздавленного человека или пересматриваешь уйму стеклянных банок обворованного магазина, отыскивая отпечатки пальцев. Но не каждую ночь случается такое. Заступая на дежурство, надеешься, что все будет мирно, и тут же чувствуешь, что спокойное дежурство не удастся.

Есть неоспоримое преимущество спешного дежурства против запланированного: не надо с вечера, как строевому матросу, драить пуговицы, бляхи, утюжить штанины, а утром чуть свет вздрагивать от мысли, как бы не проспать.

Хитро устроен человек. Что ему ни делают — он всегда обоснует, что это к лучшему, и приведет десятки доводов.

Против любых утренних ритуалов в период спешки я могу погрешить. Но это не относится к физзарядке. Пятнадцать минут, куда бы я ни спешил, всегда неукоснительно отдаются ей. Поиграв с гантелями, бросаю их в угол, застилаю по-солдатски аккуратно и быстро кровать и, блаженно жмурясь, выхожу на залитую ярким майским солнцем улицу.

Какие могут быть происшествия в такой чудесный день, полный света, тепла, солнца, свежего воздуха, щебетания птиц в парке! Но я ошибался.

Едва я переступил порог дежурной комнаты, как сразу понял, что поступило сообщение о происшествии. По телефону вызывали эксперта, проводника служебной розыскной собаки.

2

До места происшествия мы добрались быстро. Я стал осматривать труп шофера. Два других наших сотрудника пошли вдоль дороги по высокой росной траве, кустарникам и вскоре нашли ключ от зажигания, фуражку, объедки пищи и две пустые бутылки из-под водки.

Участкового инспектора Иванова, Свинцова и Коржко из уголовного розыска послали ко второму месту происшествия — к колхозной бане — с заданием организовать охрану того, что от нее осталось после пожара до нашего прибытия туда.

Следователю приходится сталкиваться и с убийствами. И все-таки умом невозможно постигнуть, как можно отнять у человека жизнь. С большим нервным напряжением осматриваю еще теплое, податливое и тяжелое тело, распластавшееся на асфальте. Соблюдаю видимое спокойствие. Рядом судебно-медицинский эксперт сноровисто и невозмутимо (может быть, тоже через силу) диктовал глухим голосом:

«…кости черепа лица на ощуп подвижны. В отверстиях ушей, рта, носа — кровь. Огнестрельное ранение в область сердца».

У погибшего в кармане рубашки, под пиджаком, мы обнаружили документы на имя Киселева Ивана Романовича.

Первой, кто узнал об убийстве, была семнадцатилетняя Майя Алимова. Рано утром она пешком возвращалась с поезда домой. В лучах восходящего солнца девушка увидела на шоссе автомашину. Около нее возились люди. Двое бьют третьего. Потом раздался выстрел, и один из троих со стоном упал на асфальт, а двое бросились прочь от машины по направлению к деревне. Майя, подойдя с колотящимся сердцем ближе и увидев окровавленное и беспомощное тело, на мгновение онемела и растерялась. Но справилась с собой, сняла туфли и босиком, стороной, по кювету, бросилась вслед за убийцами к крайним домам деревни (отвага, которой мог бы позавидовать иной мужчина, ведь, оглянись убийцы, девушке пришлось бы худо).

Добежав до деревни, Майя забарабанила в одно, второе окно. Встревоженные люди стали преследовать преступников. Один из них не успел вырваться из оцепления колхозников, заскочил в баню и начал отстреливаться. Через полчаса после начала осады бани оттуда взметнулся черно-оранжевый клуб дыма.

Колхозники подтянули помпу, сунули пожарный рукав в колодец, и струя воды затушила огонь. В бане обнаружили труп преступника с пулей в виске.

У сгоревшего неизвестного был обнаружен пистолет «ТТ» без единого патрона. Последнюю пулю, видно, он пустил в себя. Между тем, извлеченная в результате вскрытия трупа шофера пуля, согласно заключению эксперта, была выстрелена не из «ТТ», а из автоматической мелкокалиберной винтовки, похищенной несколько дней назад из городского музея. Следовательно, скрывшийся преступник остается на свободе вооруженным.

Мне было поручено допросить первого очевидца, а затем выехать в соседнюю область, на которую указывал номер автомашины, оставшейся на шоссе без «хозяина».

3

— Алимова, — нараспев сказала девушка, войдя ко мне в кабинет. — Меня уже допрашивали.

— Теперь подробнее. Тогда мы просто беседовали.

Девушка в ситцевом платьице, в голубой кофточке, в новых туфлях, с ясным взглядом, села на предложенный мною стул. Щеки свидетельницы заалели от волнения. Светло-голубые большие глаза открылись еще шире.

— Ну, откуда мне было знать, что вот-вот убьют человека? Он же был еще жив, когда я увидела, что происходит.

— По заключению врачей, шофер не выжил бы и без выстрела в него. Перелом свода черепа. Понимаете?

— Конечно. Я собираюсь в медицинское училище. — Она положила на острые колени руки.

— Вот почему вы бесстрашны!

Девушка улыбнулась. А я открыл окно, впуская в кабинет вечернее солнце.

— Что же вы медлили с сообщением в милицию?..

— Да все село за ним гонялось, некому было позвонить. И некогда.

Я подробно записал, во что были одеты преступники, как выглядели, что делали, при каких обстоятельствах один из них заскочил в баню, второй убежал к опушке и скрылся в лесу. Затем протокол дал прочитать и подписать Майе.

Подперев ладонью подбородок, она стала читать, перелистывая тонюсенькими пальчиками листы протокола. Дочитав, подняла на меня глаза и сказала по слогам:

— Про-чи-та-ла.

— Распишитесь под каждой страницей.

Майя попрощалась со мной, тоже как-то нараспев, и ушла. Ее голосок долго висел в кабинете.

Я стал собираться в командировку.

4

Приехав в село Поземка, где жил Киселев, я первым долгом побеседовал с председателем колхоза, грузным мужчиной, по фамилии Галушка. Вот что он рассказал:

— В колхоз пришла разнарядка на шифер. Ехать за ним — верных триста километров. Охотников на такую командировку немного. Подходит шофер Киселев: «Я поеду». «Согласен, — говорю. — Утрясай с бригадиром Захаром Семеновичем Воропеенко. Он за груз — старший». Через день рано утром прихожу на наряд. Говорят: за шифером уехали. Еще день проходит, вваливается ко мне в кабинет бледный, как мел, Захар Семенович. «Где машина?» — «Там». — «А ты почему здесь?» — «Приедет Киселев, тогда я все расскажу».

Допрос бригадира я начинаю с вопроса: почему он не рассказал, возвратившись в колхоз, правду?

— А кто знал эту правду? Киселев-то уехал с теми жуликами.

— Где вы были, когда убивали шофера?

— Как, разве его нет в живых?

— Давайте по порядку. Начните с выезда из колхозного гаража.

— Вечером мы договорились, что Киселев утром пораньше заедет за мной. Чуть свет он постучал в окно. Я сунул в карман завтрак, вышел, сел прямо к нему в кабину.

— Никого больше с вами не было? По дороге останавливали машину?

— Вот тут в чем вопрос. Жена говорит (вы побеседуйте с ней), что когда Киселев постучал, она посмотрела в окно, из кузова, уверяет, торчала кепка. Я же, когда садился, видел только брезент. Им укрывать должны были шифер. Мне кажется все эти дни, что в том месте, где останавливался шофер, кто-то ударил из кузова по кабине. Навязчиво думается — и все.

— Но если шофер тут же остановился, а вы вышли из кабины, на дороге кто-либо сзади вас был? Или в кузове?

— Не было… Иван Романович говорит мне: иди в деревню, купи яиц, молока, машина надолго испортилась. Ночевать на дороге будем. «Как, — говорю, — ночевать, времени только четыре часа дня, неужели не починишь?» Отвечает: «Починить починю, да куда на ночь глядя ехать, где в городе ночевать? В гостинице места не бронировали».

— Что же вы сделали? — направляю я бригадира к главным вопросам следствия.

— Расстелил брезент на обочине, лег. Полежал, пока стало холодно, доел сало с хлебом. Шофер полез в кабину спать, а мне говорит: «Ты что, шифер уже везешь, боишься груз оставить? Иди в село ночевать. Я за тобой заеду утром».

— Разве он знал, у кого вы будете ночевать?

— Вот и я об этом подумал.

— Что же не спросили?

— Поздно сообразил. Лег я в колхозной риге, и вдруг среди ночи как ударит в голову то, о чем вы спрашиваете. Куда он заедет? Что у него на уме? Он в деревне новый человек. Жинка его, Елена Прохоровна, у нас ветеринарным фельдшером працует. Слухи были, что другая у него есть. Может, думаю, жену задумал бросить с тремя пацанами? Я и махнул враз к дороге. Еще издали слышу разговоры. С кем он там гутарит? Осторожно подхожу, вижу: трое неизвестных и Киселев. Шофер одному говорит: «Ты второй день морочишь мне голову». А тот со всего размаху как даст ему оплеуху. У меня сердце в пятки ушло. Двое стали вроде успокаивать третьего, здорового, плечистого. «Миша, не надо, он сам поедет». А тот опять как гаркнет: «Ты что, не веришь? Откуда я взял ее имя?» Иван сразу отвечает неуверенно: «У меня здесь старший в деревне ночует». «Вернешься к утру», — отвечал здоровяк уже мягче.

Я увидел: трое сели в стоящую впереди «Волгу», пропустили Ивана Романовича на машине и следом поехали за ним.

— Почему не заявили? — спросил я, невольно беря под сомнение путаные показания бригадира.

— Утра дожидался. Тысячу раз казнил себя, что не разбудил местного председателя колхоза или сельсовета.

Он стал говорить, что покажет место, где просидел в кустах, и противно моргал красными глазами.

Бригадир ушел, согнувшись, точно у него болел живот, а я выписал на листок: «вторые сутки голову морочишь», «сказал ее имя», «приезжала к Киселеву другая», «живут здесь недавно». «Был ли Киселев судим, об этом никто не знает в колхозе. Что скажет жена?»

Рассыльную я послал за Еленой Прохоровной Киселевой, а сам вышел подышать свежим воздухом.

Только что прошел сильный дождь. Лужи дождевой воды — по всей дороге. С листьев яблонь и черешен сползают крупные капли. Вот-вот, кажется, проглянет солнышко.

Отсюда, от здания правления колхоза, юго-западная часть села как на ладони. Вон поднимаются гуськом по тропинке на подъем запоздавшие к обеду колхозники с поля. О селах я имел смутное представление и, приехав сюда, готовился встретить узкие кривые улочки, заселенные приплюснутыми к земле избенками с подслеповатыми оконцами, а увидел строгие кирпичные и белые саманные дома, с фасадом в пять-шесть окон городского типа. Крыши — под красную тяжелую черепицу. Центральная улица заасфальтирована.

Чувствовался достаток и здесь, в помещении правления. На стенах дорогие картины. Я осмотрел их и остановился перед «Корабельной рощей» И. Шишкина.

5

Жена Киселева держалась спокойно, без суетливости. Попросила разрешения снять с себя и девочки мокрые плащи. Деловито перекинула их через спинку стула и, тяжело присев, сказала, словно самой себе:

— Третий день дождь. Ферму затопит.

И как вошла женщина с хмуро сдвинутыми бровями, так и не смягчила суровое выражение лица на протяжении всей беседы. Я готовился, что она станет задавать мне вопросы, на которые не смогу ответить, поэтому испытывал беспокойство, ожидая прихода Киселевой. Но все повернулось иначе.

— Что вы можете рассказать о выезде вашего мужа в командировку? — задал я вопрос Елене Прохоровне.

Белокурая черноглазая девчонка лет семи беззаботно вертелась у колен матери. Я ей дал лист бумаги и карандаш.

— Он часто брал ее в рейсы, — взглядом показала Киселева на дочь. Затем продолжала: — Иван сказал вечером, что едет в командировку. Собрала ему заранее завтрак. Легли спать. Он ворочался с боку на бок. Говорю: «Спи, а то аварию сделаешь». Отвечает: «Пойду покурю». Долго его не было. Думаю, наверное, беспокойная душа, к машине пошел. Заснула. Утром вдвоем чуть свет проснулись. Он торопливо ушел в гараж.

— Личные счеты к мужу кто-нибудь имел?

— В селе нет. Председатель им доволен, в гараже — тоже.

Уткнувшись разом в полу кофты, она приглушенно зарыдала, затем вытерла глаза концом косынки, сдавленным голосом сказала:

— Похоронить надо. Пусть дети ходят на могилу.

Я объяснил женщине порядок выдачи из морга трупов.

— С бригадиром у мужа не было недоразумений?

— По-моему, у такого бригадира ни с кем нет недоразумений.

— Извините, что это за другая женщина у Ивана?

— До меня доходили слухи, но он отрицал.

— Муж судим?

Женщина ответила отрицательно.

Я записал показания жены погибшего, дописал, во что он был одет — рубашка светло-голубого цвета, слева нагрудный карман, брюки галифе, солдатские, сапоги яловые, серый пиджак, — и дал листки прочитать Елене Прохоровне.

— Наверное, темно, — включить электричество?

— Спасибо, — поблагодарила женщина.

Минут пять я смотрел на каракули притихшей белокурой девочки, затем повернулся к окну. В четыре часа деревню сковывали сумерки.

Я щелкнул выключателем и заметил, что Киселева все это время задумчиво и отрешенно смотрит на одну и ту же страницу.

За окном небосвод с грохотом раскололся. Молния разбила на мелкие куски небо, словно блюдце.

Киселева вздрогнула, передала мне обратно протокол.

— Не могу, плывет перед глазами…

Я вслух прочитал ее показания.

Затем Киселева грузно встала, свернула изрисованный дочерью лист бумаги, напомнила девочке сказать дяде «Спасибо» и «До свидания», взяла за руку и неверной походкой вышла из кабинета.

Едва женщина ушла, дождь так же внезапно утих, как и начался. Я двинул створки окна, распахнув их. Меня обдало свежестью мокрых садов, зелени, цветов.

6

Решил сделать передышку, выйти на лоно сельской природы и как следует подумать, кого здесь еще допросить, какие вопросы меня могут интересовать в этом далеком от места преступления селе.

С высокого берега реки дома тонули в буйных садах. Их крыши глядели, как поплавки среди моря.

Над головой пронесся бекас, вытянув вперед длинный клюв. Безобидная ящерица вынырнула из-под ног и зарылась в песок.

А я стоял и смотрел на спокойное течение реки, в которой зыбко отражался зеленый берег. На горизонте, куда укатывалось вечернее солнышко, еще прижимались друг к другу красновато-серые от заката облака.

Вечером решил допросить жену бригадира Воропеенко, сторожа гаража и некоторых шоферов, а также на выбор пять-семь человек жителей села, хорошо знавших образ жизни семьи Киселевых.

7

Поздно ночью я закончил работу и, не получив ничего к тому, что имел в деле, усталый, возвращался в Дом приезжих. Лишь жена бригадира, бойкая и расторопная женщина, уверенно заявляет, что в кузов, пригнувшись, полез человек. Если это так, то «пассажир» мог скрыться от бригадира под брезентом. Кто этот человек? На этот вопрос мог бы ответить Киселев, будь он жив.

Я взял полотенце и пошел мыться в теплой протоке, проходящей в низине под самой моей «гостиницей».

Надел плавки, залез по мягкому илистому дну в воду по грудь и минут десять обливал себя пригоршнями нагретой теплыми дождями воды. Свежий, оставив усталость в реке, поднялся по тропинке, бегущей среди ивняка, в отведенную мне комнату.

«Завтра Шерлок Холмс отправляется ни с чем восвояси».

С такими малоутешительными мыслями открываю дверь и вижу — встает навстречу местный участковый инспектор, двухметрового роста детина, по фамилии Квартальный, с которым я познакомился в первый день своего приезда.

— Что случилось, Денис Гапеевич? — всматриваюсь в глаза милиционера, пытаясь угадать, зачем он пожаловал в двенадцать часов ночи.

— Извиняюсь, что не в урочный час, Киселева от вас — да ко мне. «Не все, — говорит, — сказала следователю, утаила малость». Я ее — за бумагу. Вот собственноручные показания.

Я развернул протокол, титульный лист которого заполнен на украинском языке, и стал вникать в слова, написанные мужским бисерным почерком.

«Из чувств личной безопасности, чтобы и с нами не рассчитались, укрыла от следователя, думаю, немаловажные сведения. К сожалению, мой муж Киселев Иван отсидел срок вместе с Матвеем Тананыкиным за кражу в совхозе зерна. Пшеницу продали, и два дня муж, Матвей и его сестра, непутевая Зинаида Ваксина, не показывались в деревне, прожигали «выручку». С той поры, пока его не забрала милиция, спутался он с Зинкой. Мне говорит: «Последние дни, мать, гуляю, ты уж разреши».

Срок у него был немалый, а вернулся прямо ко мне. Плакал, как баба, что промашку в жизни допустил, извинялся за причиненную мне обиду, благодарил, что четыре года ждала его, передачи возила. А Зинаида, совсем рехнулась, проходу ему не давала, тянет к себе в избу. «Брось, — советует ему, — Елену», — меня, значит. «У нас все есть». И действительно, Зинаида каталась в богатстве, как сыр в масле. Обшивала деревню втридорога и еще откуда-то доходы имела. Мы собрались и уехали на Украину, чтобы ничто не напоминало прошлое.

Был слух, что какая-то приезжала и сюда. Но Иван отрицал, может, не хотел меня расстраивать. В эти дни, когда пошли разговоры, что к Ивану «старая зазноба» приехала, загорелся у нас стог сена во дворе, дом отстояли.

Два года с Иваном не могли нарадоваться согласию, жили душа в душу. Деток растили. Весь грех я кладу на Зинку Ваксину, будь она трижды проклята, а доказать ничем не могу».

И тут меня осенило. Я торопливо спросил:

— Когда поезд в сторону Конотопа?

— Считаете, что надо ехать?

— Ни одной минуты, или, как вы говорите, «хвалыны», не медля. Проси у председателя машину.

— Могу на мотоцикле.

— Тем лучше.

Я бросил в свой огромный портфель мыльницу, электробритву, рассчитался с хозяйкой и сел в пыльную люльку мотоцикла. Через час с небольшим мы преодолели шестьдесят километров асфальтированной дорожной ленты, и я благодарно помахал рукой Денису Гапеевичу Квартальному из тамбура поезда.

8

Зашел в купе, расстелил постель на верхней единственной свободной полке и полез туда не спать, а только пока собраться с мыслями.

Два пассажира в полумраке купе сладко похрапывали. Но, кажется, и во сне слышали пронзительный свист тепловоза, на секунду притихли с тем, чтобы захрапеть еще громче.

Третий обитатель купе, несмотря на поздний час, с унылым видом склонился над столиком и на малой громкости крутил зубчатое «колесико» транзистора. Несколько раз метнул на меня взгляд, надувшись как мышь на крупу. Не размягчилось выражение лица, когда из его приемника послышалась веселая музыка и голос Аллы Пугачевой.

Он поднял голову и флегматично изрек:

— Я немножко мешаю, но у меня дело идет к бракосочетанию.

— Так и должно быть, — ответил я. Мужчина вновь стал привязываться:

— Томик Блока или Поля Элюара не желаете по сходной цене?

Я закрыл глаза и сделал вид, что сплю. А пассажир бормотал:

— А может быть, Сашку Грина… по странам и континентам…

Я же хотел только простой вещи: тишины, чтобы никто мне не мешал обдумывать ход следствия.

Я ворочался с боку на бок, ложился навзничь и зарывался лицом в мягкую подушку. Сон, который был мне так необходим, чтобы прямо с дороги можно было приступить к серьезным допросам свидетелей в селе Крапивная, на родине Киселева, не приходил. Наконец меня сковала тяжелая дрема.

Проспал я часа четыре. Вышел в коридор вагона. В предрассветной голубизне, за мостом, вырисовывались приближавшиеся очертания домов. Еще несколько минут, и я прибыл, как говорят, по назначению.

9

Меня никто не встречал, никому я здесь не был нужен. Мне предстояло искать необходимых свидетелей. Первое, что я сделал, — направился прямо в сельский Совет, к председателю.

Человек с обветренным, задубленным морозом и солнцем лицом поднялся мне навстречу. Знает ли он Ивана Романовича Киселева? Знает, здешние, кому за сорок, редко из сел выезжают, а этот снялся с насиженного места. Какая тут история с ним была? Не так, чтобы и значительная. Спутался с местной красавицей одинокой Зинаидой Александровной Ваксиной. Да потом порвал.

О Зинаиде председатель сказал три слова:

— Проворная, лукавая, смазливая.

— Чужой человек у нас, как на ладони, — говорит мне председатель, когда мы с ним шагали по деревне к дому Зинаиды. — Был у нее дня три мужчина, видели соседки, а вот как и что, не знаю. Одна сейчас живет, временный был, видно.

Мы постучали в крашеную дверь.

— Входите, не заперто, — раздался сочный женский голос.

— Она и есть, — шепнул председатель и машинально погладил руками лацканы своего хлопчатобумажного пиджака.

Хозяйка сидела перед зеркалом в модной меховой шапочке, нейлоновой кофте, держа перед губами помаду.

— Ой, сколько гостей, — непринужденно проговорила Зинаида, но я успел заметить, как тень беспокойства застыла в ее карих глазах.

Квартира обставлена самой что ни на есть городской мебелью.

Да, к ней заезжал старый приятель. Фамилия? Не то Сидоров, не то Иванов.

— Это старого-то приятеля имени не знать, — весело пристыдил я Зинаиду Александровну.

— А вы, простите, из ОБХСС?

— Следователь из милиции.

— Ой, как страшно, — произнесла она темпераментно и передернула в судороге плечиками, взвихрив на них пушистые кружева. — Я немножко знаю вашу профессию, по книжкам. Сама хотела после десятилетки поступать.

— Вы? — вырвалось у меня.

— Да, я! Что ж тут удивительного?

— А я не думаю удивляться. Мне необходимо вас официально допросить. Пойдемте в сельсовет.

— До этого мне нужно с вами с глазу на глаз побыть, — кокетничала Зинаида. — Сообщить кое-что. Сергей Ильич, оставьте нас.

Я остановил председателя.

— Стоит ли, Зинаида Александровна? Председатель сельсовета свой человек, стесняться его не следует.

Она чуть обиженно оттопырила влажную губу и разочарованно посмотрела на меня. Затем нехотя вслед за нами пошла в сельский Совет.

Я долго записывал показания Зинаиды, этой тридцатипятилетней женщины, живущей с большим достатком.

— С этим «Ивановым» или «Сидоровым» у вас серьезно? — спросил я, инстинктивно почувствовав, что мой вопрос такую женщину не смутит.

Она немедля отрапортовала:

— Легкие увлечения.

— А найти его сейчас можно?

— Разве он сделал что-нибудь противозаконное? — Прямо и настороженно глянула она на меня, но, не выдержав моего ответного взгляда, стушевалась, одернула на коленях юбку и повернула голову в сторону председателя, которого я от себя не отпускал, опасаясь какого-нибудь фокуса со стороны этой легкомысленной женщины.

— Нам просто есть смысл встретиться с вашим возлюбленным, но не вздумайте ему об этом сообщить.

— Я не знаю, где он. Случайный человек для меня, если хотите правду. Чай, не старуха, чтобы не пользоваться хотя бы и временными, — откровенно выпалила Зинаида, вздернув брови, как бы возмущаясь тем, что ей не верят.

Я понимал, что она лжет, но решил продолжать игру, слушая ее то спокойные и самоуверенные, то нарочито взволнованные ответы. Наблюдая за выражением ее лица, я делал с полным отчетом для себя вывод: актриса.

Вот она придвинулась ко мне и заговорщически затараторила:

— Марфа, та гонит, сейчас застанете. И продает рубль — стопка. Вот кого, пока вы здесь, надо приструнить. А любовь — все это вздор.

— Неужто вздор? — иронизировал я.

— Приспосабливаются бабы к мужику да на сторону зырят. Вот и все возвышение. Семья нужна. За мужем, как за каменной стеной. Делай что хочешь, муж — дурак. А я ночь переспала — следователь приехал. Одиночка, потому загородиться нечем.

— Зинаида Александровна, про вашу любовь мы к слову спросили. Ваше личное дело, где влюбляться и с кем, но коль следствие заинтересовалось некоторыми деталями и вас о них спрашивают, согласно статье уголовного кодекса вы сами можете быть привлечены к ответственности за отказ или дачу ложных показаний.

От Зинаиды я потребовал невыезда из села, отпустил ее домой, а сам стал перечитывать материалы и набрасывать план мероприятий. Прежде всего надо допросить тех свидетелей, кто видел неизвестного в деревне, уточнить его приметы, одежду, черты лица. Если не сойдется с показаниями Зинаиды, провести очные ставки. Зинаида при допросе отрицала связь с Киселевым даже до его ареста, в то время, как хвасталась трактористу Зорину, посетившему ее под хмельком неделю назад, что она наведывалась к Киселю, он опять будет ее или она «пустит дружка по миру».

Необходимо произвести обыск у Зинаиды. «Необходимо, — твержу себе. — Воспользуюсь своим правом исключительного случая. Сейчас же сделаю обыск, а потом сообщу об этом прокурору». Беру понятых — и вновь в ее дом.

— Что, следователь, деньги, небось, будешь искать? Сразу говорю, нет их, вот пять рублей наличными на неделю прожитья. Верь слухам больше. Пирожные из яичных белков делаю! Платья шелковые с бахромой ношу!

Зинаида была в сумасшедшем припадке. Ее, умевшую час назад показать себя перед следователем в лучшем свете, было не узнать.

— Да, да, я грешна. Люблю рестораны, танцы, вино, мужчин худощавых и лысоватых. Ищите.

Терялся в догадках, что у нее может быть криминального в квартире: награбленные кем-то деньги, золото или сам «Сидоров» на чердаке? А оказалось всего лишь, что она не успела до нашего обыска уничтожить письмо брата.

«Зиночка, к тебе едет Хабаров. Наш шеф. Устрой его как можно лучше и сведи с Киселем».

— Ну, вот видите, как неплохо закончилось, — стараясь изо всех сил казаться спокойным, сказал я натянутой, как струна, Зинаиде. А она плюх передо мной на колени.

— Расскажу, не срами перед деревней. Я ни в чем не виновата.

— Адрес брата.

— Приморский край. Был в тех местах вместе с Хабаровым. Срок новый получил. Зачем меня втягивает?

— Хабаров к Киселеву ездил?

— Не знаю.

— Лжете. Вы ему дали адрес Киселева. А знаете ли вы, что Иван Романович на… — я хотел сказать «на том свете», но вовремя остановился, вдруг это еще рано говорить, и я выпрямился, — настолько переменился, что вряд ли ваша затея привела бы к положительным результатам?

О, как я ждал сейчас кого-нибудь на подмогу. Один я выбился из сил физически и морально. На мои плечи легла дьявольская нагрузка: принимать важные для следствия самостоятельные решения. На следующий день я доставил Ваксину в управление внутренних дел.

10

Генерал ловко повертел, помял пальцами папироску, поднес к ней огонек, двумя глубокими затяжками раскурил ее.

— Подсаживайтесь ближе, угощайтесь. — Начальник управления легонько толкнул по столу коробку «Казбека», затем поправил очки, оглядел присутствующих начальников отделов и опергруппу во главе с прокурорским следователем Валерием Васильевичем Лаховым.

Я встал и начал, подавляя волнение, пересказывать показания Киселевой, бригадира, Зинаиды и других второстепенных свидетелей.

Лицо генерала было задумчивым, серьезным. Рубашка с золотыми погонами плотно облегала широкую грудь. Он стряхнул пепел с кончика папиросы и по ходу моего доклада задал вопрос:

— Вы все взвесили в смысле обоснованности ареста Зинаиды? Нужно, кстати, ей доказывать и поджог хозяйства Киселевых.

— План, который выполняет Свинцов, только на это и направлен, — ответил Кирилл Петрович, начальник следственного отдела.

— Ну, следует не только на это. — Генерал задумчиво поправил очки, потом услышал в углу шепот, легонько постучал ладонью по краю стола, напоминая о внимании.

Я окончил. Генерал еще раз затянулся, пустил кольцо дыма и взмахом руки разогнал его над собою, наклонился к пепельнице, придавил в ней остаток папиросы.

— Товарищи, час назад с прокурором области и начальником отдела уголовного розыска мы решали ребус. И, кажется, решили. Предстоит серьезная операция по проверке гражданина Рылина, вернувшегося несколько недель назад из заключения.

Вошла секретарь и, стеснительно улыбаясь, поставила на стол тарелочку с двумя бутербродами.

— Запасаюсь, — невесело улыбнулся краем губ генерал и, обернувшись к стене, всунул вилку электрического чайника в розетку. Затем включил свет. Зеленые шторы на окнах стали еще нежнее. Генерал закончил мысль: — В общих чертах операция намечена. Кому поручить отдельные участки ее выполнения, обдумают начальники отделов.

Заместитель генерала полковник Федор Леонтьевич Щелкунов только и знал, что ворошил свои густые с проседью волосы, волновался. Видно, его план претворялся в жизнь. А он мастак был придумывать комбинации.

От генерала я вышел, не зная, участвую ли в названной операции, или мне можно после пяти дней отсутствия вернуться в свою холостяцкую постель.

Зашел к себе в кабинет. После долгой разлуки он, как живое существо, встречал теплотой и уютом. Наверное, соскучился без хозяина. Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Это милиция? — раздался в ней женский голос.

— Управление внутренних дел.

— У меня повестка, я бы хотела узнать, зачем меня вызывают.

— Ничего не могу сказать, никого не вызывал. В повестке есть фамилия следователя, обратитесь к нему и узнаете.

Не успел я положить трубку и спросить у Кирилла Петровича, можно ли мне идти отдыхать, как раздался снова звонок. Он сам мне звонил:

— Зайди ко мне.

Спускаясь с третьего на второй этаж, я на лестнице встретил Людмилу Григорьевну Свинцову.

— Где Виктор?

— В командировке.

— Это я знаю, а где и когда приедет?

— Скоро, скоро, дорогая Людмила Григорьевна.

У меня поднялось настроение, стало приятно душе от того, что о моих товарищах так беспокоятся жены. Не мог сдержать улыбки. Может быть, и мне пора обзавестись милой женушкой, которая вот так же будет делить милицейские тревоги. Но Людмила Григорьевна сделала вид, что не замечает моей веселости. Она сердито бушевала:

— Подумать только, врач может семье говорить, куда едет, что делает, учитель может, инженер тоже может делиться с женой, а они не могут, попросту не хотят, дым на себя напускают.

«Нет, — решил я, еле-еле успокоив женщину, — рано мне еще думать о собственной «половине».

11

Чтобы ввести в курс дела читателя, которому надо понять так же, как в ту пору и мне, о какой «операции» говорил генерал и для чего меня вызывал следственный начальник, необходимо вернуться немного назад.

К участковому инспектору Смолякову, принимавшему в тот день на заводе граждан по личным вопросам, обратилась член заводского комитета Вера Васильевна Прохорцева:

— Соседка моя, Антонина Ивановна, «муженьком» подозрительного типа обзавелась, да и сама она озлобленная, недоброжелательная. При случае обратите внимание.

И вот теперь Вера Васильевна Прохорцева сидела в кабинете моего начальника и как ни храбрилась, не могла унять во всем теле дрожь от непривычного предложения. Я должен был немедленно на правах племянника переселиться в ее квартиру.

— Этого требует дело, — убеждал ее Кирилл Петрович. — Мы разыскиваем опасных преступников, очень опасных, — сделал ударение Кирилл Петрович на слове «очень». — Вы должны нам помочь. Вы, кажется, даже член месткома?

— Завкома, — поправила смущенно женщина.

— Вот видите… На кого же нам опираться, от кого ждать помощи?

— Да я не возражаю. Для дела…

Придвинувшись к столу, втроем мы обсудили детали комбинации: как убедительнее поселиться в квартире на правах родственника Прохорцевой.

Решили: Вера Васильевна сейчас же прибежит домой с заготовленной Кириллом Петровичем телеграммой и оповестит всех, что приезжает, мол, племянник. Благо у Веры Васильевны их на самом деле три, и игра должна быть как можно приближеннее к «боевой обстановке».

Вера Васильевна встала, покрыла свой высокий белесый начес косынкой, улыбаясь, смотрела на меня и, видно, на себя тоже, как на людей, задумавших играть в детскую, но опасную игру.

В первом часу ночи, сотни раз пройдя инструктаж и репетиции, я с чемоданом в руке громко в коридоре сообщил «тете» новости, переступив порог ее квартиры.

Утром Антонина Влажнова, женщина с зелеными и как будто пустыми глазами, в узеньких брючках, зашла к Вере Васильевне, и та представила ей меня. Влажнова сразу с предложением:

— Заходите к моему бездельнику, сами скучать будете меньше, и мой Николай даст отдохнуть пружинам дивана. Валяется целыми днями, вот жизнь кому. Слесарь же отменный, — наигранно обидчиво говорила Антонина Ивановна Влажнова. — Привела в дом — в одну неделю обещал устроиться, так поди ж ты, бьет баклуши. Фамилия-то неприличная — Рылин.

Я взял припасенную на этот случай бутылку водки и вместе с Антониной Ивановной пошел в гости к ее соседям.

В кухне чистил картошку смуглолицый, черноволосый, как цыган, с кустистыми бровями лет сорока мужчина. Он, не вставая, поздоровался со мной и молча продолжал делать свое дело.

— Бросай бабью работу! — зло крикнула на Николая Антонина. — Потолкуй со свежим человеком.

— Толкуй сама, раз привела, — буркнул он. И, обернувшись, быстро бросил взгляд на меня. Этот самый Николай Рылин.

Я развернул из газеты и со стуком ставил на стол поллитровку. Николай поднял глаза, медленно вытер руки о брюки:

— Это нас устраивает. Таким пузырькам рады завсегда. Распить могем.

Николай еще раз вытер, теперь уже полотенцем, руки и подошел к столу. Нетрудно было догадаться, что он исстрадался без алкоголя. «Залетный» пил много и терял контроль над собой. Болтал обо всем, что у трезвого было на уме. Но о том, что я ждал от него, не вел пока речи, все больше твердил о своих переживаниях, говорил, что Антонина баба-кулак и его держит в ежовых рукавицах, что она змея тропическая и только по большой нужде он согласился с ней жить.

Вошла Антонина в забрызганных грязью чулках.

— Ты пойдешь сегодня в отдел кадров? — спросила в упор она Николая.

Тот, не моргнув осоловелыми глазами, выдержал ее взгляд.

— Пойду, пойду, отвяжись, худая жисть.

Вид у Николая был неприличный. Засаленный пиджак с темными пятнами, торчащие вихры немытых, лоснящихся волос. Он явно опускался.

12

Третий день я «пил» с Николаем. Он обо мне знал больше, чем моя родная мамаша. Я рассказывал про рыболовный траулер, на котором хожу в море, обещал через неделю взять его с собой.

— Здесь ты пропадешь.

Вера Васильевна принесла мне записку. Писал Павел Коржко.

«Терпение, в городе, судя по приметам, бродит Хабаров».

А было так. На улице Коммунаров в доме № 117 по объявлению вошел незнакомый мужчина и, предъявив документы на имя Виталия Савельевича Стрельцова, снял сдававшуюся Пряхиными комнату. Жил два дня, но прописываться не торопился. Об этом узнал участковый Свиридов и на следующий день рано утром пришел в дом Пряхиных, чтобы проверить у жильца документы, что называется, в постели. Но того и в такую рань не застал в доме: как сквозь землю провалился.

— Только-только был, — недоумевала хозяйка. — Видела же, умывался.

Жилец больше в квартиру Пряхиных не пришел.

А Николай окончательно спился и проникся полным доверием ко мне.

— Когда уезжаем? — сонно спрашивал он.

— А с чем ехать? Мои деньги пропили, тебе дружок не несет.

— Принесет, тот не надует. Мужик-кровопиец, а силен. Судим семь раз и сбежал!

— Сейчас-то? — недоверчиво переспросил я. — Там колючая проволока.

Самолюбивый и мнительный, Николай был задет за живое.

— Говорю, сбежал. Вместе тельпужили. Я по сроку вышел, а он драпа по тайге.

— Как это можно по тайге? — сомневался я.

— Как? Очень просто для него. Сняли Мишку с работы… (У Зинки в записке тоже Михаил, — мелькнуло у меня в голове) и направили в изолятор с двумя бойцами. Привезли к зоне соседней колонии. Один олух пошел узнать, как сдать заключенного, а второй курил. Мишка бросил вещмешок, метнулся в ворота стройконторы, перемахнул через двор, выломал в заборе доску, дальше рукой подать — тайга. Сзади пах, пах. Миша мой скинул робу — под ней цивильная куртка и брюки.

— Просто получается, — подлил я масла в огонь.

— Иди, попробуй, просто или нет, — горячился Николай. — Я — Цыганок, меня все в колонии знают, неделями мог прикидываться глухонемым, прибивал себя за шкуру к нарам, а не рискнул бы. Пуля в горб смотрит.

— Ерунда! — не унимался я.

— Ерунда! Он вышел на трассу, — махал у меня перед лицом корявой, тяжелой рукой Цыганок. — На попутной машине приехал к левому берегу Колымы. Ты был там? Нет! Сообрази, четыре дня человек скитался по тайге, прежде чем попасть в поселок. Ты знаешь его?

— Мишку?

— Спрашиваю про поселок… А я его, как свои пять мозолистых знаю. — Он растопырил пальцы перед своим носом. — Я против него гнида неполноценная, хотя дважды веревку на шею накидывал и стул из-под ног выбивал. Чувствуешь, поржавели голосовые связки.

Я его больше не слушал, уложил на диван, пришел в «свою» половину и написал Павлу, чтобы он проверил спецтелеграммой, кто сбежал в начале мая этого года по Магаданскому управлению.

13

Утром верный наш связной Вера Васильевна принесла ответ:

«Бежал Михаил Хабаров. Повторяю, он гуляет у нас по городу, будь готов, может зайти к Цыганку».

Нам нужен был человек, который бы отбывал наказание на Севере. Подошла кандидатура Владимира Ишкина, в прошлом много хлопот доставлявшего милиции. Вернулся Ишкин из заключения и поставил крест на своем непутевом прошлом, его словно подменили. Закончил среднюю школу, женился. Его задача теперь — часть всей нашей операции — войти в доверие к Цыганку, поделиться воспоминаниями, намекнуть, что «старое» дело он не бросил, и уточнить, есть ли у Рылина оружие. Цыганок о пистолете ничего не говорил мне.

Дальнейшие события развивались в нашу пользу. Антонина принесла на имя Рылина конверт. Вертела его и вслух удивлялась:

— Ни одного штампа, откуда письмо?

— Это я его с днем рождения поздравил, — сморозил я. Антонина успокоилась, стала варить ужин.

Я помочил теплой водой заклеенные места и вытащил из конверта вчетверо сложенный почтовый листок бумаги. Было написано:

«Гад, прикончу, если не вернешь игрушку».

Я заклеил, подсушил конверт и положил его на прежнее место.

Из бани ввалился Цыганок. Я следил за выражением его лица, когда он торопливо разорвал конверт и вдруг стал бледный, как стена.

Он начал ко мне приставать, кусая губы:

— Выручи. Отнеси штучку одну, скажу — куда.

— А сам?

— Боюсь. Зверь он.

— Мишка-то?

— Неважно. Твое дело передать и сказать: «Цыганок заболел, к нему нельзя».

— Ищи дурака в другом месте.

— Тебя он не тронет, в людном месте встреча.

— А ты попроси Володьку Ишкина.

К тому времени они были уже знакомы. Николай хлопнул себя ладонью по лбу.

— Точно.

Рылин инструктировал Ишкина и передавал ему пистолет без меня.

14

— Хочешь, поедем сегодня, — говорил он, заискивающе и жалко заглядывая мне в лицо. — Женщину бы мне — не Тоньку. Эта тонкостей душевных не понимает.

У меня был один стальной аргумент.

— А деньги?

После этого Николай задумывался и умолкал. Я пьяной походкой подошел к окну, думая о своем. Невольно вспомнил командировку на Украину. Там давно расцвели цветы, а у нас кусты черемухи еще только в бутонах, собираются распуститься. Почему-то вдруг почувствовал усталость. Если бы кто-то заставил проделать всю работу снова, казалось, что не хватило бы сил.

— Кто бы вошел в мое положение, — канючил пьяный Рылин. — Для меня Михаил — бог, скажет: прыгай с третьего этажа — прыгну. Знал бы ты, как по струнке мы у него ходили там…

Рылин стал молча и сосредоточенно, словно и не пил водку, ходить по квадратной влажновской комнате.

И я с усмешкой вспомнил слова Антонины: «Он такой, что кому угодно поначалу голову заморочит». Эта грязь, мерзость, чудовище, убийца только и мог произвести впечатление на полуграмотную женщину.

А между тем события шли своим чередом. Ишкин вручил пистолет сотрудникам милиции. Стоило только на него взглянуть, чтобы убедиться, что оружие изготовлено из малокалиберной винтовки. Эксперт стал выявлять номер на затворной части, спиленной преступниками. Три последних цифры — 175. Из музея похищена винтовка 3175. Баллистическое исследование подтвердило, что извлеченная из тела погибшего шофера Киселева пуля выстрелена из этого пистолета.

Теперь предстояло вручить пистолет по назначению и в этот момент задержать Хабарова, а после — Рылина.

15

Мой подопечный волновался, передаст ли пистолет Владимир Ишкин.

Рылин раскупорил новую бутылку водки и вертикально опрокинул ее. Водка забулькала, наполняя до краев стакан.

Цыганок залпом выпил. Через минуту, мне показалось, он снова «окосел».

— Я страшно раскаиваюсь, — прижимал руки к груди Николай. — Ну, явлюсь я в милицию, расскажу, так кто мне поверит, что я сам жертва? — ревел он, насупив кустистые брови. — Когда приходит Антонина?

— Тебе лучше знать, — как можно бесшабашнее выбирал я тон.

— В двенадцать ночи! Во когда!

— А вдруг он не верит мне ни на йоту, — подумал я, — а так же играет в прятки, и никакому Мишке «штучку» нести не надо? Он просто проверяет меня и Ишкина?

Тут же я себя успокоил. Не может быть, уж очень тупым и недалеким виделся мне Цыганок.

Я прикорнул на диване, закрыл глаза. Одиннадцатый час вечера. Если «операция» еще не завершилась, то вот-вот завершится.

Рылин чертыхнулся. Лишь только один он знал, какой крайний срок придумал Хабаров для передачи ему оружия. Если бы я это знал, то, может быть, меньше бы волновался. Пока Цыганок о том, что нет с известием Ишкина, не проронил ни слова. Значит, время не вышло. Без пятнадцати одиннадцать…

Я вспомнил портрет, нарисованный нашим художником со слов Зинаиды и свидетелей, видевших Хабарова в деревне Крапивная.

Крупный подбородок, плоский, скошенный лоб, полукругом заросший темно-русыми волосами, глубоко сидящие, точно ввалившиеся кнопки, маленькие глаза. Сплошные, как говорят, архитектурные излишества и недотяжки.

Мой подопечный тоже чем-то оригинален. Тупостью. Беспредельной тупостью. Из-за стола вдруг раздалось:

— Бр-р-ыть.

16

Рылин мог бы рассказать мне о своих отношениях с Хабаровым многое. Освободившись из колонии, он несколько дней ждал Хабарова во Владивостоке, а затем в Комсомольске-на-Амуре с украденными им для «главаря» документами на имя Стрельцова Виталия Савельевича. А дождавшись, они вдвоем «направили стопы» к Шевчуку — их дружку, освободившемуся годом раньше. Во всем была четкая договоренность.

Добравшись до крупной станции, они дали Шевчуку телеграмму о времени приезда.

Рылин в вагоне познакомился с Антониной, ехавшей от находившегося на Севере мужа, и та немедля променяла «кукушку» на «ястреба», доставила Рылина к себе в комнату. С Шевчуком, встречавшим их, пошел Хабаров.

И если бы я заинтересовался и дальше, а Рылин был бы таким простаком, что продолжал бы рассказывать свою «эпопею», он мог бы поведать сразу, не дожидаясь допроса, как в первую же ночь он и Хабаров подошли к городскому музею и, пока Антонина была в ночной смене, принесли к ней в квартиру малокалиберную винтовку, отпилили ствол, сняли ложе и сделали маленький, удобный для ношения в кармане брюк пистолет.

Затем бы он рассказал, как жену и ребенка Шевчук отправил на неделю в деревню, готовясь для приема, по их расчетам, на десять тысяч товара, похищенного из намеченного универмага на ст. Елецкая. Эту станцию выбрал Хабаров по двум причинам — прежде всего, это в другой области, а воровской закон велит, не живи, где воруешь, и не воруй, где живешь, и, во-вторых, невдалеке от этого места живет сестра оставшегося еще в заключении Тананыкина. Имя той женщины Рылин, по своему обыкновению, забыл, но главарь шайки делал на нее большую ставку. Через нее он должен был познакомиться с «подельником» Тананыкина, шофером Киселевым, и тот на машине будет надежным их транспортным агентом по переброске шерстяных и шелковых рулонов ткани к месту сбыта. Сейчас нужны были, как никогда, деньги. Наладить их «производство» обещал высокомерно Хабаров, и только на них — Цыганка и Шевчука — цыкал:

— Планы проверены, возражений не должно быть, делайте точка в точку, как я велю, а теория о неотвратимости наказания — это пыль в глаза для слабонервных.

Многое мог рассказать, не дожидаясь следствия, наклонившийся над фужерами и тарелками Рылин. Мог он поведать то, что я и те, кто принимал участие в этой «операции», узнали только потом из его показаний… Единственное, чего не знал в ту пору Рылин, — что одного из соучастников — Шевчука — уже не существует, и опаленный пламенем прах его развеян по ветру.

Трусливый Рылин ни к кому не шел первым после «мокрого дела». Возможно, он и сделал бы шаг к этому, но мое вселение к нему и компанейское развлечение несколько облегчили одиночество, он не замечал, как быстро шли дни. Этого-то не мог сказать о себе Хабаров, ежечасно то выезжая из города, то приезжая на встречу, заранее обусловленную с Рылиным.

17

Я все время думал, где я мог видеть Хабарова, вспоминая нарисованные нашим художником Ильей Петраковым черты его портрета. И вдруг вспомнил: да я ведь столкнулся с ним, что называется, лицом к лицу на месте происшествия, осматривая погибшего Киселева.

События, установленные впоследствии, о которых уже можно поведать читателю, развивались так.

Хабаров от Зинаиды направился в деревню Поземки, к Киселеву. Там, в селе, поймал встречного мальчонку и попросил сходить в гараж, передать Киселеву, что его ждут в школе.

— Новый учитель, — уточнил мальчику Хабаров.

Киселев не замедлил явиться и тут, почти в середине села, жители которого так гордятся, что чужой человек у них, как на ладони, встретил Хабарова.

Бандит шел размашистой походкой к нему навстречу, не забывая озираться краем глаза на обе стороны. Рецидивист был с чисто выбритым лицом, аккуратно причесан, в темно-коричневом костюме из дорогого трико «ударник», в импортных, начищенных до зеркального блеска, несмотря на деревенскую пыль, туфлях. Кому могла прийти в голову мысль, что эта отяжеленная, квадратная, обрюзгшая личность ежеминутно, ежесекундно готова уничтожить любого, кто станет на его пути?

— Я сведу с тобой счеты, если ты не явишься для серьезного разговора с Зинаидой Александровной, — медленно, с расстановкой, сразу же после первых слов знакомства и передачи привета от «подельника» Тананыкина, процедил сквозь плотно сжатые зубы Хабаров.

— Что ей от меня нужно?

— Малого.

— Если вы не оставите меня в покое, я сообщу куда следует, — нервничал и неуверенно говорил Киселев.

— Попробуй, — сказал Хабаров и показал рукоятку пистолета. — Да или нет? Приговор тут же приведу в исполнение. Ты обидел Зинаиду. У нее от тебя… ребенок.

— Вздор, брехня, очумела.

— Разбирайтесь сами, мое дело доставить тебя на место. Бери недельный отпуск, проси машину за дровами, торфом, куда угодно, и айда за ней в Крапивную. За сутки обернемся. Жду ответа вечером у моста…

Первое намерение, какое было у приступившего к честной жизни Киселева, идти все рассказать — жене, председателю, милиционеру Квартальному. Широким шагом, возбужденно, не замечая встречных односельчан, он направился в правление колхоза.

— Иван! — окликнул его завгар. — Куда торопишься, к председателю? Решил…

— Что решил? — побледнел Киселев. — «Неужели уже все знают?»

— Решил, говорю, ехать за шифером?

— За каким шифером? Ты о чем?

— Как, разве ты не в курсе? Пришла разнарядка ехать в соседнюю область за шифером. Поедешь? И оплата побольше, а что дома высидишь?!

Киселев плохо поначалу разобрался, растерянно потер руки о пиджак:

— Могу поехать, — неуверенно выговорил он, а сам подумал: «Возьму этого типа, заеду к Зинке, раз и навсегда развяжу узел. Ребенок… Идиотка взбалмошная. Свидания просто захотела…»

Так утром на следующий день оказался у него в кузове под брезентом Хабаров. Киселев не мог тогда предполагать, что везет человека самого мерзкого, каких он только знал и о каких только слышал.

По договоренности Хабаров стукнул по кабине в нужном месте на дороге. Киселев остановил машину и должен был ждать. Хабаров сделал ему «услугу». «Незачем тебе показываться в Крапивной. Зинка на такси сюда подъедет, все и решите. Я буду считать, что свою миссию выполнил». Сказав так, непрошеный попутчик часа на два отлучился.

Частная «Волга» (хозяин решил подзаработать) с Хабаровым подъехала, как мы знаем, поздно ночью, но без Зинаиды. Планы у него были совсем иные: завербовать Киселева снова на преступный путь. В «Волге», кроме Хабарова, были Шевчук с «ТТ», хранившимся десяток лет в земле, и Рылин с самодельным пистолетом Хабарова. Они предложили Киселеву ехать за ними.

Шофер «Волги», позже установленный, Павличенков Федор Федорович, считал, что вез веселую компанию, подгулявшую на свадьбе, слушал их болтовню, сосредоточив внимание на автостраде. Ему в голову не приходило, что в своей автомашине он подвозит опасных преступников.

Заставив отъехать Павличенкова, трое окружили Киселева.

— Хабаров сказал:

— Отвезешь, что скажу и куда укажут ребята, и — на все четыре…

— Не повезу, — наотрез отказался Киселев, узнав, что речь идет об имуществе из обворованного магазина.

— От-ве-зешь, — по слогам повторил Хабаров.

Если бы Киселев имел представление, что кто-то сидит в двухстах метрах от него в «Волге», он бы кричал, звал на помощь. Владелец «Волги», как потом говорил, мог бы многое сделать по предотвращению убийства. Но ему тогда казалось: «Подгулявшая братия, разберутся».

— Буду ждать вас около вокзала с трофеями, — предупредил Хабаров Шевчука, Рылина и особенно Киселева. Затем бандит повернулся к двум «своим». Четко, так, чтобы слышал «строптивый», произнес:

— Не захочет — девять граммов. — И передал самодельный пистолет Рылину. — Думаю, жизнь ему дорога. — Хабаров угрожающе посмотрел на Киселева.

— Что ты? — Зашептал трусливый Рылин. — «Мокрое» же дело.

— Девять граммов. Пистолет потом мне вернешь. Я жду.

Он побежал вперед, сел в ожидавшую его «Волгу», толкнул дремавшего шофера.

— Замаялся, друг, ты с нами. Перепили ребята, ну их к черту. Доберутся сами. Машина у них есть. Поехали.

18

Но напрасно на привокзальной площади, через которую должны были ехать с «грузом» напарники с тем, чтобы отсюда свернуть к Шевчуку, ждал Хабаров.

— Что-то случилось? — томился он. — Если убили — полбеды, а вдруг попались, что делать одному здесь, в чужом городе, без оружия, без денег?

Прождав до девяти утра, он взял снова такси. Преступника всегда тянет к месту преступления, он решил проехать по этому участку автострады. Там как раз в эту пору проходил осмотр места происшествия, стометровую полоску асфальта оцепили, машины пропускали в объезд по грунтовой дороге.

— Что тут случилось? — услышал я у себя за спиной.

Я обернулся. Из приоткрытой дверцы «Волги» выглядывал мужчина с могучим подбородком, чисто выбритый, в костюме из отличного трико «ударник».

Милиционер, стоявший сбоку от меня, недовольно ответил:

— Разве не видите, человека убили.

— Нашли негодяев?

— Поезжай, поезжай! — раздраженно сказал милиционер. — Каждому встречному объяснять.

— А-а, — промычал неизвестный и захлопнул дверцу. Но на этом не успокоился. Отъехав, попросил шофера остановиться, вышел и подробности убийства с живым интересом расспросил у мальчишек, которые, как пчелы, налетели изо всех близлежащих сел.

— Сожгли одного гада в бане, — радостно сообщил мальчонка. — «ТТ» при нем, а второй бежал.

Все. Лучших сведений ни один следователь при всем желании не сообщит. Значит, погиб Шевчук: «ТТ» у него.

Хабаров прикинул. Одному из города не уехать — безрассудное дело. «Вместе с Рылиным приехали, вместе уедем. Пистолета одного на двоих пока хватит».

Но три дня он околачивался в запланированных местах, а Рылин как в воду канул. Невдомек было бандиту, что он время проводит в душеспасительных и совсем не официальных беседах со следователем управления внутренних дел. Идти к нему в дом Хабаров боялся — вдруг засада. Тогда он бросил записку. Но к этому времени Рылин так отвык от своего повелителя, что решился на такой необдуманный шаг, как передача пистолета Хабарову через Ишкина. Лишь бы навсегда избавиться от Хабарова, а это значило, по его разумению, почти на 100 процентов уйти от наказания за «мокрое дело».

Но неотвратимое наказание, как дамоклов меч, висело над головами Рылина, Хабарова и Антонины, тоже погревшей руки от кражи Рылиным выручки из магазина. Следствию предстояло доказать, что Зинаида совершила поджог хозяйства Киселева и упрятала часть ворованного имущества в магазине.

Но все эти обстоятельства выяснятся позднее.

А пока еще нужно было разыскать бандитов.

19

Ишкина, как и планировалось, взяли под наблюдение переодетые в штатскую одежду сотрудники милиции. Участвовавшие в «операции» дружинники получили фото бандита Хабарова. Парни и девушки дежурили на вокзале, у кинотеатров, двух ресторанов, вблизи других мест, где могло произойти неожиданное появление Хабарова.

В этой обстановке стоило Хабарову самую малость заподозрить, что он со всех сторон «обложен», почувствовать опасность, и он бы бросился бежать из города. И тогда поймать убийцу и главаря шайки было бы во сто крат сложнее.

Поэтому добровольных помощников милиции и самих блюстителей порядка во главе с полковником Щелкуновым тщательно проинструктировал сам начальник управления.

Согласно рылинскому указанию, Ишкин подошел в назначенное время к кинотеатру. В эту минуту окончился сеанс, и зрители потоком хлынули по улице. Хабаров мог быть среди них. Ишкин стал на видном месте, на ступеньках у колонны. И простоял, как от него требовалось, двадцать пять минут. Главарь не явился. В этом месте засада делалась напрасно.

Ишкин направился ко второму запланированному месту встречи — ресторану железнодорожного вокзала. Было около семи часов вечера. В это время дружинники сообщили, что подозрительного вида мужчина, имеющий в чертах лица что-то общее с фотокарточкой, обогнул с тыльной стороны привокзальные ларьки, сам вокзал и, не заходя в него, проскользнул на перрон.

Две дружинницы и переодетый сотрудник угрозыска Павел Коржко, прячась за спинами пассажиров, последовали за неизвестным, вместе с ним вошли в электричку.

Павлу была дана команда, если неизвестный не намерен будет возвращаться, задержать его.

Пусть не покажется некоторым, что милиция осложнила себе работу. Ведь, казалось, куда проще задержать незнакомца, проверить документы и в дальнейшем поступать сообразно с личностью гражданина. Но это так может представиться лишь на первый взгляд. Многие «но» предостерегали от этого шага. И первое из них такое: допустим, это Хабаров. Задерживаем. А дальше, попробуй, докажи, что он имеет отношение к убийству Киселева. Преступника во что бы то ни стало надо было задержать с «истребованным» им пистолетом, из которого был убит шофер и который сделан из похищенной в музее винтовки. Необходимо было быть очень осторожным при задержании и потому, что, возможно, он имел и других соучастников преступления, с которыми намеревался встретиться. Для следствия важно было закрепить «операцией» и связь Хабарова с Рылиным.

Между тем, возможно, в душу к Хабарову вкралось сомнение, а может быть, он вообще день и ночь пребывал в страхе. Это, по всей видимости, настораживало до предела его, побуждало никому не доверяться. Казалось, Хабарову можно было сбежать одному из чужого города, на память которому он оставил два преступления: кражу мелкокалиберной винтовки и организацию убийства Киселева (универмаг — в другой области). Но он отдавал себе отчет в том (мы на это делали ставку), что один он без Рылина попадется. Ему нужен был сообщник, чтобы вместе покинуть этот город. Как он мечтал обосноваться в нем, и вдруг такая нервотрепка после первых же преступлений…

«Я буду в случае чего отрицать все, — метались мысли в голове бандита. — Доказательств нет, что я участвовал в убийстве. За один побег «голый» судите, не возражаю, возвращайте в колонию. Какая мне разница. Я погулял месяц на воле».

На имя Стрельцова в камере хранения вокзала удалось обнаружить рюкзак и чемодан. С санкции прокурора произвели обыск. Содержимое его состояло в основном из консервированного продовольствия, сухарей и плащ-палатки. А это, пожалуй, было лучшим свидетельством того, что он готовился, получив пистолет, может быть, совершить еще одно преступление на пару с «дружком» и распрощаться с городом. Затем отлежаться в густой чаще леса на плащ-палатке, а возможно, пробраться куда-нибудь, где они навсегда будут в безопасности… подальше от расплаты за свои преступления.

20

Между тем через два с лишним часа Хабаров с незримыми для него сопровождающими, сделав круг в полсотни километров, вернулся в вечерний город, с которым его связывали вещи, находившиеся в камере хранения, пистолет, оставшийся во временном пользовании у Рылина, и сам Рылин.

На оружие убийца возлагал особые надежды. Совершив удачное ограбление или «мокрое» дело, можно было загулять на неделю. Жить с коньяком, белужьим балыком. Кидать официанткам за бутерброд с зернистой икрой красненькую бумажку и целовать какую-нибудь нещепетильную, типа Зинаиды или Антонины, дамочку в угарном забытьи. А потом… потом читать маленькую настольную книжечку следователя, именуемую Уголовным кодексом. «Да, счастье всегда должно зависеть от того, насколько мы, сильные и хладнокровные, не от мира сего, просто добываем себе на прожиточный минимум. Не хочешь, чтобы я тебя душил, положи сам на блюдечко с голубой каемочкой свои сбережения. Так, кажется, говорил Остап Бендер. Он знал сто один способ, не хватая за горло и не извиняясь перед Уголовным кодексом, иметь приобретения. Лично я этих приемов не знаю. Владею самым верным, одним: за горло. Но, как всякий метод, он имеет свои недостатки — излишняя опаска, потом как бы не сцапали и не пригвоздили навечно самого к стенке», — бились в висках Хабарова мысли. Он знал законы не хуже юриста: побег из мест лишения свободы — статья 188 уголовного кодекса — пять лет лишения свободы. Две кражи личного имущества на Дальнем Востоке и две — государственного — здесь, в том числе оружия, — до десятка лет. И, наконец, статья 102, от которой дыбятся на голове волосы, — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах — смертная казнь. Может быть, ему погулять напоследок? Устроить всемирный потоп? Поджечь землю со всех концов? Эти мысли сводили с ума Хабарова. Страшно подумать о том, что он будет пойман. А потом — следователь, прокурор, суд. В таком состоянии Хабаров, имея рабочий телефон сожительницы Рылина, позвонил ей на завод. Если все нормально, та должна быть на производстве. Ведь как-никак, она знала о краже и «доле» Рылина в четыреста рублей. В случае чего и ее сграбастает милиция.

К телефону подошла Антонина.

— Алло! Это я.

Хабаров прислонился к стеклу телефонной будки и натянуто ухмыльнулся. Разговор между ними состоялся краткий.

— Где Николай?

— Уходила, был дома. Ждет деньги, видно, от вас.

— Привез их, привез, — сказал Хабаров. А про себя подумал: «Последние заберу».

После этого он положил трубку и, широко распахнув дверь телефонной будки, с минуту с непринужденным видом постоял на выходе, а затем, оставив дверь открытой, направился, судя по всему, к месту третьей встречи, запланированной с Рылиным на одиннадцать часов вечера в сквере привокзальной площади.

Время еще было.

«Зайти, может, к Шевчуку? Переночевать у его жены?» — думал Хабаров. А там осталась одна улика, о которой он не знал. Запись «19 Москва К. 5 ваг. Миша Хабаров» — и сама телеграмма из Москвы Шевчуку от Хабарова.

21

Около часа Хабаров шлялся по вокзалу, не решаясь идти в дом погибшего «дружка», ходил по перрону, не отходя далеко от поездов. Не было сомнения, что в любую тревожную минуту готов нырнуть в уходящий поезд этот безумец.

В одиннадцать часов вечера Хабаров, сделав «отводную» петлю, направился в сквер. Еще издали в тени ветвей увидел сидящего на скамейке Ишкина, решил подойти. Может, Рылин не теряет времени даром, вербует «на службу», как он его учил?

— Папироски «Беломора» не найдется? — спросил, как инструктировал Рылин, у проходившего мимо Хабарова Ишкин. И хотя он десятки раз репетировал пароль, ему показалось, что сказал его чужой, рядом стоящий человек. Голос изменил ему при виде кряжистого здорового бандита.

— Сигаретой могу угостить, а спички ваши.

— Предпочитаю лучше совсем не курить.

— Что с Рылиным? — вплотную подошел Хабаров к Ишкину.

— Велел передать, — Ишкин натренированным движением сунул тому оружие.

Но Хабаров вдруг отстранил руку Ишкина.

— Пусть у тебя. Пойдем проведаем больного. Ночевать все равно негде, а с его возлюбленной договоримся, может, еще отобьем.

И они вдвоем через сквер гулко затопали по асфальту.

Согласно договоренности, если Хабаров возьмет оружие, Ишкин должен пойти в другую сторону, они должны разойтись. Но так не случилось. Это озадачило наблюдавших. Следом сразу идти было нельзя. В то же время совершенно ясно, что Хабаров, утомленный за день, измотанный, не мог спать как когда-то на диване вокзала или скамейке сквера.

Пойти он мог и к самому Ишкину, которому по дороге задал несколько вопросов.

— Где сидел? За что? Чем занимаешься?

Получив исчерпывающие ответы, успокоился.

Итак, Хабаров потащил Ишкина к Рылину. От северного пронизывающего ветра было холодно. Прижимаясь к стене, за ними незаметно побежали Свинцов, Коржко и их группа.

22

Было без четверти двенадцать. Рылин открыл створку окна. Со двора доносились горьковато-пряный запах и свежесть.

В это время в дверь постучали.

— Антонина, — сказал я.

— Рано, — насторожился Рылин и метнул взгляд в окно.

Я крикнул ему:

— Ты что, обалдел! Открывай дверь!

— Кто? — дрожащим голосом спросил Цыганок.

— Свои, — услышал он до ужаса знакомый голос главаря.

В комнату ввалились Хабаров, Ишкин. А следом за ними, не дав опомниться, Свинцов, Коржко и другие. Я и кто-то из наших рванулись к бросившемуся в окно Рылину, сцепились с ним, повалили его на пол, придавливая к шкафу.

Наши ребята скрутили руки главарю. Он плотно сжал зубы, маленькие волчьи глаза забегали, налились кровью.

— Отродье! — взвыл он в наручниках на Рылина. — Провалил дело.

23

Я зашел к Кириллу Петровичу, своему непосредственному начальнику, доложил, что задание выполнил. В кабинете у него сидел молодой лейтенант милиции.

— Знакомьтесь, молодое пополнение.

— Георгий Соловьев, — протянул мне руку стройный, большеглазый, как девчонка, офицер.

— Возьми его с собой. У тебя место найдется на одну койку?

— Конечно, найдется, — радостно произнес я и хотел добавить: — Все реже по выходным дням буду ходить в наряд — разделим внеочередные дежурства пополам.

Мы с Георгием пошли через парк к автобусной остановке. Ветер вздымал прошлогоднюю бледно-желтую обмороженную листву и пригоршнями бросал ее нам в лицо. Встречная девушка улыбчиво вскинула на молоденького лейтенанта брови.

«Будет пользоваться успехом, — отметил я про себя. — Четыре года назад, — думал я, — вот так же и я с чемоданом и направлением переступил порог родной милиции. И так же, как сейчас он, считал, что главное в нашей службе — романтика опасностей, риска. Отбрасывал повседневность, кропотливость нужной и важной для всех нашей работы».

Но этих первых представлений не стоит опасаться — они временны для тех, кто проникся уже с первых месяцев службы уважением к своей профессии не внешней стороной, а ее сутью.

Я открыл после долгой командировки свою холостяцкую уютную комнатку. Покой и обжитость дохнули на меня.

После разлуки простое следовательское жилье мне стало еще милее. Порадовался тому, что после вуза меня направили работать в этот город.

— Размещайся и будь, как дома, — сказал я новоиспеченному лейтенанту милиции, а сам стал распечатывать письма от милой, доброй мамы.

В это время в дверь позвонили. Открываю — опять старшина Хафизов. Он улыбается.

— Иду мимо, решил поздравить вас с успешным окончанием «операции». Вижу, вижу, сколько корреспонденции накопилось за эти дни…

Я втаскиваю его в комнату, и мы начинаем весело пить чай.

Итак, банде Хабарова пришел конец. Следователь прокуратуры поставил последнюю точку в уголовном деле № 14. Приговор коллегии по уголовным делам областного суда в отношении Хабарова и Рылина о высшей мере наказания приведен в исполнение. К разным срокам лишения свободы осуждены Зинаида Ваксина и Антонина Влажнова.

Ах, как Хабарову и его компании хотелось поставить запретный промысел на «широкую ногу». Но они (пусть и не так уж быстро) оказались укрощенными. Каждый из пятерых получил свое по закону. И по справедливости.

Закончив рассказ о своем первом «крупном» деле, Руслан Юрьевич Вихрев скромно заметил: «Рядовой эпизод. Но дорог тем, что от него пошло начало моей беспокойной службы».

 

1968—1970

«ЛЕКАРИ»

1

Начальник следственного отдела Виктор Викторович Белов, моложавый подполковник милиции, выслушав доклад следователя, полистал папку с бумагами, касающимися взлома аптеки, и, не глядя, протянул руку к телефону.

— Обстановка несколько осложняется, товарищ генерал, — сказал Белов в телефонную трубку.

Начальник управления попросил зайти к нему.

Генерал был в годах, закаленный жизнью, на вид простоватый, но на самом деле с хитрецой человек.

— Ну-ну, что там у нас плохого с аптечным делом? — спросил он и по привычке стал вертеть в руке коробок спичек.

Начальник следственного отдела подумал невольно: «Вот еще провидец! Я не успел рта раскрыть, а он уже знает, с чем я пришел».

Подполковник с легкостью человека с натренированной памятью, даже не открыв папку с документами, стал выкладывать обстоятельства и подробности преступления.

Теперь уже генерал исподволь восхищался тридцатидвухлетним руководителем самого сложного отдела управления и в который раз подумал о том, что, возможно, придется все же расстаться с Виктором Викторовичем: министерство ставило вопрос о переводе Белова в другую область — на повышение. А отпускать подполковника не было у генерала ни малейшего желания.

Впрочем, если говорить начистоту, выдвижение не радовало и Белова. Оно означало расставание с генералом, товарищами. А он этого не хотел. Кто знает, как сложится служба на новом месте, каковы будут начальники и подчиненные. Здесь же Белову работалось легко и удачливо.

— Так как дела с аптечными разбойниками? — повторил вопрос генерал.

— Осмотр аптечного киоска на улице Кирова подтвердил, что стекло выставлено тем же способом, что и в других. — Подполковник положил перед генералом протоколы осмотра места происшествия. — А вот список похищенного.

Начальник управления поправил очки, взял поданный Беловым листок бумаги.

— Опять натрий бром — 3 килограмма. Пирамидон в порошках — 500 граммов, пенициллин — 150 трубочек номер 10 и сто тысяч единиц, еще десятки названий. Кому это нужно? — генерал поднял глаза. — Можно вылечить целый город от эпидемии. Что вы думаете на этот счет? С кем мы имеем дело? Что за «лекари»?

— Напрашивается предположение, что у воров есть связь с каким-нибудь аптечным киоском, возможно, обеспечивают таблетками токсикоманов.

— Улик на месте происшествия оставлено немного, и все-таки, думается, зацепиться есть за что. Не так ли? — генерал вопросительно глянул на подполковника. Версия о токсикоманах, думаю, реальная.

— Да, — согласился Белов. — Слепки со следов обуви у аптек сличили. Одни и те же туфли. И еще кое-какие улики изъяты, которые пригодятся. Будем проверять наркоманов и их «младших братьев».

— Сейчас самый раз, — оживился генерал, — усилить охрану у аптек, которые на окраине. Нужно быть готовыми к новым аналогичным взломам и в пригородных селах. Эта тварь не остановится ни перед чем.

2

Возвратясь к себе в кабинет, Белов вызвал следователей на оперативное совещание. Переводя взгляд с одного на другого, подполковник с удовлетворением отметил, что любому из них можно поручить самое серьезное задание. Выполнят. Возьмут молодой энергией, знаниями, которые они получили в вузах, опытом.

— У кого есть неотложная работа? — поинтересовался Белов.

Следователи начали докладывать о срочных делах, необходимых выездах, следственных мероприятиях. В результате оказалось, что лишь капитан Вихрев полностью свободен от расследования уголовных дел: он только что вышел на службу после отпуска.

— Тогда с вас и начнем, Руслан Юрьевич, — сказал Белов.

Неторопливый, обстоятельный, логичный в рассуждениях, капитан был симпатичен подполковнику, хотя у капитана была слабость: ехидничать по поводу даже самых здравых и толковых рассуждений товарищей, а иногда и начальника.

— Согласен, не глядя, — сострил по привычке Вихрев и безмятежно уставился в глаза начальника отдела. На самом деле капитан пытался угадать, что за происшествие ему предстоит расследовать.

Белов, пройдясь взад-вперед по ковровой дорожке, сказал:

— Аптеки трещат по швам. Вернее, по окнам. Беритесь и раскрывайте преступления.

3

Когда материалы о взломах аптек оказались в руках Вихрева, он со свойственной ему скрупулезностью стал вчитываться в каждую строчку протоколов. Время от времени запускал пятерню в свою буйную шевелюру. Наконец позвонил Белову:

— Товарищ подполковник, разрешите командировочку в Малые дворики. По моим подсчетам, этой ночью преступники заглянут туда. Ведь три аптеки взломаны по автотрассе, следующая по логике в Малых двориках.

— В Малых двориках нет аптеки, а рядом, в Васильевке, есть. Поезжайте туда на ночь.

Вечером Руслан Юрьевич прибыл в село и разместился в малюсенькой комнатке для приезжих. В час ночи он уже был поднят по тревоге. В аптеке орудовали грабители.

4

Минут через пять капитан был на месте происшествия. Дрожали, как в лихорадке, пальцы рук у заведующего аптекой Волина.

— Я вас попозже допрошу, — пригасив чужой окурок, сказал Волину Вихрев. — А сейчас помогите мне снять вот эти следы топора с дверей.

Затем были собраны в пакет рваные части металлического запора, сфотографированы вмятины от ломика на дверцах старинного сейфа.

Преступники, чувствовалось, были опытные, сильные и решительные. Эти предположения подтвердились взволнованным и сбивчивым рассказом управляющего аптекой Волина. Налетчики не подозревали, что под одной крышей с аптекой расположена квартира управляющего Волина. Проникнув в помещение, они оказались у него в спальне. И Волин столкнулся с ними лицом к лицу. Один из них был рослым, гораздо выше Волина. Второй хоть и маленький, но крепыш.

Сцепившись с рослым незнакомцем, Волин оттеснил бандита к шкафу. Неистово и жалобно задребезжала разбитая посуда, с грохотом повалились на пол чашки, тарелки. На помощь верзиле бросился другой — низкорослый крепыш. Скуластый, широколицый. И неизвестно, чем бы кончился этот неравный поединок, если бы на помощь управляющему не кинулась его престарелая мать. Она вцепилась ногтями в лицо крепыша и тем самым помешала ему нанести удар сыну. Волину удалось на какое-то мгновение оттолкнуть от себя рослого преступника. Споткнувшись о поваленный стул, бандит упал. Метнувшись к двери, Волин схватил ружье, обычно висевшее возле двери. Ружье не было заряжено, но угрожающий вид двух стволов подействовал на бандитов отрезвляюще. Они, протаранив головами остекленные рамы, исчезли в темноте.

Рассказывая о случившемся, Волин глубоко затягивался дымящей папиросой, изредка разгоняя дым усталым движением руки. Не окончив фразу, вдруг вскакивал и убегал в соседнюю комнату, где лежала больная мать. Пережитая ночь ее потрясла. Возвращаясь к следователю, управляющий снова отвечал на вопросы Вихрева. Это был до смерти уставший человек. Но он крепился, не подавал виду, что самое большое его желание сейчас — остаться одному, отдохнуть, развеяться.

Все, что интересовало следователя, Волин рассказал в полчаса. К своим показаниям он ничего добавить не мог. Кто преступники, откуда взялись они в селе — об этом он не имел ни малейшего представления. Но предположил, что были наркоманы или токсикоманы. Они часто отираются около аптеки.

— Ну что ж, Аркадий Васильевич, спасибо за показания и за смелость, идите отдыхайте, у нас еще будет время побеседовать с вами.

— Какой уж тут отдых, — мягко возразил Волин. — Скоро аптеку открывать. Больные ждать не будут.

— Вот этого делать не следует.

— Не понял, что именно?

— Открывать учреждение. Нужно сделать ревизию, — напомнил следователь управляющему.

— Ах, да, да, — оживился Волин. — Пойду распоряжусь.

5

В это раннее утро большая группа сотрудников была поднята по тревоге на ноги. Срочно перекрывались дороги, ведущие из города, выставлялись посты на вокзалах. Сообщение о преступлении было передано в соседние области. Четкие распоряжения капитана Вихрева создавали у сотрудников, подчиненных следователю, уверенность в правильности принятых решений. Сам же следователь был далек от мысли, что преступников удастся задержать легко и быстро.

Следователь приступил к повторному осмотру места происшествия утром. Появились дополнительные улики. Прежде всего — на осколках разбитого стекла обнаружились следы крови. Очевидно, кто-то из бандитов повредил открытые части лица, рук или шеи. Насколько серьезны эти ранения — пока судить трудно, но для следователя обнаруженная кровь — немаловажная улика.

Вихрев осмотрел оставленные бандитами второпях вещи. В обычном рюкзаке — пиджак, полотенце, сапожная и одежная щетки.

— Чистоплотные, — брезгливо поморщился Волин. Он стоял рядом со следователем и подписывал протокол.

Следователь обрадовался находке. Это уже кое-что: личные вещи преступников да к тому же среди них увесистая связка ключей. Вихрев внимательно осмотрел ее, перебрал ключи.

— Давно, видно, готовились к кражам. Сколько припасли запчастей.

— Какие-то залетные птахи, у нас в селе таких не видать было. Может, приехали по большаку.

Но следователь уже не слушал аптекаря. Он, как опытный в своем деле чел