Перескочить к меню

Английские эротические новеллы (fb2)

- Английские эротические новеллы 1119K, 450с. (скачать fb2) - Алекс Новиков

Возрастное ограничение: 18+


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Алекс Новиков Английские эротические новеллы

Часть первая. Похождения рыцаря Мартина

По мотивам эротических новелл:

1. «Liking heart» Roberta Djellis [«Любящее сердце» Роберта Джеллис];

2. "Knight Bertran" Anna Petitsija Barbold's [«Рыцарь Бертран» Анны Петиция Барбольд];

3. «The Sacred Source» Esmeralda [«Святой Источник» Эсмеральда];

4. «Knightly honour» Roberta Djellis [«Рыцарская честь» Роберта Джеллис].

Глава первая. Приключение в трактире

О главном герое сохранилась архивная запись: “Рыцарь Мартин, сын Майлза, отличался исключительной отвагой”.

«Эх, устал я с дороги! Кружку пива и закуску!» – Поздней осенью 1503 года Рыцарь Мартин, после счастливого возвращения из святой Земли, собирался заехать в придорожный трактир, чтобы перекусить и отдохнуть перед дальней дорогой. Солнышко по весеннему припекало, мелкие мошки вовсю досаждали и всаднику и его верному коню.

– А, вот то, что мне и надо! – Он увидел трактир, из окна которого торчал длинный шест и привязанный к нему пучок зелени – знак того, что в этом месте можно отведать эль. Когда Мартин подъехал ближе, он увидел, что дом сложен из неотесанных камней, крыша соломенная. Все места у коновязи свободны.

– Ну что, мой пегий друг, – вот мы и нашли пристанище!

– Ай! Ой! Спасите! – услышал он, подъезжая к коновязи.

«На заднем дворе что-то происходит!» – понял мужественный рыцарь, и, прихватив заслуженный меч, отправился туда.

Глазам Мартина предстало весьма пикантное зрелище: молоденькая девушка с задранной юбкой лежала на козлах для дров, а низкорослый бородатый мужчина, не шутя, охаживал оголенные ягодицы несчастной пучком свежесрезанных прутьев.

– Ай! – снова заорала девушка, получив очередной удар.

Полуобнаженная девушка подпрыгнула, сжалась и упала обратно. Хорошенькие голые ножки дрожали, а маленькие пальчики трогательно сжимались и разжимались в такт ударам. Волосы на голове несчастной растрепались и теперь напоминали сноп пшеницы, потревоженный ветром.

– Воровка! – При виде рыцаря воспитатель и не думал останавливаться. – Сейчас ты у меня попляшешь!

– Что здесь за шум? – рыцарь решил вмешаться.

Девушка обернулась и жалобно посмотрела на рыцаря. «Сэр рыцарь! Изнурительный военный труд оставили на лице и нашего гостя многочисленные следы! – подумала она – может, он спасет меня от наказания?».

– Рад приветствовать вас, доблестный сэр рыцарь, – мужчина поклонился, – Анна, вот эта мерзавка, получая деньги за эль, присвоила себе целых пять пенсов! [1]По-хорошему, вздернуть бы девку за воровство на ближайшем дубу, но я решил пожалеть сироту и ограничиться, так сказать, домашним внушением!

Трактирщик оглядел незнакомца. Высокий и широкий лоб, нездешний загар и крупный с горбинкой нос придавали лицу Мартина благородное выражение, белый рубец шрама внизу щеки добавлял подбородку решительности. Одним словом, вид рыцаря весьма недвусмысленно говорил: “Не смотри, что я весел и добродушен, если что – не помилую!” Уважения к гостю добавлял и меч, висевший в потертых ножнах.

– Внеси эти деньги на мой счет, а сейчас отпусти ее! Я злой и голодный после дальнего пути. Короче, мне нужна яичница с луком, беконом и маслом, а моему коню порция овса. Не забудь подать самую большую кружку эля!

– Эля вам или коню? – уточнил трактирщик и почти церемонно помог девушке слезть с козел.

– И тому и другому! – Рыцарь по достоинству оценил тонкий английский юмор.

– Спасибо, сэр рыцарь! – Девушка одернула юбку и нашла силы улыбнуться, правда, улыбка получилась натянутой.

Личико служанки раскраснелось, а волосы растрепались.

– Марш на кухню! – приказал трактирщик. – Наш гость голоден!

В гостинице не было других постояльцев. Ожидая обед, Мартин сидел, вытянув ноги к огню, и наслаждался отдыхом. «А хороша была чертовка на козлах! – думал рыцарь, уплетая скворчащую яичницу прямо со сковороды. – В святой земле, где я воевал, таких хороших попок мне не попадалось!»[2]

– A toi, ma cherie![3] – Улыбнулся он девушке, и поднес кружку с элем к губам.

С каждым глотком эля настроение рыцаря поднималось.

– Сэр рыцарь, – трактирщик вежливо поклонился и поставил на стол вторую оловянную кружку темного эля, – вам нужна комната на ночь?

– Нет! Дорога дальняя, но часик-другой я, пожалуй, сосну! А эль вы варите действительно замечательный! Темный и крепкий, как и положено быть доброму английскому напитку!

Рыцарь решил, что обед был слишком плотным для того, чтобы сразу продолжать путь. Под крышей у трактирщика была отгорожена маленькая комната для постояльцев. Постелью служил ящик, наполненный соломой, и прикрытый грубой тканью, но рыцарь привык к лишениям, и такая постель вполне устраивала закаленного воина.

– Сэр рыцарь, – услышал он сквозь сон тихий женский голос, – вы так добры, сэр рыцарь…

Открыв глаза, он увидел девушку, недавно спасенную им от жестокой порки.

– Меня к вам хозяин прислал, он говорит, что у вас наверняка найдется еще одна серебряная монетка, вроде той, что вы расплатились за обед! – Анна выдернула шнуровку из платья, и оно поползло вниз, открывая взору Мартина нежные плечи, спелые груди и плоский живот. – Думаю, вы в дороге соскучились…

Мартина охватила такая похоть, что свело челюсти.

– Найдется! – Рыцарь не привык к сантиментам и по мужской привычке брал все, что дают.

Он без лишних слов повалил девушку на кровать и принялся обнимать нежное тело.

– Сэр рыцарь, я так благодарна вам за спасение. – Анна обмякла и уткнулась лицом ему в плечо и горько расплакалась. – Ты будешь ласковым со мной?

– Не пугайся, la petite![4] – Искушенный не только на поле брани рыцарь знал, что даже при случайной интрижке лучше зажечь в девушке страсть и хотя бы немножко в себя влюбить. От связанных или распластанных на земле с помощью солдат женщин проку было мало. Они годились только на то, чтобы утолить мужской голод после вынужденного долгого поста.

При виде красавицы раскинувшей ноги, жесткие черты постояльца смягчились.

– Тебе понравится! – Как говорил Гораций: Ne sit ancillae tibi amor pudori[5] – Рыцарь вынул из спутавшихся волос трактирной девчонки соломинку. «Это я делаю не для нее, а для себя, – думал Мартин, изучая все уголки юного тела, – пусть девочка сомлеет! Потом ее ждет один сюрприз!»

– Какое у тебя вкусное тело, – рыцарь провел пальцем между круглых грудей, – о, что у тебя там?

Анна почувствовала, как ладонь рыцаря прикоснулась к заветному местечку между ее ног.

– Сэр рыцарь, я не знаю латыни! – от прикосновения девушка вздрогнула. – Но я буду послушна! Совсем послушна!

«Участь моя сиротская, – думала Анна, – прислушиваясь к прерывистому дыханию гостя, – вот уже три года я грею своему отчиму постель, а он ни разу меня не приласкал! Только подкладывает меня под каждого, у кого есть деньги! Зато розги у него всегда наготове!» Девушка закрыла глаза и готовилась к тому, что вот-вот должно было произойти.

– Гораций говорит, что служанка достойна любви! А теперь раскинь ножки, ma belle[6] – Сейчас я покажу тебе одну штучку…

Удивительно приятными оказались поцелуи, прикосновения натруженных в боях мозолистых рук к телу, особенно к половинкам расколотой луны, которым так сегодня досталось.

– О, сэр рыцарь, – привычно раздвинув ножки, служанка приняла Мартина в себя, – вы меня раздавите!

Девушка не на шутку испугалась за целость потаенного местечка.

– Не раздавлю! – рыцарь начал двигаться. – Медовая девчонка!

Девушка смотрела в потолок, на свисающую с балок солому и думала о нелегкой сиротской участи, но тело не осталось безучастным к ласкам доблестного рыцаря. Внутри родился горячий жар и Анна испытала странное, ни на что не похожее наслаждение.

«Давненько меня так крепко не брали в оборот, – думала она, – и все же, не зря говорил священник во время воскресной проповеди, что вся наша судьба в руках святых угодников!»

Когда все кончилось, она обмякла и уткнулась лицом ему в плечо.

– Рано расслабилась! – Мартин решил, что получил слишком мало, – сейчас я тебе расскажу, как на востоке женщины разжигают мужчинам силы…

– Я так не могу… Это же смертный грех! Гореть нам в геенне огненной! – девушка покраснела, но, увидев, как рыцарь потянулся к ремню, встала на колени и оказалась примерной ученицей.

– Ну, медовая, учиться никогда не поздно! – Рыцарь решил взяться за воспитание служанки. – Для начала облизни губы языком, сложи их колечко и прикрой ими свои жемчужные зубки!

– Так-то вот! – Мартин постанывал от удовольствия. – В святой земле девушки потрясающе сладко умеют это делать! Теперь двигай головой вперед-назад!

Девушка в ответ только закашлялась.

“В конце концов, это лучше, чем кулаки и розги от пьяного хозяина!” – решила она.

Незаметно летело время, и когда сэр рыцарь собрался в путь, на небе показались первые звезды.

– Сэр, я зажарил курицу вам в дорогу! – трактирщик, довольный щедрым постояльцем решил уговорить остаться на ночь. – В наших болотах неспокойно! Призраки умерших пьют кровь у несчастных путников, а огромная собака, порождение дьявола, сжирает их вместе с костями! Оставались бы вы у нас!

«Бабушкины сказки!» – рыцарь подумал, что хозяин не искренен, а просто хочет получить еще одну монету.

– Нет, мне пора в путь! Конь мой уже отдохнул!

– С Богом! – Трактирщик перекрестил щедрого постояльца и пошел варить эль.

«Я узнала сегодня много интересного! – подумала трактирная девушка. – Ну, пусть бог и все святые пошлют ему удачу!»

Глава вторая. Ночь на болотах

Вскоре рыцарь понял, что зря не послушал совета трактирщика. Над дорогой повис туман и стали сгущаться сумерки.

– Чертово место! – Ворчал Мартин, обгладывая на ходу куриную ножку. – Ну, пегий друг, выручай! – Теперь моя жизнь зависит только от тебя и от господа Бога, да простит он мне грешному все мои согрешения вольные и невольные! По собственному опыту он хорошо знал, что лошади нередко обладают удивительной способностью находить нужное направление.

Как только добрый конь, почувствовал по ослабленным поводьям, что хозяин предоставил волю, силы животного как бы удвоились. Гордясь оказанным доверием, он насторожил уши, и пошел гораздо быстрее. Выбранная им тропинка круто сворачивала в сторону от прежнего пути, но, видя, с какой уверенностью конь двинулся по новой дороге, рыцарь не противился ему.

«Еще рано любоваться красотами болот, – думал Мартин, проезжая по узкой тропинке. – Орхидеи не зацвели! Зато как хорошо я пристроил деньги, выигранные в честном споре! Он вспомнил, как в портовом кабачке увидел хорошенькую танцовщицу и поспорил с друзьями, что разденет ее несколькими взмахами меча, не повредив кожи. Пока друзья спорили, девушка запела старинную песенку, любимую воинами.[7]

Решила я изведать свет,
К чему мне дом родной?
Сбежал дружок, а я одна.
А верность – не моя волна!

– Ничего у тебя не выйдет, – друзья разлили вино по кружкам, – ты же пьян, как шотландский йомен на Рождество, и глаз тебя может подвести. Откажись от этой затеи: боевой меч – не инструмент для раздевания девушек. Зачем тебе это! Кинешь монетку, и эта девчонка итак будет твоя!

– Ша! – со смехом Мартин смахнул все, что было недопитого и недоеденного на столе. – Прыгай на стол, смуглянка!

– Алле! – Босоногая девчонка ловко запрыгнула на стол, улыбнулась спорщикам, и продолжала песню.

Пил пиво рыцарь – плащ до пят,
Доспехи под плащом блестят.
На спину ловко положил.
Горсть серебра мне подарил.

Смуглокожая плясунья, увидев, что рыцарь вынул меч из ножен, остановилась. «Неужели зарубит?» – глаза танцовщицы стали круглыми как мавританские пуговки, когда она увидела вынутый из ножен меч.

– Танцуй, и пой, детка! – ревели пьяные спорщики, предвкушая потеху. – Не бойся!

– Ни одной царапины! – повторил Мартин условия сделки!

Оруженосец раз пришел,
Надел коричневый камзол.
Ласкал он нежно, сладко пел.
Но денег нет – ни с чем ушел!

Трактирная девушка колебалась недолго: к тому, что слишком часто посетители вели себя, а под пьяную руку могли и отлупить, к чему она уже успела привыкнуть.

– Танцуй! – Мартин медленно встал из-за стола. – И пой веселей! – Клянусь святым Георгием, наша жизнь коротка, так будем же веселиться, пока живы! Да она прелестна, эта девица, или пусть мне никогда не видеть Вестминстерское аббатство!

Юная красавица вертелась все быстрее и быстрее, под развевающимися юбками мелькали стройные ножки, широко развевались распущенные волосы.

Улучив момент, когда девушка подняла руки вверх, рыцарь взмахнул мечом. Зрители и глазом не успели моргнуть, как верхняя юбка соскользнула с бедер, и упала на стол.

– Ой! – Девушка остановилась, не зная, что ей делать.

«Да поможет мне пресвятая Женевьева, – подумала она, – ох, и влипла же я в историю!»

– Танцуй, – повторил приказ Мартин, – быстро и весело! Музыку! – Рыцарь смахнул одежду на пол, сосредоточился, посмотрел плясунье в глаза, уловил охвативший ее страх и ласково улыбнулся. – Не бойся, ничего тебе не сделаю, разве что отрежу уши. Клянусь спасением души! Танцуй для меня!

Пришел ко мне толстяк купец,
Покупщик девичьих сердец.
Кошель набит был серебром.
Лежала я под ним бревном.

До девушки, наконец, дошло, что от нее требуется. Взмах меча и шнуровка на рубашке оказалась ловко перерезана. Меч вошел точно в ложбинку между грудей, не поцарапав при этом кожу.

– А может, не надо? – Раздался голос из угла таверны. – Не жалко портить такую кожу?

– Нет! – пусть продолжает! – Раздавались пьяные голоса. – Пари есть пари!

Девушка не стала прикрывать ладонями груди, а подняла руки вверх и закружилась на столе, поражая собравшихся красотой, ловкостью и бесстыдством.

Вино пил латник – добрый друг,
В руках стакан и меткий лук,
В кармане пять монет всего…
Но я хочу любить его!

– Придержи язык, не то тебе самому будет хуже! – заорал пьяный посетитель. – А кто ты такой, что портишь доблестным воякам удовольствие?

В такой переделке девушке бывать еще не приходилось. Тут посетители с соседних столиков отодвинули эль в сторону и развернулись к танцовщице, чтобы лучше видеть веселое представление.

Мечом рыцарь владел мастерски: ни одной царапинки, ни одной капли крови зрители не увидели, зато тело испанки все больше и больше оголялось.

Мой милый на краю земли,
Бежит разбойник от петли…
А рыцарь в дальней стороне
Меня валяет на столе!

Восторженно заревели слушатели, затопали ногами, застучали кружками об столы – видимо, им особенно пришелся по вкусу последний куплет.

– В Испании девушки сладки, а вина кислы! – Мартин ловко резанул по шнуровке на юбке. – Клянусь святым Христофором, девушка вкусна, как персик! Эля!

В слабом свете мелькали высокие девичьи груди, пышные округлости блестящего от пота животика и бедер. Последним штрихом было дешевое ожерелье, ловко срезанное рыцарем прямо с шеи плясуньи.

Наградой рыцарю были не только деньги, но и танцовщица, которую он оприходовал тут же, на столе под одобрительные комментарии. Он не привык к затягиванию дела, и, кроме всего прочего, красотка была вкусна как персик.

Девушка лежала спиной на мокрой от пролитого пива столешнице, закинув ножки рыцарю на плечи, сладко постанывала, думая о том, насколько щедрым будет этот странный клиент.

В этот день ей повезло: кроме двух серебряных монет Мартин подарил бусы из зеленых камней и странную монетку из неизвестной страны с дыркой посередине на счастье.[8]

Воспоминания Рыцарю испортила надвигающаяся темнота.

– Ну, любитель овса и эля, что ты испугался? – Мартин повернул верного скакуна в низину, надеясь пересечь болота до вечернего звона. Но прежде чем половина пути осталась позади, он был сбит с толку множеством разветвляющихся тропинок. На болота опустилась ночь. Не в силах ничего разглядеть, кроме окружающего бурого вереска, он совсем потерял направление и не знал, куда ему следует двигаться.

– Помилуй меня, Господи! – с жаром взмолился Мартин, подняв глаза к ночному небу.

Луна бросала сквозь черные тучи лишь слабый отблеск света. Порой она появлялась во всем великолепии из-за завесы, лишь на миг, открывая лик перед несчастным путником.

– А вот и чудище! – Рыцарь потянулся к верному мечу. – Трактирщик не врал! Экое создание!

На тропинке, роняя слюну, стояла огромная собака, явно не местной породы. Величиной с теленка, черная и лохматая, она, похоже, собиралась пообедать рыцарем и конем. Впрочем, рыцаря собакой было не напугать.

– Ты, блохастая псина, – рыцарь натянул поводья, – я, таких как ты не один десяток съел, когда в стане запасы кончились!

Конь, нахлебавшись эля, вместе с овсом решил, что можно и повоевать в ночных болотах. Почувствовав, что хозяин отпустил поводья, он бросился на собаку, надеясь растоптать копытами.

Адский зверь, увидев, что добыча пошла в атаку, еще раз показал зубы и дал деру.

– Да, родной Девоншир неласково встречает странствующего рыцаря! – Мартин не сразу сумел удержать воинственного коня, и тут понял, что тропинка осталась где-то далеко.

«Чего только не рассказывали об этих болотах! – думал он, мечтая только об одном: не провалиться в трясину. – Сколько путников приходили сюда и не возвращались!»

Конь храпел и несся во всю прыть, но собака оказалась проворнее, и разрыв между нею и преследователями увеличивался.

– Проклятье! – Рыцарь сказал, не стесняясь в выражениях, все, что он думает и о болотах, и о собаках, и о пьяном коне и о собственной глупости. – А все из-за того, что трактирщик варит слишком крепкий эль! Неужели придется здесь ночевать?

Надежда и врожденная смелость вынуждали двигаться вперед, но, наконец, усиливающаяся темнота да Собака исчезла в темноте. Рыцарь не зря доверился верному коню на болотах: чутье, которое проявляют благородные животные при переходе через трясину, факт общеизвестный и составляет любопытное свойство их природы. Вскоре взмыленный конь остановился, решив, что на сегодня с него подвигов уже хватит. Усталость победила: страшась сдвинуться с твердой почвы и, опасаясь невидимых трясин и ям, рыцарь в отчаянии спешился и сел на землю.

– Говорил мне трактирщик, оставайся! – Рыцарь вспомнил приятное ощущение от прикосновений к вздувшимся красным рубцам на круглой попке и еще раз пожалел о своем решении. – Спал бы сейчас на мягкой соломе в объятиях очаровательной служанки!

Но недолго пребывал рыцарь в таком состоянии: до него долетел звон колокола. Он встал и, повернувшись на звук, различил тусклый мерцающий огонек.

– Ну, мой пегий друг, – Мартин взял коня под уздцы и осторожно направился в сторону огня, – нам повезло во второй раз! В болоте не утонули, а впереди ночлег!

Верный конь остановился у рва с водой. Тут Луна соизволила выглянуть из-за тучки, и рыцарь увидел большой старинный замок с башнями по углам и широким подъездом посредине. На всем лежала заметная печать времени. Крыша во многих местах рухнула, зубцы на башнях наполовину обвалились, а окна по большей части разбиты. Подъемный мост через развалины ворот вел во двор. Рыцарь Мартин вошел на него, и тут свет, исходивший из окна одной из башен, мелькнул и исчез. В тот же миг Луна нырнула в черную тучу, и ночь стала еще темнее, чем прежде. Минуя въездную башню, Мартин не удержался, задрал голову, и внутренне сжался. Он вспомнил, как три года назад проезжал, под тяжелыми, с острыми зубьями воротами. Старая решетка сорвалась и рухнула на него. Удар был такой силы, что рассек лошадь пополам, а всадника спала лишь молитва и оберег из Святой Земли. На этот раз ворота держались, и не стали опускаться даже после того, как он въехал во двор. Царила полная тишина.

– Вот мы и нашли ночлег! – Мартин привязал коня под навесом и, подойдя к зданию, зашагал вдоль него.

Вокруг все было спокойно, как в царстве смерти. Внутри замок был таким же холодным и негостеприимным, как и снаружи.

Он заглянул в окна, но ничего не смог различить и непроницаемой тьме. Немного поразмыслив, рыцарь взошел на крыльцо и, взяв в руку громоздкий дверной молоток, поднял его и после некоторых колебаний, громко постучал.

Рыцарь не терял времени на то, чтобы рассматривать в подробностях замок, а, соскочил с коня и поблагодарил святого Юлиана – покровителя путешественников – за ниспослание ему надежного ночлега.

– Эй, кто-нибудь есть! – Звук глухо пронесся по всему особняку.

– Нет никого! – раздался тихий голос, и все затихло…

Мартин с тоской подумал о трактире, где доступная девушка позаботилась бы устроить его в тепле и уюте. Дверь, насколько он мог рассмотреть при скудном свете, была массивная, из дубовых досок, сплошь обита гвоздями.

«Но кто-то же сказал, что ту нет никого, – с замирающим сердцем он поднял руку и ударил еще раз, – пусть только попробуют, не открыть! Клянусь святым Мартином, я разнесу этот замок по камню!

Он постоял еще немного, подождал. В доме воцарилась мертвая тишина.

– Откройте, грешники! – Мартин принялся не шутя колотить молотком в дверь. – Откройте или я разнесу дверь к чертовой бабушке!

– Говорят же вам, нет никого! – снова послышался тихий голос. – Стучать бесполезно!

И тут до рыцаря донесся отчаянный женский крик. Проползла долгая минута, но ничто не шелохнулось, только летучие мыши сновали над головой.

– Кто тут шутит? – Мартин постучал еще раз и опять прислушался.

Глава третья. Дом с привидениями

А сейчас стоит познакомиться с другими героями нашей повести. Сэр Стефан Лобстер, названный так в честь своего далекого предка короля Стефана, девятнадцать лет правившего Англией, мягкостью характера не отличался. Мало того, его черная душа была далека от заповедей христианской морали, молитвам он предпочитал эль, а покаянию – вино. Соседи, старающиеся не встречаться с Лобстером, поговаривали, что он продал душу дьяволу, и служит вместе со своими слугами в подвале черные мессы. А теперь слово древней летописи:

…Рыцарь Стефан творил подлости и был несправедлив: он никогда не держал слова своего. Всегда он преступал клятвы свои и чести своей не хранил, а в своем замке творил всякие непристойности и бесчинства. Он угнетал простых людей Земли, заставляя работать в замке своем. Его замок наполнили бесы, призраки и злодеи. Тут он стал хватать людей, которых считал имущими, по ночам и даже днем, мужчин и женщин, держал их в заключение, дабы отнять золото и серебро, пытал их страшными муками, и не было мучеников несчастнее их… Когда же он видел, что нечего у людей больше взять, он жег их дома…

Понятно, что Мартина не ждал у такого хозяина радушный прием! Напрасно он думал, что в замке найдет прием, достойный доблестного рыцаря.

– Раздевайся, надевай саван и ложись в гроб! – Кричал на жену сэр Стефан, злобный хозяин развалин, куда злая судьба занесла рыцаря Мартина. – Моя собака привела к нам гостя! Не даром я купил ее за два нобля![9] Наверняка, будет, чем поживиться!

Жена рыцаря была настоящей красавицей: ее голову с двумя толстенными косами роскошных черных волос удерживала серебряная диадема. Изумительная кожа – гладкая, как фарфор, сливочно-белая, нежно розовевшая на щеках. Оспа, страшная болезнь, уродующая лица, обошла ее стороной.

Сейчас прекрасное лицо хозяйки замка таким не казалось: женщина с ненавистью смотрела на супруга. Сросшиеся на переносице брови, придавали лицу волевое одновременно грозное выражение.

– Ты смеешь возражать? – Левую бровь пересекал шрам, а черные глаза, казалось, метали громы и молнии. – Забыла, как умеет кусаться мой хлыст?

Правая щека мужчина непроизвольно подергивалась, что было крайне неприятным предзнаменованием. В минуты перед дракой, боем или насилием тик усиливался, а глаза они становились почти черными.

Гнев и смех зажигали их адским пламенем, а лицо становилось малиново-красным, когда хозяина охватывала ярость. Прямой, резко очерченный нос, был свернут в одной из бесчисленных драк и при глубоком дыхании издавал храп. Кроме того, мужчина был низкорослый, длиннорукий и сутулый. Одним словом, это был ходячий ужас.

Сказать, что Стефан не сознавал производимого впечатления, было бы неверно. Он довольно откровенно пользовался этим, особенно в отношениях с женщинами из окрестных ферм. Горе той молодке, что, зазевавшись, не успевала спрятаться!

– Вор, – ты позоришь звание рыцаря! – Молодая и очень красивая женщина не хотела участвовать в спектакле. – Настоящие рыцари ходят в походы, а не грабят на большой дороге с помощью страшных собак!

В очаге, освящавшим зал, громко треснуло, и дрова затрещали, а потом вспыхнули ярким пламенем. Эллин, слегка отклонившись от огня, смахнула набежавшую слезу. Блики танцующего огня в очаге играли на нежной округлости щек, высвечивая гладкую кожу. Она знала норов мужа, но все равно не собиралась подчиниться.

– Ты опять за свое! – Мужчина ухватил длинный собачий хлыст и вытянул супругу по ногам.

Дикий нечеловеческий крик наказанной женщины услышал даже рыцарь Мартин, нетерпеливо размахивающий молотком у входа.

Стефан, еще раз послал черный хвост вперед. Силу в удар он не вкладывал, заранее зная, какая боль сейчас пронзит женщину. Змеиный конец сразу обвился вокруг бедра, оставляя наливающийся темной кровью след. Она встретила хлыст, сжав зубы, теряя дыхание.

После третьего удара хвост обвился вокруг правой лодыжки, сэр Стефан дернул рукоятку на себя, и женщина упала на пол.

Снова раздался свист, и страшный ременный кончик еще раз впился в нежное тело, пересекая наискось спину.

– Стерва! – Мужчина заскрипел зубами и затрясся в бешенстве, наливаясь кровью.

Эллин прикрыла руками лицо, вздрогнула от нового обжигающего удара, и выслушала поток ругательств, больше подходящих матросу, а не рыцарю.

– Я третий раз повторять не буду! – Гибкий хвост прошелся между лопаток несчастной женщины. – Занимай свое место!

Впрочем, вид женщины, укладывающейся в гроб, был настолько приятен Стефану, что он решил не церемониться и воспользоваться моментом.

– Я долго буду ждать! – Мартин бил молотком в ворота так, что створки дрожали, но сейчас хозяину замка было не до него.

Ответом был еще один жалобный женский вопль.

– Тут, похоже, гостям не рады! – Мартин прекратил стучать в дверь и прислушался. – А может, тут действительно никого нет?

Стефан, решив, что ночной гость никуда не денется, выдернул ноги жены из гроба, раздвинул их в стороны и овладел добычей с такой яростью, что несчастная Эллин не посмела сопротивляться.

“Ненавижу, – думала Эллин, вздрагивая от омерзения под потным, давно немытым телом супруга, – чтоб ты сдох!”

Если учесть изначальную ярость супруга, Эллин повезло: он кончил очень быстро. Женщина не успела сосчитать и до тридцати. Избитое тело отмстило мучителю: оно стало безответным и таким холодным, словно было действительно таким, каким принято укладывать в гроб.

– Я снесу эти [Неприличное выражение] ворота к чертовой матери! – Позабыв про закоченевшие ноги, холод и все остальное, Мартин напрягся, и стукнул в третий раз, и в третий раз все было тихо. Тогда он отошел назад, дабы взглянуть, не виден ли где в доме свет. И свет вновь появился в том же самом месте, но быстро исчез, как и прежде… В тот же миг с башни раздался зловещий звон. Сердце Мартина в страхе остановилось – на какое-то время он замер, затем ужас вынудил его сделать несколько поспешных шагов к коню…

“Непобедимый рыцарь празднует труса?” – стыд остановил бегство, и, движимый чувством чести и непреодолимым желанием положить конец сему приключению, он возвратился на крыльцо.

– Похоже, моему позднему визиту здесь совсем не рады! – Мартин потер шею, где кольчуга раздражала кожу поверх сбившейся под ней рубашки. – Господи, прости меня грешного! Помолившись на скорую руку и укрепив душу решимостью, он одной рукой обнажил меч, а другой поднял на дверях запор.

Тяжелая створка, заскрипев на петлях, с неохотой поддалась.

– Чертова дверь! – Он нажал плечом, с трудом открыл, и шагнул вперед.

Дверь тут же с громоподобным ударом захлопнулась. У Мартина кровь застыла в жилах – он обернулся, чтобы найти дверь, но не сразу трясущиеся руки нащупали ее.

– Святые угодники, – даже, собрав все свои силы, он не смог открыть ее вновь, – похоже, замок заколдован, и я попался в ловушку!

После нескольких безуспешных попыток открыть замок он оглянулся и увидел в дальнем конце коридора широкую лестницу, а на ней – бледно-голубое пламя, бросавшее на все помещение печальный отсвет.

– Горит же так какая-то [Неприличное выражение] – Рыцарь вновь собрался с духом и двинулся к пламени. Оно отдалилось. Он подошел к лестнице и после мимолетного раздумья стал подниматься.

– Привидения явно экономят на свете! – Рыцарь медленно поднимался, пока не вступил в широкую галерею. Да поможет мне святой Мартин и святые угодники!

Пламя двинулось вдоль нее, и в безмолвном ужасе, ступая как можно тише, ибо рыцаря пугал даже звук собственных шагов, Мартин последовал за ним. Оно привело к другой лестнице, а затем исчезло. В тот же миг с башни прозвучал еще один удар.

– Так звонят по покойнику! – Мартин ощутил всем своим сердцем леденящий ужас. – Не по мне ли?

Теперь он находился в полной темноте. Вытянув перед собой руки, он начал подниматься по второй лестнице.

Тут его левого запястья коснулась мертвенно-холодная рука и, крепко ухватившись, с силой потащила вперед. Мартин пытался освободиться, да не мог, и тогда он нанес яростный удар мечом. В тот же миг слух пронзил громкий крик, и на его руке осталась недвижная кисть.

– А кровь течет настоящая! – Он отбросил обрубок и с отчаянной доблестью ринулся вперед. – Я хоть и боюсь всякой нечисти, но с живыми как-нибудь справлюсь!

Лестница стала уже и начала извиваться, на пути то и дело встречались проломы и отвалившиеся камни. Ступени становились все короче и, наконец, уперлись в низкую железную дверь. Всюду пахло сыростью, как будто замок давно был брошен обитателями.

Большая крыса пискнула, посмотрела на незваного гостя и исчезла в норе.

– Понастроили тут [Неприличное выражение]! – Мартин толчком открыл дверь. – Один латник может тут держать целый отряд!

Слабого света из зарешеченного окна было достаточно, чтобы разглядеть коридор.

Под сводчатым потолком раздался низкий приглушенный стон: за стенкой, в главном зале избитая женщина занимала место в гробу. Мартин не знал, что к его приходу готовится грандиозный спектакль, и продолжал идти вперед. Достигнув первого поворота, различил то же самое голубое пламя, что вело прежде.

– Чертовы огоньки! – Он последовал за ним, непреодолимый порыв необъяснимого любопытства увлекал рыцаря, все дальше через анфиладу мрачных комнат. – Замок наверняка кишит привидениями!

Тут, будто услышав его слова, в конце коридора возник призрак в полном боевом облачении. Угрожая незваному гостю, он взмахнул старинным мечом.

– Защищайся! – Мартин бесстрашно бросился вперед, чтобы нанести сокрушительный удар: но призрак в тот же миг исчез. Пламя теперь полыхало над створками дверей в конце галереи. В тот же миг двери распахнулись, открыв огромное помещение, в дальнем конце которого на столе покоился гроб, а по обе стороны горели четыре толстые свечи. Камин, прогорев, света почти не давал.

Вдоль стен комнаты стояли фигуры в балахонах с капюшонами, а вместо лиц у них были оскаленные черепа. Тут крышка гроба открылась, и раздался удар колокола.

– А вот и обед! – При появлении рыцаря фигуры одновременно приняли угрожающие позы.

Раздался удар колокола. Из гроба поднялась дама в черном покрывале и протянула руки к незваному гостю. В то же время фигуры звякнули саблями и шагнули вперед.

– Надо же, сказки про заколдованных принцесс не врут! – Прижавшись спиной колонне, он яростно махал мечом, намереваясь продать свою жизнь подороже. Помещение огласилось стонами и ругательствами.

Рыцарь Мартин знал, что в таких случаях стена или колонна как союзник на поле брани надежнее десятка латников. Меч опытного рыцаря легко и беспощадно находил цель. Страшный металл летал кругами в воздухе, не давая нападавшим и близко подойти к отважному рыцарю. Особо воинственные негодяи уже корчились на полу, истекая кровью, мешая остальным подобраться к Мартину. Помещение огласилось стонами и ругательствами.

– Я вам не барышня! – ругался Мартин, разя мечом направо и налево. – Рыцаря хотят победить! Всем головы снесу, порублю как немец капусту!

Вот еще один бросился вперед, поскользнулся и упал. Никто и понять не успел, в какую секунду меч Мартина описал дугу и снес смельчаку голову. Кровавый фонтан долетел до потолка, а тело корчилось в предсмертных судорогах.

– Ну, грешники, в Аду вас заждались! – Запах свежей крови подействовал на него как напиток из мухоморов на викинга.

В пылу сражения рыцарь забыл обо всем и, как обычно, со всем жаром отдавался упоению битвы. Обитатели замка не привыкли, что гость вместо того, чтобы упасть замертво от ужаса, так отчаянно сопротивлялся. Вид тел павших тоже не придавал разбойникам решительности. Тут еще одна голова слетела с плеч, и Мартин пнул ее ногой как набитый тряпками мячик на сторону противника. Это было последней каплей.

– Спасайся, кто может! – Среди вояк, атаковавших рыцаря, началась паника, закончившаяся беспорядочным бегством и свалкой у двери.

С первого же удара Мартин понял, что голые черепа не более чем театральные маски из картона.

– [Неприличное выражение] гнойные! [Неприличное выражение] – Рыцарь пошел в атаку, рубя мечом направо и налево.[10]

– Негодяи! Вам коров пасти, а не саблями махать! – Сердце рыцаря билось сильно, но ровно, во рту стояла сухость, но уже от учащенного дыхания.

Сколько врагов осталось лежать на полу, рыцарь не знал. Упоение битвы захватило его. Глаза налились кровью ненависти, на губах застыла жесткая улыбка. «Порублю на котлеты, нашинкую как капусту! – думал он, отражая удар, чтобы тут же нанести ответный выпад. – Вот это гостеприимство!»

Глава четвертая. Прекрасная леди Эллин

О том, как рыцарь Мартин попал в страшный замок и о том "теплом" приемы, что он встретил – рассказано в первых главах. А сейчас ему в одиночку придется разобраться с злодеем хозяином и его слугами.

Рыцарь робким гостем не был. Теперь хозяевам страшного замка расхотелось драться. Тут главное – унести ноги, пока голова еще держится на плечах. Как всегда, во время беспорядочного отступления началась паника, а у маленьких дверей образовалась пробка. Мартин, оценив численное превосходство нападавших, и не думал о рыцарском великодушии.

– Зарублю! – Страшный меч обрушился на разбойников.

Нескольким «мертвецам» страх и отчаяние придали смелости и они решили если не победить озверевшего рыцаря, то хотя бы подороже продать собственную жизнь.

– Ху-Ха! – Дыхание сбилось, рыцарь задыхался, но не собирался сдаваться.

Он, успел присесть, и страшная сабля прошла в половине дюйма над его головой, и тут же ткнул мечом в грудь мавра, одновременно прикрываясь проткнутым врагом как щитом от новых ударов.

– Тоже мне, вояки! – Рычал он.

Подучив-таки удар по голове, рыцарь внезапно потерял сознание, а, придя в себя, обнаружил, что лежит на шелковом персидском диване в уютной ярко освещенной комнате. Помещение резко отличалось от темных галерей казематов остальной части замка. В камине ярко горели дрова. На полу вместо тростниковой подстилки лежали два больших ковра. Кольчугу кто-то умудрился с него снять, окровавленной туники тоже не было: вместо нее на рыцаре красовалась шелковая рубашка.

Посредине находился накрытый на двоих стол. Открылись двери, и появилась дама несравненной красоты.

«Никаких следов оспы! – удивился Мартин. – Бывает же такое!»

Женщина была невысокого роста, но при этом имела высокую грудь и тонкую талию – редкое сочетание в те далекие времена, но больше других прелестей Мартина привели в невменяемое состояние огромные глаза, которые, казалось, лучились изнутри, подобно пламени в очаге. Он не сразу признал в ней женщину, восставшую из гроба при его появлении.

Она подошла к рыцарю и, упав на колени, поблагодарила как своего освободителя.

– Я леди Эллин! Ты спас меня из рук злодея-мужа и банды, которые терроризировала всю округу. – Она обняла Мартина и нежно поцеловала в губы. – Мой замок совсем обветшал, но как видишь, в нескольких комнатах жить можно! Ты можешь сесть к столу или принести сюда?

Поцелуй был так сладок, что рыцарь не удержался и осторожно потянул даму к дивану. «О такой женщине я мечтал со времен участия в крестовом походе!»

– Мой, твоими стараниями, покойный муж, хоть и был дворянином, предпочел стать не героем, а главарем шайки разбойников, – Эллин ласково посмотрела на Мартина. – Ренты ему было мало, а воевать за короля не хотел! Мой супруг, да примет дьявол его душу, вел себя не как рыцарь, а как крыса в амбаре с пшеницей! Соседи наш замок за три мили обходят!

– А почему они меня не добили? – Удивился рыцарь.

– Думаешь, приятно лежать в гробу, пугая гостей? – Эллин вздохнула. – На полу валялось много оружия, а твой меч посеял среди них такую панику, что мне не пришлось долго возиться! А какой у тебя замечательный меч![11]

Очаровательные юные девушки возложили на голову Мартина венок, а дама села рядом. Девушки разместились вокруг, а вошедшие в зал слуги сначала подали яблочный пирог, а потом зажаренного кабанчика. Украшением стола был облепленный паутиной кувшин с драгоценным испанским вином. Непрестанно играла восхитительная музыка.

– Этих мой муж с приятелями уже перепортил! – вздохнула Эллин, наливая густое вино в серебряный кубок. – Девушки, принесите еще кувшин. А ты, доблестный рыцарь, если хочешь, бери на ночь любую!

Рыцарь от удивления даже не мог говорить – он мог выражать свое почтение лишь учтивыми взглядами и жестами.

– А если я хочу тебя? – Выпивка придала Мартину смелости.

Казалось, в глазах хозяйки можно утонуть, как в проливе Ла-Манш, а фигура… Такая красавица могла бы заставить любого вояку позабыть о долге, а тут, когда битва позади…

«Эта молодая леди наверняка знает толк в постельных баталиях, – подумал рыцарь, – хотел бы я проверить, способна ли она удовлетворить любые прихоти. Именно о такой я и грезил в походах!»

– Можно и меня! – Женщина наклонилась к поясу Мартина и развязала его. – Я твоя по праву победителя!

Эллин выскользнула из платья, как змея из старой кожи, и посмотрела на служанок. Те поспешили удалиться, оставив гостя наедине с хозяйкой.

От ласкового прикосновения прекрасной ручки оружие рыцаря стало увеличиваться и принимать весьма внушительные размеры.

– Ох! – простонала женщина, когда рыцарь начал любовное сражение. – Еще!

– О блаженство! Ты слаще меда! – Рычал Мартин, сжимая даму в крепких объятиях победителя. – Ты крепче шотландского пойла!

– Какой страшный шрам, – молвила она, касаясь побелевшего рубца, наискось пересекавшего правое бедро.

– Пришлось повоевать! – Теперь ночное приключение казалось рыцарю забавным, но он был рад, что теперь предстоит вкушать плоды победы. – Во славу Господа! Да и у тебя на теле следов хватает!

– Мой муж не выпускал хлыста из рук, – женщина почесала следы от ударов, потянулась, повела плечами, готовясь к сладкому штурму и почетной капитуляции.

– На бедре след сабли, мы весело провели время в Мавритании! – Мартин раздвинул прекрасные ножки Эллин и с силой вошел в горячее лоно. – Знаешь, месяцев шесть хромал из-за него, но в общем, как всегда, все зажило. Главное, что мой меч цел оказался. Всего на пару дюймов выше и…

Сверху он видел тени от прижатой руками простыни.

– Страшно подумать! – Черные глаза Эллин светились от счастья. – Как хорошо, что все закончилось!

– Я хочу тебя, Эллин, как не хотел ни одной женщины в жизни, – Мартин погладил набухшие груди.

Впервые в жизни самообладание, казалось, покинуло его. Мартин стиснул зубы, стараясь хотя бы внешне унять волнение.

Эллин в могучих руках Мартина оказалась бессильным ребенком, тело сразу перестало подчиняться.

– Моя радость! – Мартин сжимал нежное тело в объятиях, наслаждаясь шелковистостью кожи. – "Utinam hanc etiam viris impleani amicis!"[12]

– Похоже, моя крепость сейчас сдастся на милость победителю! – Эллин не могла, да и не хотела вырываться из крепких объятий. – Девственности подарить тебе не могу, – шептала прекрасная дама, – зато ты вернул мне свободу, а вместе с ней и право наследования окрестных земель, этого замка и ренты! В Англии найдется не так много невест с таким приданным! Я выберу самую красивую девушку из детей моих крестьянок, что не успела побывать в лапах разбойников. Она подарит тебе то, чего нет у меня!

Посмотрев на нее с сомнением, Мартин подумал, что у женщин часто так бывает: говорят одно, а на уме совсем иное.

Впрочем, привыкший воевать, грубый рыцарь не был искушен в красивых речах.

– Хорошая мысль! – Мартин закинул ножки прекрасной госпожи себе на плечи. – Девственниц у меня еще не было. Может, действительно, остепениться, завести детишек?

Тут Мартин почувствовал, что снова хочет овладеть прекрасной хозяйкой замка.

– Нет ничего постыдного, что ты откликаешься на зов природы, – Эллин сладко потянулась в объятиях Мартина, глаза госпожи стали неестественно яркими, она крепко прижалась к нему – пусть попы и уверяют нас, что ублажать ее – грех, зато какой сладкий!

– Я знаю, – Эллин, в отличие от большинства англичанок того времени не лежала на спине, глядя в потолок, а отдавалась искусству любви со всем тщанием изголодавшейся по ласке женщины, – что у вас, странствующих рыцарей, все счастье – на острие копья. Вас не прельщают ни богатства, ни земли. Но удача в войне переменчива, подчас захочется тихого угла и тому, кто всю жизнь воевал да странствовал. На широком ложе прекрасной Эллин рыцарь растаял, как снежинка тает в ладони, его одолевала приятная усталость, и не хотелось никуда ехать.

Они провалялись до самого утра, пока не пришло время завтракать.

– Извини любимый, слуги, решив, что мой муж отныне в завтраке не нуждается, решили оставить меня и тебя голодной! Я скоро вернусь!

Глава пятая. Трое в брачной постели

За небольшую мзду слуги закона быстро оформили введение Эллин в наследство и брачный контракт, в обсуждении которого хозяйка замка приняла живое участие. Среди прочих пунктов было регулярное выполнение Мартиным супружеского долга.

– Интересно, полюбит ли меня мой Мартин или мне придется мучиться так же, как и с первым мужем, – думала Эллин, стоя перед алтарем сельской церкви.

Мартин смотрел в глаза невесты, и думал о том, что вот он, самый счастливый миг в его жизни: огромное приданное, спокойная жизнь в замке, хоть и требующем большого ремонта, но зато в подвалах большие запасы старого вина и других вкусных вещей, вдобавок ко всему этому прекрасная женщина!

Леди не обманула и в первую брачную ночь третьей на супружеском ложе оказалась прекрасная девушка, лет пятнадцати. Современным читателям не понять, почему Эллин решилась на такой поступок. Женщина в те времена считалась имуществом, таким же, как корова или лошадь. Эллин, выходя замуж, фактически отдала себя в рабство мужчине, своему хозяину. Она знала, что с момента венчания цель жизни определена до последних дней: обслуживать господина на супружеском ложе, и рожать детей. Обязательно родить парочку мальчиков, которым передать наследство, и девочек – для продажи в качестве невест и заключения кровных союзов между семействами. К тому, что муж при ней будет наслаждаться юной девицей, Эллин относилась с философским спокойствием: «Мужчина заводит любовницу для удовольствия, – думала она, – а не для пытки. Мартин будет любить меня, а с этой девкой у него не будет ничего, кроме простого влечения. Что в ней хорошего, кроме очарования ранней юности? Ничего! А молодость и красота – временное явление!»

Алисин, предназначенная Мартину в качестве подарка, являла собой настоящее воплощение типично английской красоты, и показалась рыцарю символом чистоты и невинности. Вот только несчастная девушка никак не могла смириться со своей участью. Ее силой увели у матери, а потом служанки раздели Алисин и стали мыть в корыте, отпуская соленые шуточки по поводу невинности и красоты свадебного подарка.

– Вот погодите, – веселились они, увидит рыжую призрак Максимилиана, – так обязательно постарается залезть к ней под одеяло! Он страсть как любит таких веснушчатых, молоденьких и вкусненьких!

Наконец, ее одели в короткую тунику, завернули в плащ и повели в брачные покои.

– Поздравляю Вас, – девушка неумело поклонилась молодоженам.

В спальне жарко пылал камин, горели свечи, но девушке все равно казалось, что в помещении холодно. В замке она была впервые. До последней минуты она не верила в то, что отдадут новому господину.

– Ты настоящая красавица, – Мартин улыбался, решив, что церемониться с девицей он не будет, – подумать только, какие бутоны распускаются на местных болотах!

– Я не на болоте выросла, – девушка нисколько не смутилась или не подала вида, – я живу в деревне у матушки…

Волосы, как заметил Мартин, отливали красной медью, а по лицу рассыпались веснушки. Что ж, если при взгляде на рыженькую девчонку мысли рыцаря невольно повернулись совершенно в противоположную от молодой жены сторону.

– Интересно, – Мартин показал жене на портрет рыцаря, – висевший на стене спальни. – Эллин, ты не находись сходства?

– Не удивительно, если оно есть! – Эллин посмотрела на портрет, а потом на девушку. – До сих пор в округе ходят рассказы о похождениях моего дедушки Максимилиана. Он тут ни одной юбки не пропустил! Впрочем, и умер он на женщине, и это в возрасте семидесяти лет, когда надо думать не об удовольствиях, а о Боге и спасении души! Его призрак до сих пор гуляет по замку! Кстати, Алисин, ты боишься привидений?

– Боюсь! – Честно ответила она.

«Леди Эллин совершенно голая, – девушка не могла поверить своим глазам, – раздеваться вот так перед мужчиной смертный грех! Да и господин тоже не обременен одеждой! Это же содомский разврат! Боже, куда я попала?»

– Девочка, – леди Эллин вылезла из-под одеяла и подошла к Алисин и сорвала плащ. – Лучше запоминая сразу: тут твой господин и твоя госпожа! Ты будешь делать все, что скажут! При малейшем возражении вместо ночи в теплой кровати отправишься прямо в склеп к моему деду! То-то он обрадуется! – Леди, решив в первую брачную ночь обойтись без ночной рубашки, вынула из-под подушки маленький, но очень острый обоюдоострый стилет. – Ты с этого момента принадлежишь мне и моему мужу душой и телом!

«Неужели это происходит со мной? – Сердце Алисин отчаянно колотилось. – И меня сейчас будут насиловать, как портовую проститутку?»

– Мне кажется, что на тебе слишком много одежды! – Стилет с хрустом впился в ткань, и располосованная туника упала к ногам девушки.

Филигранной точностью Мартина Эллин не обладала, и на коже «подарка» выступило несколько капелек крови.

Следом упала на пол заколка для волос. Распущенные рыжие волосы рассыпались по плечам. Теперь перед Мартиным стояло сразу две голых женщины!

Боже, как он хотел их обоих: юную рыженькую кошечку и породистую белокожую кобылку с черной как смоль гривой!

– Милорд, я еще девица, – девушка покраснела, как маковый цветок и попыталась прикрыться руками, – пощадите мою невинность!

– Значит, тебе повезло, что бутон сорвет настоящий джентльмен, – отвечал Мартин со смехом.

– Я не буду, я не могу! – Сгорая от стыда, Алисин пыталась спрятаться за Эллин. Впервые в жизни она стояла голая перед мужчиной, и испытала настолько сильное потрясение, что едва не лишилась чувств.

– Incredulus odi![13] – Огрызнулся Мартин.

Зеленые венчальные свечи горели, в старинном бронзовом подсвечнике, и в их мерцающем пламени Мартину вдруг показалось, что дедушкин портрет улыбается, глядя на двух красивых женщин и одного доблестного рыцаря.

«А не его ли я видел, гоняясь за Стефаном в замке?» – подумал рыцарь, но когда тебе предстоит доказать мужскую доблесть сразу двум дамам, о призраках думать не хотелось.

– О, представь, что это такое, когда такие стройные ножки переплетутся с твоими, Мартин! – Эллин шлепнула девочку по попке и постаралась отвернуться от портрета. – Она не врет! Мои служанки подтвердили ее невинность!

«Ну, как сказать мужу, что призрак повелел обязательно повесить его портрет в спальне? Не знаю, зачем ему это понадобилось, но если дедушка начнет чудить, так вся челядь из замка разбежится!»

Алисин увидела, как портрет шевельнулся, а парадное бесстрастное выражение лица Максимилиана сменилось похотливой улыбкой. Оцепенев, девушка словно приросла к месту. Коленки ее дрожали. «А вдруг, служанки не врут, и призрак действительно приходит к ним по ночам и даже залезает под одеяла?»

Привидений девочка боялась еще сильнее, чем рыцаря и его жену. Остатков мужества хватило лишь на то, чтобы прикрыть ладошкой низ живота. Ложиться на широкое ложе совсем не хотелось.

– Значит, ты девственна? – Рыцарь рассматривал живой подарок, а она от стыда была готова провалиться сквозь землю. – Волоски у тебя внизу такие же рыжие? Ну-ка, убери руки!

– Да, рыжие! – Алисин смотрела на кровать так, как смотрят заключенные в тюрьму на орудия пыток.

Страх, стыд, ужас перед предстоящим насилием, – все перемешалось в ней. От ее взгляда не укрылись ременные петли, оставшиеся на брачном ложе еще от первого мужа Эллин. Не надо обладать большой фантазией, чтобы догадаться об их назначении.

– Ты знаешь, что должно произойти? – Молодая жена подтолкнула девушку на шаг к кровати.

«Нет, я не отдамся этому мужчине! – думала Алисин, но тут ее взгляд упал на оживший портрет. – В склеп тоже очень не хочется!»

Она сделала еще шаг кровати, но природное упрямство, свойственное многим девушкам, мешало трезво оценивать ситуацию и сделать правильный выбор.

Алисин стояла красная, от маковки до пят, стыдливо прикрывая грудь и низ живота руками. «Господи, прости меня, грешную!» – взмолилась она.

Эллин строптивость девчонки начала надоедать. Портрет на стене тоже стал проявлять нетерпение.

– Мартин, мне кажется, что девица попалась с норовом и необходимо поучить ее покорности! – Эллин ловко опрокинула девушку на кровать. – Давай, взнуздаем!

Вместе с мужем она привязала Алисин за ноги и за руки так, чтобы жертва не могла пошевелиться.

– Необъезженная кобылка! – Улыбнулся рыцарь. – Жаль, что по хорошему не понимает!

Кожаные петли по углам кровати остались со времен первого мужа Эллин. Алисин лежала на кровати как морская звезда, выброшенная штормом на белый песок.

«Боже, как стыдно, – девушка инстинктивно сжимала ягодицы в безуспешных попытках скрыть самые интимные местечки в ложбинке между трепещущими очаровательными холмами, – неужели у новобрачных нет ни капли сострадания?»

– У нас на болотах растут замечательные березки! – Эллин подсунула под живот девочке расшитую подушечку, – Сейчас я популярно объясню ей, как надо слушаться!

Алисин дернулась, зашипела от боли: хорошенькая попка подарка украсилась первыми розовыми следами.

«Я сделаю так, что мерзавка удовольствия не получит! – думала Эллин, вставая на носки, чтобы сильнее врезать розгами по нежному телу. – Строптивая скотина! До крови просеку!»

Мартин решил не вмешиваться. Раскрасневшаяся жена с горящими глазами, усмиряющая пучком прутьев юную девушку, представляла восхитительное зрелище. Впрочем, рыцарь не был единственным свидетелем этой сцены. Портрет Максимилиана улыбался, предвкушая удовольствие.

– Мама! – Алисин дернулась, наивно пытаясь увернуться от жалящих укусов, но привязь удержала ее на месте. – Больно! Ой!

– Вот так-то лучше! – улыбалась Эллин.

В этот момент обе были чудо как хороши, и девочка, подпрыгивающая от страха и боли, и молодая женщина, что с большим усердием махала прутьями.

– Знаю этих деревенских простушек! – Эллин еще раз вытянула прутьями Алисин между лопаток. – Знаю этих, рыжих! Для таких и дюжины дюжин розог мало!

Вот и первые капли крови появились на юном теле.

– А теперь ты давай! – Эллин устало села на кровать, – покажи, кто тут хозяин! Этих девок как лошадей, в узде держать надо!

Мартин взял розгу, прицелился и ударил так, что кончики прутьев пришлись точно в щель между пухлыми половинками. Спальня наполнилась отчаянным визгом.

– Так ее, так ее! – командовал портрет, но на фоне визга жертвы его никто не слышал.

– Слезы ей только к лицу! – улыбнулась Эллин, наблюдавшая за мужем. – Продолжай! Ничего, ничего, пусть выплачется всласть! Я тоже плакала, когда впервые ноги раздвигала!

– Прошу вас, простите меня! – Алисин рыдала и мотала головой.

– Как видишь, – прекрасная Эллин довольно улыбалась, – розги в мужских руках великолепное лекарство от девичьего упрямства! От моих так не пела!

Порка девушки, которая будет делить ложе с собственным мужем, доставила хозяйке замка огромное удовольствие. Она не могла подавить в себе женскую ревность и теперь с удовольствием любовалась девчонкой, извивающейся под розгой.

– Ай! – Обезумев от боли, девушка была согласна на все. – Ой!

Конечно, Алисин не раз пробовала березовой каши, но так больно девушку не секли ни разу в жизни.

– Правильно, так-то лучше! – Эллин с интересом смотрела, на то, как меч мужа наливается, поднимается и готовится к решительному штурму.

– Больно! – Мольбы и рыдания сменились жалобными всхлипываниями. Алисин вздрагивала всем телом, а раскрасневшееся лицо спрятала в подушку. – Пощадите!

«Пресвятая дева, – молилась она, – за что мне ниспосланы такие мучения?»

Желание поиметь подарок от Эллин овладевало Мартиным. Но, кроме влечения к близости у рыцаря было желание любоваться нежным телом собственной жены, восхищаться гармонией его движений.

– Похоже, хватит! – Мартин швырнул измочаленные прутья в угол комнаты и полюбовался проделанной работой.

– Славно ты ее отделал! – Улыбнулась Эллин. – Ну что, лисичка, ты поняла, что будет с тобой в случае строптивости?

Алисин лежала на кровати, обнаженная, распростертая, и украшенная полосками лучше, чем та трактирная девочка на козлах: на боках, куда попадали тонкие кончики веток, показались капельки крови.

«Теперь моим телом воспользуется мужчина, – думала Алисин, – моя жизнь кончена! Пусть делают со мной все, что хотят. Я отдамся, а потом утоплюсь!»

Розги действительно помогли научить бедняжку покорности. Теперь подарок не сопротивлялся и был готов на все, рассчитывая умереть на утро…

Мартин не стал переворачивать Алисин на спину и освобождать из петель. Для англичанина той поры это не был обычный способ обнимать женщину, но для Мартина, побывавшего на востоке и видевшего интересные картинки в богопротивных книгах, любовь была искусством, не терпевшим однообразия.

– Ну, малышка, а теперь покатаемся! – Мартин придавил Алисин всем своим весом к кровати и уткнулся лицом в рыжие волосы.

Огромное естество вонзалось в нее, вызывая до селе неизвестные ощущения, усиленные зудом и болью на нежных частях тела. Алисин рыдала в расшитую шелком подушку, судорожно кусая ее.

«Вот так-то лучше! – Мартин занимался самой приятной для мужчин работой. – Права оказалась моя Эллин! Тело после порки стало нежным, горчим и удивительно вкусным!»

Нежное тело по желанию Эллин, было отдано на заклание, как жертвенный агнец на алтаре.

«Вот тебя бы так, розгами, – думала Алисин, повернув голову к Эллин, – ты бы по-другому себя вела!» И тут девочка впервые обратила внимание, что на теле госпожи достаточно много следов от не так давно перенесенных экзекуций. «Похоже, и ты знакома с поркой не понаслышке, злорадно подумала девушка. Мало тебе досталось!»

– Простушка, – Эллин внимательно наблюдала за реакцией Алисин, – ты должна привыкнуть к тому, что исполнение супружеского долга, включает созерцание и прикосновение ко всем тем местам, которые женщина прячут под одежду. На брачном ложе стыду не место!

«Порка ей пошла явно на пользу! – подумал рыцарь. – Теперь приступим к самому вкусному! Ни разу мне еще не доставалась девственница!»

Он несколько раз глубоко вздохнул и приподнялся на локтях. В таком положении девушка была полностью доступна, а поднявшееся мужество новобрачного требовательно упиралось ей в ягодицы.

«Он будет использовать меня, как захочет! – Поняла несчастная Алисин. – С этого момента я себе не принадлежу! Мое тело станет сосудом греха! Гореть мне в геенне огненной!» И эта мысль показалось ей страшнее, чем что-либо еще. «Самоубийцам все равно закрыть путь в царство Небесное!»

– Хватит собираться, – ворчал портрет прадедушки, – с первым лучом солнца мне предстоит отправиться в Ад, и я не увижу самого интересного!

Свечи начали заплывать, сначала одна погасла, потом вторая, к аромату весенней ночи примешался запах горячего воска, а несчастная Алисин, прижатая к кровати лицом вниз ощутила острый запах здорового мужского тела.

«Хорошо он поставил ее в замок, – думала Эллин, – залез на девчонку как породистый бык на телку!»

– Прошу вас, – девушка жалобно всхлипывала, – милосердия!

Большими пальцами Мартин прикоснулся к соскам Алисин и обнаружил, что они затвердели. Она вскрикнула и обмякла.

«Господи, – подумал Мартин, – я больше не могу терпеть!»

Мартин за свою военную службу побывал в разных переделках и преодолевал сопротивление многих женщин. Это и зазевавшиеся перепуганные крепостные крестьянки, и горожанки, не говоря уже о смуглокожих пленницах, и знал, как на смену твердому сопротивлению приходят неудержимая дрожь и беспомощная слабость, а тут ремни облегчали задачу.

«Что же он медлит? – не понимала девушка, чувствуя руки Мартина на своем теле. – Неужели он снова будет меня бить?»

Алисин довольно наслышалась о том, что происходит в спальне от подруг, от мамы, и от веселых служанок. Вдобавок, она не раз видела, как спариваются животные. Боль между ног была пустяковиной по сравнению с поцелуями розог. Сейчас она была в положении телки, приведенной к племенному быку на случку.

– Мартин, – прошептала Алисин, закрыв глаза, – видит Бог, как я тебя и Эллин ненавижу! Мое тело в твоих руках, делай скорее!

Она почувствовала, как что-то огромное давит между ног, и стало очень-очень больно.

Последняя, самая толстая свеча не успела догореть и до половины, как девочка Алисин издала звук, похожий на тихий стон, и вновь стало тихо.

По шелковой простыне растеклось пятнышко темной крови…

Портрет дедушки Максимилиана расплылся в довольной ухмылке. «Сегодня не самый плохой день вечности, – думал он, – эх, грехи мои тяжкие!»

Алисин жалобно всхлипывала, уткнувшись лицом в кровать, но где-то там, в потаенных углах души ангел-искуситель шептал:

– А ведь тебе понравилось! Толи еще будет!

Обесчещенная Алисин вздрогнула и расслабилась. После пережитого она считала себя грешной и испорченной, а свою душу погубленной раз и навсегда. Слезы текли из глаз несчастной, тело мелко вздрагивало.

Мартин решил приласкать жену, устроившую такой великолепный свадебный подарок, но и малютку Алисин ему не хотелось оставлять с ощущением боли и обиды. Она больше не плакала, но что бы и как бы он ни шептал ей, каменно молчала.

– Алисин! – Он опустился на нее всем телом и вновь зарылся лицом в ее волосы.

– Да, сэр рыцарь.

– Тебя отвязать? – Он шлепнул девушку по исполосованной попе. – Или еще розог?

– Пожалейте! Не надо меня бить! Я обещаю, что буду послушной!

Алисин освободили из петель и велели лежать на краю ложа. Она смотрела в закопченный потолок без мыслей, без чувств.

– Ты успокоилась? – Эллин смотрела на слезы в глазах девушки. – Хватит мочить слезами подушку! К деду в склеп захотела?

– Не надо ее в склеп! – муж решил, что, получив удовольствие, необходимо успокоить девчонку, хотя, возможно, как раз в его утешении она меньше всего нуждалась.

– Ты взял меня по праву сеньора. – В душе у Алисин была пустота. – На что мне сердиться?

Тут в разговор вмешалась Эллин.

– Если ты в другой раз будешь лежать, как бревно, или вновь потребуются тебя привязывать, то я собственноручно высеку тебя так, что душа слетит с кончиков твоих губ! Смотри и учись, как надо вести себя женщинам в постели!

Женщина села и стала ласкать уставшего от приятной работы супруга.

Мартина поразило, насколько поведение жены отличалось от поведения несчастной девчонки. Эллин было приятно слышать дыхание Мартина, и чувствовать тепло и запах вспотевшего от постельной баталии тела.

«И я должна смотреть на их грех? Мало я претерпела за эту ночь?» – подумала Алисин и хотела отвернуться, но портрет так строго посмотрел на нее, что несчастная решила посмотреть все, что будет делать рыцарь с госпожой до самого конца.

Мартин чувствовал, как подрагивали губы Эллин. Женщина так и не смогла окончательно победить в себе ревность. Он все понимал, и, тем не менее, решил и от жены получить все, что положено.

– Иди ко мне, медовая! – Обняв одной рукой за плечи, а другой за талию, он притянул ее к себе.

Белые налитые груди касались его груди. Он нежно поцеловал ее, в глаза, виски, подбородок, шею. Мартин повернул ее на спину и приподнялся над ней. Он чуть раздвинул вкусные ножки коленом, и дорога открылась навстречу.

«Неужели это может нравиться? – Думала Алисин, глядя, как Мартин, ее первый мужчина, целует Эллин. – По-моему, нет ничего хуже!»

Супруги слились в объятиях. Эллин обхватила мужа бедрами, так, что пятки уперлись в ягодицы Мартина. При этом она стонала явно от удовольствия.

«Это не честно! – Алисин судорожно втянула в себя воздух. – А как же я?»

Она не поняла, что в этот момент в ней умерла девочка и родилась женщина. Пара слилась и долго не распадалась. Каждый толчок Мартина, каждый стон Эллин делали Алисин еще несчастнее.

– Красивая, – прошептал Мартин, – и вкусная! Спасибо за свадебный подарок! Поцелуй меня!

Едва дыша, она послушно прикоснулась губами к его губам.

– Я буду любить тебя, Эллин, – Мартин поцеловал жену между грудей. – Мы на этой кровати сделаем кучу детишек!

«Интересно, – думал Мартин, – до сих пор я брал женщин лишь для того, чтобы получить удовольствие! А теперь я собираюсь обзавестись потомством. И моя жена необыкновенно красива!»

– Любовь моя, – прошептал он, целуя, Эллин, – ты моя любовь!

– Клянусь Святым Мартиным, – я поставлю серебряную статуэтку в его часовню за такой поворот в моей судьбе! Женщина приподняла колени и скользнула ногами по его ногам. Тут погасла последняя свеча!

Теперь только угли камина бросали на постель красноватый свет. «И когда она закончит? – Алисин смотрела, как Мартин погружался в Эллин ритмичными уверенными толчками. – Это же просто ужасно!»

Рыцарь не торопился, хотя после лишения невинности Алисин, утомленное в любовной схватке тело настоятельно требовало отдыха. Он чувствовал, пятки Эллин на своих ягодицах. Опираясь таким образом, женщина умудрялась поворачивать таз, усиливая приятные ощущения мужчине.

«С каким удовольствием Эллин это делает! Черт бы ее побрал» – думала Алисин, и в ее душе стало разгораться доселе неизвестное чувство – ревность!

Для нее снова время потекло медленно. Каждый молчок Мартина, каждый сладкий стон Эллин болью отзывался в душе измученной девушки.

И тут Эллин повернула голову и посмотрела на Алисин. Ее взгляд был тяжелым от страсти.

Еще несколько толчков и тело Эллин выгнулось дугой, вздрогнуло и расслабилось. Рыцарь довел и себя и жену до вершины блаженства.

Морфей подарил троице несколько часов сна.

Алисин проснулась первой, с удивлением отметив тот факт, что ей все же удалось заснуть: супруги использовали ее тело вместо подушки. После пережитых мучений тело требовало отдыха: она спала довольно глубоко и без сновидений, но проснулась рано и без приятной надежды на то, что все случившееся накануне было сном.

Прошлая ночь дала знать о себе довольно грубо: саднящей болью между ног, в ягодицах и между лопаток. Мартин проснулся на рассвете с блаженным чувством легкости и беззаботности. Камин погас, но в постели, нагретой тремя телами, было тепло и уютно.

– Доброе утро, сэр! Доброе утро, госпожа Эллин! – Алисин, заставила себя поднять взгляд и посмотреть на счастливых супругов, но тут ей страшно захотелось по естественной надобности.

Под смех молодоженов, наслаждающихся ее смущением, ей пришлось сесть на ночную вазу прямо в их присутствии.

– Я не удивлюсь, если у нашей рыжей подушки после такой ночи заведется потомство! – Эллин сладко потянулась.

– Рожать внебрачных детей – это грех! – Алисин попыталась прикрыться руками. – Наказание за это падет на тех…

В ответ Мартин громко рассмеялся, а Эллин строго глянула на нее.

Для Алисин все было кончено. Теперь ее ждала незавидная судьбы игрушки в руках господ, которую могли сломать и выбросить в любой момент. Боль, страх и ужас сменились полной апатией. Чувства словно бы отключились.

Впрочем, Эллин сразу обо всем догадалась.

– Теперь я отведу ее в башню, и там она будет сидеть до тех пор, пока не войдет во вкус! – Эллин откинула одеяло и посмотрела на красное пятно на простыне. – Действительно, девица… Была! Эллин смачно шлепнула девушку по наказанной попке. – Знаю я таких, поначалу пытаются утопиться в колодце или во рву, а потом от мужика клещами не оторвешь! Не плачь, моя сладкая, вот приговорю какого-нибудь воришку к смерти, а ты его от плахи спасешь тем, что пойдешь за него замуж! Он тебе по гроб жизни благодарен будет!

– Не надо! Вы уже и так сломали мою жизнь, – Алисин жалобно смотрела на Эллин. – Я не хочу замуж за разбойника!

– Возможно, – Мартин поцеловал Эллин – мы найдем этой девчонке другое применение!

– Не надо меня в башню! – Плакала девушка, стыдливо прикрываясь руками. – Пожалуйста. Не надо!

– Ладно, давай оставим девушку в замке, – решила Эллин, почувствовав приближение женских недомоганий, – пока!

«Во всех отношениях разумнее держать мужа под контролем, стоит держать этот кусок рыжеволосого мяса поблизости. В конце концов, это всего лишь наложница, для тепла в постели. Честное слово, я сама как-нибудь займусь ее воспитанием! Девочка ничего не умеет! Просто ужас какой-то!»

Эллин, не смотря на свою красоту и добросердечие, не задумывалась о том, что скрывается за юным телом и миловидным лицом в обрамлении медных волос.

А Мартин был очень даже рад такому подарку. Ну а мнения Алисин никто и не собирался спрашивать.

Глава шестая. Алисин и родовое проклятие

После той брачной ночи, где девственная Алисин была в качестве свадебного подарка рыцарю Мартину, несчастная девушка считала себя грешной и испорченной, а свою душу погубленной раз и навсегда. Кутаясь в плащ, она покорно шла за слугой, гадая, какие новые испытания ждут впереди. Пока они поднимались по наружной лестнице, Алисин дрожала от мысли, что Эллин решила запереть в сырой подвал или в один из мрачных казематов башни. Слуга провел ее через нижний зал к внутренней лестнице, ведущей к боковой башне.

– Скажи, куда мне идти, я пойду сама, – попыталась протестовать Алисин.

Ответа она не получила, а когда поднялись наверх, он так толкнул в дверной проем, что она едва удержалась на ногах.

Алисин, оглядела комнату: маленькая, круглая, единственное окно забрано решеткой, через которую пробивался солнечный лучик. В его свете пылинки от сухой тростниковой подстилки мелькали крохотными звездочками.

«Слишком высоко окно! – Алисин больше ничего не оставалось делать, как следить за полетом этих звездочек, да лучиком света, проникающем сквозь окно-бойницу. – Петлю на решетку не накинуть и не повеситься! А может, можно сбежать?»

Прежде всего, она тщательно осмотрела комнату и поняла, что надеяться на спасение бегством было нечего. Комната не имела никаких тайных дверей и, находясь в уединенной башне с толстыми наружными стенами, по-видимому, не сообщалась с другими помещениями замка. Изнутри дверь не запиралась ни на ключ, ни на задвижку. Обесчещенной девушке оставалось только запастись терпением и всю надежду возложить на бога, к чему обычно прибегают выдающиеся и благородные души. У окна стояла корзина с одеждой.

«И молиться сил нет! – Алисин оделась и легла на подстилку из тростника, заменяющую слугам постель, – что меня ждет, когда надоем Мартину и Эллин? В том, что это случится, нет никаких сомнений! За такой грех гореть мне в Аду! Господа-то не станут терзаться угрызениями совести и вычеркнут из своей жизни с той же жестокой бесцеремонностью, с которой заставили принять участие в играх на брачном ложе!»

– Ну что, красавица, понравилось? – С жалобным скрипом открылась дверь, и слуга принес низкий столик и кувшин с водой. – Замковые слуги уже разыгрывают тебя в кости. Как только прикажет госпожа Эллин… Впрочем, я могу принести тебе кое-что с барского стола, если ты будешь со мной ласковой!

Лицо слуги растянулось в похотливую улыбку.

– Пошел вон! – Алисин удержалась, чтобы не заплакать.

«Вот награда за мое тело: кусок хлеба и стакан воды! Похоже, я угодила в тюремную камеру! – Вздохнула она, как только закрылась дверь. – В кости меня разыгрывают! Однако, надо хотя бы умыться и причесаться!»

Ее завтрак был прерван самым наглым образом. Прямо из стены вышел призрак рыжебородого мужчины в рыцарских доспехах.

«Это же рыцарь с портрета! – поняла девушка. – О, ужас!»

Алисин сковал страх, пожалуй, более сильный, чем в спальне госпожи.

– Я вижу, тебе не понравилось, в спальне? Разве ты не видела, как спариваются животные? Или, может быть, тебе мама не говорила ничего об этом?

– Сэр призрак, – челюсти девушки дрожали от страха, – мне мама говорила. Но я… – Алисин снова разрыдалась. – Я никак не думала, что свою брачную ночь поделю пополам с леди Эллин.

– В это нет ничего удивительного! Вы обе являетесь моими внучками! – уточнил призрак, – было первое мая, приход весны. На моей земле шумел праздник. Девушки в лучших нарядах срывали цветы, и танцевали. Я устроил выходной для черни и даже выкатил бочку пива. Девушки установили «майское дерево» и вокруг него водили хороводы, на что хотя местный священник в воскресных проповедях клеймил его как проявление язычества. Твоя бабушка, как и все девицы, радовалась приходу весны. Я, милостиво позволил крепостным пойти в лес! В другое время я разрешал входить туда только за особую плату, а в честь праздника позволил притащить оттуда хворост для больших костров, которые горели всю ночь. В их красном свете, веселились простолюдины, а твоя бабушка зазевалась. Клянусь адским пламенем, что терзает мою грешную душу, твоя бабушка была такой же строптивицей, как и ты! Моим слугам пришлось ее держать за руки и ноги, а потом ничего, ей даже понравилось! Волосы у нее были похожи на твои – шелковистые, мягкие, пушистые. Кстати, она тоже наивно думала, что супружеская жизнь доставляет женщине удовольствие. Боюсь, я ее разочаровал! Эх, Алисин, по человеческим меркам это было так давно… В Аду времени нет. Впрочем, вспомнить приятно! А теперь я хочу посмотреть на тебя совсем голую! Раздевайся!

Дрожа от страха, унижения и холода, девушка подчинилась.

– Сладкая какая! Рыжая, вся в меня! А Эллин совсем на меня не похожа! Кто знает, не наставила ли мне моя старуха рога? По крайней мере, поймать с поличным на измене мне не удалось ее ни разу! Хитрая была бестия!

– Не надо! – Голенькая Алисин почувствовала холод от прикосновения рук призрака. Впрочем, бесплотное тело не причинило никакого вреда.

– О горе мне! – Призрак, поняв, что не сможет воспользоваться телом внучки, растаял.

После беседы с призраком девушке стало совсем плохо, а тут служанка принесла яичницу с ветчиной и глиняную кружку с пивом.

– Скорее я прыгнула в яму со львами, чем заставлю себя проглотить хоть кусочек. – Заявила она. – Какой там завтрак!

– Не торопись отказываться, – служанка улыбнулась и оставила все на столе. Не прошло и часа, как все было съедено. – И оденьтесь! тут не жарко!

Вечером слуга вновь пришел за девушкой и повел ее знакомой дорогой в спальню молодоженов. Целую неделю, пока у госпожи было женское недомогание, Алисин пришлось выполнять супружеский долг за нее.

Сначала она не испытывала ни желания, ни страсти, только чувство непонятного тепла, поднимающегося из поруганного местечка, делало ее нежной и податливой.

Супруги раз высекли наложницу розгами, за отказ рыцарю в милых шалостях, считавшимися в те времена смертным грехом: предоставить для запретный утех свою шоколадную дырочку.

Тут снова пригодились ременные петли.

– Ну вот, – для начала он положил ладонь на то самое местечко, которое девушка не хотела давать.

Алисин, казалось, поняла, что сопротивление бесполезно, но все же безуспешно попыталась сдвинуть ноги.

– Все только начинается! – рыцарь просунул в колечко кончик указательного пальца. – Corruptio optimi pessima![14]

По телу Алисин прошла судорога.

– А теперь покажи, кто тут хозяин! – Эллин протянула мужу пучок связанных прутьев. – Она еще будет решать, что можно моему мужу, а что нельзя! Видимо, наш первый урок она уже успела позабыть.

Мартин смотрел, как раскраснелись щеки и загорелись глаза у его супруги, и решил по-рыцарски поучить непослушную девчонку.

– Ну, раз она не хочет по-хорошему… – Рыцарь взмахнул розгой. – Будет по-плохому!

Размахнувшись, он на секунду задержал прутья на ляжках Алисин, а потом дернул их на себя.

На этот раз порка была весьма суровой, но и рыцарь оказался на высоте. Мужчине показалось, что розги сделали Алисин податливой, покорной и горячей. Мартин плюнул в шоколадную дырочку, а потом вошел в нее резко, с силой, причиняя каждым ударом еще большую боль.

– Ты будешь делать все, что тебе приказано! – Он жестко насиловал девственное место и получал от этого огромное наслаждение.

Он резко вогнал оружие по самое основание. Такого девушка явно не ожидала. Рыцарь обнял девушку, просунув руки ей под живот, и вошел в нее медленно, но уверенно, не останавливаясь и тогда, когда заметил, как она сжалась от боли и страха, и продолжал движение, пока не вошел до конца. Затем он остановился, давая ей освоиться с новыми ощущениями. Почувствовав, что кольцо податливо растянулось, Алисин застонала тихо, потом громче.

«Хорошо, что Мартин заставляет ее так страдать, – Эллин любовалась слезами на лице наложницы. – Удовольствие от мужа должна получать только я!»

– Ну вот, а ты боялась! На самом деле это не так страшно, как считают глупые девицы и церковники! – Мартин довольно улыбнулся. – Движения рыцаря стали неторопливыми. – Dixi![15]

Иногда он совсем останавливался, целовал и ласкал ее ушки, мял ладонями груди и живот.

– Ну что, сладкая, – Эллин смотрела на то, как наложница осваивает итальянский способ, – не сладко?

Из глаз потекли слезы, что не понравилось Эллин, и она решила обязательно высечь девчонку еще раз. Впрочем, к великой досаде Эллин, Мартин предпочитал добиваться покорности, не наказывая, а тем, что ласкал наложницу, до тех пор, пока в ней не пробуждалось желание. Сколь ни сладостно было Алисин потом, собственная слабохарактерность казалась ей унизительной.

Алисин еще не осознавала, что стала женщиной во второй раз. Она больше не носилась со своим горем, как наседка с яйцом.

– В конце концов, раздвигать ноги приятнее, чем подставлять попу под розги! – решила она.

Появившееся плотское удовольствие от любви, надежно повторялось при желании, вселило в уверенность, выкорчевало корни раздражения и горечи. Больше того, она поняла, что, отдавая себя, ничего не теряет.

Утром Эллин объявила Алисин, что по ночам у нее появляется новая обязанность.

– Ты будешь вылизывать меня так же тщательно, как моего мужа! – Строго сказала она. – По первому требованию! В случае малейшего недовольства – розги! Кстати, у нас уменьшился их запас. Так что не забудь его пополнить!

«Что угодно, только не розги, – думала наложница, услышав новую придумку госпожи. – В конце концов, я вылизывала у Мартина после того, как он кончал в мою госпожу, так что знаю, какая она на вкус!»

– Тебе надо объяснять, чего я хочу? – Эллин раскинула ноги в стороны.

– Нет, моя госпожа, – Алисин покосилась на пучок розог, замоченный в корыте, и встала над хозяйкой на четвереньки.

Впрочем, перспектива быть высеченной или отданной слугам тоже не радовала.

– Ну, бабы! Ну, бабы! – воскликнул Мартин, увидев, чем они занимаются. – Вот еще на мою голову! Ей-богу, Si Deus creavit hominem mulieres – ipse diabolus[16], чтобы всех отправить в ад! Нет, кажется, сегодня я высеку их обеих!

В самой глубине души оставалось что-то отчаянно черное, что могло всплыть наружу, оглушить и сломить ее, но это было очень далеко.

Глава седьмая. Эллин и священный колодец

Эллин очень хотелось родить Мартину ребенка, но все усилия и молитвы не помогали. Зато помог призрак дедушки Максимилиана.

– Credo in unurn Deum, Patrem omnipotentem, factorem caeli et terrae, – Эллин надеялась отмолить грехи, visibilium omnium et invisibilium![17]

«Сколько грехов я натворила в спальне! – Эллин украдкой вытирала слезы, глядя на то, что вытворяет Мартин с наложницей. – Неудивительно, что ничего у меня не получается!»

– Сходи к колодцу на болотах! – Призрак устал смотреть, как внучка плачет и молится перед распятием. – Карту колодца найдешь под гобеленном, в спальне. И не забудь взять с собой хлыст Омара!

– А хлыст-то зачем? – Не поняла Эллин.

Призрак растаял, не удостоив женщину ответом.

– Хлыст, так хлыст! – Вздохнула леди Эллин. – Нам женщинам к порке не привыкать! Если это поможет, я все перетерплю!

Молодожены развлекались игрой в мяч.

– А не сходить ли нам к святому колодцу? – Эллин перебросила мяч Мартину. – Про него ходят много разных слухов! Говорят, он и бездетным парам помогает!

Муж, услышав о священном колодце и о плети ничуть не удивился. Английские законы позволяли мужьям поколачивать жен. Впрочем, Мартин, обожавший Эллин еще ни разу не поднимал на супругу руки.

– Ты веришь в эти сказки? – Мартин ловко отбил набитый тряпками мячик дощечкой. – Не знаю, поможет ли нам святой, но потонуть в этом гиблом месте можно запросто! Сколько слухов об этом мрачном месте по округе ходит. Будь этот колодец действительно чудотворным, на этих болотах было бы не протолкнуться от паломников! Что-то я не видел там особого религиозного рвения!

– Да ты никак боишься? – Эллин пропустила удар.

«Эту Алисин бы, да вот этой дощечкой пониже спины! Чует сердце мое, затяжелела она от Мартина! Без всяких молитв! У этих деревенских все быстро получается!»

– Я не боюсь, а ты не зевай! Знаешь, еще у древних греков и римлян была игра, в которой мяч отбивали рукой или палкой. Но в эту игру «джидоко»[18] знают уже двести лет в Италии и Франции. С той лишь разницей, что французы отбивают прыгающий мячик рукавицей, а итальянцы деревянной лопаточкой. Именно они придумали сверлить в них дырочки! Даже во дворцах я видел залы для игры в мяч! Аристократы не любят под дождиком играть!

Мартин обожал эту игру, и научил играть Эллин.

– Сама знаешь, я старый солдат и смерти не боюсь, хотя в болоте тонуть не самая благородная смерть! – Мартин, сжимая в руках дощечку, терпеливо ждал, когда Алисин принесет мяч из колючих кустов. – Я не привык рисковать жизнью любимой женщины!

Кожаный мячик был набит опилками, и отскакивал только от твердой поверхности.

– Пошли пить пиво! – Эллин вытерла пот со лба. – Я проиграла!

Увидев, что муж привязался к рыженькой девчонке, она не стала выгонять наложницу из постели, но сделала так, что и на супружеском ложе Алисин доставалась роль служанки: вылизать господина до и после исполнения супружеского долга входило в ее обязанности.

Попытки возражать господам у рыженькой служанки были, но быстро пресекались супругами с помощью розог. «Удовольствие в постели должна получать только я! – думала Эллин, поручая Мартину в очередной раз наказать служанку. – Этой простушке сразу бы согласиться, ну, да раз она упирается, получит все, что заслуживает! На этот раз пущу в ход дощечку для игры в мяч!»

– Ай! Не надо! – Алисин вздрагивала на привязи. – Я буду, буду делать все, что прикажете!

Слезы и стоны несчастной переросли в жалобный вой.

Мартин, мечтавший попробовать знаменитую ласку из арсенала восточных красавиц решил не жалеть строптивую служанку и наказывал в полную силу.

– Так ее! – Эллин обожала смотреть на мучения девушки: неистребимая женская ревность получала в этот момент полное удовлетворение. – Чтоб неделю сесть не могла!

Впрочем, экзекуцию пришлось отложить: наблюдая за конвульсиями несчастной Алисин, Мартин так возбудился, что сумел доставить Эллин несколько очень приятных минут.

Девушка, так и не освобожденная из привязи, всхлипывала и смотрела на игры хозяев.

«Я вылижу его, пусть только больше не бьет! – думала она, понимая свою ошибку. – Все что угодно, только не порка!»

– А теперь, – Эллин посмотрела на Алисин, – пора посмотреть, пошло ли наказание впрок нашей рыжей подруге!

Мартин развязал Алисин и лег на спину.

Поначалу девушке пришлось подавлять подступающую к горлу тошноту.

«А если укусить? – вдруг подумала она. – Сомкнуть зубы и отмстить за все, что они со мной сделали? Отмстить за свою поруганную честь и за мучения?» Ее тело задрожало от предвкушения мести, но тут она вспомнила, как быстро судьи расправляются с преступниками, тела некоторых из них до сих пор качаются в петлях на деревьях вокруг замка. Боль в наказанном теле вернула к действительности: за такой поступок она явно одними розгами не отделается.

«Нет! – Закрыв глаза, Алисин представила себе, как стоит под деревом, а палач надевает на ее нежную шею пеньковую веревку. – Не хочу!»

– Облизни губы, обхвати ими свои зубки, – учил Мартин девушку основам запретных ласк, – и теперь обхвати и работай этим колечком вверх-вниз!

Наблюдая, как реагирует муж на прикосновение чуткого языка, Эллин и сама захотела попробовать девушку.

«А никуда не денется, – подумала госпожа, – будет плохо стараться, так высеку! Мой первый муж, сэр Стефан, обожал сечь хлыстом непослушных крестьянок, что медлили задирать подолы, да и мне самой доставалось не раз! Чтоб ему черти в Аду дров под котел подбросили! А сейчас мне надо это наследство взять с собой!»

О чем говорили супруги в ту ночь, усталая Алисин не слышала, и тихо спала на краю кровати. Утром солнце еще не взошло, когда они вышли на дорогу и двинулись по заповедной тропе. Путь к священному колодцу решили проделать пешком, так как это делали паломники.

– Похоже, это здесь! – Пара успешно миновала трясину и увидела поросший кустарником холм. – Вот камень с крестом! Кто не знает этой приметы – может запросто сгинуть! Эллин посмотрела в старый пергамент. Отсюда направление прямо на вершину холма!

– Кабы не эта топь, – Мартин нащупывал дорогу шестом, – паломники давно бы по камешку растащили этот колодец! Он свернул в сторону и, проверяя каждый шаг, пошел вперед. Она легко шла следом, иногда оборачиваясь: место гиблое, и паломники не случайно старались обходить его стороной.

– Ты вполне уверена, что от нашего путешествия будет прок? – Мартин тяжело дышал. – Пеший переход был утомителен. Солнце скатилось за горизонт, оставив путешественников в темноте. «Ну вот, опять я ночью на болоте! – Мартин вспомнил приключение. – Теперь я не один, а с женой! Впрочем, мы уже пришли!»

– Ну, муженек, теперь будем ждать восхода Луны! – Эллин стала раздеваться. – В пергаменте сказано, что надо быть такими же, как Адам и Ева! Только так колодец может дать свою силу!

«Вот это приключение!» – подумал рыцарь, следуя примеру супруги. – А еще говорят, что семейная жизнь скучна и не интересна!»

– А вот и Луна! – Эллин посмотрела на бледный небесный лик, расплела свои косы и ловко стянула волосы лентой. – В руки Твои, Господи, Иисусе Христе. Боже мой, предаю дух мой.

Путь к священному колодцу начинался с узкого выложенного камнями входа.

– Господи, прости нас, грешных! – Мартин зажег факел и пошел впереди. – Огради меня, Господи, силою животворящего креста Твоего и сохрани меня в эту ночь от всякого зла.

– Аминь! – Эллин уложила вещи в дорожный мешок, и пошла следом за мужем.

Огонь осветил вход длинный тоннель.

– Похоже, здесь еще римляне добывали руду! – Рыцарь увидел, что камни, образующие стены и потолок, уложены плотно и надежно, по итальянскому образцу.

Ступени уходили вниз.

– Смотри! – Мартин вошел в маленькую пещерку и осветил ее. – Не больно похоже на житие святых!

Посереди подземного зала стояла странная пара, вытесанная из мрамора: перед мужчиной на коленях стояла женщина в ошейнике. Впрочем, паломники, побывавшие здесь, не оставили статуи в покое, и повесили им на шеи деревянные крестики.

– Вот это да! – Эллин подошла и встала рядом.

Неизвестный художник наполнил каменные изваяния движением. Казалось, что голые, поразительно красивые люди из камня недвижными губами и каменными глазами улыбались живым.

– Мне кажется, – голос у Мартина вдруг пропал, – что эти каменные изваяния изучают нас, грешников! Похоже, Максимилиан сыграл с нами злую шутку: а не ведет ли этот колодец прямиком в Ад?

– Нет, не похоже! – Эллин было холодно и очень страшно. – Посмотри: все стены исписаны фресками, и кто-то копотью вывел на них изображение креста! Впрочем, коптить статуи у паломников рука не поднялась.

– Действительно, – Мартин поднял факел немного выше, – здесь бывали и до нас! Пойдем дальше!

Статуи остались позади. Тоннель заканчивался глубоким колодцем.

– Ну вот, мы и пришли! – Мартин остановился, подозвал женщину к себе жестом руки. – Вот он, священный колодец, хотя честное слово, больше походит на языческое капище!

– Мне кажется, что он уходит в бездну! – Эллин поправила ленту, заправила выбившиеся пряди. – Неужели это и есть святой колодец?

Мартин невольно залюбовался ею: нагота была беззащитна и в то же время прекрасна.

– Помолимся? Если это святое христианское место, то молитва поможет! – Он, на мгновение, удержав ее в своих объятиях, отпустил и подтолкнул к колодцу. – Интересно, как мы достанем воду? Он бросил в колодец камешек. Очень нескоро раздался тихий всплеск.

– Колодец сам решит, как нас напоить! – В движениях Эллин появилась упругость и грация, которую он раньше не замечал.

– Laus Deo, pax vivis, salutem defunctis, – Эллин встала на колени и сложила руки в молитве. – Et beata viscera virginis Mariae quae portaverunt aeterni Patris Filium![19]

Мартин, повторяя следом слова хвалы Господа, смотрел на жену и любовался ею! Нагая в коленопреклоненной позе она была чудо как хороша.

Колодец был сделан из того же серого камня, которым строители выложили тоннель. Четыре угла были украшены кольцами, вокруг которых обвивались цепи, заканчивающиеся браслетами.

Мартин зажег новый факел и укрепил его в подставке над колодцем.

– Вот уж, местечко? – Мартин заглянул в черную бездну. – А не ведет ли он прямо в преисподнюю?

В мерцающем свете факела появились две фигуры, те самые, что были высечены из белого мрамора.

«Они ожили!» – Эллин почувствовала, как коленки у нее стали дрожать. – Не может быть!»

Рука Мартина сама собой потянулась к мечу, но ни меча, ни одежды на нем не было.

– Вы пришли к священному колодцу! – Произнес мужской голос. – Когда-то и мы были здесь и познали друг друга. Потом нас предали смерти как христианских мучеников в Колизее. Ваша молитва ненадолго пробудила нас к жизни. Что откроет священный колодец сейчас, это его тайна. Сейчас еще не поздно вам уйти, но никогда не сможете вернуться сюда и не сможете обрести супружеского счастья. Принимаете ли вы условия колодца?

– Да! – Хором сказали супруги.

Призраки с барельефа растаяли. И там, где были их фигуры, появилось четкое изображение. Люди, беснующиеся на трибунах, высокий помост, сделанный из каменных плит. На помосте обнаженная женщина. Ее руки и ноги растянуты по краям алтаря и прикованы. Все тело покрыто красными, сочащимися кровью рубцами. Над ней стоит Мартин, занося руку с кнутом для удара. Толпа вокруг в старинной одежде беснуется от запаха крови и смерти. Кнут впивается в тело, раздирая нежную кожу. Жалобный крик, вздох толпы. Изображение качнулось, на его месте снова возникли каменные изваяния. Опять зазвучал мужской голос:

– Это цена за исполнение вашего заветного желания! За грехи надо платить дорогой ценой. Согласны?

– Да! – на подгибающихся ногах Эллин подошла к краю колодца.

– Ложись сюда! – Призрачная женщина, похлопала колодцу рукой. – Священный колодец не ждет!

Призрак мужчины протянул руку и положил на алтарь хлыст, припасенный Эллин. Мартин шагнул к женщине, помог улечься на холодный камень лицом вниз, защелкнул бронзовые кольца на запястьях и лодыжках.

– Испытание круче, чем в секте флагеллантов! – Он отошел от колодца, отвел руку назад и, сделав два шага назад, он раскрутил гибкий хвост над головой и опустил на нежное тело.

Раздался отчаянный визг, эхом отразившийся от стен колодца.

«Неужели запорет насмерть? – Эллин отчаянно мотала головой. – Только смерть может искупить наши грехи? А может, колодец пожалеет?»

Гибкий хвост зашипел в воздухе еще раз.

На теле вспухла еще одна полоса. Муж, поняв, что Эллин терпит страшные муки не торопился, и дал возможность проораться и выровнять дыхание.

«Как долго я смогу терпеть, – успела подумать Эллин, – или я превращусь как Алисин в кусок мяса, орущий от боли?»

Третий удар чуть было не заставил ее взвыть. Всем телом, вдавливая свою боль в бездушный камень, она рванулась.

Цепи натянулись, давая женщине возможность отключить сознание от собственного страдающего тела и перекинуться на борьбу с оковами. Теперь боль не позволяла расслабиться.

Мартин увидел, как она, прижавшись лицом к камню, пальцами охватила державшие цепи.

«По приказу колодца мне приходится бить собственную жену! – Сознание рыцаря раздваивалось. – Вот это мужество!»

Ему вдруг показалось, что напряженные, широко разведенные бедра женщины, ждали боли, боли, которой он заставит наконец-то покориться колодцу и телом и душой. Память откликнулась эхом: служанка в трактире, рыжая Алисин совсем не так вели себя во время наказания. Хотелось отбросить хлыст и впечатать тело Эллин в камни колодца, наваливаясь всей тяжестью, чувствовать, как она трепещет и задыхается под ним.

Колодец разбудил древние, могучие силы самца, которые настойчиво требовали выхода.

«Так женщина должна всю жизнь служить мужчине душой и телом! – поняла Эллин требования колодца. – Вот только хлыст может сделать жизнь очень-очень короткой!»

Благодарность колодцу, открывающему сокровенную тайну бытия, меркла сейчас перед тем, с каким звуком хлыст ложился на беспомощное тело, отданное на растерзание.

Он видел, как страдает, растянутая на камнях Эллин: крик несчастной колокольным звоном отдавался в его ушах. Только теперь это была не реакция на боль, а крик отчаяния перед неумолимостью следующего удара, крик, жаждущего помилования. Только он один может сейчас решить, куда ляжет хлыст.

Священный колодец молчал, отдав власть Мартину.

«Не щади! – понял Мартин приказ колодца. – Женщина должна искупить первородный грех!»

Эллин почувствовала, как серый камень пил тепло ее тела. Потом тяжелая жгучая боль охватила ноги.

Наконец, крик, рождаясь в глубине измученного разума, поднимается в груди, комком подкатывает к горлу, выталкивая из него изначальный вопль, вой, крик. Давясь криком, глотая ранящие грани. Она стала на одну секунду сплошным комком отчаяния, сгустком пульсирующей боли, охвативший тело раскаленными полосами.

Факел, мерцая, освещал страшную сцену.

– Колодец требует жертвы, жаждет крови! – Понял Мартин. – Понятно, почему сюда не ходят толпы паломников. – Не каждый флагеллант может выдержать такую порку! Интересно, кто посоветовал моей супруге прийти сюда?

О том, что совет дал дедушка Максимилиан, Эллин решила мужу не говорить. «Неужели старый хрыч меня обманул? – успела подумать она в паузе между ударами. – Неужели такие муки напрасно терплю?» Эта мысль лишила женщину мужества, а Мартин, повинуясь воле колодца не торопясь, но очень больно сек, заранее выбирая, куда положить удар. Не украшенных полосками мест оставалось все меньше и меньше.

Женщина уже не могла ни о чем думать. В сознании только боль. Боль искупления и боль жертва. Еще четыре раза хлыст, описывая дугу, со свистом обжигал беззащитную спину. Два огромных креста взбухшим пурпуром потянулись от плеч к изгибу талии. Четыре раза стены пещеры сотрясались от дикого крика.

– Нет! – Она, напрягаясь всем телом, от шеи до кончиков пальцев, отдавалась хлысту так, как никогда еще не отдавалась Мартину.

Теперь она уже не ждала боли, а слилась с ней. Казалось, в пещере исполнялась страшная музыка: каждый аккорд ужасного хлыста заставлял звучать ее все громче и громче.

«Когда же колодец насытится? – Мартин видел, что силы жены на пределе. – На ней же живого места нет! Неужели смерть цена искупления?»

Губы, закушенные до крови, искривились, из глаз ручьем текли слезы. «Нет! Не могу! Не хочу! – Эллин вертелась в оковах. – Не могу больше!»

Поняв, что происходит с женщиной, рыцарь решил сделать небольшую передышку. Крик перешел в жалобный вой и начал стихать.

– Эллин, священный колодец сам скажет, когда хватит! – Рыцарь снова раскрутил хлыст над головой и пустил в полет.

Хвост наискось перечеркнул ягодицы, и без того украшенные поперечными полосами.

Ответом был отчаянный визг Эллин. – Боль разрывала тело так, как волки рвут добычу. Задыхаясь от крика, она мотала головой в порыве желания остановить, прекратить поток ударов.

Тут Мартин увидел, как тени от факела сгустилась в черный комок и превратилась в огромного черного нетопыря. Красные глаза чудовища пылали так, что в пещере казалось светлее. Описав круг, демон бросился Мартину в лицо. Одного взмаха разящих когтей было бы достаточно, чтобы убить. Никакого оружия, кроме хлыста у Мартина не было.

«Сейчас я могу остаться вдовой! – Поняла Эллин, увидев, как нетопырь легко обогнул свистящий хлыст, занес стальными когти над его головой. – Помоги мне пресвятая Богородица!»

Эллин поняла, должна остановить исчадие Ада.

– Confiteor Deo omnipotent.[20] – Нашла в себе силы закричать Эллин. – Нет! Он должен жить. Я так хочу!

Крик не боли тела, а боли сердца разбил пространство.

От первых слов молитвы нетопырь отчаянно закричал и упал в колодец!

Эти слова полностью обессилили несчастную женщину, и покаянную молитву дочитал Мартин.

Она не сразу пришла в чувство и не поняла, что все уже кончилось. Цепи мешали вытереть слезы, но с последним «Аминь» они сами разомкнулись и отпустили ее. Зазвучал голос священного источника:

– Все! – Раздался голос. – Бросьте хлыст в колодец! Вы прошли испытание и заслужили награду!

Раздался шум прибывающей воды: колодец до краев наполнился водой.

– Напейтесь, и обмойте свои тела! – Призраки мужчины и женщины вернулись.

У Эллин не было сил встать.

– Молодец! – Мартин напоил жену из горстей и обмыл раны водой.

Холодная вода уменьшила боль и вывела женщину из полубесчувственного состояния.

– А теперь получи заслуженную награду! – призрачная женщина поцеловала Эллин. – Твой муж тебя хочет! Покажи ему, как может любить настоящая женщина! Плод любви будет расти в твоем чреве!

– Мартин, – мраморный мужчина погладил Эллин по растрепавшимся волосам, – твоя женщина с честью выдержала испытание! Теперь очередь за тобой! Возьми ее по праву мужа и господина!

Положив ладони на плечи Мартина, Эллин притянула его к себе. Губы их встретились, словно что-то взорвалось в груди женщины. Она почувствовала, как язык рыцаря скользнул ей в рот.

«О Господи, – подумала Эллин, – никогда не думала, что придется заплатить такую цену!»

Казалось, Мартин был похож на ожившую статую. Сходство придавало не только мускулистое тело, но и неимоверно огромный меч, подрагивающий в нетерпении!

– Скорее, – шептала Эллин. – Возьми меня, пока я еще жива!

– Для начала сделай так, как наши каменные хозяева! – Мартин погладил жену по растрепавшимся волосам.

– Как прикажешь, – Эллин обхватила губами неслабых размеров член так, как это делали каменные изваяния.

«А я брезговала этим, заставляла Алисин! Считала это занятие недостойным замужней женщины!»

– Молодец, моя девочка, – Мартин не пожелал изливать семя таким образом, – а теперь повернись, и встань на четвереньки!

«Теперь я точно похожа на корову, приведенную пастухом на случку к племенному быку!» – думала женщина, чувствуя, как муж раздвигает измученные хлыстом ягодицы.

– Все будет хорошо! – он одним мощным толчком загнал меч в ножны.

– Хорошо, если только не свалимся в этот колодец! – Край колодца был узковат.

Не волнуйся, крепкие руки Мартина держали ее за бедра цепко. Он неутомимо насиловал Эллин, разрывая ее внутренности неимоверно огромным мечом, словно палач, наслаждающийся страданиями жертвы. Мартин просто отдирал Эллин, с силой толкал разгоряченный меч.

– О боже, – прошептала Эллин, – так глубоко ты ни разу не входил!

Но Мартин продолжал двигаться все быстрее и быстрее. Он вталкивал меч все глубже и глубже, постоянно рыча. Хриплый стон, вырвавшийся из его уст – это было последнее, что запомнила Эллин. Она лишилась чувств.

Очнулась она от боли, которая уже не терзала тело, а мутила сердце.

Дедушка Максимилиан знал, куда отправлять Эллин. Хлыст мог сломать ее, но мог и подарить новую жизнь.

– На, попей еще! – Мартин напился сам и протянул жене воду в горстях.

«Неужели все кончилось? – В сознании промелькнула ненависть к нему. – За что? Зачем?» Она приподнялась на локтях.

– Вставай! Пора уходить.

Она смогла подняться и пойти за ним следом. Это оказалось легко: вода из колодца обладала целительными свойствами.

Оказалось, что в колодце они пробыли почти всю ночь. С первыми лучами солнца они оделись и собрались в обратный путь.

– Смотри, Эллин, – Мартин вынул из мешка мокрый хлыст, – колодец вернул наш подарок! Вон. Еще мокрый!

– Да. – Эллин вздохнула, – лучше бы он лежал на дне!

Глава восьмая Пока мужа нет дома

В предыдущих главах я рассказывал об отважном Рыцаре Мартине и его приключениях. В результате он получил прекрасную жену Эллин, родовой замок и наложницу Алисин в качестве свадебного подарка от жены.

Для того, чтобы родить ребенка прекрасная Эллин сходила вместе с мужем к священному колодцу…

После приключения в священном колодце прошел месяц. Судя по первым признакам, священный колодец помог. Фигура женщины откликнулась на ожидание потомства, соски набухли и потемнели, а грудь торчала так, что издалека выдавала «интересное положение». Впрочем, Мартин, как истинный джентльмен, не обращал внимания на то, что происходит с женой и, тем более, с постельной наложницей.

Худшие подозрения Эллин сбылись: Алисин тоже беременна!

«Высечь девчонку или не высечь?» – Эллин лежала на спине и смотрела в полог над постелью. – Вон, забрюхатела без всяких походов к священному колодцу! Как это просто у них получается?»

Рыцарь Мартин мирно храпел и не собирался выяснять, что же творится у них в головах. Его вполне устраивало, что в одной кровати его греют сразу два тела, и, судя по всему, постельные игры еще не скоро превратятся в простое исполнение супружеского долга.

Счастье ожидания ребенка испортил прибывший курьер с важным письмом. Оказалось, мирная жизнь закончилась. Необычайно холодный и дождливый апрель сменился теплым и солнечным маем. Сюзерен, решив, что погода подходит для войны, потребовал Мартина под свои знамена.

Расставание было тяжелым. Как и было принято в те далекие времена, все свои дела он привел в полный порядок. Яркое солнце показалось обитателям замка добрым предзнаменованием.

– Alea jakta est![21] У меня нет времени на разговоры, Эллин, – Мартин собрался в поход. – Я, как верный вассал, не могу предать своего сюзерена Лорда Оливера Хаксли и отсиживаться дома.

– Но, Мартин, дорогой мой супруг, подумай о том, что ты уже добыл немало военной славы, вспомните, сколько шрамов от ран, полученных в кровавых сражениях, украшают твое тело.

– Я вернусь, клянусь спасением души! – Он обнял жену и припал к ней долгим поцелуем, потом поцеловал глаза и щеки, снова вернулся к губам.

– Благослови и храни тебя Господь, дорогая моя. Не бранись, что моя любовь заставляет просить тебя быть осторожней. Позаботься об Алисин! – добавил он, целуя на прощание жену.

В первую ночь после отъезда мужа, небо над старым замком было почти сплошь затянуто тучами, и только иногда в просвете появлялась Луна. Ничто не нарушало в замке тишины, если не считать глубокого буханья большой выпи, которую каким-то образом занесло на замковый двор, и вздохов ветра, гулявшего по коридорам и лесенкам.

Теперь Эллин вдруг ощутила себя одинокой женщиной, оставленной в замке, чтобы ждать, молиться, вышивать и гадать, что станет, если Мартин не вернется.

Эллин изменила отношение к наложнице. Выпестованная злоба и ревность к Алисин отошли на второй план. Ожидание счастья сблизило обеих женщин настолько, что ночи в осиротевшей постели они продолжали проводить вдвоем, не обращая внимания на перешептывания замковых слуг.

– Подвинься, Алисин, к тебе хочу, – Эллин тошнило, и голова кружилась, – мне холодно. Представляешь, мой духовник заставил меня каяться и жертвовать на нужды церкви. Правда, он сказал, что Бог простит всех раскаявшихся грешников, и грешниц в том числе!

– Да уж! – Алисин подбросила дров в камин, и скользнула под одеяло к госпоже. – Я тоже каялась перед ним, стоя на коленях. Интересно, а раскаявшихся служителей церкви Господь тоже помилует?

Она тоже была на исповеди и, так как денег на покаянный вклад у нее не было, пришлось делать духовнику покаянное seminen in ore.[22] Благо он тут же простил девушке и этот грех и все, чем она занималась в спальне супругов.

«Да простит меня Господь, – думал священник, млея от удовольствия, – грешен я, ох как грешен, но кто из людей без греха? Все мы грешники! Безгрешны только младенцы и Господь!»

Алисин видела, что происходит со священником, но довела процесс до полного завершения.

– Может, ты ведьма? – духовник, получив покаяние, поправлял одежду, – и тебя вздернуть надо на ближайшем дереве?

– А как же я после этого приду в другой раз каяться? – Алисин поняла, что нашла в духовнике слабую строну, и тут же ею воспользовалась.

– И то верно! – Священник был в слишком хорошем настроении, чтобы спорить. – Ступай с Богом, дочь моя!

Так Алисин спасла себя от излишнего внимания церкви. Теперь обе женщины чувствовали себя в сравнительной безопасности. Конечно, в те времена был шанс того, что соседи, узнав об отсутствии мужа и большей части его солдат, нападут на замок и тогда… Но об этом думать как-то не хотелось.

«Повезло мне, что я забеременела, – Эллин погладила себя по животу. – Нацепил бы на меня пояс верности, а это та еще штучка! А что у меня с этой девчонкой? Почему я позволила ей так часто спать с моим мужем и не спровадила ее на кухню или в птичник? Какие же струны в моей душе задела эта рыжая лисичка?»

Алисин протянула к ней руку. Рука была холодной, и Эллин натянула ей на плечи одеяло.

– Холодно как? – Она тихонько поглаживала холодную ладошку, вроде бы согревая.

Постель без господина казалась женщинам огромной и неуютной. Камин, хоть и исправно кушал дрова, не мог согреть их так, как это делал Мартин. Обе женщины молили Пресвятую Деву о спасении его на поле брани. Наконец, сон сморил их.

– Госпожа, – Алисин очнулась от беспокойного сна, при котором она крутилась и что-то бормотала.

– Уехал на войну… Мне скучно, – Эллин прижалась к наложнице, – мужчины считают, что война это развлечение и заставляют нас, женщин, страдать!

– Сейчас, – Алисин вздохнула и поцеловала госпожу между грудей. – Хотите, я подготовлю вас?

Алисин глубоко вздохнула и провела рукой по вздувшемуся животу Эллин. Под его рукой ребенок шевельнулся, и Алисин ощутил слабое биение новой жизни. Ее лицо расплылось в широкой, радостной улыбке.

– К чему подготовлю? – Не поняла Эллин, – Мартин от нас далеко.

– Да хотя бы согреемся! – Алисин вздохнула, – Христос милостив, а Отец небесный добр и справедлив. Все, может, так и будет. У меня тоже живот растет. Ты слышишь своего ребенка, Эллин? Я своего слышу. – Не знаю почему, – Эллин несильно шлепнула служанку по попке, – но это существо, что шевелится у меня под сердцем, заставляет душу петь!

«Пожалуй, я знаю, чем можно заняться в спальне двум женщинам, пока хозяин отсутствует. – Подумала Эллин. – Раз священный колодец вернул мне хлыст, значит, я им воспользуюсь!» Выскользнув из объятий Алисин, Эллин встала и достала из тайника хлыст, что едва не разлучил душу с грешным телом на краю священного колодца. Деревянная рукоятка страшного орудия была отполирована частым употреблением и вполне годилась для той игры, что задумала Эллин.

– Вы хотите меня бить! – Алисин упала на колени и заплакала. – Госпожа, меня не надо сейчас наказывать, я же беременна! Пожалейте моего ребенка!

– Высечь тебя никогда не поздно, – в голосе Эллин появились железные нотки. – Впрочем, как и отдать замуж! Но сейчас мне хлыст нужен совсем не для этого. Ну-ка встань и раздвинь ноги!

Эллин пристроила деревянную рукоятку между ножек Алисин, обернула гибкий хвост вокруг ее бедер, пропустила между ног и затянула узлом на крестце.

«Что она делает? – Алисин чувствовала, как кожа впилась ей между половых губ. – Зачем?» Ее тело протестовало против подобного обращения, но женщина знала, что в спальне всегда есть запас моченых розог и не стала возражать.

– Да, эта штучка не сравнится с мечом Мартина, – Эллин села в кровати и стала осматривать свою работу, – и болтается как на корове седло! Однако, это все-таки лучше, чем ничего!»

«Обидно! – Призрак Максимилиана смотрел на приготовлениями, но не имел сил сойти с портрета. – Какие черти дернули Алисин освятить спальню? Эта простушка обрызгала все вокруг святой водой и теперь мне не выйти! Боится, видите ли, за младенчиков! Ну, ничего, я ей еще отмщу!» Усы на портрете грозно поднялись вверх, но женщины не обращали на него внимания.

– Госпожа, – до Алисин вдруг дошло, чем они сейчас будут заниматься, – а ведь это смертный грех!

– А ты что, не умеешь каяться? – Эллин знала о духовнике столько интересного, включая покаяние Алисин, что на следствии у несчастного служителя церкви могли бы быть очень большие служебные неприятности.

Огонь в камине ярко пылал, и портрет дедушки Максимилиана, казалось, вновь ожил. Впрочем, после окропления спальни святой водой он не мог помешать женщинам в столь непотребных играх.

«А мне казалось, что в земной жизни я все видел и всего пробовал! – думал призрак, наблюдая, как Эллин надевает на служанку импровизированную упряжь. – Оказывается, нет!»

– Мы столько раз совершали на этой кровати смертные грехи, что одним больше, одним меньше – роли уже не играет! Иди сюда и пристраивайся!

Эллин встала на четвереньки в кровати. Беременный живот отвис вниз, и стало сразу легче дышать. Подними его рукой и вперед!

«Прости меня грешную!» – Алисин пристроилась на коленях сзади и подняла деревянную рукоятку в боевую позицию.

Сладкое местечко госпожи выпустило капельку сока любви.

– Аккуратнее! – Эллин чувствовала, как рукоятка заполняет ее изнутри. – А теперь начинай двигаться. И знай, если я не кончу, вылетишь из замка! Замуж отдавать не буду, а просто продам тебя нашему духовнику в услужение! Заодно и свои грехи замолю!

«Господин не раз и не два ставил так и меня и Эллин, – Алисин обхватила госпожу ладонями под живот и начала двигаться, подражая Мартину. – В конце концов, почему бы и не сделать то, что тебя просят?»

Тут женщина поняла, что игра не оставила ее безучастной. Ремень, пропущенный между ног, стал скользить по маленькой горошинке, постепенно наполняя сладостью тело.

«Да что же это? – Алисин продолжала двигаться, чувствуя приближение разрядки. – Если я кончу раньше госпожи, розог не миновать, а то и тот же хлыст прогуляется по моему телу!»

Прекрасную Эллин хлыст тоже не оставил равнодушной. Ее первый муж несколько раз насиловал рукояткой, но делал это гораздо грубее, чем Алисин. Впрочем, тогда боль от порки заглушала все ощущения и всю прелесть отполированного дерева госпожа смогла оценить только теперь.

– Разрешите? – Алисин прикоснулась пальцем к шоколадному отверстию Эллин.

– Давай!

Верная служанка ввела палец в кишку и там, сквозь тонкую перегородку почувствовала движение твердой рукоятки. Именно этого не хватало Эллин для полного блаженства.

– Еще, еще! – Стонала она.

Эллин было так хорошо, что сладостный стон Алисин она пропустила мимо ушей.

«Чем только не приходится заниматься, когда муж в отъезде!» – думала она, в полном бессилии упав на кровать.

Алисин отдохнуть не удалось. По заведенному обычаю ей еще предстояло вылизать госпожу.

«Похоже, она довольна! – думала служанка, слизывая солоноватые капельки. – Значит, из замка меня не выкинут и замуж за висельника или в услужение духовнику не отдадут!»

– Иди сюда! – Удовлетворенная госпожа развязала узел на хлысте и освободила служанку от ременной упряжи. – Вон, смотри, какая кожа мокрая!

Эллин хитро улыбнулась и понюхала хлыст. Кажется, тебе самой понравилось?

– Да, госпожа, – призналась Алисин, – в начале мне было страшно и неудобно, а потом…

– Потом будет завтра, – Эллин убрала хлыст в тайник, – утром как следует, намажешь хлыст салом, а вечером завтра я сама тебя попользую!

На портрете дедушка Максимилиан довольно улыбался.

Глава девятая Радушный прием

Мартин приехал год спустя, уставший и постаревший. После подлой измены сюзерена, лорда Оливера Хаксли душа вассала закоченела, как у покойника, успевшего раскаяться и принять причастие. «Все, отвоевался! Ни одна сила не заставит меня покинуть замок!» – решил он.

Эллин первая увидела мужа во время прогулки по стене замка. Она схватила плащ и выбежала во двор навстречу. Встречавшие хозяина домочадцы молча расступились перед госпожой, а Мартин, сойдя с коня, поцеловал ей руку, а потом губы.

– Слава Богу! Мы не зря молились с утра до вечера! – Эллин была рада увидеть мужа целым и невредимым, но сразу поняла: что-то случилось страшное и непоправимое. Прикосновение губ рыцаря было холодно-вежливым, и ее радость сменилась испугом.

– Что-то не так? – Эллин пробрала дрожь, но не от холодного ветра, трепавшего ее плащ, а от дурного предчувствия. – Что случилось? Ты не ранен?

– Fortune de la guerre![23] Много чего случилось, дорогая, но позволь мне войти. Теперь, слава Богу, спешить больше не надо. Отвоевался! Мой сюзерен, лорд Оливер Хаксли, нас предал накануне решающего сражения! Где старые добрые понятия о рыцарской чести? Ему в обмен за измену обещано местечко поближе к трону короля, а я… Я вернулся навсегда.

– Совсем?! – Эллин не могла поверить своему счастью. – Мы так по тебе соскучились!

Как и каждая женщина, она хотела, чтобы муж сидел дома, занимался семьей и детьми. Но холодность мужа не на шутку испугала ее.

«Похоже, война убила в нем любовь, – подумала Эллин, увидев, что глаза мужа устремлены мимо нее. – Если я не отогрею его сердце, все пропало! От былой страсти, казалось, не осталось и следа. Ничего, рыжая Алисин мне поможет! А не поможет – выгоню!»

– Пойдем, осмотрим наш замок! – Он подставил ей руку, так как джентльмен предлагает руку знакомой даме. – Проверю, как ты занималась хозяйством!

Призрак дедушки Максимилиана перестал появляться! – Пыталась развеселить мужа Эллин. – Говорит, что не выносит детских криков.

– Призрак меня мало волнует. Он никого не предавал и умер как настоящий мужчина. А я вернулся совсем, без трофеев и без победы, которую украл у нас Оливер Хаксли! – Кулаки рыцаря непроизвольно сжались. – Хватит! Повешу меч в кладовую, если, конечно, не придется отражать нападения на наши владения. Это я еще смогу сделать. А так все! Хватит! Отслужил! Кстати, а где Алисин?

– Ты сейчас все увидишь и все поймешь! – Эллин повела его в дальнюю комнату, где Алисин дремала над двумя детскими кроватками.

В замке ладятся дела,

Коль хозяйка родила.

Пусть малышка, пусть малыш,

Бога ты благодаришь. Бога ты благодаришь.

Вальтер Скотт.

– Сэр Мартин! – Алисин вскочила со стула, тут детки хором заплакали.

Настроения рыцарю малыши не прибавили: отцовским чувствам нужно время, чтобы появиться!

Со стены улыбался прадедушкин портрет. Осмотр замка продолжился в обеденной зале.

– Ah, mes belles![24] – Рыцарь взялся за третьего цыпленка. – Давненько я так сытно не ел!

Скромный обед удался на славу. Эль лился рекой, а жареные цыплята были чудо как хороши, но Мартин сидел за столом, чернее тучи.

Слуги, поняв, что господин не в настроении, старались не попадаться ему лишний раз на глаза.

– Да простит Господь нашего сэра Мартина! – Поварята на кухне чистили лук и обсуждали последние новости. – Что-то будет!

Солнце скатилось за горизонт, ударил вечерний колокол, и обитатели замка пошли спать.

Мартин сидел в корыте с горячей водой без улыбки смотрел на раздевающуюся жену.

«Неужели это те самые женщины, о которых я мечтал целый год? – думал он. – Ни следа былой страсти!»

– Как мы тебя долго ждали! – Эллин глубоко вдохнула и стала гладить низ живота Мартина более энергично, а потом решила поцеловать заслуженный меч господина.

Алисин помогала Мартину оттирать с господина походную грязь.

«Я могу даже утверждать, что такой лаской легко возбудить мужчину! – Эллин решила, что на этот раз ей должна принадлежать инициатива. – В конце концов, женщина я или не женщина?»

– Ты устал после похода, – супруга наклонилась и с легкой, почти дьявольской улыбкой погладила яички, – так предоставь инициативу нам, хорошо?

– Mes anges![25] – Мартин смотрел на прелестных женщин, все еще не веря, что война позади и он теперь дома. – А почему Алисин до сих пор не постели? Может, она забыла свои обязанности и ждет розги?

– Я жду приказа! – Алисин выдернула шнуровку из рубашки.

«Да, и от лисички, что пришла к нам в постель в первую брачную ночь, практически ничего не осталось, – подумал Мартин, любуясь обнаженной наложницей: формы ее округлились, груди набухли и соски потемнели, – Теперь это прекрасная женщина! Роды пошли ей только на пользу!»

Его колени неожиданно задрожали, когда Эллин с легкой улыбкой уперлась в них руками. Затем пухлые губы Алисин сомкнулись вокруг меча, и на несколько секунд остановились.

– Ты что, разучилась? – Прикрикнула на нее Эллин.

Алисин, глядя на господина снизу вверх, принялась за работу. В ее широко раскрытых глазах загорелся лихорадочный блеск: сейчас губы ее и госпожи работали над мечом Мартина с двух сторон. Такого утомленный воин не мог даже представить!

– Предупреждаю тебя, – улыбнулся Мартин и растрепал стоящих на коленях женщин волосы, – настроение у меня плохое! Если мне не понравится, отправлю на кухню!

– Ты не забыла свои обязанности? – Эллин улыбнулась, глядя на служанку.

Алисин только чмокнула, не отрываясь от занятия. Теперь в ход пошел язычок, что вызвало у рыцаря непередаваемо приятные ощущения.

– Подожди, – улыбнулась Эллин, – это только начало! Продолжим в постели?

С этими словами она исчезла под одеялом, а Мартин, вытертый грубым полотенцем, уставился с самыми противоречивыми чувствами: над членом теперь трудились сразу два ловких язычка.

Некоторое время Мартин с довольно нерешительным видом сидел, чувствуя, что возбуждается.

«Век живи – век учись! – подумал он, наслаждаясь от непривычных ласк. – Оказывается, я просто зря тратил на войне время! Я же сейчас кончу!»

Мартин разозлился, чувствуя, что больше не может сдерживаться.

Эллин и Алисин, поняв его состояние, прекратили занятие.

– Все только начинается! – Эллин села на постели. – Но мы не закончили! Теперь ты в состоянии, когда должен вот-вот разразиться. В кого ты хочешь?…

Она не закончила предложение, да в этом и не было необходимости. Он посмотрел на развеселившихся женщин.

– Ну, конечно, господин не доволен нами, – Эллин поняла настроение мужа, – Алисин, давай покажем ему кое-что! А ты, мой любимый смотри, и трогай только глазами!

– Что ты делаешь? – спросил Мартин, млея от прикосновения ласковых пальчиков Эллин.

– А ему плохо видно! – Эллин откинула одеяло. – Это она помогает себе сама! А ты себе вот так делал?

– Я… сейчас кончу! – простонал он.

– Не кончишь! – Она сдавила яички и снова встала на колени. – Смотри на Алисин!

Когда пальцы жены стали гладить промежность и задний проход, тело напряглось, и Мартин отчетливо почувствовал, как в нем что-то забурлило и вот-вот вырвется наружу.

– Ах? А ты еще не готов? Подобралась ближе, она не отрывала от парочки взгляда. Рука женщины находилась в непрестанном движении.

– Сейчас, – в изнеможении хватал Мартин ртом воздух. – Я…

Сдерживаться более не было никаких сил. Эллин слишком хорошо разбиралась в том, что надо делать с мужем.

Каждую выбрасываемую из себя каплю, Мартин ощущал с неимоверной отчетливостью и при этом так же отчетливо чувствовал, как каждая такая капля громко проглатывается.

Облака наслаждения рассеялись, лишь, когда Эллин внезапно отстранилась.

– Отдохни, а за одно посмотри! – Эллин вовлекла в игру Алисин.

Та, сама уже давно дрожащая от нетерпения и страсти, с готовностью подчинилась. Эллин посадила Алисин на стол и прижалась ко рту покрытыми от спермы губами.

Глядя на ласкающихся подруг, Мартин почувствовал, как вновь просыпается желание. Обе женщины были полностью заняты собой и не обращали на него внимания.

«Понятно, чем они тут занимались, пока меня не было дома! – подумал рыцарь. – И ревновать вроде бы не к кому!»

С закрытыми глазами Алисин опустилась на кушетку, а Эллин наклонилась над ней. Мартин увидел, что они сейчас живут в совсем ином мире. Они с дикой страстью целовали друг друга.

– Ты чудесная, – голос Эллин был хриплым, прерывистым.

При этом Мартин не мог оторвать взгляда от обнаженных попок абсолютно совершенной формы.

– Ты тоже, – отвечала Алисин, раздвигая бедра. При этом она закрыла глаза и полностью отдалась во власть совершенно новой ситуации.

Любуясь женщинами, Мартин достиг опять такого состояния, что почти не мог уже сдерживаться, что не удивительно: картина, представшая перед глазами, вызывала желание, и терпеть уже не было никаких сил.

Никогда в жизни Мартин еще не бывал свидетелем, о чем которых рассказывал пленный евнух из гарема султана Измира, и когда теперь Эллин, издав что-то нечленораздельное, склонилась и закрыла растрепавшимися волосами весь обзор интимного местечка, Мартин чуть было, не кончил.

Алисин раскрыла рот и лихорадочно облизнула губы, она абсолютно ничего не соображала. Мужчине показалось, что она в этот момент не понимает, где находится и что с ней происходит. Сейчас она была похотливым существом, а не скучающей в тоске по мужу Пенелопой.

Эллин осторожно раздвинула нижние губы Алисин и впилась языком в глубину, наполненную влагой желания.

Мартин уже не мог вынести всего этого. Какой мужчина смог бы остаться безучастным? Он по-хозяйски ухватился за круглые попки.

«Похоже, он все-таки оттаял! – Подумала Эллин и издала какой-то странный хрюкающий звук, не отрываясь от нижней части живота Алисин. – Осталось чуть-чуть и он снова станет прежним Мартиным!» Рассуждая, таким образом, она чуть выше приподняла попку.

«Почему я до сих пор жду? – Мартин чувствовал, что из военного Ада он попал в Рай. – Вот какую из них взять первой?»

Они сплелись в клубок из голых потных и стонущих от удовольствия тел.

Алисин не была перепуганной невинной и неумелой девочкой, что пришла к ним в первую брачную ночь две женщины понимали друг друга не то что с полуслова, а с полувзгляда.

«Вот это женщины! – лихорадочно думал он, зажатые между женой и наложницей. – Мартин не испытывал более ничего, кроме горячего, сжигающего желания. – Как много я потратил времени даром, пытаясь заслужить славу на войне!»

Пальцы обеих рук нашли вход в горячие и влажные местечки, и быстрее двигалась вперед и назад.

– Ах! Ох! – Прерывистые вскрики Алисин становились все громче, а сосательные и облизывающие движения подруги все более интенсивными.

"Исповедаемся, покаемся и Бог нас простит!" – Думала Эллин, блаженствуя. – Пожертвую церкви золотой нобль за наши грехи!"

Доблестный рыцарь почувствовал, что должен перевести дух. Плоть и кровь, привыкшая к военным лишениям, просто не выдерживала сладости мирной жизни.

Оставим пока Мартина наслаждаться честно заслуженным отдыхом в объятиях любимых женщин и познакомимся с новыми героями повествования.

Часть вторая. Легенды о прекрасной леди Эвелине

Иллюстрация господина Киндинова.

По мотивам эротических новелл:

1. «Lady Leonora» – Matthew Silk;

2. «Happy» berth day – Тom Justin;

3. «Записки о древнем рыцарстве» – Лакюрн де Сент-Палей.

Глава первая. Гадание в Овине

«Народ мой будет жить в обители мира, и в селениях безопасных, и в побоищах блаженных.»

Исайя 32:18.

– Ваши предки построили этот замечательный замок в соответствии с этой библейской заповедью! – Объяснял юной Эвелине Эдмон, ученый клирик. – Смотрите, какой вид открывается с главной башни: среди зеленых вересковых холмов, протекала речушка, с многочисленными ивами по берегам. Замок стоял на горе, над самой рекой, окруженный крепкими стенами, заложенными еще во времена саксов.[26]

Эдмон посмотрел на окружающие холмы и почесал шрам, пересекавший наискось шею, след былой бурной жизни.

– Да, мои предки сложили замок на совесть! – ответила веселая девушка.

Конечно, юная леди по праву могла гордиться своими предками и родовым гнездом Стоуксов.

– Как рассказывал мой отец, наши предки своими подвигами во славу церкви и Англии прославили свой род во веки веков и заложили этот замок еще при Вильгельме Рыжем![27]

– Наружные крепостные стены, – клирик показал девушке на огромные камни в фундаменте, – еще старше! Похоже, что они были построены еще норманнами, а главное здание еще древнее! Похоже, оно помнит времена римских колонистов! Смотри, Эвелина, стены, широкие в основании, постепенно сужаются и великолепно приспособлены для ведения оборонительных сражений!

– Да ну их, эти камни? Мы когда на охоту поедем? – Эвелина надула пухлые губки. – Никуда замок не денется!

Лекция наставника о старых камнях ей не нравилась.

– Юная леди должна знать все, о замке своих предков! – клирик почувствовал, что девушка потеряла к теме разговора всякий интерес. – Вот, смотри, в углах они образовывали небольшие башенки, сообщающиеся с внутренней частью строения. Узкие бойницы защищают стрелков из лука и метателей камней. Тяжелая громада, сложенная на холме из диких камней под черепичной крышей видна издалека!

– Да все я это знаю! – Эвелина плюнула со стены вниз. – Все равно меня отдадут замуж, а родовое гнездо останется старшему брату!

– Майорат! – уточнил учитель. – Наследство получает старший сын! А что еще может ждать девочку, что таскает лакомства с кухни? Замужем лучше, чем в монастыре!

Конечно, замок знал и лучшие времена, но сейчас каменные стены, все еще крепкие, были покрыты мхом, а кое-где в швах между кладкой зеленела трава.

«Братику замок, сестре в качестве приданного розги да пара старых алмазов! – подумала девушка и вздохнула. – Так вся жизнь и пройдет среди замшелых камней! Сколько себя помню, никуда дальше церкви за лесом не бывала!

Природа наградила воспитанницу ангельской внешностью и несносным характером! Упрямством и нежеланием постигать науки она пошла в своих предков, но при этом она воровала всякую мелочь. Проще говоря, юная леди была одержима тем, что сейчас современные врачи называют клептоманией, но в те далекие времена никаких оправданий для проступков такого рода не существовало: украла, – только украла, и делу конец! Как, почему, зачем – такие вопросы для графа Стоукса не существовали, а вырастить наследницу-воровку никак не входило в его честолюбивые планы.

– Побежали в главную башню! – Эвелина сгусток энергии и озорства, не могла долго сидеть на одном месте. – Может, поймаем фамильное привидение!

– Свят – Свят! Свят – перекрестился учитель и невольно залюбовался воспитанницей: невысокого роста, и небольшой грудью, девушка была чудо как хороша!

– Погоди! Вот, посмотри сверху на заросли орешника!

– А чего на него смотреть? – Смотреть в ту сторону девушке совсем не хотелось. – Орешник как орешник!

При этом голос девушки предательски дрогнул. Она по собственному опыту знала, что из длинных прутьев получаются не только великолепные стрелы для лука.

Если я буду лгать,
Бога гневить, воровать,
Если буду ругаться,
Дразниться и издеваться,
Нужно строго меня наказать.
Наставница добрая мать,
Коль нарушу я запрет,
Не давайте мне обед,
Орешник возьмите тогда,
Розгой исправьте меня.

Этот назидательный стишок перед сном, как молитву, должна были повторять леди Эвелина, впрочем, как и все дети в доброй старой Англии. Не удивительно, что при таком отношении к учебе и воспитанию орешник, разросшийся в полумиле от замка, регулярно опустошался не только для поддержания дисциплины и порядка среди замковых слуг, но и для юной леди. Учитель сразу заметил перемены в настроении воспитанницы и предложил спуститься со стен вниз.

Девушка опустила лук и сразу растеряла всю веселость: если верить отцу, суровость характера ее предкам помогал вырабатывать орешник и ивы, в изобилии росшие вокруг замка. Юная леди вспомнила, как впервые в жизни, шесть лет назад она, пойманная с поличным на мелком воровстве изюма[28], из кухни познакомилась с отцовскими розгами.

– Я за меньшее вешал воров! – сэр Чарльз Стоукс строго смотрел на дочку. – Ты, наследница нашего рода, ведешь себя неподобающим образом! Ну что ж, юная леди Эвелина Хаксли, с этого момента наказание будет соответствующим! Ты знаешь, как по английским законам наказывают мелких воришек?

– Их бьют розгами, папа, – тихо ответила девочка, – но я же не простолюдинка какая-нибудь…

– Вот именно, что не простолюдинка! С тебя, в чьих жилах течет голубая кровь Вильгельма Завоевателя, спрос двойной! Сказано в писании: кто жалеет розги, тот ненавидит детей; а кто любит, тот с детства наказывает! Этот стих говорит о том, что не наказывать своих детей – это ненавидеть их, но если вы любите их, тогда будете это делать обязательно!

Вот тогда ей впервые пришлось раздеться перед отцом и лечь животом на грубо сколоченный табурет.

– Если будешь вести себя неподобающим образом, позову слуг! – пообещал отец, стряхивая воду с длинного ивового прута, и зажимая голову дочери между своих колен.

– Не надо слуг, папа! – девочка обхватила сапоги отца руками и зажмурилась.

Уже со второго удара Эвелина вертелась и кричала, что будет самой послушной, самой лучшей девочкой на свете, лишь бы папа ее простил, однако рыцарь выдал до конца всю воспитательную порцию.

Попа от подобного воспоминания предательски зачесалась: папа выдрал девочку со всей возможной строгостью. С той поры в замке для воспитания юной леди всегда существовал запас ореховых прутьев, но только в день рождения папа подвергал дочь публичному наказанию: заранее заготавливались ровные ветви орешника, равные по длине росту девушки.

– Наказывай и не возмущайся криком его![29] – Граф Стоукс, большой знаток священного писания, лично отбирал среди срезанных веток те, что пройдут в качестве главного подарка. Остальные ветки тоже не пропадали: их оставляли для замковой челяди и клирику воспитания леди Эвелины в менее торжественной обстановке.

– Ты что мне обещала вчера на охоте? Забыла? Обещала сесть за книги! – Добавлял клирик и напоминал, что служанка уже замочила в бочке свежий орешник, надежное средство вернуть отсутствующий ум на стезю столь ненавистного девушке учения.

Папа, из экономии средств, решил не отдавать единственную дочь в монастырь, и воспитывал ее так, как считал нужным. Впрочем, заниматься дочерью времени у него не было. Эдмон, нанятый в качестве учителя, больше провел времени не за книгами, а в военных авантюрах. Тот учил ее не только по книгам, но и умению держаться в седле, охотиться и прочим премудростям, о которых монастырские девушки не могли и мечтать. При этом папа знал, что ничем не рискует, отдавая Эвелину на воспитание: сарацины устроили клирику «большую печать», срезав острой саблей все мужское хозяйство и продержав три дня в яме с горячим песком. Он был одним из немногих переживших эту страшную операцию.

Клирика после такой расправы ни один монастырь не хотел брать под свою крышу, и он с благодарностью занял вакансию учителя и воспитателя. Не удивительно, что юная леди предпочитала соколиную охоту и скачки вышиванию и чтению молитв. Неплохая наездница, юная леди неплохо стреляла из лука и даже управлялась с легким мечом, типичным оружием лучника того времени.

– Грехи мои тяжкие, клирик перебирал свои четки, и тоской смотрел на то, как несется по крутым ступенькам Эвелина. – Грациозна, грешница, как серна, но кому как не мне знать, что кроется за столь прелестной телесной оболочкой!

Клирику было, из-за чего вздыхать!

Так и вышло, Эдмону досталась очень нелегкая ученица.

Виной тому была изменчивость настроений, яростное возмущение и нежелание заниматься всеми науками, которые требуют внимания и прилежания. Если учитель рассказывал что-то открывающее простор для фантазии воображения, она стремительно запоминала это своим деятельным гибким умом. Так она на одном дыхании осилила книгу о правилах соколиной и псовой охоты, но если нужны были унылое терпение, упорная работа и усилия памяти, никакими способами, кроме розог, не удавалось закрепить в хорошенькой голове ни одной крупицы мудрости.

– «Конечно, всякое наказание не радует, а огорчает, но только на время, а потом те, кого оно исправило, пожнут плоды мирной и праведной жизни»[30] – Любил цитировать ученый клирик.

Как-то раз, накануне дня всех святых, Клирик выпил слишком много пива и был от этого в самом веселом настроении.

– Скажи, Эдмон, а гадать, это большой грех? – Юная леди подлила еще пива в кружку учителю.

– Ну, очень уж большого греха в этом нет, а если и есть какой грех, наш священник может его и отпустить за шиллинг и десяток покаянных молитв!

– Ну, тогда пошли ночью в замковый в амбар! Я тут подслушала, у служанок, что если ночью, накануне праздника, зерно провеять три раза подряд, можно загадать желание и оно сбудется.

– Слышал я о таком гадании! – клирик закусил пиво куском хлеба и зажевал луковицей, однако для такого гадания надо же раздеваться!

– Ну и что? Ну и разденусь! Папа сама знаешь, что устраивает мне каждый год! – Эвелина каждый раз с трепетом ждала своего дня рождения. – Весь замок не раз видел меня голой!

– Но не за таким же занятием! – Ответил Клирик и налил себе еще пива. – Ты думаешь, отец одобрит такое поведение родной дочери?

– Так ведь ты же никому не скажешь! – Девушка посмотрела на учителя так, что он понял: отказать не удастся! – Ну, так ты покараулишь, чтобы никто не вошел? В крайнем случае, накажешь меня сам!

Девушка знала о том, как пострадал клирик на Святой земле, и ничуть не стеснялась раздеваться перед учителем. Мало того, Эдмон не раз и не два ловил себя на мысли, что Эвелина сознательно дразнит его своим юным телом, зная какие муки он при этом испытывает. Он не ошибался. «Ты терзаешь мое тело, думала ученица, заголяясь для порки, а я буду терзать твою душу! Ох, грехи мои тяжкие!»

– Ну ладно, только чтобы завтра села за каллиграфию как положено! А если нет – сама знаешь, пощады не будет!

Ради ночной выходки Эвелина была готова смириться даже с каллиграфией и с тем, что строгий учитель заставил выучить ее целых пять стихов из Священного Писания наизусть.

Вечер накануне праздника выдался холодным и неспокойным. Промозглый ветер, казалось, хотел сдуть с крыш черепицу, выл в печных трубах, и пробирал до костей солдат, стоявших в карауле. Короче говоря, погода была совсем не предназначена для того, чтобы в голом виде веять зерно в амбаре, но Эвелина отличалась упрямством и не собиралась отступать от задуманного.

«Конечно, гадать в овине грех, но не смертный, – думала девушка, раздеваясь, – вдобавок холодно, ну, ничего! За работой согреюсь!» Впрочем, у девушки сладко тянуло внизу живота от одной лишь мысли, что если отец узнает об этой выходке, – розог не миновать!

Учитель стоял рядом, деликатно отвернувшись.

– Горе мне грешной, – шептала Эвелина, – чувствуя, как солома колет босые ноги, только бы меня не выдал учитель, – воспитательной дюжиной точно не отделаюсь! Эдмон не подведет!

Девушка сняла нательный крест и отдала его учителю. Клирик-кастрат стоял у дверей амбара часто вздыхал и молился Богу о ниспослании терпения и смирения.

«Да простят меня все святые! Господи, воля твоя! Ну, почему я потакаю этой юной грешнице? Как шалить, охотиться или вон, гадать о женихе, так она первая! – а стоит мне завести разговор об астролябии, цифрах и латыни, так мысли моей юной воспитанницы устремляются к лошадям и собакам! Впрочем, таким как я, закрыт путь в царствие небесное, грехом больше – грехом меньше не так уж важно!»

Луна взошла над замком, но тучи время от времени полностью скрывали ее из вида. Только факелы на караульных башнях злыми мерцающими глазами смотрели в темноту.

«В такую ночь нечистая сила выбирается из болот и оврагов, чтобы смущать души честных христиан! Пожалуй, надо пару лишних раз прочитать «Ave»! Клирик загасил факел, чтобы не выдать своего присутствия у дверей овина, читал молитвы и рассуждал о тяжком своем труде. Он, зная характер своей подопечной, догадывался, что Эвелина уже завтра забудет свое обещание честно сеть за книги, и ее отсутствующий взгляд будет красноречиво говорить, что урок не усвоен.

«Что-то ее долго нет! – Думал учитель, кутаясь в плащ. – Как бы не простудиться нам обоим! Честное слово, если завтра она сама не сядет за книги, я напомню ей стих из двенадцатой главы послания к Евреям: «Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, а печалью; но после наученным чрез него доставляет мирный плод праведности!»

Мысли о том, что он сделает с нерадивой девчонкой, были прерваны появлением нескольких летучих мышей, которые принялись кружить над амбаром. Вот сейчас клирик, хоть и был храбрым солдатом, почувствовал как взмокла от пота его спина. Появление этих ночных животных не предвещало для Эвелины ничего хорошего. Летучих мышей в те времена считали посланниками нечистой силы.

– Если что-нибудь с Эвелиной случится – никогда себе этого не прощу! А если все окончится хорошо – обязательно высеку! Потому, что дисциплина – это необходимая мера в жизни каждого человека! Не так важно, высокого он звания или низкого, перед Господом все равны! Розга просто необходима для правильного воспитания честной, богобоязненной девушки!

Пока клирик рассуждал, девушка начала веять третий вес. В овине пахло пылью, плесенью и хлебом. Несколько раз Эвелина чихнула, но продолжала усердно работать. Тут пришла на помощь Луна, которая вылезла из-за туч, и озарив овин сквозь узкое окно.

– Неужели все врут эти болтливые служанки, – рассуждала Эвелина, чувствуя, как с непривычки у нее заболела спина, – а как же гадание?

– И тут мимо нее прошел призрачный образ сэра Оливера Хаксли, гостившего у них в замке в прошлом году, а потом вслед за ним пошел другой, совершенно неизвестный ей рыцарь.

Тела казалось, били сотканы из лунного света и двигались, не касаясь пола. Прозрачный сэр Оливер снял с себя голову и пошел дальше, сквозь стену амбара, погрозив при этом неизвестному рыцарю кулаком.

Неизвестный рыцарь строго посмотрел на Эвелину, погрозил ей розгой и растаял.

– Свят! Свят! – Девушка вскочила в испуге, и забыв, что на ней нет ни клочка одежды, бросилась к дверям амбара.

Клирик долго возился, чтобы привести девушку в чувство, а потом, сгорая от телесных и душевных мук, помог одеться.

– Да ладно тебе. – Эвелина хоть и была смущена, но не очень сильно, – как будто ты меня голой не видел! Сколько раз ты угощал у меня розгой мою грешную попку?

– Грешница! Да, но ты этого заслуживала! – Вздохнул несчастный клирик, отворачиваясь. – Впрочем, я могу поступить по-другому: рассказать твоему отцу!

– Папе – не надо! – Эвелина, одевшись, поспешила в свою комнату. – Обещаю, что завтра я буду хорошей и послушной ученицей!

Эвелина знала, что учитель, не смотря на всю свою строгость, в душе был добрым человеком и не раз прощал ей мелкие прегрешения. Иногда она просто злоупотребляла его терпением, начинала дерзить и бунтовать. Несчастному клирику, привыкшему к таким выходкам, приходилось спокойно продолжать урок, не обращая внимания на очередной мятеж. Но потом, когда никаких сил не хватало. Он, помолившись перед распятием, докладывал отцу о поведении дочери.

– Опять не слушается? – Граф в таких случаях собственноручно брал пучок прутьев и приступал к делу.

Всю новь девушка провела без сна, вновь и вновь переживая приключение в амбаре. Кто же он? Неизвестный рыцарь? И почему мужей было двое, а один снимал голову? Только под утро ее сморил сон.

Разумеется, сонной девушке не хотелось вставать и тем более заниматься латынью.

– Ты помнишь, что обещала вчера мне вечером? – Спросил учитель. – Похоже, тебе надо взбодриться!

Девушка вздохнула и покорно задрала юбку.

– Как гадать по ночам ты первая, – клирик стряхнул воду с пучка тонких ореховых прутьев, – да простит тебя Господь! А я накажу!

Надо сказать, воспитательную дюжину, прописанную клириком девушка выдержала мужественно, не удостоив учителя ни криком, ни жалобами о снисхождении.

«Так мужественно она никогда не вела себя раньше, – учитель смотрел на попку Эвелины, всю изукрашенную орешником, – похоже, она становится взрослой!»

Впрочем, верным было и то, что эффект воспитательной дюжины был не очень длительным: отлежавшись после сурового внушения, девочка снова взялась за проказы.

«Достанется же кому-то в жены наша строптивая птичка, – подумал учитель, и, перекрестившись, смахнул слезинку, – горе мне грешному!»

Прилежания Эвелине розги вернули очень ненадолго.

– Эдмон, спорим на кружку пива, я попаду из лука вон в того голубя? – Девушка потянулась за луком.

– И папа спустит тебе за это шкуру! – услышала она в ответ. – Это он обязательно сделает и не только ради того, чтобы юная леди вела себя, как и подобает девушке накануне шестнадцатилетия, во славу своего древнего рода! Хотя… он может и отложить наказание в честь праздника! Скоро мы всем замком будем пить за твое здоровье!

«Тебе-то Эдмон пить пиво и вино, да жрать кабанину за мое здоровье, а мне… – девушка, представила то, что вскоре произойдет, и ее темно-карие глаза наполнились слезами, – меня этот праздник совсем не радует!»

Начиная с двенадцатого дня рождения, молодая леди должна была ежегодно переносить болезненную унизительную процедуру, задуманную графом не только как профилактика и лечение клептомании, но и воспитание стойкости и покорности, как необходимого качества будущей рыцарской жены.

– Не надейся, смягчить мое сердце! Розги будут сопровождать тебя до тех пор, пока не подойдет срок выдачи тебя замуж! – заявил граф, выпоров юную леди впервые. – И это минимальное наказание для воровок!

– Ну, девочка, – клирик швырнул измочаленные прутья в огонь, – ты вынесла наказание достойно. Надеюсь, Господь не оставит тебя в день рождения!

До праздника оставались считанные дни.

Глава вторая. Подарок ко дню рождения

В 1505 году из труб замка валил густой дым, все обитатели замка готовилась отпраздновать шестнадцатилетние наследницы славного рода Стоуксов.

Молодая леди сидела в напряженном ожидании на краешке смятой постели и смотрела на новый серебряный «пояс верности», подарок отца на день рождения.

– Как там писал Иероним[31], что не может быть стыда и вины на женском поле, к которому принадлежит Дева. Значит, нет на мне стыда за то, что придумал отец! При этом, как писал Иероним, через девственность женщина может возвыситься над своим природным положением и стать такой же совершенной, как мужчина. Правда, о том, что голых девственниц надо сечь и надевать на них такие оковы, он не писал ничего!

К сожалению, Иероним и его книга не принесла девушке никакого утешения. Время, казалось, замедлило свой бег.

Понятно, что юная девушка была в курсе праздничных приготовлений, и единственную наследницу графа Стоукса не ожидало ничего приятного, в день Рождения. «Неделя без порки», данная отцом чтобы следы от воспитания не портили задуманного зрелища, подходила к концу.

– Господь да поможет мне! – шептала Эвелина слова молитвы.

Одежда девушки в честь торжественного случая состояла из подбитого мехом плаща и «пояса верности», который по тогдашней дикой моде выглядел следующим образом: тонкие узкие трусики из полоски серебра с отверстиями для отправления естественных потребностей, по бокам были пришиты кожаные прокладки, чтобы не стереть кожу до крови. Кроме него на юной леди ничего больше не было. «Зачем одеваться, – думала Эвелина, защелкивая пояс ключиком, – если ровно в три часа пополудни, в тот самый час, когда она родилась, меня приведут в пиршественный зал, разденут как рабыню на рынке, а потом отец при всех нанесет шестнадцать ударов розгой! Бедная моя попа! По одному удару за каждый прожитый год!»

Девушка знала, что дочери рыцаря необходимо вынести отцовский подарок с должным послушанием и смирением: в былые дни рождения при малейшем сопротивлении или неподобающем поведении наказание увеличивалось когда в два, а разок и в три раза! Пояс верности, хоть и служил залогом девичьей чести, не спасал нежное тело от ударов. Впрочем, у девушки был еще один очень серьезный повод вынести порку с должным смирением. «Если отцу не понравится мое поведение, он отберет ключик от пояса!» – при этой мысли по спине девушки пробежал неприятный холодок.

Носить эту жуть постоянно ей совсем не хотелось. Из старого пояса верности девушка уже выросла, и скупому отцу пришлось купить новый.

Пока леди примеряла отцовский подарок и молилась в своей комнате, в просторном, пиршественном зале, уже начали собираться члены семьи, слуги, домочадцы и знатные гости. Помещение, где собирались на праздничный пир, было построено в стародавние времена. Крыша, покрытая тесом, поддерживалась крепкими стропилами и перекладинами.

В противоположных концах зала находились огромные очаги. Там, на вертелах слуги подрумянивали поросят. Впрочем. В одном из них незримо для людей сидел незваный гость – Инкуб, порождение сил тьмы.

«Хороша именинница, – думал он, – и я обязательно погублю эту чистую нежную душу!»[32]

Инкуб был зол: прилетев в комнату Эвелины он хотел насладиться ее душевными мучениями, но молитвы выгнали его вон.

Залу было не одна сотня лет, и он еще помнил те времена, когда очаги топились без труб. Не удивительно, что от многолетней копоти бревенчатые стропила и перекладины под крышей густо покрылись толстой коркой сажи, и блестели, как покрытые черным лаком.

– Наш господин руководствуется пятнадцатой главой из Книги Притчей! [15-24]: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его»! – Судачили слуги, многие из которых сейчас с нетерпением ждали начала пира, преданно служили семейству Стоуксов поколение за поколением. Превращение леди Эвелины из маленькой девочки в прекрасную молодую женщину произошло на их глазах. – Пусть хранить Господь нашу юную госпожу. А мы выпьем за ее здоровье.

По стенам зала висели различные принадлежности охоты и охотничьи трофеи хозяина. Пол помещения по старому обычаю был сделан из глины с известью, сбитой в плотную массу. Посередине комнаты, в честь праздника, слуги расстелили старый квадратный фламандский ковер в красную и черную клетку. В одном конце зала пол был немного приподнят. На этом месте, называвшемся хозяйским помостом, могли сидеть только граф Стоукс и наиболее уважаемые гости, среди которых были лорд Оливер Хаксли и барон Джон Хаунтен. Его длинные и густые брови подернулись первой сединой. Вся Англия знала его как грозного воина, и суровые черты его широкого лица сохраняли выражение воинственной свирепости.

«Мне этот Джон Хаунтен и поможет, – Инкуб обдумывал дьявольский план, – среди всех пороков человека грубого и алчного, корыстолюбие было наиболее сильным. Напрасно он думает, что прощение своей душе, погрязшей в многочисленных грехах, он может купить в соседнем монастыре золотом или другим награбленным добром! Место в аду для него уже приготовлено! Молитвы монаршей братии не делали его чище или благочестивее. Вот он мне и поможет! Впрочем, молодой сэр Оливер тоже хорош! Но им я займусь позднее!»

Поперек помоста стоял огромный стол, из дубовых плах, покрытый дорогой красной скатертью. Вокруг главного стола стояли крепкие стулья и кресла из резного дуба, привезенные хозяином после удачной междоусобной войны. В углах зала были тяжелые дубовые двери, ведущие в другие комнаты.

Для простолюдинов и домашней челяди был приготовлен стол попроще, и без скатерти, вместо стульев – деревянные скамьи.

«Вот сейчас мы на них сидим, а приходилось и лежать под розгами! – Думали слуги, ожидая начала пира. – То, что хозяин держит дочь в строгости, есть доля божественной справедливости! Не все нам, слугам пробовать орешника!» В те времена никому в голову не приходило, чтобы хозяева дома должны есть или жить отдельно от своих слуг, а розги гуляли по спинам и другим местам не зависимо от социального статуса.

Все различие отмечалось лишь более почетным местом за столом или у очага. Середина зала, застеленная ковром, была пустой и предназначенной для виновницы сегодняшнего торжества.

На одном из кресел, военном трофее хозяина, сидел молодой лорд Оливер Хаксли, гостивший в замке. Он нетерпеливо ожидал праздничного обеда. Утренняя охота пробудила в желудке гостя зверский аппетит, и вообще лорд любил покушать, и всякая задержка приводила его в бешенство. Кроме того, накануне дочь графа очень холодно встретила лорда Хаксли, а тут хозяин замка объяснил, что перед обедом дочь должна получить праздничный ореховый «подарок».

«Сгубить Оливера хлопотное дело! – Инкуб внимательно выглядывал среди гостей потенциальных жертв. – По лицу лорда видно, что это человек прямодушный, нетерпеливый и вспыльчивый. Такую душу и сгубить приятно!»

«Клянусь святой Женевьевой, юная леди, прекрасна как майская роза! – Высокого роста, широкоплечий, с длинными руками, широкое лицо с большими черными глазами дышало смелостью и прямотой. – Оливер почувствовал холодное дыхание Инкуба, но не мог понять, что это такое. – Папа научит ее быть любезнее с гостями!»

Длинные черные волосы лорда были схвачены золотым обручем, украшенным рубинами. «Эх, до чего же Эвелина хороша!» – Лорду было всего двадцать пять лет, но он успел повоевать и заслужить славу смелого воина.

– Ну, так, где же виновница торжества? – Инкуб с нетерпением ждал появления именинницы. – Из мелкого хулиганства он толкнул под руку кравчего, поднесшего для аппетита гостям серебряный стаканчик с вином.

– Безрукий остолоп! – рыжебородый барон Джон Хаунтен дал пинка кравчему и стукнул кулаком по столу. – Честно, так проголодался, что готов съесть быка! – Барон сидел, изнывая от нетерпения. – Стоит задерживать пир из-за порки девчонки! Эка невидаль! Кому как не мне знать, что не только мелкие дворяне, но даже принцы крови не раз и не два пробовали на себе крепость березовых, ивовых или ореховых прутьев! Рыцарь не лукавил: законы доброй старой Англии, одобренные матерью церковью, были суровы, а порка вошла в систему исполнения наказаний со времен Римского владычества.

Черты Джона Хаунета вполне соответствовали характеру: казалось, он распространяет вокруг себя жестокость и злобу.

Многочисленные шрамы, свидетельства былых сражений, которые могли бы возбудить сочувствие и почтение, как доказательства мужества и благородной отваги, придавали высокому гостю свирепое выражение.

– Я в бытность свою при дворе нашего короля Генриха VII, – Лорд Хаксли сидел рядом с бароном и тоже с нетерпением ждал начала пира, так там двух придворным дам публично накормили «березовой кашей» за то, что стащили во дворце две суповые вазы. Сам король не побрезговал присутствовать при порке! Так, папа решил наказать дочку по королевскому примеру.[33]

– Хочу жрать! – Джон Хаунтен сердился, – Стоило из за этакой безделицы задерживать пиршество! Всех женщин надо драть, но не задерживать же из-за этого обед? У нас есть обыкновение наказывать публично преступников на улицах, и никто не совмещает наказание с пиршеством. Эка невидаль! Я как-то раз видел расправу в Суссексе! Посмотреть на порку не считали зазорным не только простолюдины, радующиеся веселому развлечению, но и «сливки общества», являющиеся на подобные зрелища целыми компаниями. Леди Леонора, жена лорда Болинброка была публично выпорота за супружескую измену! Впрочем, она это вполне заслужила!

Тогда ни леди Эвелина, ни Лорд Оливер Хаксли, ни гости, еще не знали, что этот день перевернет всю их жизнь: Инкуб уже затеял дьявольскую интригу.

– Господи, прости меня грешную! Час испытания близок! – Эвелина услышала приближающийся звук шагов. – Да поможет мне пресвятая Дева!

«Приговоренная» красавица встала с кровати тотчас, как только в дверь спальни деликатно постучали.

– Войдите!

Двум служанкам было поручено доставить в зал именинницу.

– Неужели хозяин будет пороть свою дочь? – Мод первый год служила в замке и была явно смущена необычным поручением.

– Конечно! – подтвердила Хлоя, старшая служанка. – Я сама в ореховую рощу ходила! Лорд накануне собственноручно выбрал лучшие прутья! Кстати, Мод, если будешь много болтать, вполне можешь отведать орешника! Там его еще много осталось!

– Наше дело маленькое, – Мод тяжело вздохнула, и вспомнила, что уже три раза ей пришлось отведать ореховых прутьев, – но она госпожа…

– Вот именно! – Хлое надоел этот разговор, – хватит болтать! Пошли! Будешь много болтать, и тебя отдадут гостям на сладкое! Знаешь, эти рыцари горазды служить своим дамам сердца, а сами не прочь завалить на сено любую смазливую девушку!

Дверь скрипнула, служанки вошли в комнату юной леди.

– Вы готовы, Леди? – Мягко спросила старшая горничная, осматривая Эвелину с головы до ног. – Вас уже ждут!

– Да! – Девушка кивнула, развела полы плаща, показав поясок и ничем не прикрытое тело. – Я готова!

Эвелина нашла в себе силы улыбнуться.

Молодая служанка последовала следом к выходу. «И как можно ходить в таком пояске? – Думала она. – Я бы и десяти шагов не выдержала! А на сено я не хочу! Остается надеяться, что заготовлено слишком много пива и вина и на нас, служанок, у господ просто не хватит сил!» Старшая держась на шаг впереди, почтительно распахивала дверь. Надо сказать, что отец девушки был достаточно благоразумен для того, чтобы не заставлять носить изделие венецианских кузнецов постоянно. Девушка к нему так и не привыкла: теперь пояс мешал при каждом шаге. Миновав темный узкий коридор, троица оказалась в пиршественном зале.

Все гости встали при появлении Эвелины. Голова именинницы гордо сидела на стройной шее, только шаг короткий, как у козочки, раньше срока уводимой пастухом с поля.

Ответив безмолвным поклоном на любезность гостей, она грациозно проследовала к своему месту в центре ковра.

– Despardieux![34] – Лорд Оливер Хаксли увидел, как служанки, проводив Эвелину к центру зала, унесли плащ. – До чего же она хороша!

Теперь все собравшиеся зрители могли видеть девушку во всей красе: по обычаю, заведенному лордом Чарльзом, никакой одежды, если не считать пояса верности, во время порки не полагалось. Тело именинницы было необъяснимо прекрасно, казалось, античная богиня залетела каким-то образом в дикий край с варварскими обычаями. Впрочем, как известно, античным богиням тоже доставалось: Венера порола розгами возлюбленную своего сына, Психею ветвями мирты, что куда более жестоко, чем английский орешник.

Отец с гордостью заявил гостям, что Эвелина с 12 лет днем и ночью носит «венецианскую решетку».

– Ключ от приспособления жених получит в день свадьбы из моих рук и станет единственным его обладателем!

– Отец, конечно, врет, такой доспех невозможно носить постоянно! Эта юная дьяволица, – Джон Хаунтен и опрокинул в себя стаканчик красного вина, – эта белая голубка будет ворковать в моей клетке!

Глаза барона сверкали огнем, в этот момент, не без участия Инкуба, Хаунтен забыл, что женат. Для закаленного воина жена не препятствие, если в голову приходит мысль полакомиться нежным телом.

«Это же лорд Оливер Хаксли! Это он привиделся мне тогда в амбаре! – Чувствуя приближение Голгофы, молодая аристократка выпрямила голову и скрестила руки на груди. – И он станет свидетелями моего позора! Вряд ли после этого он возьмет меня в жены. Кому нужна поротая публично девчонка? Зря я мерзла тогда в овине! Ну, значит, такова воля Господа и мне нужно вынести наказание с покорностью и достоинством! А этот Джон Хаунтен смотрит на меня так, как будто я свиной окорок!»

Впрочем, скрещивание рук не было жестом скромности, в таком положении груди не так сильно подпрыгивали в такт под свист орешника и адскую боль.

«Однако, кроткое выражение больше всего идет к ее лицу! Так монашки принимают от приора порку за грехи! Руками острые, так призывно торчащие сосцы прикрыла, ну ничего, розги великолепное лекарство для лечения девичьей скромности! У меня еще будет возможность рассмотреть все укромные уголки извивающегося под ударами тела, – подумал лорд Оливер Хаксли. – Голубая кровь придает девушке особую величавость! Видимо, от матери ей досталась красота и грация, а отцовская воля выставила это всем напоказ!»

И тут взгляды Эвелины и Хаксли встретились.

«Напрасно я нагадала, что молодой лорд сделает отцу предложение и возьмет меня в жены!» – подумала она. – Так пусть посмотрит, какую красивую невесту он потерял!»

Бледное лицо красавицы, ожидающей наказания, демонстрировало гостям и слугам полное смирение, а душа хотела покинуть тело. По заведенному обычаю девушка без напоминаний встала босыми ногами на середину злополучного ковра. Теперь она чем-то напоминала белого ферзя, на шахматном поле, которой ремесленник придал сходство с греческой богиней красоты. У нее еще не было грубых форм развитой женщины, воспетой греками, зато каждый изгиб нагого тела источал звонкую чувственность юности. Серебро пояса верности только подчеркивало белизну чистой девичьей кожи.

– Похоже, с розгами здесь не шутят! – Лорд Оливер Хаксли увидел, как граф выбрал в корыте мокрый ровный прут с мизинец толщиной и приблизился к соблазнительной цели.

– Только так надо воспитывать непослушных девиц! – Джон Хаунтен выпил еще один стаканчик вина.

Он нахмурился, его щеки вспыхнули, в глазах сверкнуло бешенство, выдававшее натуру буйную и неукротимую. – Строптивой девчонке просто необходимо подрезать крылышки! Ma foi!

«Смотри, – шепот Инкуба и вид обнаженной девушки потрясали закаленного воина, влекли в пропасть греховных помыслов, лишали разума.

Тончайшая талия молодой мученицы плавно переходила в изумительные внешние изгибы бедер, чувственно очерчивающих молочно – белые ягодицы. Тонкая изогнутая складка, разделяющая эти цвета слоновой кости холмы расширялась книзу и там сливалась с крепкими бедрами.

«Еще немного и он нарушит все рыцарские законы, – Инкуб расправил свои перепончатые крылья, – но получит девушку, а я еще одну грешную душу!»

Сейчас Инкуб был не видим. Никто из собравшихся не шептал молитв и чувствовал себя посланец тьмы очень комфортно.

«Не только общий счет нанесенных ударов увеличивался из года в год, моральные страдания, по мере того как она становилась все более женственной, всякий раз усиливались. Сейчас, когда девушка увидела среди гостей лорда Хаксли и Джона Хаунтена, ей захотелось провалиться сквозь землю. К дворне, она относилась с философским равнодушием, но присутствие знатных гостей выбило ее из колеи.

Повернув голову, юная аристократка увидела приближающегося отца. Шаг и на клетчатом ковре появилась вторая фигура, придав больше сходства происходящему с шахматной партией.

«Король и ферзь! – подумал лорд. – Вот только правила игры были очень далеки от мира шахмат!»

Напрасно девушка пыталась найти на строгом лице отца Чарльза хоть каплю сочувствия. Глаза Хаксли оставались темными и холодными. «Он не простил мне холодности!» – поняла она.

– Ну-с. Юная леди, начнем! – Отец, сконцентрировав взгляд на прекрасных округлых ягодицах, примериваясь, и медленно отвел руку с розгой назад.

Гости, отложив кубки и закуски, ждали, что будет дальше, не спуская глаз с хозяина и его дочери. По воцарившейся тишине девушка поняла, что «карающая десница» уже занесена, и вскоре она почувствует первый «поцелуй».

– Mon Dieu![35] Лорд Оливер Хаксли увидит, как меня бьют! – Прекрасная жертва слегка склонила голову и стиснула зубы, нагое тело трепетало в ожидании. – На балу я была такой ледяной, такой недоступной, а сейчас…

Тут лорд Оливер Хаксли увидел, что леди Эвелина не только сумела сохранить благородство, стоя обнаженной на потеху зрителям: она словно пыталась послать отцу взглядом тихий протест: «Ты приговорил меня к этому, так приводи же в исполнение свой дьявольский замысел!» Впрочем, вскоре она забыла об их существовании.

«Украсть ее по дороге в церковь, – в голове Джона, по подсказке Инкуба, зарождались крамольные мысли, далекие от мыслей, что посещают головы порядочных джентльменов – подумать только, сколько в этой голой девчонке и застенчивости и чувства собственного достоинства! Истинная дочь рыцаря! Такую бы птичку, да в сарай на солому!»

Впрочем, удивительная красота именинницы вызвала общее изумление, и те из зрителей мужчин, что помоложе, молча переглянулись между собой.

«Смотришь на женщину только для того, – думал лорд Хаксли, – чтобы усладить свое зрение и полюбоваться тем, что называется ее красотой! А извечный враг, рода человеческого, овладевает нами в это время!»

– Аминь! – произнес строгий клирик, а за ним повторили все присутствующие.

Инкуб вылетел вон. Именинница ничего не сказала, но, сложив руки, устремила глаза к потолку.

Отчетливый свист предшествовал тому, как розга с характерным щелчком врезалась в крутые полушария, вызвав мгновенный прилив крови к коже и оставив быстро вспухающий темный рубец.

Лорд Оливер увидел, как «половинки» девушки вздрогнули от удара, а тело встрепенулось от жгучей боли. Бедра Эвелины выгнулись вперед, голова взлетела кверху, лицо исказилось, но только свистящий звук втягиваемого в легкие воздуха выдал страдание.

«Один!» – бесцветным голосом отсчитал сэр Чарльз Брисбен.

Первый удар «праздничной» трепки пришелся на верхнюю часть белых ягодиц, перпендикулярно ягодичной складке, разделив белую луну на четыре одинаковые половинки. Зрители тем временем, осушили кубки и наблюдали, как вспухший на нежном теле рубец быстро спал и потемнел.

Граф выбрал новый прут, стряхнул с него воду и, примерившись, чуть отступил назад, выбрав место для нового удара.

Зловещий свист вновь рассек воздух, и розга вновь пропела свою песню, оставив новый пылающий рубец на нежной коже. Тут леди могла оценить достоинство пояса: самая нежная часть, потаенная ложбинка осталась для порки недоступной!

– Tete Dieu![36] – Лорд Хаксли смотрел, как гибкое тело красавицы встрепенулось под жалящим ударом, ягодицы бесстыдно заколыхались, а бедра и поясница дернулись вперед. – Ее мужество достойно святой Инессы, выставленной на позор перед язычниками!

Девушка переступила по ковру босыми ногами, и покорно вытянулась, ожидая нового удара.

«Поберет тебя черт, поберет! – Ругательство Хаксли помогло ему вернуться в помещение. – И гораздо раньше, чем ты думаешь!»

«Надо же, всего за какой-то год эта маленькая девчонка превратилась в прекрасную женщину, – думал Лорд, наблюдая за наказанием, – вот уж не думал, что она может вести себя в такой ситуации с достоинством истиной аристократки!»

Вторая полоса легла на дюйм ниже первой. Именинница стиснула зубы, подавив рвущийся наружу крик. Однако движение бедер и сжавшиеся ягодицы вновь дали знать зрителям, что девушка не осталась безучастной к отцовской расправе.

«Три!» – Чарльз сделал паузу.

Ореховый прут, хоть и был как следует вымочен, обломился о металлическую пластинку «Пояса верности», поэтому папа взял новый, а за одно и обдумал план нанесения следующего удара.

Каждое вздрагивание жертвы вызывали в Джоне дикую похоть: тело напрягалось под ударами, но Эвелина сносила наказание с поистине рыцарским достоинством. Лишь один раз она не стерпев боли, оторвала ладонь от своей груди, продемонстрировав собравшимся крупный розовый сосок.

«Я не я буду, а ключ от этого пояса будет в моих руках!» – думал он.

Не упуская из виду силу, ритм и безжалостность ударов в попытках сломить дух девушки, основное внимание строгий отец уделял демонстрации воспитательного искусства в правильном расположении рубцов на округлостях, а также придании им надлежащего цвета и яркости, что само по себе доставляло ему, да и многим из зрителей, немалое удовольствие.

Раздался свист и звонкий щелчок. Прут, обвившись вокруг бедных ягодиц несчастной жертвы, переломился о серебряную пластину.

– Ах! – Глаза девушки широко открылись и, а все тело пронзила судорога.

Третья горизонтальная полоса пересекла нежную бледную кожу, и отец аристократки отсчитал третий удар. Отец посмотрел в сторону служанки, ответственной за приготовление прутьев, нахмурил брови, но ничего не сказал, а молча бросил прут в камин. «У меня, слава Богу, прутьев достаточно заготовлено!» – Подумал лорд.

«Леди Годива, наш далекий предок, могла бы гордиться ею, – думал строгий папа, – ей пришлось проехать через весь город на белой лошади в голом виде, чтобы спасти обывателей от чрезмерных налогов!»[37]

Эвелина заметила, как испорченный прут, попав в очаг, зашипел, словно ругаясь, согнулся и вспыхнул в очаге пламенем. Совсем, позабыв о скромности, она пыталась сжимать исполосованные ягодицы, насколько позволял пояс верности. Впрочем, сейчас только он не позволял зрителям рассмотреть самые потаенные местечки в ложбинке между трепещущими очаровательными булочками.

О силе нового удара публику оповестил короткий стон вырвавшейся из глотки мужественной красавицы. Силы девушки были уже на исходе. Слезы брызнули из уголков плотно зажмуренных глаз Эвелины, и она изо всех оставшихся сил сжала ладонями груди, силясь таким образом поддержать себя.

«Как великолепно она сложена, – подумал Джон Хаунтен, – прямо породистая кобылка! И ей место в моей конюшне! А все-таки хорошо, что я не Том, а Эвелина – не леди Годива!»[38]

Краем глаза бравый рыцарь увидел, что лорд, сидевший рядом с ним, сжал руки в кулаки так, что костяшки на пальцах побелели.

Огненно-красные, налившиеся кровью полосы пересекали соблазнительный зад мученицы, резко контрастируя с белизной прекрасного тела.

«Четыре!» – объявил отец и швырнул изломанный орешник на ковер.

Эвелина несколько раз переступила ногами, но нашла в себе сила занять прежнее положение. «Только не отдавать ключа! – Подумала она, покорно вздернула к потолку подбородок с плотно сомкнутыми губами. – Осталось немного!»

Расположение рубцов сделало бы честь любому профессиональному экзекутору: первый на самом верху, на том уровне, где спина переходила в ягодицы, а остальные книзу от первого на одинаковом расстоянии. В то время как гости в очередной раз наполнили кубки за здоровье именинницы, отец поменял прут, выпил кубок вина и приготовился к пятому, удару. «Господи, дай мне сил! – Эвелина склонила прекрасную головку, закрыла глаза. – Видела бы покойная мама, как я страдаю!»

– Эта красотка, что с таким мужеством и кротостью принимает наказание, будет греть мою постель! – прорычал Джон Хаунтен, грохнув о стол свой кубок с такой силой, что серебряная тарелка запрыгала. – Ах, чума меня забери, если я отступлю!

«Дозревает, – подумал Инкуб. – Грешник!»

– Пять!

Гул одобрения раздался из толпы, увидевшей результат нового удара. Темный след зажегся чуть ниже ягодиц, расположившись параллельно верхним полосам.

– Барон, – лорд посмотрел на своего соседа, такие речи не достойны славного рыцаря! Лучше выпей за ее здоровье! «Клянусь тремя царями! Если она выдержит всю порку с таким достоинством и с таким христианским смирением, – красота девушки, чьи достоинства скрывал лишь узкий серебряный поясок, достоинство, с которым она переносила отцовские подарки, очаровали лорда Оливер Хаксли, – я на ней женюсь!»

Возможно, размолвка двух почтенных джентльменов могла бы привести к ссоре и поединку, но их внимание было отвлечено новым актом разыгрывающейся на ковре трагедии.

– Шесть! – торжественно произнес сэр Чарльз Брисбен.

Темный конец ужасного рубца лег на ягодицы девушки, не обвивая бедра, но сократив расстояние между ранее нанесенными полосками, сумел причинить дикую боль. Она на мгновение забылась и прикрыла попку руками. Одновременно обвела глазами вокруг себя, как бы ища у лорда или у барона помощи, потом подняла глаза к потолку, и зрители увидели крупные слезы в глазах юной леди. Нельзя было видеть горе этого прелестного создания и не тронуться таким зрелищем. Зрителям досталось красивое зрелище: груди юной девушки вздрагивали. Конечно, ссора была забыта.

Впрочем, слабость была секундная. Эвелина вновь скрестила руки и выпрямилась в прежнем положении. Лорд Оливер Хаксли был тронут, открывшейся картинкой, хотя ощущал гораздо больше смущения, чем сочувствия.

«Я заставлю тебя кричать! – Стоукс терпеливо выждал, пока дочка успокоится, и затем, отведя правую руку назад, стремительно нанес удар. – Запоет соловьем!»

Тело несчастной, от которого веяло свежестью, чистотой и невинностью, теперь пахло совсем по другому: вместе с запахом острого пота в зале появился аромат ужаса загнанного в ловушку олененка. Эвелина вздрагивала под «поцелуем» прута, а искаженное гримасой боли, покрытое слезами, лицо взлетело вверх на запрокинутой шее.

– Семь! – провозгласил отец девушки.

В то время как прекрасные половинки леди еще подпрыгивали в стремительном танце, она бросила быстрый взгляд через плечо, на экзекутора. Папа увидел искаженное болью и лицо. Теперь в ее глазах не было ангельского смирения. Была боль презрение!

Эвелина быстро повернула голову назад, собирая все свое мужество в кулак перед следующим ударом.

Следы от орешника располагались на коже в идеальном порядке.

«Похоже, – подумал Лорд Оливер Хаксли, – что отец не только наказывает дочь, но и стремится показать всем зрителям идеальное по точности искусство нанесения ударов! Интересно, удастся ли ему сломить волю такой стойкой и прекрасной жертвы!»

Экзекутор методично нанес следующие три удара крест на крест по прекрасным, извивающимся полусферам. Граф не торопился. Вот уже четвертая розга переломилась о серебряные ремешки и полетела в камин. Минутная передышка во время выбора нового орудия наказания давала время сотрясающимся исполосованным ягодицам восстановиться, а девушка могла отдышаться, прежде чем розга вновь заставила корчиться ее тело. Зрители успевали осушать кубки за здоровье именинницы между ударами, так что леди Эвелина могла прочитать короткую молитву перед новой порцией мучений.

Зрители видели, что молодая аристократка приняла на ягодицы косой «Андреевский крест» с поразительной стойкостью.

– Такому мужеству позавидовали бы христианские мученики! – шептались замковые слуги. – Именно так первые христиане мужественно и покорно терпели плети диких язычников.

Внешне страдания измученной души выдавали беззвучные слезы и редкие приглушенные вздохи. Из последних сил Эвелина старалась удерживать ноги прямыми, а бедра сжатыми, на сколько позволял «пояс верности», она все же не могла не вращать бедрами и не выгибать тела, казавшееся молодым зрителям очень соблазнительным. В момент, когда ягодицы еще продолжали сотрясаться после очередного жестокого удара, все тело хотело лишь одного: «бежать!» Однако Эвелина продолжала стоять в центре ковра.

«Теперь ее попа похожа на английские ворота! Я-то знаю, как тяжело терпеть удары крест на крест! А она ни разу не крикнула! – Лорд видел, как слезы струились по бледным щекам юной девушки, а выражение лица свидетельствовало о тяжести переносимых страданий. – Она истинная аристократка! Я сам не раз пробовал розги в детстве и знаю, что это ох как не просто!»

На некогда молочно белой коже роскошно вылепленных ягодиц красовался рисунок из огненных рубцов. Ярко расчерченные «холмы» слегка трепетали и подергивались.

– Как было сказано в двадцать пятой главе книги Притчей, – граф критически оценил свою работу, – не оставляй девушки без наказания; если накажешь розгою, она не умрет! Возможно, она будет плакать, как будто бы уже умирает, но она не умрет. Когда пользуешься розгой и обращаешься с ней правильно и последовательно, следующий стих говорит, что таким образом ты «спасешь душу ее от преисподней». – Еще шесть, и тогда мы закончим![39] Дайте новый прут! И налейте вина!

«Господи, прости меня, грешную! – Эвелина, повернув заплаканное лицо, наблюдала за приготовлениями к продолжению экзекуции – дай мне сил!»

– Боже! – Когда она повернула голову назад, губы несчастной тряслись, по нежным плечам заходили желваки, дыхание участилось и стало прерывистым.

Граф полюбовался своей работой. В некоторых местах розга просекла кожу. Кровавые пробоины от кончиков прутьев, безусловно, усилили и без того суровое испытание. Напряженная тишина повисла в пиршественном зале в тот момент, когда отец медленно занес руку.

«Ш-ша!»

Безжалостная розга легла на округлости Эвелины, отпечатав еще один косой след. Под стремительным ударом нагое тело девушки инстинктивно выгнулось вперед, голова взметнулась вверх, едва слышный вздох.

– Ааахх! – вырвалось из прокушенных до крови губ, девушка не удержалась и несколько раз присела, не сходя со своего места.

«Одиннадцать!» – объявил Сэр Чарльз Брисбен.

Эвелина, справившись с минутной слабостью, выпрямила ноги, подготавливаясь к следующему удару.

Готовясь к двенадцатому удару, граф сделал шаг вперед. И вновь лишь приглушенный стон вырвался из уст мученицы, в то время как обжигающая боль атаковала беззащитную попку. Девушка подпрыгнула на ковре, чтобы унять боль от страшного удара, и иссеченные ягодицы вновь забились в непристойной пляске.

«Двенадцать!» – объявил мучитель.

Шепоток в толпе «зрителей» нарастал, по мере того как они чувствовали, что душевные силы именинницы на исходе. Из волос Эвелины выпала заколка, позволив косе распуститься и упасть вдоль спины.

– Gloria in excelsis Deo et in terra pax hominibus bonae voluntatis![40] – Тихонько молился за свою ученицу ученый клирик. – Laudamus te, benedicimus te.[41] О…

Инкуб незримо дал ему по шее и слова привычной молитвы застряли в горле у клирика.

Реки слез стекали по лицу искаженному страданием, зубы постукивали от стыда и страха, побелевшие пальцы впивались в нежные груди, и все же она пыталась подготовить себя к достойному принятию новой порции боли. Ужасного вида рубцы уже покрывали большую часть белоснежных полушарий.

Под свирепым ударом ноги несчастной девушки согнулись в коленях, а руки на мгновение покинули сжимаемые груди. Еще один косой рубец вспыхнул на нежном теле, наглядно показывая, как постарался любящий папочка.

Эвелина бросила умоляющий взгляд на беспощадного экзекутора. С трудом сдерживаемое рыдание сорвалось с трепещущих губ красавицы, в то время как отец произнес: «Тринадцать!»

Поза античной статуи изменилась. Теперь уже не было сил прикрывать груди руками: Эвелина, мотала головой, не обращая внимания на растрепавшиеся волосы, уже не стесняясь «танца грудей» вытирала слезы, размазывая их по лицу. Измученные груди сотрясались, на потеху гостям. Казалось, именинница уже не может переносить боль с прежней стойкостью и мужеством.

Зато опьяневшие зрители вдоволь любовались зрелищем и с нетерпением ждали, когда граф примерится и нанесет следующий удар.

«Свиишшш!»

«Рыцарский дух отличает доблестного воителя от простолюдина и дикаря, – думал лорд, осушив кубок, – учит нас ценить свою жизнь несравненно ниже чести, торжествовать над всякими лишениями, заботами и страданиями, не страшиться ничего, кроме бесславия. Ясно, что на ковре стоит истинная дочь знаменитого рыцаря, и ее поведение никак не погрешит против чести!»

Четырнадцатый удар пересек тело страдалицы там, где начинаются бедра, вырвав из уст несчастной сдавленный стон, левая нога оторвалась от ковра, девушка преступила ногами как норовистое пони в перед крутым холмом.

Во время этого вынужденного вращения изогнутого болью стройного тела, красавица еще раз оценила отцовский подарок, защищающий нежные местечки и участок кожи между ягодицами, от ударов розги и нескромных взглядов.

«Эта птичка ведет себя, как истинная леди! – Суровые черты барона Хаунтена как будто смягчились, пока он смотрел на стоявшую перед ним прекрасную девушку, одинокую, беспомощную, но державшуюся во время наказания с удивительным присутствием духа и рыцарской отвагой. Он дважды осенил себя крестным знамением, как бы недоумевая, откуда явилась такая необычайная мягкость в душе, в таких случаях всегда сохранявшей твердость несокрушимой стали. – Интересно, как она будет вести себя в постели? Думаю, я смогу многому ее научить».

– Pasques Dieu![42] Как она прекрасна, – шептал лорд Оливер Хаксли.

«Пятнадцать» Граф нанес пятнадцатый звучный удар со всем искусством, на которое только был способен, с использованием полной силы мужской руки: полоса еще раз перечеркнула наискось параллельные следы, и в местах пересечения выступили капельки крови.

Из последних сил девушка пыталась подавить стон, но он все же вырвался из запрокинутого рта, а руки устремились к пылающим половинкам, и пальцы впились в упругие, измученные болью холмы.

– И вы заметите, что когда Бог прибегает к наказанию за непослушание, это всегда является выражением любви. «Ибо Господь, кого любит, того наказывает» – Захмелевший клирик шептал новую молитву, перебирая четки, но греховные помыслы в его голове делали перебирание четок совершенно бесполезным.

Аристократка судорожно дышала. Казалось, она уже сполна испила чашу мучений. Зрители видели, как жертва бесстыдно мяла руками исполосованную попу, волосы рассыпались по всему телу, придавая больше сходство со святой Инессой.

Наблюдавшие видели, как прекрасное тело «приговоренной» судорожно извивается в тщетных попытках избежать безжалостных ударов. Граф Ковентри закончил экзекуцию дочери страшной силы ударом, пришедшимся на границу между ягодицами и бедрами девушки, в самом начале нежной складочки разделяющей дрожащие полушария.

«Шестнадцать!» – последний удар был нанесен так, чтобы завершит рисунок «Андреевского креста».

Получились классические английские «ворота», методика нанесения ударов, когда два последних крестом перекрывают предыдущие.[43]

– Все! – граф Стоукс швырнул прут в камин. – А теперь, buvons[44] за здоровье именинницы!

– Виват, юная леди!

– Виват! – гости встали и осушили кубки.

– Виват! – Улыбнулся Инкуб.

До сознания девушки не сразу дошло, что все мучения позади. Она не сразу смогла выпрямить измученное болью тело.

Служанки помогли Эвелине накинуть на тело плащ и вывели под руки из комнаты. После каждого шага заплаканное лицо молодой аристократки искажала гримаса боли: каждое прикосновение тяжелого плаща к израненным ягодицам ярко напоминало о только что перенесенной порке.

– Разве юная леди не сядет рядом с отцом? – Джон Хаунтен был очень недоволен, что аппетитное зрелище так быстро закончилось, и не разделит с нами трапезу!

– У нее сегодня нет аппетита! – Холодно отрезал граф Стоукс.

Потом не раз и не два лорд Оливер Хаксли снова и снова вспоминал эту сцену. И все-таки был удивлен и потрясен, когда понял, насколько глубоко эта девушка вошла в его жизнь.

– Вам помочь одеться? – Старшая служанка склонилась в почтительном поклоне.

– Нет, можете идти, я сама справлюсь!

Поклонившись, служанки ушли к гостям, оставив девушку одну.

– О горе мне! – Эвелина молилась перед распятием, даже не пытаясь одеться. – Благодарю тебя, Господь, что ты укрепил мой дух и помог перенести тяжкое испытание.

Прелестное лицо Эвелины было грустно, но в глазах светились вновь пробудившиеся надежды на будущее и признательность за избавление от минувших зол.

Суровая «праздничная трепка» превратила молочно – белые ягодицы леди Эвелины в сплошную сине – багровую массу, истерзанная плоть все еще продолжала непроизвольно судорожно пульсировать. Боль постепенно уходила, превращаясь в зуд. Еще немного, и юная леди успокоилась настолько, что смогла одеться и открыть заветную шкатулку. С юношеских лет она подробно описывала каждую порку в тайном дневнике, который прятала у себя в шкатулке, назвав его «Летописью наказаний». Все записи были пронумерованы, каждая начиналась с даты и заканчивалась последним из ударов.

«Я выдержала наказание со стойкостью и смирением, как и положено наследнице славного рода Бисбернов. Отец все-таки смог выбить из меня крик. Видно Богу было так угодно, чтобы родитель выставил меня на позор! Лежу на животе и молюсь. Боль все еще не покидает меня. В душе пустота, все, что раньше занимало меня, сэр Гилфорд, сэр Бриам и все остальное теперь потеряло всякий интерес. Они видели меня голой, видели мое унижение, мой позор! Для чего я выдержала такие муки? Теперь осталась только боль, она заменила все остальные чувства. Теперь я не знаю, к чему приведет торжественная папина порка. Замуж точно никто не возьмет! Видимо, надо собираться в монастырь, где старые монашки будут учить меня всю оставшуюся жизнь христианским благодетелям. Я осознаю свое ничтожество, и надеюсь, лишь на то, что Господь в милости своей простит мне грехи. Боже, спаси мою душу. Эвелина Стоукс 20 мая 1505 года».

Эта запись одна из самых коротких в дневнике девушки. Обычно Эвелина записывала все, до мельчайших деталей: свое настроение, вид толпы, погоду и боль от ударов. Зато на этот раз там нашлось место и для лорда Оливера Хаксли и Джона Хаунтена.

– Пока девушка приходила в чувство, веселье в зале продолжалось: из подвала выкатили бочку старого вина, простолюдины дождались крепкого эля, и шипучего яблочного сидра. Все пили за здоровье именинницы и ее строгого родителя. На закуску подали вареную свинину, а также множество кушаний из домашней птицы, оленины, зайцев и рыбы, не говоря уже о больших караваях хлеба, печенье и всевозможных сластях, варенных из ягод и меда.

Только юная леди осталась голодной на своем собственном дне рождения. Впрочем, сейчас ей казалось, никакие силы не могут заставить выйти ее к праздничному столу. Вечером того дня отец приказал девушке явиться к ужину.

«Там снова будет лорд Оливер Хаксли и барон Хаунтен! – Думала она, позволяя служанкам причесать себя. – Какой позор!»

На этот раз девушка была одета в соответствии с высоким дворянским званием. Длинное, зеленое шелковое платье с легкой белой кружевной оторочкой у ворота и у кистей рук, было застегнуто золотыми запонками. На шее красовалось фамильное ожерелье, добытое еще прадедом в Святой Земле. Если девушка и тогда, во время порки показалась гостям прекрасной, то стройная прелесть фигуры и свободная, гордая грация движений теперь еще подчеркивались богатой простотой туалета. Только необычайная бледность именинницы напоминала о перенесенных страданиях. На стуле, предназначенном для юной леди, лежала расшитая шелком подушечка.

– А я, – Лорд наполнил свой бокал, – пью за здоровье прекрасной леди Эвелины.

– Дорогая, – начал отец, – тебе уже шестнадцать лет, и по нашим английским законам ты считаешься взрослой девушкой. Надо всерьез подумать о твоей судьбе!

«Неужели в монастырь? – Душа девушки провалилась в пятки. – После публичной порки рассчитывать на замужество не приходится! Лорд наверняка ославит меня при дворе!»

– Лорд Оливер Хаксли попросил твоей руки, – продолжал отец, – и я не вижу причины ему отказывать! Ты станешь ему женой перед Богом и людьми?

– Да! Девушка почувствовала, как глинобитный пол уходит у нее из-под ног.

– Это самый лучший день в моей жизни! – Лорд подошел к невесте. – Через месяц играем свадьбу!

Барон, услышав такие слова, молча выпил полный кубок вина. «Все равно эта женщина рано или поздно будет моей, – думал он, наполняя кубок еще раз! Гореть мне в геенне огненной, если я отступлюсь!»

Глава третья. Узы Гименея

Замок готовился к свадебным торжествам.

Ратно утром Эвелина проснулась невероятно освежённым, как будто и не смыкала глаз. Все чувства невесты обострились до предела. "Сегодня меня отдадут замуж!" – Всё вокруг она ощущал необычайно живо, и был словно до краёв налит возбуждением и сладостным предчувствием.

Многие из замковых слуг помнили леди Эвелину не только девочкой, для которой они заготавливали прутья и мучающейся в дни своего рождения, радовались счастью своей госпожи. Теперь, ставшей прелестной невестой их господина, лорда Оливера Хаксли.

– Как очаровательна юная невеста! – шептались слуги. – Только мало отец ее драл!

Сразу после венчания, посреди ликующей толпы, Эвелина стояла рука об руку со своим супругом, с венком в длинных шелковистых волосах и букетиком в руке.

Радость Эвелины была столь велика, что он пару даже не мог понять, в чём же причина приподнятого настроения, какое стечение обстоятельств так вдохновляет! Ее недавно публично выпоротую девочку брал в мужья сам лорд Оливер Хаксли!

– Всякому мужу глава – Христос, жене глава – муж [I Кор. 11:3]. Кроме приданного, граф подарил зятю хлыст для воспитания супруги, а дочери молитвенник. – «А учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии» [I Тим. 2:12]. «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены» [Ефес. 5:22-23].

"Интересно, а будет ли он меня пороть, как папа? – В те времена случалось так, что порка мужем молодой жены была частым обычаем, призванным показать женщинам их место, и объяснить, кто в семье главный. – Или он возьмет на службу клирика Эдмона?"[45]

В Англии в прежние времена к подобного рода наказаниям прибегали в самых знатных и уважаемых домах, но влюбленный Лорд Оливер Хаксли не захотел пользоваться этим правом.

– Клянусь ключами святого Петра, – объявил супруг юной жене свою первую клятву, – пусть бы лучше рука моя отсохнет и язык отнимется, чем я тебя ударю!

– Теперь нашу хозяйку перестанут пороть розгами, – шептались служанки, в тайне жалевшую юную госпожу, которой слишком часто доставалось гибкого орешника.

Многочисленные гости сидели за столом, ломившимся под бременем вкусных яств, впрочем, они не радовали барона Джона Хаунтена.

«Не успел я птичкой полакомиться, – думал он, осушая кубок за кубком, – ну да ничего, все равно она будет моей!»

Орешки, собранные в соседей роще, барон ломал пальцами.

Многочисленные повара, нанятые по случаю свадьбы, стремились, как можно больше разнообразить стол. Один, пленный француз, так и не дождавшийся выкупа с родины и прижившийся в замке лорда, ухитрялся так приготовить жирный паштет и другие обычные кушанья, что те приобретали необычайный вид и оригинальный вкус.

Помимо блюд домашнего изготовления, тут было немало вин, привезенных из чужих краев, сладких пирогов. Даже простолюдины поели крупитчатого хлеба, который подавался только за столом у знатнейших особ.

– Conclamatum est, poculatum est, – Рыцарь Мартин, верный друг и соратник жениха встал из-за стола, – как говорили древние, выпили мы довольно, покричали вдоволь – пора оставить наши кубки в покое, а молодоженам остаться вдвоем!

«Долгий пир наконец, кончился, и настало время брачной ночи! – Эвелина шла под руку с мужем. – Теперь надо немножко, совсем немножко потерпеть! Ничего, я столько лет терпела розги… Эту боль точно стерплю!»

В спальне было холодно и немного страшно: камин уже прогорел, и угли перемигивались красными глазами перед тем, как погаснуть и превратиться в золу. «Лорд уже видел меня совершенно голой во время порки! – Девушка никак не могла решиться и снять с себя всю одежду, а теперь он законный владелец моего тела! Почему же мне так стыдно?»

– Иди ко мне! – приказал лорд и бросил в камин несколько новых поленьев.

«Как трогательно она стесняется! – Гордый и мужественный жених, подумал, что никогда еще не обладал такой прекрасной и желанной женщиной. – Ну, ничего, привыкнет!»

– Я здесь! – Прижавшись к теплой мужской груди, Эвелина почувствовала, как становится тепло и уютно. – Ты поцелуешь свою жену и снимешь, наконец, этот пояс? Она раскрыла рот, подставляя губы для поцелуя.

«Помоги мне Пресвятая Дева! – Девушка привыкала к новому, до селе незнакомому ощущению крепкого мужского тела. – Неужели я теперь замужняя женщина и лорд будет со мной ласков?»

Лорд Оливер Хаксли не торопился: по хозяйски посмотрел на жену и провел рукой по длинным распущенным волосам.

«Ладони у него шершавые! – Эвелина почувствовала, что пальцы мужа ласкают нетронутое сокровенное местечко, в ней сразу вспыхнул ураган непонятного желания. – Что он такое делает!»

Казалось, что там, в горячей глубине находится то место, которое давно жаждало ласки и, наконец, этот момент наступил.

«Неужели мужчина может быть нежным? – Эвелина воспринимала происходящие, как во сне. – Мой отец ни разу не приласкал меня! Только на розги ни разу не поскупился!»

Сейчас девушке не хотелось вспоминать обстоятельства последнего дня рождения в отчем доме.

И тут муж снял с жены пояс верности, тем самым ключиком, что подарил ему тесть перед самой свадьбой. Конечно, у Эвелины был дубликат, но этой тайной она даже на исповеди со священником не делилась. Покоряясь суженому, она раздвинула ноги в стороны и закрыла глаза.

«Сейчас будет больно! – вспомнила она рассказы опытных женщин. – Один раз! Потерпим!»

– Не бойся, – шептал муж, – все будет хорошо! Как завещано нам в Писании: «Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да убоится мужа своего» [Ефес. 5:33].

От резкой неожиданной боли Эвелину передернуло. Она, стиснув зубы, тихо завыла. Только в этот момент она полностью осознала, что произошло.

«Теперь я женщина, законная жена, – мысленно она удивилась, что эта перемена в жизни не так уж и ужасна, – все кончилось так быстро и буднично, что даже обидно!

Лорд Оливер Хаксли, не замечая состояние Эвелины, пробивался через девственный заслон, испытывая сильное наслаждение и законную мужскую гордость.

«Нет смысла винить лорда и себя, – Эвелина понимала, что уже ничего не исправить, ни вернуть назад не получится, – что же он сейчас со мной делает?»

– Ты моя жена! – Лорд Оливер Хаксли громко засопел и сильней заработал бедрами, придавив жену всем телом. – Моя женщина!

Сильная жгучая не утихающая боль между ног заглушили у Эвелины остатки прежней робости.

– Да! Я твоя! – Эвелина, вспомнив, что слышала об этом на замковой кухне, раскинула как можно шире ноги. Оливер Хаксли надавил еще сильнее, проламываясь внутрь. Еще немного и все было кончено. Сдавленный стон жены возвестил о победе.

– Ух! – В этот момент Лорд Оливер Хаксли громко застонал и придавил Эвелину всем своим телом к смятой простыне.

Когда Лорд Оливер Хаксли слез с тела Эвелины, он обнаружил, все признаки, что супруга сохранила для него девственность.

После первой брачной ночи лорд по праву гордился своей нареченной. Причем свадьба проходила в доме невесты, а после «таинственного момента» молодой муж торжественно объявлял ожидающим под дверью отцу и друзьям, что «замок и ворота рая оказались невредимыми».

Освоившись с ролью жены, леди Эвелина поняла, что муж щедр сердцем и богобоязнен, как истинный христианин. Молодую жену не пугала строгость лорда к своим людям. Как и граф Стоукс, лорд воздавал каждому по заслугам, щедро вознаграждал за верную службу и жестоко карал за лень и нерадивость. Жалуя и наказывая, он всегда был тверд в вере и любви к Господу.

Свадебные торжества продолжались целую неделю. И каждый день столы ломились под тяжестью яств, привезенных со всех концов обширных владений счастливого жениха. С друзьями он каждый день выезжал в лес травить дичь, а утром она уже оказывалась на свадебном столе.

Впрочем, один раз леди Эвелина чуть не стала вдовой: кабан, озверев от ран, бросился в атаку и если бы не помощь рыцаря Мартина, старого соратника лорда Оливера Хаксли, все могло кончиться очень печально.

Зато радость и любовь царили на свадьбе. Шутил и веселился супруг, и светилась от счастья юная жена. Только барон Джон Хаунтен был невесел и тоску сердца глушил вином, а тоску тела утолял с доступными служанками. Впрочем, он не торопился домой: негодяй, мечтающий о чужой молодой жене, любил покушать, а пустой кошелек лишал его этого удовольствия.

Ночи были длинные и каждая не похожа одна на другую.

– Я много способов знаю, – лорд, повредивший на охоте ногу, заставил жену усесться сверху, – никакие раны не смогут заставить меня забыть о супружеском долге!

– Я твоя! – Эвелина оказалась хорошей ученицей. – Да простят нас все святые угодники!

Так прошел первый год брака, настоящая идиллия!

– Наши господа посланы друг другу самим Богом, шептались люди, чтобы показать остальным, какой должна быть любовь. А потом господин объявил вдруг, что намерен отправиться в поход.

Напрасно Эвелина умоляла мужа остаться.

– Сидеть дома, когда трубы зовут на войну – для меня стыд и позор, который также позор и для тебя, ибо моя слава – твоя слава. Я не могу отказаться от настоящего мужского дела.

– Но что мне сказать? – Женщина, привыкшая мужественно переносить суровое родительское воспитание, не могла удержаться от слез. – Война всегда кровь, смерть и несправедливость!

– Вот именно поэтому женщинам надо сидеть дома! – Рыцарю важно выполнить свой долг и завоевать славу. Долг и вера Христова – зовут меня в дорогу.

– Сэр, – Эвелина, упав на колени, залилась слезами, – не покидай свою беременную жену!

Но он был так уверен и в своей любви, и в своей вере, что только выбранил несчастную женщину.

– Сегодня в церкви ты будешь молиться рядом со мной, прося для себя высшей любви – любви к Господу!

– "Afflictae Sponsae ne obliviscaris".[46] – Женщина плакала, глядя вслед шагающего воинства.

Рано утром муж отбыл на войну вместе с преданными вассалами и лучшими солдатами, оставив в замке небольшой гарнизон, под командованием сэра Гилфорда Уэста. Времена стояли тревожные, в окрестных лесах было множество бродяг. Мало того, вполне какой-нибудь сосед, уверенный в своей силе, мог пренебречь правом чужой собственности и присвоить себе замок, со всеми обитателями, включая госпожу.

– Боже, храни сэра Оливера Хаксли! – Эвелина, оставшись одна, стояла на коленях перед распятием, заливаясь слезами и почти обезумев от горя. – Да охранят его святые угодники и да будут успешны все начинания.

Некоторые мужчины перед отъездом запирали своих жен в пояса верности, но лорд не питал сомнений в любви, тем более, что вскоре она должна была родить наследника!

– Господи, сохрани дитя в утробе моей! Сохрани моего мужа!

Красота Эвелины, забеременевшей незадолго до отъезда мужа, только расцвела. Не удивительно, что в замок съезжались рыцари со всей округи.

«Худой мир с соседями лучше доброй ссоры, – думала леди Эвелина, принимая гостей, – будет хуже, если они воспользовавшись отсутствием хозяина, захватят и разграбят замок!

Рассуждая, таким образом, леди Эвелина наслаждалась играми с гостями, флиртовала с ними, смеялась с ними за столом, оставаясь холодной и равно любезной со всеми ухажерами. Не раз и не два она ловила на себе восхищенные взгляды доблестных рыцарей, менестрели сочиняли баллады в ее честь, но никогда не позволяла жару их сердец растопить свое сердце. Среди гостей бывал и барон Джон Хаунтен, собравшийся как лисица в курятник, в замок леди Эвелины. На войну он не пошел, сославшись на старые раны, а сам решил, что наконец-то настало время выполнить данный самому себе обет и получить Эвелину.

Получив отпор со стороны хозяйки замка, он решил больше не церемониться. Собрав отряд наемников, он решил захватить замок силой.

Внезапного нападения не получилось: старый подъемный мост так и остался лежать перекинутым через ров, но решетка опустилась, и ворота закрылись, преграждая наступающим путь.

– А сам жаловался на старые раны! – сэр Гилфорд смотрел на противника. – Барон был высок ростом, статен и великолепно держался в седле.

Люди, которых барон привел с собой, были вооружены, чем попало. Только тридцать лучников, которых содержал барон на последние деньги, представляли для обороняющихся серьезную угрозу.

– Георгий Победоносец! – крикнул барон. – Святой Георгий за нас! В замке вино, припасы и хорошенькие служанки! Вперед, смелые воины!

Во внешности этого изувера было нечто величественное и внушающее окружающим ужас.

– Эвелина, милая Эвелина! – сэр Гилфорд, узнав от крестьян о приближении воинства барона, готовил замок к обороне. – Война – не женское дело. Не подвергай себя опасности! В бою тебя могут ранить или убить, и я всю жизнь буду мучиться сознанием, что не спас жену своего сюзерена.

– Я не буду отсиживаться в своей комнате, пока замок в опасности! – Эвелина надела кожаную куртку с металлическими бляшками, защищающую от стрел, – я дочь прославленного графа Стоукса сумею постоять и за свой замок и за свою честь!

– Высечь бы вас за непослушание! – В сердцах заметил сэр Гилфорд, – только сейчас мне не до этого! Возьми щит, прикройся им и постарайся, как можно меньше высовываться из-за бойницы.

«Давненько меня не пороли! – Эвелина сейчас же последовала его указаниям и стала готовить к бою лук. – Да простят меня святые угодники, сейчас мне даже обидно, что сэр Гилфорд не был свидетелем моей последней порки!»

Ребенок в животе Эвелины зашевелился, и стукнул маму изнутри пяткой. Привратная башня, где Эвелина собиралась принять бой, была ключом к обороне всего замка, и подлый барон, не раз бывавший тут в гостях прекрасно знал это.

– Нас очень немного, – сэр Гилфорд расставлял стрелков по местам, – но храбростью и быстротой мы возместим этот недостаток! В колчанах должно быть много стрел! Поднять на башне знамя лорда Хаксли! Эти мерзавцы отправятся в Ад до захода солнца. Жаль, что в замке нет монаха, и некому за нас помолиться. Впрочем, я и так знаю, что с нами Бог!

Крестьянам, укрывшимся в замке, от мародеров барона тоже нашлось дело: они кипятили смолу и масло, чтобы вылить ее на головы нападающих.

Точно не известно, довольна ли была бы прекрасная Эвелина своим защитником, и не в этот ли злосчастный день родилось в ее душе запретное чувство, перевернувшее всю жизнь. Сэр Гилфорд был давно влюблен в Эвелину, но хранил заветное чувство глубоко в тайниках своей души.

Лишь один взгляд подарила ему Эвелина перед началом сражения, но, по мнению Гилфорда, он стоил того, чтобы за него умереть. Сэра Гилфорда Уэста поражала красота лица беременной Эвелины, смеющиеся карие глаза, ямочки на слегка одутловатых щечках, полные чувствительные губки-бантики, точеный подбородок и непослушные густые длинные волосы, огромные глаза, слегка курносый носик. Сейчас, разгоряченная схваткой, она была прекрасна, как Хельга, легендарная женщина викинг, водившая соплеменников грабить поселения на берегу туманного Альбиона триста лет назад и не считавшая беременность поводом отложить набег.

«Глаза, затененные густой бахромой шелковистых ресниц, – думал сэр Гилфорд, – так прекрасны, что будь я не воином, а менестрелем, сочинил бы балладу, сравнив их с вечерней звездой, сверкающей из-за переплетающихся ветвей жасмина… Впрочем, сейчас не время для баллад! Я отстою замок, клянусь пречистой девой!»

Осаждающие пронзительно затрубили в рог, а со стен ответили трубы, давая понять барону и его людям, что леди Эвелина и ее люди не собираются сдаваться.

Шум усиливался яростными криками осаждающих и осажденных.

– Я отдам тебя своим солдатам! – кричал Джон Хаунтен, увидев на башне Эвелину.

Первая яростная атака встретила отчаянный отпор со стороны осажденных. Стрелы длиной в целый ярд искали свою добычу. Стрелкам на стенах было легче: их прикрывали бойницы, однако враги не были новичками, и в самом скором времени трое защитников были убиты и несколько человек ранены.

Но стрелки из гарнизона доказали, что не зря получают жалованье и пьют крепкий эль. Упорство обороняющихся солдат сравнялось по силе с яростью нападавших. Вот уже шестеро негодяев валялись на мосту, корчась в предсмертной агонии. Один, прикрываясь щитом, отползал назад.

– Не уйдет! – Эвелина натянула тетиву арбалета и пустила стрелу.

– У тебя твердая рука, – улыбнулся сэр Гилфорд, оценивая выстрел, – попала прямо в голову! Ишь, гад дернулся и затих! Да примет апостол Петр его грешную душу!

На беспрерывно сыпавшиеся стрелы защитники отвечали выстрелами из арбалетов. Осаждающие, не ожидавшие такого яростного сопротивления несли потери большие, чем осажденные. Свист метательных снарядов сопровождался громкими возгласами, отмечавшими всякую значительную потерю или удачу с той или другой стороны.

Барон повел передовой отряд к воротам замка. Прикрываясь деревянными щитами, нападающие принялись рубить решетку топорами.

– Помоги нам, святой Георгий! – воскликнул Гилфорд. – Отпусти нам, боже, горе кровопролития!

Сэр негодяй, не достоин того, чтобы с ним драться по правилам. Напасть на замок женщины, воспользовавшись отсутствием законного хозяина! Это ставит его вне законов рыцарства! Где мой верный самострел?

– Сейчас я его! – Эвелина натянула арбалет, но выстрел оказался неудачным: стрела отскочила от шлема, не причинив барону никакого вреда.

– Крепкие испанские доспехи! – Леди по-мужски выругалась.

– Однако! – Доблестный рыцарь, натягивающий тетиву, преобразился. – Леди, вам надо меньше общаться с грубыми лучниками!

Казалось, он слился в одно целое со страшным метательным инструментом. Короткая стрела с трехгранным наконечником казалась птицей, ждущей свою жертву!

Щелчок, свист, и вопли в стане нападающих показали: выстрел достиг цели. Предводитель нападающих упал с лошади. Стрела угодила ему точно в щель забрала.

– Упокой Господь его душу, – рыцарь перекрестился. – Аминь!

«Сегодня не самый плохой день! – Инкуб опоздал к началу сражения, но успел прибрать в Ад грешную душу негодяя. – А этой парочкой я еще займусь!»

Тут же стрела, пущенная ловким лучником задела рыцаря по лицу.

– Ты спас наш замок и меня! – Перевязывая страшную рану, Эвелина подарила верному рыцарю еще один взгляд, на этот раз в нем было нечто большее, чем благодарность.

– Простите, госпожа, – Гилфорд не считал, что вместе с гибелью вожака битва выиграна, – сейчас не время! Только знайте, старая цыганка нагадала, что всякого, кто будет питать привязанность ко мне, ждет несчастье. Я велел повесить старуху, но заклятие действует.[47]

Смолу, лейте им на голову смолу!

Приказ Гилфорда был тут же исполнен: чаны опрокинулись, и адская смесь потекла на осаждавших. Тут же двое крестьян, упали, пронзенные стрелами.

Последняя атака захлебнулась. Замок был спасен.

Минуты серьезной опасности нередко совпадают с минутами сердечной откровенности. Душевное волнение заставило хозяйку замка забыть об осторожности, и она, против воли обнаруживала такие чувства, которые старалась скрывать, если не в силах вовсе их подавить.

– Нет, – Эвелина поцеловала верного рыцаря, не считая свой поступок грехом и изменой, – цыганка была неправа! Твоя слабость и печаль, сэр рыцарь, заставляют тебя неправильно толковать волю провидения. – Ты будешь счастлив!

«Какое же мне счастье без тебя? – думал сэр Гилфорд. – Да, я постоял за свою рыцарскую честь и показал, что достоин славы, а получил по большому счету один поцелуй, но этот поцелуй стоит всех сокровищ мира!

К сожалению, потрясение не прошло просто так: первые роды были очень тяжелыми, и новорожденный умер, не прожив и недели. Месяц леди Эвелина не вставала с постели, а потом постепенно пришла в себя.

Почта в те времена работала очень плохо, и послание от жены муж получил с опозданием на полгода.

«Да будет с тобою господь, почтеннейший лорд, и да охранит тебя его святая сила. Как только ты покинул нас, сэр Джон Хаунтен собрал вокруг себя разбойников и всякий сброд, чтобы захватить замок и все что в нем находится! Врагов было великое множество: многие наши фермеры-арендаторы погибли или полностью разорены. Потом, разграбив деревни, они окружили твой замок и целых два дня держали нас в осаде, стреляя по замку. Однако сэр Гилфорд Уэст мужественно защищал замок, и убил метким выстрелом сэра Джона Хаунтена и освободил нас от шайки негодяев, за что и возносим хвалу всем святым, в особенности же преподобному Мартину, в чей праздник это произошло. Да хранят тебя все святые угодники! Леди Эвелина, твоя верная жена, пребывает в добром здравии».

Письмо о том, как леди Эвелина обороняла замок, попало в руки мужа накануне кровавой битвы.

«Мой лучший друг предал меня, и заплатил за это жизнью!» – рыцарь махал мечом, разя врага направо и налево до тех пор, пока не подучил удар копьем в бедро. Слава богу, старый верный друг рыцарь Мартин не дал врагам добить его.

– Хватит! – Лорд Оливер Хаксли вполне резонно рассудил, что долг его выполнен, и настала пора возвращаться домой.

Глава четвертая. Сэр Гилфорд Уэст

«Самый ничтожный мужчина, если только он не потерял разума, выше любой женщины, даже если бы та была самой выдающейся женщиной своего времени»

Боккаччо, 1975, с. 481.

Цыганка и тут оказалась права. Впрочем, вся округа знала, что приступы ревности хмурого супруга становились все яростнее, а ссоры – более частыми.

– Кого безмерное томит сладострастье, тот не умеет любить! (Лорд цитирует один из постулатов «О любви» принадлежащем перу Андрея Капеллана).[48]

Вот в странах пустыни заведен прекрасный обычай, – выкрикнул он в сердцах, – мужчины обзаводятся несколькими женами! И не считают зазорным выпороть ту из них, которая ослушается мужа!

– Ну, так за чем же дело стало? – Услышав такое, леди Эвелина взяла ремень и протянула ему. – Кажется, Капеллан писал и другое: супружество не причина к отказу от любви! Накажите меня! Выпорите прямо здесь, в нашей спальне, если я чем-то вызвала Ваше неудовольствие! Вы можете пороть меня до тех пор, пока я не потеряю сознание, но если Вы будете любить меня, как прежде – я предпочту порку тому безразличию, которое Вы проявляете ко мне сейчас! Ну, я освобождаю Вас от клятвы данной мне во время венчания!

В спальне воцарилось молчание. Даже толстая муха перестала жужжать. «Ну, что же он медлит?» – леди Эвелина смотрела на мужа и не верила своим глазам: впервые в жизни лорд выглядел ошеломленным. Судьба в очередной раз кинула кости на кон, и выигрыш оказался не у юной леди.

Кто знает, позволь судьба внять лорду просьбе супруги – и поднять ремень, жизнь могла пойти совсем иначе. Огня, зажженного на ягодицах, могло хватить, чтобы чувства вспыхнули с новой силой. Но он – он выронил ремень и выбежал вон!

Уже на следующее утро Эвелина не только приняла предложение сэра Гилфорда Уэста прогуляться по лесу, но и рассказала ему обо всем, что произошло в супружеской спальне накануне.

«Цыганка не соврала! – рыцарь искал глазами дерево с длинными и гибкими ветвями, – значит надо ловить судьбу за хвост!»

– Моя прекрасная леди, – сердце рыцаря отчаянно билось, – мы вместе дрались на стенах замка. Тогда мне хотелось взять в руки розгу, чтобы прогнать ею тебя в безопасное место, и я этого не сделал. Так знай, смелая женщина, что если когда-нибудь я выпорю тебя, я сделаю это из любви, а не для того, чтобы наказать!

– Из любви, ко мне сэр? – поддразнила его женщина. – Это как же? Верный рыцарь, ты говорил о горячих чувствах, а теперь утверждаешь, что вполне можешь обойтись со мной столь сурово?

– Уверяю тебя, звезда моего сердца, с моей стороны это не было бы жестокостью! – рассмеялся он, прикасаясь губами к шейке. – Каждый Ваш крик был бы музыкой для моих ушей!

На берегу росла старая плакучая ива. Длинные ветви дерева клонились к воде, и казалось, плакали о несчастной судьбе: на этих гибких ветвях вешали из экономии веревок взбунтовавшихся крестьян и бродяг.

– Музыкой для ушей, говоришь? – Эвелина, глянув в ту сторону, вдруг высвободилась из его объятий, немного помедлив, наклонилась и сорвала с дерева несколько веток.

«Не забудь розгу! – в ушах рыцаря раздался смех цыганки. – Смелее!»

– Докажи, что ты мужчина! – Раскрасневшись, она сорвала с веток листики, сложила их в пучок, и протянула импровизированную розгу наподобие той, что пользовались отец и ученый клирик-воспитатель.

– Ты серьезно? – в последний раз сэр Гилфорд Уэст видел неприступную леди столь возбужденной только во время штурма замка.

– Если ты действительно любишь меня – докажи! Кровь ты за меня уже пролил, так теперь пролей мою! Немедленно, здесь и сейчас. Сколько лет я вас мучила неприступностью, и вполне такое отношение заслужила! Выпори меня! – выпалила она. Глаза Эвелины яростно сверкали.

«Отступать нельзя!» – думал он, спокойно выдержав взгляд любимой женщины.

– Раздевайся, – приказал он.

Ну, дорогой, – женщина дернула шнуровку платья, не ослепни!

«Ну вот, напросилась! – голая и дрожащая женщина стояла она, обхватив руками толстый ивовый ствол, накренившийся к воде. – Сейчас будет больно!»

Нежные половинки пышных ягодиц нервно сжимались и разжимались.

– Залезай верхом на ствол! – последовал новый приказ. – Свесь руки и ноги!

Леди подчинилась.

– Ну, начнем!

Удар за ударом покрывали гладкую кожу красными полосами, но мужественно молчала, не приказывая остановиться.

Плечи красавицы порозовели и сотрясались от учащенного дыхания, тонкие ноздри пугливо раздувались в предчувствии следующего удара. Три пурпурно – красные полосы пересекли ягодицы цвета слоновой кости и, все нежное тело девушки трепетало в ожидании продолжения наказания. Нежное тело вздрагивало и изгибалось, подставляясь ударам, жив своей жизнью, в которой не было ничего кроме душераздирающей боли. Где-то там, на краю сознания они чувствовала, что по бедрам и ногам текут теплые ручейки, между ног стало мокро и горячо, а в голове мелькнула мысль: «Меня высекли до крови!»

– Может, хватит? – Спросил он, понимая, что чистой, не тронутой кожи на попе уже не осталось ни одного нетронутого участка.

Вместе с тем, по движению желваков на скулах женщины было заметно, что она изо всех сил пытается настроить себя на дальнейшую порку. Очередной удар с отчетливым звуком врезался в расслабленные ягодицы. При этом кончик прута безжалостно рассек податливую плоть левой «половинки».

– Нет! – Коротко ответила она, продолжай!

Вдруг в ее голове родилась странная мольба: «Секи сильнее! Наказывай меня еще! Спускай с мою грешную кожу! Бей так, чтобы моя душа покинула грешную оболочку! Мой смертный грех я должна искупить смертным покаянием! Бей так, чтобы кожа пропала вместе с моим грешным телом! Я не достояна ласки, я достойна только боли! И ивовый прут, словно услышав мольбы исстрадавшейся души, стал впиваться в тело, просекая кожу на бедрах самым кончиком, пробивая в местах перекрещивания полос капельки крови. Леди Эвелине, давно отвыкшей от подобных наказаний, что свист прута раздающийся за спиной, заканчивается ударом грома, пронизывающим все тело насквозь. Казалось, шквал молний и раскаты грома обрушились на тело и душу женщины.

Самое интересное случилось потом: тело перестало реагировать на боль. Она слышала свист, но боль куда-то пропала. Тело стало легким, как пушинка из той перины, что взбивала на ночь служанка. Вот и все, подумала она, – моя душа отлетает в рай. Женщина уже не кричала, но продолжала глубоко дышать, хватая ртом влажный воздух. От нахлынувшей истомы она не смогла удержаться, руки подогнулись, она упала на локти. Так длилось еще долго, до тех пор, пока женщина не осознала, что больше вытерпеть не в силах: кровь уже не раз и не два была пролита.

«Похоже, моя верная леди сомлела! Ну, ничего, сейчас я приведу его в чувство!» – Решив напоследок оставить о своем мастерстве наилучшее впечатление, рыцарь полоснул одновременно оба полушария беспомощной жертвы так сильно, на сколько вообще был способен. Прутья, на выдержав, разломились.

– Хватит, ты победил! – леди попыталась слезть с дерева, сохраняя достоинство, но это оказалось не так просто. – Помоги мне слезть с дерева!

Каждое движение Эвелины напоминало о суровом наказании. Ей пришлось воспользоваться помощью сэра Гилфорда.

Тот так аккуратно снял Эвелину с дерева, что его элегантности и ловкости мог бы позавидовать любой джентльмен.

К леди возвращалось понимание того, где она находится, и что она совершила, точнее что с ней совершил верный рыцарь.

«Боже, я великая грешница! И почему меня не уволокли черти в Ад? У них же была такая возможность! Вот я, стою перед ним голая, высеченная, – думала леди Эвелина, – он может по рыцарски повалить меня на траву и взять силой! По глазам вижу, что он меня хочет, однако придется мне самой сделать первый шаг!»

«Я изменил своему долгу, я изменил своему сюзерену! – Его душа страдала, а тело изнывало от желания. – Но я хочу, очень хочу эту женщину!»

Леди Эвелина в своей наготе была чудо как хороша: молодая стройная женщина хотела любви!

– Я не могу! – Сэр Гилфорд погладил женщину крепкой ладонью по лохматой лощине и почувствовал, как там влажно и горячо. И тут произошло маленькое чудо: тело молодой леди сотрясла судорога, она схватилась за рукав рыцаря руками, закрыв глаза и запрокинув голову, глубокий стон вырывался изо рта.

– Иди ко мне, – Эвелина сама стала расстегивать гульфик на штанах сэра Гилфорда Уэста.

Он сбросил зеленую куртку, и теперь торс прикрывала лишь красная шелковая рубашка с широким вырезом вокруг шеи и без рукавов.

Впрочем, вскоре вся одежда валялась на траве. Леди впервые увидела, что храбрый рыцарь, защитивший в свое время ее жизнь и честь, строен и мускулист как античный бог. Мышцы выступали под кожей, словно извилистые, сучковатые корни. Предмет главной мужской гордости, дождавшийся, наконец, своей главной награды, был выше всяких похвал.

Фанге, верный пес, стороживший влюбленную парочку, иногда с интересом поглядывая в их сторону. Шею пса украшал железный ошейник, с острыми шипами, которые защищали горло в схватке с волками, медведями и кабанами, купленный за три пенса Эвелиной у заезжего торговца. Казалось, он понимал больше, чем могла понимать любая собака, но Эвелине было не до любимого пса: настал звездный час, который стоит всей жизни. Старая Ива прикрыла ветвями любовников. Людские души – потемки, иногда сами люди едва способны разобраться в глубинных причинах, побуждающих встать на путь греха. «Нельзя!» – говорил разум, но, сильнее всего, что могло сдержать парочку, оказался древний-древний бог любви.

Пара слилась в греховном соитии. Нежные соски леди Эвелины были вдавлены в грубое дерево. До конца своих дней помнила она, как жесткая ивовая кора царапала спину, как открылась она себя для его вожделения, как впустила в свое тело, и как волна бешеной дикой страсти смыла обеты и клятвы.

Еще немного и леди Эвелина успокоилась, во всем теле воцарилась слабость, глаза стали слипаться.

– Впрочем, кроме ивы и собаки был еще один свидетель – Инкуб, верный слуга сатаны и охотник за человеческими душами.

Потирая руки, он видел, как два человека, предаваясь греху, стали его подопечными. Любовь, которой они не могли противостоять, сделала их слепыми и беспечными, не думающими о возможной опасности.

«Ласкайтесь грешники, ласкайтесь, – думал Инкуб, воспользовавшись на этот раз телом филина – ваши души считай уже в Аду!»

– Мы расстаемся ненадолго, – шептала совращенная красавица, – ибо Господь отдал нас друг другу!

– Совсем не Господь, – подумал Инкуб, расправляя крылья, – очень скоро ты в этом убедишься!

Теперь жизнь леди обрела новый смысл. Она считала минуты от свидания до свидания с любимым рыцарем. «Дневник наказаний» был, вынут из тайника. Только ему леди могла доверить все чувства, что она испытала в объятиях доблестного рыцаря.

Глава пятая. Меллюзина[49]

В многочисленных историях о любовных приключениях с суккубами со времен раннего Средневековья у разных народов на все лады варьируется легенда знаменитой красавицы о фее-суккубе Меллюзине. В Англии Меллюзина чаще всего представала в образе хорошенькой цыганки. В общих чертах смысл большинства историй таков: герой встречает девушку необычайной красоты, которая становится его женой или любовницей.

Но затем мучимый любопытством мужчина нарушает некий наложенный Меллюзиной запрет, который может быть весьма разнообразным и, о ужас, видит свою красавицу в образе дракона! После этого она исчезает насовсем, разбивая мужчине сердце, оставляя ему многочисленное потомство, а иногда и просто съедая его…

Искушение сэра Гилфорда

Сэр Гилфорд, отважный рыцарь, честно служивший сэру Оливеру Хаксли человек, отличавшийся прямотой характера, беззаветной храбростью и великодушием – качествами, свойственными англичанам, мучился так, как мог мучиться лишь молодой рыцарь, совершивший в честь прекрасной дамы подвиг и не получивший за это никакой награды. Он был безнадежно влюблен в супругу своего господина – прекрасную леди Эвелину.

Его мужество при обороне родового замка сэра Оливера не добавило несчастному влюбленному никаких шансов. Кроме того, его ограничивала и церковная мораль!

Рыжеволосый красавец пил эль и каялся самому себе. «Сказано в писании: «Не прелюбодействуй». И апостол Матфей говорил, что всякий кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». [Матфей 5, 27-28] Ну так что же, тогда я согрешил достаточно, чтобы навсегда потерять возможность попасть в рай. Она меня не любит! – думал рыцарь, топя тоску в крепком эле, – меня колотит дрожь, как только я представлю возвращение лорда Хаксли! Он поведет ее на постель, а я… И на исповеди не покаешься, любой священник в нашей округе нарушит тайну исповеди, если я расскажу, в кого я влюблен!»

Грустные размышления были прерваны отчаянным женским воплем.

– Нет! Нет! Не надо! – Голос сорвался на визг. – Нет!

– Что там такое? – Сэр Гилфорд вышел из харчевни и увидел, как трое мужчин собираются повесить молоденькую цыганочку.

– Что здесь происходит, и какое преступление совершила эта женщина?

Цыганка, в разорванном платье была очаровательна: черные курчавые волосы выбивались из-под платка, грудь, увенчанная темным соском, выглядывала из разорванного платья, стройные босые ножки, выглядывающие из задранных юбок, довершали картинку.

– Эта египтянка[50] – один из стражников держал прокушенную руку, уже имеет клеймо и по закону о бродяжничестве должна быть повешена немедленно!

– Отставить! Эта девушка находится под покровительством лорда Хаксли! – Рыцарь не хотел расправы, а выпитый эль добавил мужчине добродушия. – Идите, выпейте за здоровье нашего лорда и можете быть свободны!

– Ура Лорду Хаксли! – Стражники отправились в харчевню, поверив на слово доблестному рыцарю, так как в доброй старой Англии слово рыцаря стоило дорого.

– Спасибо, сэр рыцарь, – цыганка попыталась привести в порядок разодранную одежду. – Чем может отблагодарить настоящего джентльмена цыганка Меллюзина?

– Погадай мне девица! – Гилфорд протянул девушке руку. – Говорят, твой народ по руке предсказывает судьбу? Может, мой подвиг изменит мою судьбу к лучшему.

«Интересно, неужели я спас легендарную Меллюзину? – Гилфорд знал легенду о красивейшей женщине, превращающейся в дракона и съедающей любовников. – Нет, скорее всего, родители просто дали ей такое имя!»

– Ждет тебя дорога дальняя, любовь страстная, разлука многолетняя, слава военная и… Ох, будет много горя на твоем пути! Тут девушка лукаво посмотрела на Гилфорда, не упусти свое счастье, сэр рыцарь! Твой соперник скоро уже вернется! Секрет один скажу: соберешься на свидание с любимой, не забудь розгу!

Меллюзина улыбнулась, и тут рыцарь увидел, что язык спасенной им девушки раздвоен на конце.

– Что, языка испугался? Эту операцию старые бабки некоторым новорожденным девочкам делают! Говорят, только для тех, кто судьбу наперед видит!

– Это как? – Не понял сэр Гилфорд. – Счастье твое близко, но и горе недалеко! В голосе цыганки появились озорные нотки, не упусти красотку! А теперь мне нужно знать имя дамы твоего сердца.

"Эта точно болтать не будет!" – решил рыцарь.

– Я верой и правдой служу моей госпоже, – сэр Гилфорд рассказал Меллюзине о неприступной Эвелине, и о том, что заслужил всего лишь один ласковый взгляд и одно прикосновение ее рук и то, когда она перевязывала рану.

– Понятно, – цыганка еще раз посмотрела на руку рыцаря, – похоже, на тебя наложила заклятие одна девушка, с которой ты слишком грубо обошелся!

– Была такая, – честно признался рыцарь, – на войне как на войне!

– Проклятие на девственной крови, что ты пролил, очень сильное, но я могу его снять! Доставай свой меч из ножен.[51] – Любая цыганка такое заклятие снимет!

Сэр Гилфорд снял штаны, а цыганка встала перед ним на колени.

– Сейчас мой сладкий, – раздвоенный язык прикоснулся к головке меча, быстро набухающего от такой непривычной ласки. – Заклятие сильное, но мой язык сильнее!

Больше цыганка ничего не говорила, а сэр Гилфорд получил редкое по тем времена удовольствие, строго караемое церковью.

Женщина не стала ничего говорить, а просто прижалась к Гилфорду лицом да так, что доблестный меч вздрогнул и уперся ей в лоб.

Меллюзина продолжала поглаживать бедра и что-то шептала на непонятном языке.

«Ох и трудно снимать заклятие!» – у сэра Гилфорда уже тряслись ноги.

В какой-то момент Меллюзина отняла свое лицо от его паха и взяла «меч» одной рукой, другой рукой стала сдавливать ягодицу. «Хорошую я получил награду, – в голове рыцаря вдруг поселилась крамольная мысль, – а вдруг откусит? От египтянок всего можно, ожидать!»

– Не волнуйся, мой спаситель, не откушу, – точно догадавшись о мыслях Гилфорда, цыганка прервала приятное занятие, и нежно сдавила пальцами мошонку. – Сейчас проклятие выйдет наружу!

Цыганка обхватила обслюнявленный член сложенными в кольцо большим и указательным пальцами, и стала водить ими от основания к головке.

– И что интересного находят в девственницах? Они же ничего не умеют!

– И будет мой доблестный рыцарь совершить подвиги не только на ратном поле, но и на ложе страсти, – шептала цыганка, сдвигая крайнюю плоть вверх-вниз, – заклятие сильное, но моя рука сильнее!

Женщина как-то странно смотрела на рыцаря, и в ее улыбки проскользнуло что-то людоедское. Так смотрят голодные собаки на оленью кость с кусками мяса!

Тут Гилфорд разрядился, да так, что капля семени попала на лицо Меллюзине.

– Подожди, мой сладенький, – женщина не выпустила «меча» из рук, а стала им размазывать сперму по лицу. Второй рукой Меллюзина продолжала нежно сдавливать яички.

А потом… потом женщина лизнула его прямо в дырочку. Меч мелко задрожал и выпустил еще одну каплю, на этот раз уже на землю.

– Ну, вот и все! – Цыганка встала на ноги. – Теперь я знаю, ты справишься! Прощай, доблестный рыцарь!

– Интересное предсказание, – Гилфорд вернулся, чтобы допить эль и только тут обнаружил исчезновение кошелька. – Чертово племя! Прав был наш король – все египтяне мошенники и воры!

Впрочем, уже вечером он понял: цыганка сказала правду!

«Лорд Хаксли возвращается!» – гонец принес радостную весть, взбудоражившую весь замок!

Повара провели бессонную ночь, чтобы встретить хозяина должным образом. Из замковых подвалов достали лучшее вино, мелкие сорта дичи подавались на деревянных вертелах, а сэр Гилфорд Уэст завалил огромного кабана и теперь он на огромном блюде лежал и служил главным украшением стола.

Празднества, устроенные в честь возвращения, превзошли торжества по поводу их свадьбы.

– Вот я и дома! – После долгих лет, проведенных на полях сражений, и жизни на скудном солдатском пайке, он не обрадовался пышному приему, и вел себя довольно скованно.

«Наверное, его угрюмость и усталость – результат долгого путешествия, – подумала она, – я клянусь сделать все, что в моих силах – я верну наше счастье!»

К сожалению, усилия женщины не увенчались успехом: проходили дни и недели, а настроение лорда не улучшалось. За пять лет разлуки оба изменились: она больше не была той невинной юной невестой, жадно впитывающей каждое его слово и жест.

Лорд понял, что жена повзрослела, приобрела уверенность в себе, стала настоящей женщиной. Война заставила лорда расстаться с наивностью и ясностью юности, а несправедливость при дележе добычи и предательство самых близких друзей сделали злым. Услуги проституток, сопровождавших войско, привели к разочарованию в женщинах. Кончилось тем, что разум воина, словно искривился и неудержимо толкал не к жене в постель, а к вину и элю. Не удивительно, что огонек любви, как огарок церковной свечки, начал мерцать, грозя полностью погаснуть.

Слухи о том, что между супругами пробежала черная кошка, мигом разнеслись по окрестностям.

И вскоре, заметив одиночество, вновь слетелись юные рыцари. Назойливое внимание, оказываемое гостями, крайне раздражало господина. Молодая женщина была в отчаянии: она не могла придумать, чем заполнить тоскливые дни. Выручал верный сокол и пес Фанге, с которыми она выезжала поохотиться.

Сэр Гилфорд Уэст, доказавший свою преданность, остался служить в замке. Был он крепок телом, любезен и хорош собой, и после той встречи с цыганкой уже не мог скрыть своих чувств к госпоже. «Не забудь розгу!» Эти слова постоянно звучали в его голове. Пожалуй, он был даже более откровенным, чем это было бы нужно для его собственной пользы. Но и пьяный загул господина до поры до времени спасали рыцаря от неприятностей.

Как-то раз, охотясь в лесу, он встретил свою знакомую цыганку.

– Ну вот, а я уж думала, что не придешь, – цыганка с невинным видом мыла в ручье ноги.

– Ах ты воровка! – Гилфорд поймал цыганку за волосы, поставил перед собой на колени, а голову просунул между своих бедер. – Сейчас я тебя проучу!

– Что, сладенький, денег бедной девушке пожалел? – Меллюзина попыталась вырваться, но рыцарь сдавил бедрами шею так, что девушка поняла: придется покориться!

– Не забудь, значит, розгу? – Рыцарь задрал юбку под мышки несчастной цыганки и на секунду остановился: дочь чужеземного народа была чудо как хороша. Лишь королевское клеймо на смуглой спине портило девичью красоту.

– Розги у меня нет, но кое-что есть! – рыцарь вынул меч из кожаных ножен. Отбросил его в кусты, а ножнами воспользовался как инструментом для воспитания воровок. – Кто знает, может и стоит тебя вздернуть, но я дал слово рыцаря, что тут ты под защитой и обойдусь, так сказать домашним внушением!

– Ай! – Девушка вскрикнула, получив первый удар ножнами по круглой попочке.

– Это еще не ай! – рыцарь ударил ее еще раз, по второй половинке.

Цыганка взвизгнула, рванулась, но рыцарь и не подумал ослаблять хватку.

Всадник привык к седлу, и бедра были натренированы так, что лошадь слушалась его без удил. Что уж говорить он молоденькой цыганке?

Удары посыпались один за другим. Теперь цыганка отвечала нечленораздельными вскриками.

Пару раз она пыталась прикрыть попу руками, но, получив ножнами по пальцам, убрала руки и окончательно покорилась.

– Пожалей! – Плакала она, пока рыцарь вытирал со лба пот. – Неужели тебе совсем не жалко бедную Меллюзину?

Сэр Гилфорд не понял, куда ушла вся его злоба: верный меч налился кровью, готовясь к предстоящей схватке со всей серьезностью.

Фанге, верный пес, с которым можно было ходить на крупную дичь, вдруг лег на живот и подполз к цыганке, тихо поскуливая.

"Что это с моей собакой?" – Рыцарь разжал бедра.

– Неужели надо было пороть так сильно? – Девушка встала, дернула за веревочку, и пышные юбки упали к ее ногам. – Раз ты сумел меня взять в плен и выпороть, получи награду!

«Да она ведьма! – рыцарь понял, что больше всего на свете он хочет не Эвелину, а вот эту цыганочку, причем именно здесь и сейчас! – Но, я ее возьму!»

Слезы на лице Меллюзины подозрительно быстро высохли.

Доблестный рыцарь снова ощутил сладость раздвоенного языка Меллюзины. На этот раз девушка чередовала прикосновения языком вдоль и вокруг головки, касаясь губами волос на лобке джентльмена.

– Не понял ты нечего, сэр рыцарь, – цыганка легким толчком свалила его на землю и, довольная своей работой, – что же ты, мой медовый, за мечом потянулся, я же говорила, не забудь розгу!

«Меня насилует женщина, – сэр Гилфорд не понимал, как такое могло произойти, – и если честно признаться, делает это она уж очень приятно!»

– Исстрадался, мой золотенький, шептала цыганочка, – близка птичка, а не укусишь! Погоди, не успеешь в замок воротиться, как муж в очередной раз с твоей нареченной поссорится, а ты не упускай своего счастья! Вкусное яблочко, спелое – само в руки упадет!

Шепча эти слов, а цыганка выпивала всю его мужскую силу, всю неразделенную страсть.

Погоди, мой вкусненький, самое интересное тебя ждет впереди! Сейчас ты на перепутье между дорогой к счастью и дорогой к смерти! Впрочем, я знаю, смерть не пугает рыцарей!

– А теперь, мой верный рыцарь, отвернись! – приказала цыганка. – Позволь девушке одеться!

«Интересно, думал рыцарь, почему раздеваться не стеснялась, а как одеваться, так надо отворачиваться?» Не выдержав искушения, он обернулся и увидел на мете цыганки дракона.

– Я же предупреждала, что оборачиваться тебе нельзя! – Голос дракона был все тем же голосом цыганки. – Ну что сэр рыцарь, а не съесть ли мне тебя за ослушание?

Хвост дракона изогнулся и шлепнул рыцаря пониже спины, да так, что у несчастного искры посыпались из глаз.

Верный Фанге увидев такое превращение, жалобно скулил, не решаясь прийти на помощь хозяину. Впрочем, собаку можно понять: никто никогда не учил его охотиться на драконов. Сэр Гилфорд понял, что попался в ловко расставленную ловушку. Верный меч, служивший ему в походах, сиротливо лежал в кустах, а что сделать можно с драконом, стоя со спущенными штанами и имея в качестве оружия всего лишь ножны?

Бежать некуда!

– Ты знаешь, почему я тебя не съела? – Дракон улыбнулся, показав раздвоенный язык. – Просто мне с тобой как с мужчиной понравилось! Честно, я даже немного завидую твоей избраннице! Живи, мой сладенький, и борись за свою любовь! И не забудь розгу!

Дракон шлепнул его хвостом еще раз, расправил крылья и легко взлетел.

– Теперь я знаю, не сробеешь! А то вы, рыцари того и гляди, усохнете от неразделенных чувств! Прощай мой сладенький!

Дракон скрылся в облаках. Фанге, верный пес жалобно скулил у ног хозяина.

«Рассказать, так никому не поверят! А еще хуже – засмеют! – рыцарь встал на колени и прочитал все молитвы, какие только знал. – Так сробеть перед драконом! Где моя храбрость и доблесть?»

Впрочем, угрызения совести мучили его не долго. Теперь он знал, что точно добьется любви прекрасной Эвелины.

Глава шестая. Возмездие за блуд

В очередной раз прекрасная леди Эвелины и ее верный рыцарь сэр Гилфорд уединились на лесной полянке. Сэр Гилфорд поцеловал ее в шею и вдруг так больно укусил, что Аня вскрикнула, попыталась вырваться. "Отпечатки зубов может увидеть муж!" Но боль тут же исчезла, а от места, где к коже прижимались губы сэра Гилфорда, по всему телу растеклось наслаждение. Эвелина растворилась в блаженстве и забыла даже, что находится в лесу, а над ними летают кусачие комарики. Во всем мире остались только она грешная падшая женщина, сэр Гилфорд. Любовники уверились в собственной безнаказанности и потеряли бдительность.

Впрочем, парочка напрасно надеялась, что за их грешными играми никто не наблюдает. Инкуб, ловец грешных душ не без удовольствия наблюдал за их развлечениями. «На то и допустил Господь существование врага рода человеческого, чтобы люди жили в страхе божьем! – Инкуб, любуясь на то, как доблестный рыцарь придавил женщину к земле, обдумывал план действий, – чтобы погубить навсегда души любовников. А женщина хороша! Так или иначе, я ею обязательно полакомлюсь!» Инкуб, порождение черта и ведьмы, был охоч до грешных женщин.

«Пожалуй, я ничего не буду выдумывать, а воспользуюсь я старинным, проверенным способом: мужа на охоту, а любовников в лес! А уж встретиться я им как-нибудь помогу!» Впрочем, я подожду. У меня впереди вечность, а любовники должны потерять бдительность. План Инкуба был прост, многократно проверен за последние полторы тысячи лет, и великолепно сработал: охота лорду была испорчена с самого начала, хитрый кабан был неуловимым. Верный конь споткнулся, уронив хозяина в ручей.

«Хватит, – решил Лорд, – видимо я недостаточно хорошо с утра помолился! Пора домой!»

И вот, когда его отряд гнал лошадей через лес, охотники наткнулись на обнаженных любовников. В самый неподходящий момент!

Закинув руки за распущенные волосы, гибко извиваясь, как русалка вытащенная рыбаками на берег, леди двигалась вверх и вниз. Под нею, раскинув ноги, лежал на спине доблестный сэр Гилфорд. Их стоны и охи вздохи раскатывались по всему лесу.

«Эх, повезло Гилфорду! – Не без завести подумали охотники, сопровождающие лорда. – Такую женщину на себя посадил!» Сам муж не сразу мог понять, что происходит, а потом и решиться на возмездие. Тут он увидел, что тело его благоверной жены напряглось, замерло и она, прижавшись к груди мужчины, забилась в сильных конвульсиях.

– Ах! Леди Эвелина обнимала шею возлюбленного, еще не подозревая о разоблачении.

Стараниями Инкуба миг неосторожной страсти погубил женщину.

– Я умру за тебя, как Тристан за Изольду! – сэр Гилфорд Уэст, поняв, что от погони не уйти, хотел в бой. – Я умру рядом с тобой!

И тут леди проявила твердость, достойную не женщины, а настоящего рыцаря.

– Нет, мой любимый, во имя меня и нашей любви ты спасешься и останешься в живых! Vale tandem, non immemor mei![52] Овраг, отделявший их от слуг мужа, дал необходимые для бегства секунды, а Инкуб, не желавший быстрой развязки, подкинул острый камень под копыто лошади лорда.

– Я вернусь и спасу тебя! – Оборвав последний поцелуй, Гилфорд взлетел на коня, – Клянусь святым причастием и спасением своей души!

«Ты вернешься, чтобы оплакать мою могилу! – Подумала несчастная Эвелина оставшись в лесу, нагой и беспомощной, – я сдамся на милость господина-мужа! Надеюсь лишь на то, что Бог пошлет мне не слишком мучительную смерть!»

Сэр Хаксли уже вынул меч из ножен, намереваясь снести блудной жене голову. Леди покорно встала на колени и откинула с шеи пышные волосы. Муж увидел следы розог на теле жены, и рука его дрогнула, не смотря на то, что гнев застила ему разум.

«Короткого удара мечом слишком мало за такое преступление! – Решил он. – Моя честь стоит дороже!»

Еще сухого хвороста в пламя ярости в его душе подкинул вид свежих красных рубцов, оставленных розгой Гилфорда на ягодицах и бедрах жены и следы зубов на ее нежной шее.

«Так ты любительница розог – что ж, я доставлю тебе это удовольствие! – решил сэр Хаксли, убирая меч в ножны. – Я собственноручно выпорю тебя! Однако не надейся, что это будет в супружеской спальне! Высеку на дворе, так, как поступают с нерадивой прислугой!» – Не жди от меня ни скорой смерти, ни прощения! – Взревел он. – Накиньте на нее петлю и пусть бежит радом с лошадьми! Вот так, как есть! Голая и босая до самого замка!

Страшным было возвращение несчастной Эвелины домой. Ворота старого замка помнили, как она гордо шагала по подъемному мосту, после венчания, под руку с мужем, переполняемая любовью. Вся гости и слуги приветствовали молодую чету. А сейчас она брела пунцовая от стыда, выпоротая и опозоренная.

Расправу супруг решил учинить прямо в замковом дворе.

«Эй, конюх, сегодня у тебя прибавилось работы! Займись-ка этой… дамой! Вяжи ей руки и к столбу, как провинившуюся служанку!»

– Да, сэр!

– Конюх не стал спорить с господином и занялся привычной работой: связал нежные запястья женщины пеньковой веревкой, привязал их к тяжелому металлическому кольцу, вделанному в верхнюю часть позорного столба.

«Неужели это происходит со мной?» – леди Эвелина еще не могла понять, в какую пропасть толкнул ее грех прелюбодеяния.

Замковые слуги, услышав шум, высыпали во двор, но муж и не думал прогонять их.

«За грехи мои воздастся! – подумала Эвелина. – Надеюсь, что кучер забьет меня до смерти быстро!»

– Простите, леди, – шепнул ей кучер, я просто выполняю свою работу!

– Прощаю всем сердцем! – Тихо ответила женщина.

При этом припухшие соски, вынужденной встать на носочки женщины с силой вдавились в грубое дерево.

«У меня осталось несколько минут, чтобы помолиться, – подумала Эвелина, – но молитвы почему-то совершенно не лезли ей в голову.

– Господи, прости меня грешную и прими мою душу, – сумела прошептать она.

Несмотря на страшные приготовления, и предчувствие мучительной гибели, леди Эвелина почувствовала некоторое облегчение, прижавшись обнаженным телом к столбу. Он поддерживал ее, помогая приготовиться к позорному наказанию.

– Что случилось? – шептались слуги.

– Говорят, наша госпожа изменила мужу! Теперь он наверняка запорет ее до смерти!

Мужественная блудница пыталась наилучшим образом использовать представившуюся передышку для восстановления сбившегося во время бега дыхания.

– Прикажете начать? – спросил конюх.

Со стоном склонив голову, леди Эвелина приготовила себя порке, ягодицы мелко дрожали, словно предчувствуя уготованную им долю.

– Нет! Дай сюда хлыст и можешь возвращаться к лошадям! Нет! Оставайся и смотри, что сейчас будет!

Леди Эвелина закрыла глаза и молилась. Казалось, после пережитого позора в ее душе ничего не осталось, а грешное тело молило о пощаде, но она не стала слушаться зова плоти и не поддалась искушению униженно просить хотя бы о снисхождении.

– Клятвопреступница! – кричал муж. – C'est pour vos peches – pour vos peches![53]

«Приговоренная», обернувшись увидела перекошенное злобой лицо мужа, раскручивающего над головой страшный хлыст, используемый для дрессировки собак.

– Помоги мне, несчастной святой Андриан! – Молилась леди Эвелина. – И смягчи сердце моего мужа!

В Англии многие часто поротые женщины прибегали к заступничеству святых и умоляли изображения их о смягчении сердца не в меру свирепых и расходившихся мужей.

Хвост дьявольского орудия, шипя в воздухе, безжалостно и беспощадно врезался в грешную плоть. Беспощадный удар словно вдавил тело женщины в столб, к которому она была теперь привязана.

– Аааах! – тихий стон сорвался с трепещущих губ.

Как только тонкий конец хлыста покинул спину леди Эвелины, заалел, наливаясь кровью новый толстый рубец.

«С этого надо было начинать! – Подумал опозоренный муж. – Мало ее драл мой покойный тесть!»

Сделав небольшую паузу, экзекутор, слегка сместившись вправо, нанес, размахнувшись с тыльной стороной руки, безжалостный удар прямо в основание исполосованного зада красавицы.

Жалобное стенание вырвалось из задыхающегося рта женщины, при этом она запрокинула голову и с нечеловеческой силой прильнула обнаженной плотью к грубому дереву столба.

Малиновая, словно от ожога полоса пересекла вспухшие следы от ивовых прутьев, в то время как она воздела полные слез глаза к небу. Стоящая на носочках, со сжатыми трепещущими бедрами, воспаленными ягодицами, женщина словно излучала вокруг волны боли.

Кроме этого ограничение свободы уже не позволяло контролировать непроизвольные движения израненных ягодиц, что только усиливало унижение. Под этими обжигающими ударами бедра несчастной метались из стороны в сторону в тщетных попытках хоть как-то избежать их. Во время этой неистовой пляски боли ягодицы леди Эвелины подпрыгивали и сотрясались, а двор оглашался душераздирающими криками.

– Господи, спаси сэра Гилфорда! – Женщина изо всех сил прижалась нежным нагим телом к удерживающему столбу и ожидала продолжения своей Голгофы.

Слезы струились по измученному лицу красавицы, зрачки были расширены, глаза опустошены болью, наказанные ягодицы совершали беспорядочные спазматические движения, лаская похотливые взгляды находящихся вокруг мужчин. Только несколько бледных кусочков кожи, посреди перекрещивающихся багровых полос можно было заметить на нежных, жестоко иссеченных полушариях. Удар и леди Эвелина испустила пронзительный крик.

Диагональная, малиновая, словно от ожога раскаленным прутом, полоса пересекла трепещущие ягодицы, в то время как она воздела полные слез глаза к холодному бездушному небу. Ограничение свободы уже не позволяло ей контролировать непроизвольные движения израненных ягодиц, что только усиливало унижение.

Во время этой неистовой пляски ягодицы подпрыгивали и сотрясались, а двор оглашался душераздирающими криками.

«А ведь я ее когда-то любил! – муж обозрел разукрашенную наготу, в то время как Эвелина безуспешно вздрагивала на веревке, в бесплодной попытке защититься от жалящих ударов. – Пожалуй, она еще мало получила!»

– Женщины! Женщины! – простонал рогоносец. – Святое христианство справедливо назвало их radix malorum.[54] Начиная с Евы, какой прок был от них?

Полный решимости покарать блудницу, он порол сильными длинными ударами, стараясь сделать так, чтобы темные полосы от плетки полностью скрыли под собой следы розги любовника.

Крики и стоны прекратились. Измученное пыткой тело безвольно повисло на веревке. Голова нежной красавицы бессильно склонилась в сторону и мертвенно-бледная щека коснулась плеча.

– Окатить ее водой! – супруг бросил хлыст на землю и пошел прочь. Очнется – в подвал!

Придя в чувство, страдалица тихо всхлипывала. Суровая трепка превратила молочно-белые ягодицы леди Эвелины в сплошную сине-багровую массу, истерзанная плоть все еще продолжала непроизвольно судорожно пульсировать.

Присутствующие при наказании слуги начали нехотя расходиться.

Ее бросили в подвал замка, обычно служащий тюрьмой для нищих и воров.

– Казню и тебя и любовника на одной веревке! – пообещал обманутый муж. – Вот только поймаю негодяя!

Целый месяц солдаты гнались за ним, через леса и деревни, и частенько лишь дерзость, хитрость и удача спасали сэра Гилфорда Уэста от неминуемой гибели. Но, в конце концов, он ускользнул от погони, и умчался в ночь, переодевшись крестьянином.

Лорд, поняв, что вторая птичка ускользнула, хотел публично казнить Эвелину, и помешало только то, что семья жены была слишком влиятельной. Тогда обманутый супруг нашел другой выход. Он придумал, как отомстить за унижение, которому подвергся. Не в силах более терпеть присутствия изменницы под своей крышей, он дал ей один час на сборы и отправил в изгнание в замок на морском берегу, на самом краю его земель.

Глава седьмая. Кобыла для непокорных

Грустным был путь Эвелины за ворота замка. Маленький отряд увозил ее в неизвестность.

– Увезите ее, уберите с глаз моих! – пьяный муж, покачиваясь на нетвердых ногах, кричал вслед повозке. – В замок ее под замок! Черт меня побери! И не смейте мне привозить эту блудницу обратно, по крайней мере – до тех пор, пока не раскается она в причиненном мне зле! Бесстыдница! Я предоставлю тебе возможность пожалеть о постыдном грехе!

– Какие еще будут пожелания, сэр? – горбатый бритоголовый слуга спокойно выслушивал монолог господина.

– Разрази меня гром, отдайте ее главному королевскому палачу, если я не придумаю ей заслуженное наказание! Подвергайте эту блудницу суровой порке в первый день каждого месяца! И не жалеть ее!

– Сколько ударов давать, господин?

– А число ударов пусть будет равно числу дней в месяце, так чтобы выходило триста шестьдесят пять ударов в год! Вот это будет ей хорошим уроком!

«Господи, – подумала леди Эвелина, – сделай так, чтобы муж меня пожалел!»

Таким было напутственное слово обесчещенного супруга.

– И никаких поблажек! Секите эту грешную женщину тех пор, пока она не решит приползти назад ко мне – на четвереньках! Никакой пощады! Наказывать до тех пор, пока она не примется умолять меня о прощении!»

Путь был неблизкий, и почти две недели лошади уныло плелись по холмам и лесам. Гладкая, твердая, подметенная ветром дорога впереди них ныряла в лощинку, снова поднималась по косогору на той стороне и исчезала среди стройных сосен. Однажды они стали свидетелем сельской расправы.

Англосаксы, чтившие обычаи седой старины, гордились строгими законами, которые со времен язычников наказывали за нарушение брачных уз. За первую измену мужу виновная подвергалась наказанию: толпа вела несчастную по деревенской улице, по дороге стегая березовыми розгами. Дело дошло до того, что с развратницы сорвали одежду и секли, не обращая внимания на стыдливость.

– Спасите! Пощадите! – кричала несчастная женщина под смех толпы.

Бедная крестьянка визжала, как приговоренный к мяснику ножа поросенок, а экзекуторы и не думали останавливаться.

– Веками наши предки именно так наказывали блудных женщин! – Слуги, сопровождавшие Эвелину, комментировали деревенскую расправу. – Впрочем, нашим женщинам еще везло. Сарацины топят таких в мешках, набитых камнями! Этой достанется всего лишь порция розог.

Впрочем, расправа быстро закончилась: иссяк запас прутьев и женщина, стыдливо прикрывая грудь и низ живота, побежала домой под дружных хохот толпы. Не смеялась только Леди Эвелина.

«Во мне течет кровь саксов. Нет, я вынесу все, что выпадет на мою долю. Наложить на себя руки недостойно дочери рыцаря и памяти моих предков!»

Путешествие неспешно продолжилось. Но всему когда-нибудь приходит конец, и настал тот день, когда перед отрядом, сопровождавшим Эвелину, выросли стены замка из серого камня, одиноко стоящего на берегу моря. Серые камни и безлесые холмы делали пейзаж унылым и безрадостным. С моря дул противный ветер. Волны, накатывающиеся на берег, казались свинцовыми.

– Добро пожаловать! – ухмыльнулся управляющий. – Позвольте вас проводить?

В его поклоне было что-то издевательское, но Эвелина спокойно стерпела его.

Печальный путь Эвелине на самый верх башни, пришлось освещать факелом. В узкие, приспособленные для боя окна проникало слишком мало света.

Обиталище узницы оказалось круглой пустой комнатой с толстой дубовой дверью.

«Здесь мне придется жить! – вздохнула она. – Что ж, это наименьшая кара, которую я заслуживаю!»

Тюремщик оставил ей огарок свечи и вежливо пожелал «спокойной ночи».

В комнате, отведенной Эвелине оказалось холодней, чем в колодце. Из мебели был только большой, окованный железом сундук.

Кровать, которую она нашарила в темноте, оказалась тюфяком, набитым сырой, как торфяное болото соломой. Камин никто и не подумал затопить. Так в слезах и молитвах Эвелина провела свою первую ночь на новом месте.

Однако, сократить срок пребывания узницы на грешной земле не входило в планы тюремщиков. Наутро служанки привели комнату в порядок и даже искупали ее в лохани с горячей водой и оставили ее одну. Эвелина читала Священное писание и часами наблюдала за тем, как пляшут алые языки пламени в камине. Огонь согревал узилище, завораживал, наводил на раздумья, вызывая в памяти приятные воспоминания.

– Госпожа, по велению вашего мужа, – мы будем запирать на ночь двери, – сказал комендант, но во всем остальном вы будете пользоваться полной свободой, конечно, в пределах замковых стен! Вам даже позволено – под бдительным надзором, конечно, – прогуляться вдоль пляжа и поплескаться в море!

– Спасибо, сэр! Вас не затруднит прислать мне служанку? Надеюсь, это мой муж не запретил?

– К вам приставлена Мадлон! Девушка она деревенская, невоспитанная, но исполнительная!

Утром во дворе замка началось оживление: крестьяне привезли дубовые бревна и доски. Стучали молотки и топоры. К вечеру во дворе замка стояла деревянная кобыла.

«Это, наверное, чтобы держать крестьян в повиновении! – Подумала Эвелина. – Интересно, почему это комендант замка и по совместительству мой главный тюремщик так злорадно ухмыляется?»

О том, для чего и как используется кобыла Эвелина узнала через три дня. Утром в замковом дворе собрались все обитатели. Мужчины шумели, обсуждая предстоящее зрелище.

– Опять наша Мадлон набедокурила! – Веселились они. – Ну, ей и объезжать кобылку!

«Чем же могла провиниться эта несчастная девочка?» – Подумала Эвелина.

Слуги вывели Мадлон из кухни.

– Нет! Не надо! Я не хочу! – Девушка упиралась как бычок.

– Иди, иди, – ухмылялся комендант, – кобылка явно заждалась! Раздевайся!

– Не надо! Нет! – Девушка отчаянно держалась за шнуровку на платье, но двое слуг быстро сорвали с нее плате.

Никакого белья на девушке не было.

Мадлон, оставшись в костюме Евы, отчаянно вырывалась. Слуги подхватили ее под руки и повалили животом на кобылу.

– Брыкается! – Веселились слуги. – Не хочет!

– Она и коменданту тоже давать не хотела. Вот сейчас и получит великолепный урок послушания.

«Значит, комендант покушался на эту девочку? – Подумала Эвелина. – Бедный ребенок!»

– Нет! – Девушка не хотела сдаваться даже в этой ситуации.

– Комендант, Вы уверены в виновности Мадлон? – Эвелина решилась помочь девушке.

– Не падшим женщинам судить о том, виновна эта девчонка или нет! Здесь, позвольте вам напомнить, распоряжаюсь я!

– Нашей госпоже тоже предстоит познакомиться с кобылой! – услышала она чей-то голос за своей спиной. – Господин велел не щадить ее!

Этот голос вдруг лишил Эвелину самообладания. Неужели и ее ждет участь Мадлон? Она помнила последнее напутствие мужа, но не могла поверить, что ее, дочь рыцаря будут пороть на кобыле также, как и провинившуюся служанку.

– Вяжите ее! – приказал комендант. – Долго еще она будет брыкаться? Взнуздайте ее как положено!

Кожаные ремни были приготовлены заранее.

Не смотря на отчаянное сопротивление Мадлон, слуги быстро привязали ее руки и ноги к кобыле.

– Не забудьте подпругу! – приказал комендант.

– Девушку за поясницу пристегнули к дереву широким ремнем. Теперь она могла только мотать головой.

– Справились? Позор! Потратить на девчонку так много времени! – Комендант обошел вокруг кобылы, любуясь как жертва пытается из последних сил, освободиться от пут.

– Зря только брыкалась, – комендант по-хозяйски шлепнул ее широкой ладонью по попе. – Вела бы себя хорошо и не лежала бы на кобыле! Женщины сами выбирают свою судьбу!

С этими словами он посмотрел на Эвелину. Взгляд коменданта не предвещал ничего хорошего.

– Дайте-ка мне плетку. Пора, давно уж пора поучить нашу кобылку поведению.

Плетка была свита из узких полос кожи. Ручка была отполирована частым потреблением.

– Шурш – комендант раскрутил страшное орудие над головой.

– Пощадите! Я буду послушна! – Кричала Мадлон. – Не надо!

Описав дугу гибкий хвост впился в несчастное тело, задержался на несколько секунд и отскочил, оставив на теле быстро набухающую малиновую полосу.

На секунду Мадлон замолчала, а потом замковый двор огласил отчаянный визг.

– Хорошо пробирает, – улыбнулся комендант, раскручивая плетку для нового удара. – Не сладко, Мадлон! Толи еще будет.

– Милосердия! – успела произнести Мадлон, и тут же хвост наискось пересек попку несчастной.

– Да поможет ей святой Андриан! – У Эвелины вдруг сладко засосало между ног. «Что же со мной происходит? Почему мне приятно смотреть на мучения этой прислуги? – И вдруг ее посетила шальная мысль, – хватит ли у меня мужества и сил вынести порку с достоинством дочери рыцаря. Тогда, у позорного столба, не хватило!»

Наказание продолжалось. Несчастная Мадлон уже не кричала, и ничего не могла сказать. Ее крики слились в протяжный жалобный вой, в котором не было ничего человеческого. Казалось, это кричит затравленный зверек в руках цыган, решивших использовать пойманное животное в своих целях.

Десять… Пятнадцать… Двадцать… Шептала Эвелина, считая удары. К тридцатому удару девушка уже не кричала и последние щелчки плетки проходили в полной тишине. Впрочем, комендант и не думал останавливаться, пока не отвесил всю назначенную порцию.

На тридцатом ударе комендант остановился.

– Принесите воды! А потом унесите ее в мою комнату!

Холодная вода привела несчастную Мадлон в чувство, но слезть с кобылы самостоятельно она не смогла. Слуги кинули ее на конскую попону и унесли.

– Пусть наказание Мадлон послужит уроком всем присутствующим. – Комендант подмигнул Эвелине. – У меня в замке строгая дисциплина, и ее нарушители могут ознакомиться с нашей кобылкой!

Толпа разошлась, а леди Эвелина поднялась в свою темницу. После пережитого зрелища гулять не хотелось. Она читала Библию, свой «Дневник» и молилась. Для нее потянулись одинаковые серые дни заключения. Эвелина проводила дни в молитвах и размышлениях, снова и снова воскрешая в памяти события своей жизни. Постоянно думая о сэре Гилфорде, она гадала, что могло с ним случиться, и молилась за него. Впрочем, память снова и снова возвращала ее к наказанию несчастной служанки и тех словах, что она случайно услышала. «Нет! Комендант не посмеет! Я дочь рыцаря, и не позволю бить себя какому-то мужлану!»

Мадлон по-прежнему служила Эвелине, а о том, что сделал с ней комендант, по секрету рассказала госпоже.

– Боль от плетки куда сильнее, чем от того, что он со мной потом сделал!

Глава восьмая Месть Оливера Хаксли

Иногда ее покой нарушало привидение. Звеневшее цепями, в замковых коридорах.

– Это дух леди Лорен. – шептались слуги. – Прадед лорда Хаксли замуровал ее живьем в подвале замка за супружескую измену! Впрочем, участь Эвелины не многим лучше!

Накануне нового страшного испытания Эвелина увидела призрак.

– Молись за меня, – прозрачная молодая женщина появилась из угла комнаты, – я наказана в полной мере за грехи, а тебе предстоит завтра первое покаяние. Молись и укрепи свои силы.

– Что такое первое покаяние? – не поняла перепуганная леди, но призрак исчез.

Ночь женщина провела на коленях перед распятием, а утром обнаружила, что дверь спальни по-прежнему заперта!

– Откройте! – Она забарабанила в дверь кулачками.

Эвелина забыла, какое сегодня число, и совсем позабыла о пьяных прощальных словах своего мужа.

Но комендант замка не забыл, пергамент с письменным распоряжением лорда лежал в ларце коменданта с момента приезда Эвелины в замок. Впрочем, комендант не решился собственноручно наказать свою узницу.

Вот потому-то в этот полдень и вошел в комнату капитан лучников и по совместительству главный тюремщик, бородатый здоровяк, мистер Жерар.

– Сегодня первое марта, – Жерар церемонно поклонился, – настало время первого из ежемесячных наказаний – во исполнение приказа мужа!

– Но нет, нет, вы не можете, – запротестовала она, – вы не можете выпороть меня! Разве моя ссылка не служит достаточным наказанием?

– Таковы были приказы господина, – настаивал тюремщик, – а жене подобает повиноваться воле мужа!

– Но он вовсе не имел ЭТО в виду! Он был пьян! Да, меня отправили в изгнание, но я – по-прежнему ваша леди, супруга вашего повелителя. Вы не можете сделать это со мной!

– Ну, имел он ЭТО в виду или нет, но он приказал это, при свидетелях. А я не намерен рисковать потерей места и жалованья, не выполняя распоряжений господина! Готовьтесь! И с этими словами он вышел из комнаты.

«Так вот, что имел в виду призрак! – думала Эвелина, спускаясь по каменной лестнице вниз, во двор. – Это для меня плотники возвели кобылу! Меня будут пороть как провинившуюся крестьянку!»

Двое стражников шли следом, как за важной преступницей.

Оказалось, что все обитатели замка уже собрались, посмотреть на исполнение приговора. Смотреть на расправу над бывшей госпожой куда приятнее, чем на то, как визжит под плетью простая служанка.

Понятно, что при такой печальной и вместе с тем ужасной церемонии присутствовала многочисленная толпа народа, которая, как известно, всегда с какой-то непонятной страстью стремится посмотреть на подобного рода зрелища, так сильно действующие на нервы, потрясающие и волнующие каждого человека с душой и чувством. Были и такие люди, которые обожали смотреть на все ужасное и потрясающее.

«Вот они, верные слуги, – думала Эвелина, глядя на толпу, – да поможет мне святая Женевьева!»

Дул студеный ветер, и по небу неслись свинцовые облака. Погода не располагала к раздеванию: женщины потуже затягивали платки, мужчины запахивали кафтаны, топчась на одном месте, чтобы согреться.

– Нет! – женщина вырвалась из рук стражников, осознав, что сопротивление бесполезно, и что покорность остается единственной надеждой на сохранение хоть какого-то достоинства, остановилась.

В то же время, зрители были обуяны в этот момент самыми разнообразными чувствами.

И если некоторые женщины были в ужасе от предстоящего зрелища, то у иных это могло вызывать только простое любопытство или сочувствие. Собиравшаяся во дворе усадьбы публика выглядела празднично одетой, подобающе торжественному случаю. В то же время они не считали предстоящее событие чем-то из ряда вон выходящим. Были и такие, сами не раз поротые, которые испытывали злобное ликование, наблюдая унизительные мучения своей госпожи.

Тюремщик стоял в центре мощеного диким камнем двора, возле деревянной кобылы.

Она медленно пошла в его сторону, твердо решив не доставлять им удовольствия и не просить о милосердии.

– Снимите платье, – коротко приказал тюремщик, когда она остановилась на каменных плитах.

Пленница хотела возмутиться, но, заметив, что солдаты готовы силой сорвать с нее одежду, предпочла раздеться сама. Она расстегнула платье, позволила ему соскользнуть на землю, и гордо выпрямилась. «Да поможет мне Господь! – думала Эвелина, стоя обнаженной, перед десятками глаз, устремленных на нее. – Папа, да упокоит Господь его грешную душу, драл меня как маленькую девочку, награждая ударом за год жизни. Теперь получать придется по взрослому! Перетерплю!»

Утонченная нагота леди Эвелины казалась ирреальной в окружении мужчин, словно просверливающих своими взглядами, пристально взирающих на высокие груди с темными сосками, набухшими под холодным ветром морозного утра.

– Ложитесь на кобылу, свесьте руки и ноги вниз! – распорядился тюремщик.

Она осторожно поставила ноги в нужное положение. Несмотря на холод, обжигающий уже покрытое «гусиной кожей» тело, юная мученица почувствовала, как краска стыда покрыла лицо и шею.

Холодный ветер царапнул напряженные ягодицы, и тело сразу покрылось гусиной кожей. Она вздрогнула, бросила взгляд назад, и увидела тюремщика, получающего от капитана последние распоряжения.

«Укрепи меня, Господи, – Она закрыла глаза, – сэр Гилфорд, ради нашей с тобой любви я перенесу это наказание с достоинством и честью!».

– В марте – тридцать один день, – капитан церемонно передал тюремщику плеть, – так что соблаговолите выдать ей по крепкому удару за каждый из этих дней!

Эвелина испытывала дополнительное унижение о того, что будет публично наказывать простолюдин, и она решила, что должна вынести эту часть наказания с наименьшими внешними признаками страдания, как и полагается дочери знатного английского рода.

«Молится, – Инкуб, стоя в толпе, – думал о том, что еще немного и душа грешницы будет в полном его распоряжении. Ну, ничего, после порки тебя ждет сюрприз!» Фанге, верный пес госпожи, сидел на привязи во дворе. Казалось, это единственное существо, которое сочувствует хозяйке. Вот его телом и решил воспользоваться коварный враг рода человеческого.

– Есть, сэр, выдать тридцать один удар! – Гаркнул капитан, плотоядно поглядывая на беспомощную жертву.

Леди Эвелина, повернув голову, увидела, как экзекутор занимает позицию справа, отметив при этом, насколько крепко он сжимает в левой руке гибкий «инструмент воспитания».

«Левша! – Поняла она. – Только мне от этого не легче!»

Эвелина отвернулась в противоположную от тюремщика сторону, а он безжалостно заставил ждать целую вечность. Ожидание на холоде было столь мучительным, что ей захотелось крикнуть, чтобы он поскорее начинал.

«Ш-ша!»

Первый удар звучно упечатался в соблазнительные «холмы» Эвелины и ужалил их нижнюю часть, заставив заметно содрогнуться. Сделав несколько глубоких вдохов, она спокойно ожидала новой «атаки» хлыста.

– Ах! – Первый крик жертвы был скоротечен, как крик чайки высоко в морском небе.

Наблюдавшие слышали, предшествующий каждому удару зловещий свист и могли видеть, как прекрасное тело «приговоренной» судорожно извивается в тщетных попытках избежать безжалостных ударов. Под воздействием сильнейшей боли пронизывающей все тело, ягодицы леди Эвелина инстинктивно сжимались и разжимались, словно стараясь хоть как-то облегчить пытку. И крик этот стал последним. К вящему разочарованию собравшихся.

Для простолюдинов, заслуживших присутствие при описываемом событии, наказание розгами или плетью само по себе не было чем-то из ряда вон выходящим. Однако, в данном случае, они видели перед собой не крестьянку, осужденную на порку за недоимки, а обнаженную супругу господина, выставленную на потеху толпе.

Каждые пять ударов палач переходил на другую стороны кобылы, давая несчастной краткую передышку.

«Не сдаваться!» – успела подумать она в паузе между ударами, и тут – совершенно неожиданно – обрушился новый удар. Мокрая плеть хлестнула чуть выше бедер, тяжело влипнув в тело и почти обвившись вокруг него.

Сделав несколько глубоких вдохов, она гордо выпрямила плечи и спокойно ожидала новой «атаки» хлыста.

Зрители видели багровые следы, бледное тело вздрагивало от непроизвольного сокращения мышц.

«Шшш-ик!» – Раздался в воздухе высокий звук, предшествующий тринадцатому удару, и хлыст, изогнувшись словно угорь, вонзился почти по всей своей длине в нежные ягодицы.

Толпа ждала отчаянного крика и мольбу о пощаде, но экзекутор смог выбить лишь слабый стон.

Казалось, сочувствовал хозяйке только верный Фанге, поскуливавший на привязи у ворот. На морде верного пса написано неописуемое горе: он видел, как плеть полосовала тело любимой хозяйки. Как любой охотничий пес он прекрасно знал на своих боках, что это такое.[55]

Измученное пыткой тело безвольно обмякло, а ноги широко раздвинулись, предоставив публике возможность любоваться самыми интимными местечками.

Она не сразу поняла, что все закончилось. Прекрасная страдалица тихо всхлипывала, в то время как жестокий палач глотал честно заработанный эль.

– Вы можете встать! – Капитан церемонно подал ей руку и помог слезть с кобылы.

Никто из зрителей и не заметил, как Фанге сорвался с привязи.

Эта первая порка навсегда врезалась в память Эвелине.

«Я вынесла наказание! – Писала леди в дневнике. – И ум, и тело остались послушными воле! Как бы ни любезно со мной обращаются в замке, я всего лишь узница. Мне остается лишь молить господа о том, чтобы он смягчил сердце моего супруга!»

Женщина отложила перо и убрала дневник.

С трудом добравшись до кровати, она упала на живот и тихо заплакала. «Некому приласкать меня! Жив ли сэр Гилфорд – не известно! Неужели моя красота так и померкнет здесь, в этих каменных стенах?»

Она не сразу поняла, откуда слышатся легкие и очень частые шаги, как будто ребенок, играя, вбежал в комнату. «Может, это опять пришло привидение? – Эвелине было так плохо, что не было сил даже повернуть голову. – Но какое у него шумное, горячее дыхание. Это не призрак. Тогда кто, собака?»

Это Фанге, любимый пес Эвелины, в тело которого вселился Инкуб.

«Жаль, нет другой оболочки, но Эвелина должна быть моей!»

Одним прыжком лохматый пес допрыгнул от двери до кровати. Узнице было слишком плохо для того, чтобы разбираться с переменами в облике верного животного: не преданность светились в его глазах, а адское пламя.

– Ну, что, мой лохматый друг? Ты хочешь, чтобы я отпустила тебя на охоту? – спросила она, верного Фанге, – почему нет? Ты то не в заточении!

Фанге тыкался носом в промежность, тихо рыча.

«Сейчас ты получишь запретное божескими и человеческими законами удовольствие, – думал Инкуб, – а я получу нечто большее: твою грешную душу!»

– Ты послужишь орудием моего мщения! – Эвелина схватила Фанге за уши, и притянула морду собаки вплотную к себе. – Сладко облизнувшись, пес тронул языком волосы на лобке и принялся тщательно вылизывать хозяйку между ног. Инкуб работая языком, не снижая темпа, продолжал свое дело с тем же адским напором. Совсем как опытный любовник, он то и дело запускал язык глубоко в складку. Эвелина стонала от удовольствия: каждое прикосновение языка снимало боль в исполосованных ягодицах.[56] Наконец, дикое, животное наслаждение молнией пронзило тело женщины. Издав оглушительный крик, Эвелина выгнулась дугой и закрыла глаза, раскинув в стороны бедра.

«Пусть делает все, что хочет! – думала она. – И откуда в этом животном столько страсти?»

И тут же шершавый собачий язык мягко прошелся по увлажненным нижним губам и скользнул ниже. Инкуб в образе собаки тщательно, любовно вылизывал оба отверстия, и жестоко выпоротая Эвелина, тоненько, совсем по-собачьи повизгивала.

Инкуб, погубивший не одну душу, хорошо знал, как надо обращаться с женщинами. Ощущение было таким, словно рухнул подъемный мост крепости, и орды захватчиков пошли на штурм тела, и сделав женщину беспомощной, и бессильной.

«За этот грех можно сгореть в геенне огненной, – Эвелина млела, искоса поглядывая на удлинившуюся, но все еще вялую морковку Фанге. – Я поняла: Фанге не раз и не два видел меня с любовником и кое-чему должен был научиться! Сейчас я его расшевелю!» После пережитого наслаждения боль начала стихать, и женщина нашла силы встать на четвереньки к псу задом. Эвелина не успела и рта открыть, навалился на нее! «Охотники называли такие собачьи игры «замком» вспомнила Эвелина слова ученого клирика. Теперь я вместо собаки!»

Она слабо вскрикнула, чувствуя, как длинный и тонкий член вонзается в нее! «Вот только один друг у меня и остался, и тот всего лишь собака! – думала женщина. – Дверь в мою комнату не заперта. Стоит кому-нибудь войти…» На этот раз повезло. Уединение узницы и собаки прошло незамеченным для тюремщиков, пивших эль за здоровье господина, да и для всех обитателей замка, незамеченным.

«Давненько я так не веселился, – думал Инкуб, покидая тело собаки. – Все, теперь суть к спасению для Эвелины закрыт навсегда! Жаль, что сегодня не удастся зачать очередную ведьму. Ничего, Фанге мне еще послужит!» Расправив перепончатые крылья, Инкуб сделал круг над замком.

Фанге, вновь ставший обычной собакой, сел на задние лапы и протяжно завыл на Луну и парящего на ее фоне огромного нетопыря.

– Чума тебя забери! – Ночной караульный швырнул в собаку камнем. – И без тебя тошно!

Жалобный вой стих и замок погрузился в сон. Не спала только ночная стража и леди Эвелина.

– Что ты наделала? – Ночью к ней пришел призрак. – Зачем ты подпустила к своему телу Инкуба? Ты что, не знаешь, что в греховной близости с порождением Ада рождаются ведьмы и монстры?

– Да что же теперь делать? – Перепуганная Эвелина дрожала от страха.

– Святая вода и молитва! – С этими словами призрак исчез. – У тебя, кажется, месячные? Для зачатия худшее время. Не допускай больше к себе собаки!

Утром она отправила мужу отчаянное, полное боли письмо, сообщая о том, что выпороли, и, негодуя по этому поводу: «Я все еще Ваша супруга и английская леди. Умоляю Вас – напишите и остановите их, пока не наступило первое число следующего месяца!»

В тот же день она лишилась четвероногого друга: верный Фанге погиб во время охоты на кабана.

«Это не случайно! – леди Эвелина всю ночь провела в молитвах. – Фанге принял на себя еще один мой грех!»

Каждый день осведомлялась она, нет ли письма. Но, прежде чем пришел ответ, прошли два месяца, и ей пришлось еще дважды вынести унизительное наказание.

А ответ был совсем не тем, на который она надеялась.

«Да прибудет с вами Господь! В моем загуле я уж и запамятовал, что приказал регулярно сечь тебя, – писал лорд. – Спасибо за напоминание. Сейчас, по трезвому размышлению, это кажется мне достойной карой за твою вероломную измену. Я вспоминал о тебе первого числа каждого из двух прошедших месяцев и при мысли, что ты подвергаешься заслуженному наказанию, чувствовал только удовольствие. Я написал тюремщику отдельное письмо, в котором подтверждаю, что экзекуции должны продолжаться. И они будут продолжаться – до тех пор, пока не выкажешь ты истинную жажду прощения и полное раскаяние в своем грехе!»

Она писала мужу после каждой порки, умоляя дать хоть один шанс и вымолить прощение. «Как может сохраниться наша любовь, если мы далеко друг от друга? – вопрошала она. – Накажите меня собственноручно в нашей спальне, если хотите, и я приму это с радостью. Но избавьте меня от этого унижения – порки моими тюремщиками. У меня перед глазами – только их похотливые рожи. Они просто наслаждаются, растягивая меня как простолюдинку на кобыле и подвергая наказанию, словно мелкую воровку на рыночной площади! Да пребудет с тобою господь и все святые! Твоя жена перед Богом, леди Эвелина.»

«Так ты ж и есть шлюха в моих глазах, – отвечал он, – несмотря на плеть, ты не проявляешь ни малейших признаков раскаяния в содеянном. Я бы посоветовал тебе проводить больше времени с Библией и искать спасения в молитвах. К слову – я отдал страже приказ сжигать каждое письмо, которое ты попытаешься отправить!»

Одно из самых памятных наказаний проводилось поздней осенью, когда само небо, казалось, плакало над участью бедной женщины. Струи дождя свободно стекали по голому телу, а грубая одежда окружающих промокла насквозь. Капитан, орудовавший плетью, простыл и заболел горячкой. Толи от страха, толи от презрения к тюремщикам леди Эвелина в этот раз не заработала даже насморка.

В дневнике было точно передано, какое злорадство при известии о болезни экзекутора она ощутила, словно одержала маленькую победу над мучителем.

Эвелина часто вспоминала то наслаждение, с которым они предавались любви в лесу, те горячие розги, что он взвешивал рыцарской рукой, приговаривая, что ему будет доставлять удовольствие каждый вскрик! Узнице оставалось только следовать указаниям сердца, и беречь единственную драгоценность, что у нее была: свою любовь.

Глава девятая Отважный рыцарь и матушка настоятельница

«Во всем, что ты сказать смогла б,

И смертный грех, печаль и стыд.

Известны всем ее дела…

Но что же грешница молчит?»

«Я стала жертвою страстей -

От них душа еще мрачней;

А у меня и друга нет -

Кто б мог внимать тоске моей;

Но выслушай – и дай ответ

На исповедь моих страстей».

Крабб, «Дворец правосудия»

– Deus est cum nobis.[57] – Матушка Изольда, настоятельница Крейцбергской женской обители, ехала в один из замков лорда Оливера Хаксли навестить его жену, а фактически несчастную узницу, леди Эвелину, чтобы хоть немного облегчить участь несчастной женщины. – Господи, прости меня грешную!

Путь одинокой монашки был долог и весьма опасен. В те далекие времена разбойники запросто могли убить и ограбить одинокую женщину, но тут ей повезло: попутчиком оказался сэр Селинджел, королевский лучник, посвященный за подвиг в рыцари самим королем.

– Могу ли я вручить себя вашей чести и благородству? – проговорила она, глядя на спутника глазами хрустальной чистоты. Miles Dei opem![58]

– Dominus est cum te![59] – Рыцарь решил, что никогда еще не видел женщины, черты которой выражали бы такую достоинство и внутреннюю силу. – Дорога короче, когда едут двое!

Это был человек среднего роста, очень массивно и мощно сложенный. Его выдубленное непогодой бородатое лицо загорело настолько, что стало орехового цвета; длинный белый шрам, тянувшийся от левой ноздри к уху, отнюдь не смягчал резкие черты. Прямой меч на боку и помятый стальной шлем показывали, что он явился прямо с полей сражений.

Казалось, монахине лет тридцать. У нее был нежный рот темные, круто изогнутые брови и глубоко сидящие глаза, которые сверкали и искрились переменчивым блеском. Монашеское одеяние скрывало фигуру.

– Скажите, не может ли ничтожный и недостойный рыцарь случайно быть тебе чем-нибудь полезен?

Глаза у попутчика были изумрудные, проницательные, в них порою вспыхивало что-то угрожающее и властное, лицо наискось пересекал шрам, квадратный подбородок выражал твердость и суровость – словом, это было лицо человека, всегда готового смело встретить опасность.

– Господь да сохранит вас, сэр Селинджел, – отвечала монашка, – верному рыцарю короля найдется местечко в повозке одинокой монахини!

Путникам попадались на большой дороге всякий люд: нищие и гонцы, коробейники и лудильщики, по большей части веселый народ. Матушка Изольда благословляла всех встречных, а за молодую семью, угостившую монахиню свиным окороком, прочитала целых десять акафистов. Вскоре лес стал гуще. Дорога пролегла среди буковой рощи, по краям узкой колеи рос колючий кустарник.

– Может быть, вы ангел, сошедший на грешную землю? – рыцарь старым ножом отрезал от окорока два увесистых ломтя, один взял себе, а другой протянул монахине. – Рука дающего не оскудеет! Эх, суховато без доброго эля!

– Эль найдется, – матушка вынула из-под соломы заветный кувшин. – Знаешь, сэр Селинджел, в нашем греховном мире существует, и жестокость, и сладострастие, и грех, и скорбь, но попадаются люди, готовые пожертвовать и на нужды церкви и на пропитание слугам Господним!

– Да, на войне я всякого насмотрелся, – Селинджел осушал сразу полкувшина, – были грабежи и насилие, но были и добродетельные люди, что отпевали и своих и врагов по христианскому обычаю, были мужественные рыцари, которые, не боялись соблазнов и остаются верными себе и своим обетам!

– А ты всегда ведешь благочестивый образ жизни? – Матушкина щека разгорелись после выпитого эля.

– Грешен я матушка, ох как грешен! Помолитесь за мою грешную душу, а я пожертвую нобль на нужды вашей обители! Кстати, вы слышите лай собак и охотничьи рога? Похоже. Мы оказались в зоне пафосной охоты!

– Это что такое? – Матушка не была в курсе этого светского развлечения, хотя в те времена, монахам мужчинам разрешалось принимать в ней участие.

– Парфорсная охота, или как говорят лягушатники, «parforce»[60] – это конная охота с гончими собаками на любого зверя! Хорошо, если они травят зайцев! А если кабана или мишку? Преследование продолжается до тех пор, пока загнанный и обессиленный зверь не дойдет до полного изнеможения и будет схвачен собаками или взят охотником! И тут мы на их пути!

– Dominus, et Deus nobis et venatores![61] – Казалось, монахиня, перебирающая четки, могла бы служить образчиком спокойствия и безмятежности.

– Один из местных баронов решил потешить себя охотой, – сэр Селинджел знал, что охота иногда опаснее войны, – и загонщики ничуть не будут заботиться о том, что разъяренный зверь может побежать не туда, куда хочется.

И тут в подтверждение его слов разъяренный мишка выскочил на проезжую дорогу. Медведь, обычно мирный, если его не трогают, на этот раз был разъярен не на шутку: собаки люди и невообразимый шум вывели его из обычного благодушного настроения. Спасаясь от преследования, он выскочил на дорогу в десяти ярдах от повозки.

– Mater Dei.[62] – матушка Изольда подумала, что настал час последней молитвы.

Лошадь шарахнулась в сторону, встала на дыбы, и, порвав постромки, убежала в лес. Повозка опрокинулась, и одно из колес соскочило с оси.

– А вот и испытание Господне! – Сэр Селинджел встал и вытащил короткий меч. – За грехи наши тяжкие!

Огромный черный медведь, явно намеревался разделаться с путниками. Изо рта чудовища свешивался багровый язык. Сэр Селинджел, разразившись целым потоком английских и французских ругательств, не спускал глаз с взбесившегося животного, поднявшегося на задние лапы.

– Святые угодники! – крестилась матушка Изольда.

Широкая пасть зверя была разинута, из нее капала на землю пена и кровь.

Сэр Селинджел, выбрался из повозки, и встал между зверем и монашкой, выставив вперед короткий меч.

В жилах у монахини буквально застыла кровь. На дороге затевался страшный поединок: маленький человек и огромный черный зверь. Глаза мохнатого чудища вспыхнули злобой и ненавистью.

– Иди своей дорогой! – Сэр Селинджел и не думал показывать страх перед зверем. – Мне твоей шкуры не надо!

– Р-Р-р! – Медведь занес тяжелые лапы над головою рыцаря, желая повалить того наземь, а потом разодрать когтями на части.

Исход схватки был весьма сомнителен, но тут на дорогу выбежали лохматые собаки.[63] С яростным лаем, они окружили зверя и рыцаря полукольцом, две черные подкрались к медведю сзади.

Мишка, оценив численной превосходство противника, опустился на четыре лапы и бросился в лес. Собаки понеслись следом. Вскоре мимо них пронеслась кавалькада всадников. Главный пикер[64], даже не взглянул на путников и приказал всем скакать вслед за зверем и собаками. Два десятка всадников ехали на взмыленных лошадях, оставив после себя примятую траву и поломанные кусты.

Матушка Изольда молилась Богу.

– Все кончено! – Улыбнулся сэр Селинджел. – Deus meus, qui docet manus meas ad proelium, et digitos meos ad bellum![65]

Господь сохранил нас, вашими молитвами! Если бы я испортил им охоту, все могло кончиться просто ужасно!

– Тут еще неизвестно, что спасло нас во время этого приключения: мои молитвы или собачки. – Матушка поспешила поправить задравшуюся в суматохе рясу, но рыцарь успел увидеть две стройные ножки. – Да пошлет Господь удачу охотникам! Пожалуй, одного нобля на нужды церкви мало! Пожертвую еще один! – А теперь, моя сладенькая, – рыцарь как пушинку поднял монахиню и понес в кусты, – ты не откажешь доблестному рыцарю в исповеди! Мне надо покаяться в смертных грехах! Вон в тех кустах нам никто не помешает исповедоваться! Охотникам не до нас! Собаки увели медведя в строну!

– Это смертный грех, сын мой… – Монахиня впрочем, не стала активно сопротивляться и позволила рыцарю некоторые вольности, не предписанные строгим монастырским уставом. – Гореть тебе в геенне огненной!

Она говорила, повысив голос, и при этом сжимала и разжимала длинными тонкими пальцами куртку рыцаря.

Ее взгляд, устремленный на него, смягчился, и ласковый ответ был уже у нее на устах.

– А я исповедаюсь и покаюсь! Согласись, что после сегодняшнего подвига святая церковь может простить старому солдату один маленький грех!

– Ах ты, грубиян! – прошипела она. – Ты не рыцарь, а низкий, невоспитанный мужик. Всего одним грехом хочет отделаться! Так вот какова ваша забота и благородство о несчастной насмерть перепуганной женщине!

– Грехи мы замолим! – Сэр Селинджел развязал шнуровку на своих штанах, освободил заслуженный боевой меч и торопливо навалился сверху. – Такой сладкой монашки я никогда не пробовал! Пожалуй, одним грехом действительно не отделаюсь!

– Только попробуй, согрешить меньше трех раз, – шептала монашка на ухо рыцарю, – прокляну! И не торопись!

Рыцарь понял, что на этот раз фортуна улыбнулась ему. Конечно, мишка достанется охотникам, но без сладкой добычи воин не остался.

«Прости меня грешную, – думала Матушка Изольда, вздрагивая под огромным рыцарем, – грех то он, конечно грех, но с другой стороны, он взял меня силой! Придется поставить толстую свечку!»

– Послушайте, – воскликнул доблестный рыцарь, – если у вас в монастыре все монашки такие сладкие, надо брать его штурмом!

– А ты, греховодник, не боишься умереть от истощения сил? – Ее лицо, тонкое и нежное, сияло от пережитого удовольствия. – У меня монашки веселые, здоровые. Запросто любого рыцаря порвут, если тот не проявит должной доблести или забудет принести лепту на нужды храма! С тебя еще одно согрешение!

– Мы теперь живем в такое время, когда ежечасно кто был сверху, оказывается снизу и наоборот! – Матушка Изольда решила, что хватит ей смотреть в облака.

«Зрелый плод всегда слаще! – думал рыцарь, совершая смертный грех, на этот раз уже лежа под монашкой. – Молоденькие француженки лежали, не шевелясь! Никакого смака! А эта к третьему заходу только разогрелась!»

– Да благословит Господь бог тебя и твою обитель! – Рыцарь считал, что поединок с монашкой можно считать настоящим подвигом, ибо он не уронил рыцарской чести. – Вот от меня три нобля в пользу монастыря! Думаю, мой скромный вклад поможет предотвратить вечную погибель моей души!

– Этого мало, сладострастный грешник, – Монета тут же исчезла в кошельке матушки, – прочитай по десять раз Аter, Ave и Credo [«Отче наш», «Богородице, дево, радуйся», «Верую» – латинские молитвы.] А теперь давай вместе помолимся:

– Господи, Боже наш, храни всегда Твою Церковь, оберегая ее от всех трудностей на пути ее земного странствия. – Оба встали на колени, повернулись на восток и стали молиться. – Соблюди ее в мире, и да будет она в этом мире живым знаком Твоего присутствия. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

Доблестный рыцарь поставил повозку на дорогу, вернул на прежнее место колесо и поймал перепуганную лошадь.

Путешествие продолжилось.

– Я служил в Нормандии под началом сэра Гилфорда Уэста, – рыцарь продолжил рассказ о боевых похождениях. – Ему в свое время пришлось бежать от гнева лорда Хаксли!

– Да, я еду в замок, чтобы дать утешение его супруге, – матушка Изольда достала флягу пива.

– Вот именно из-за нее Гилфорд и перебрался в Нормандию! Наш отряд побывал в десятке разных переделок. Теперь сэр Гилфорд богат, имеет свое поместье, а я получил выкуп за испанского сеньора и решил вернуться домой. По мне, лучше нашей доброй Англии места в мире нет! А теперь, матушка, благословите меня грешного на прощание! – Рыцарь перекрестился. – Вам предстоит проехать один ферлон[66] или немного больше, но в замок с вами я не поеду. А вот в монастырь к вам я заеду обязательно, чтобы очистить от грехов свою грешную душу! Молитесь за меня!

– Прощай и да хранит тебя Бог! – Матушка Изольда благословила рыцаря на прощание и поехала вперед.

Печальная исповедь Эвелины

Замок, где томилась леди Эвелина, был воздвигнут в те далекие времена, когда люди придавали большое значение войнам и очень малое – комфорту, скорее он был предназначен служить цитаделью, простой и бесхитростной, совсем непохожей на те более поздние и роскошные постройки, где воинственная мощь укреплений сочеталась с дворцовым великолепием.

– Вот я и добралась! – Матушка осматривала огромное, неуклюжее здание с несколькими башнями, внутренними дворами и оградами. – Высокие стены указывают на богатство хозяев! Надеюсь, они помнят заповедь, что рука дающего не оскудеет!

В те смутные времена ни одно поместье не могло обойтись без укреплений. Королевская власть на местах была слабой, и девиз англичан был прост: «Каждый должен защищать себя сам!» Крестьянин не выходил из дома без дубинки, а дворяне запасались доспехами, нанимали солдат и ограждали свои замки стенами и башнями, иначе все добро немедленно было бы разграблено и сожжено.

– Толи замок, толи тюрьма, – вздохнула матушка, осматривая укрепления. – Да прибудет с нами Господь!

Вокруг стены шел глубокий ров, наполненный водой из соседней речки. Подъемный мост вел от них к воротам внутренней ограды. Особые выступы по бокам ворот давали возможность обстреливать неприятеля.

– А, вот и наша гостья! – Солдаты с пиками открыли ворота. – Леди Эвелина вас заждалась!

Монахиню провели по узкой винтовой лестнице в комнату узницы.

– Benedicat te Deus, mi![67] – Эвелина поднялась со стула и склонилась в почтительном приветствии. – Посмотрите на мое печальное узилище!

На лице молодой женщины матушка Изольда увидела печать скорби. Судя по унылому виду, можно было подумать, что годы заточения сделали пленницу ко всему равнодушной, но огонь, иногда загоравшийся в черных глазах, говорил о таившемся в душе стремлении к сопротивлению.

– Эх, грехи наши тяжкие! – матушка Изольда пошла следом, перебирая янтарные четки. – Твой муж не захотел отдать тебя ко мне монастырь, там, среди подруг и молитв глядишь, и закрылась бы душевная рана, а мы отмолили бы у Господа отпущение всех твоих грехов!

– Матушка, а разве любовь это смертный грех? – плечи узницы распрямились, и в голосе не слышалось никакого смирения. – Вот так, уже три года каждый вечер перед сном я выхожу на крепостную стену! Это стало для меня, грешной, почти ритуалом! Вот так я и гуляю вдоль каменных зубцов и молю всевышнего о спасении! Сколько раз я думала, не прыгнуть ли мне со стены вниз, но Господь и моя любовь не позволяют сделать этого шага! – Знаете, почему муж заточил меня здесь? Я была с сэром Гилфордом Уэстом счастлива, признавалась на исповеди матушке Изольде леди Эвелина.

– Ave Maria! – матушка перекрестилась. – Любовь, конечно, не грех, а вот измена законному мужу, грех смертный, ибо сказано в Писании: не прелюбодействуй!

Женщины смотрели на пустынные дюны, и ледяной ветер с моря играл черными прядями длинных волос леди Эвелины.

Матушка Изольда знала, что вот уже пять лет леди Эвелина, потомок древнейшего английского рода, была заточена мужем за супружескую измену в замке.

Теперь женщины вышли на прогулку, сопровождаемые наглыми ухмылками стражников. Перед ними на земле было ровное местечко, и они бросали на него кубики костей.

– Mort de ma vie![68] – Заорал лучник, глядя вниз, на результат очередного броска. Один и два!

Второй, злорадно ухмыляясь, кинул кости.

– Четыре и три! – стражник стал загибать пальцы, чтобы выяснить результат.

– Это выходит семь! – Помогла леди Эвелина и поспешила отойти от игроков.

– Эй, лучник, я выиграл твой шлем! А теперь ставь на стоны леди Эвелины! Марку за то, что при очередной порке она ни разу не крикнет!

– Ставка не принимается! Из нашей леди крика не выбить самому опытному палачу!

– Да, матушка, я грешна, и гореть мне в геенне огненной! – Эвелина укаткой смахнула слезинку. – Три долгих года я молила мужа о снисхождении, но поняла, его каменного сердца не растопить. Теперь вот уже два года я не пишу мужу писем, и я живу ожиданием того дня, когда любимый спасет меня!

– Ты, как я поняла, томишься здесь уже пять лет, не раскаиваешься в измене и прелюбодеянии? – Матушка посмотрела вниз с крепостной стены. – Господь и так наказал тебя!

– Матушка, я не ропщу на судьбу, и несу наказание перед Богом, людьми и собственным мужем! Смотрите, это не замок, а тюрьма, где меня содержат – по приказу мужа! Да, целых пять бесконечных лет, полных мучений и унижений, проведенных в изгнании. Пять лет унизительных публичных наказаний – каждый месяц, по приказу мужа. Видите внизу вон ту деревянную кобылу? Муж видел такие в Польше и приказал плотникам сделать ее специально для меня![69]

Матушка Изольда слушала печальный рассказ падшей женщины и видела, что никакого раскаяния та не испытывает. Ее бледное лицо было поднято навстречу ветру, а взгляд – устремлен в промозглую даль, к горизонту, туда, где был возлюбленный.

Небо хмурилось: темные тучи повисли над замком так низко, что казалось, их можно достать рукой. Раздался гром, и капли дождя пролили слезы над участью несчастной женщины.

– Да жив твой сэр Гилфорд, – заговорщически подмигнула матушка Изольда. – Dominus audivit preces![70] Он служит в Нормандии и завоевал там не только славу, но и состояние!

– Спасибо, матушка! – Она встретила новость с тихой радостью и возблагодарила Господа за милость Его.

– О вашем строгом воспитании ходят слухи по всей Англии! – Матушка Изольда отдала должное мастерству замкового повара. – Что просто так мокнуть? Пойдем вниз, выпьем пива, – леди Эвелина потянула матушку Изольду за собой. – Только там – никому не слова! И стены имеют уши!

Глаза женщины светились радостью.

– Пиво это хорошо, – Матушка Изольда перекрестилась и прошептала короткую молитву, – а пирог с мясом будет?

– А как же! – Леди Эвелина с трудом удерживалась от дальнейших расспросов. – Чего я только не наслушалась за эти годы! Одни говорят, что мой любовник уже никогда не вернется, другие же считают, что я давно сошла с ума от любви! Глупые люди, да я знаю все, что говорят обо мне, меня это не волнует, и тем более, никак не затрагивает моего израненного сердца! А что касается публичного наказания, так мне не привыкать!

В последних словах несчастной женщины не было никакой бравады: с детства леди Эвелина очень хорошо знакома с розгами.

За кружкой темного эля женщины стали говорить обо всем понемногу. Эвелина рассказывала о печальном детстве и строгом отце. Матушка По-секрету спросила, не занималась ли леди Эвелина плотскими радостями женщиной?

– Конечно же, нет! Впрочем, я один раз была близка с собакой!

– Последнее заявление заставило матушку отложить пирог, отставить в сторону пиво и вновь взяться за четки. «Боже мой, – думала она, привычно твердя молитвы, – кто бы мог подумать?» Мысль о том, что эта красивая женщина была близка с собакой, не давала матушке покоя.

– Молись вместе со мной, потребовала она, и женщины трижды прочитали «Каюсь». А теперь, голос матушки стал ласковым и сладким как мед, я хочу изгнать беса из твоего тела!

– Что для этого надо? – Эвелина еще не понимала, чего хочет от нее исповедница. – Как говорил апостол Павел: «Бог верен, а всяк человек лжив» [Римлянам 3:4].

– Пойдем в твою комнату и там продолжим! Главное, это запереться изнутри на засов! Ох, грехи мои тяжкие!

Обитель леди Эвелины мало, чем отличалась от тюремной камеры, но матушку Изольду это ничуть не смутило.

– Раздевайся, – приказала она, – надо посмотреть, не оставил ли Лукавый знаков на твоем грешном теле!

– Пожалуйста! – Леди Эвелина почувствовала, что руки матушки добрались до набухших сосков, – только знаки на моем теле оставляет не враг рода человеческого, а плетка!

– Да уж, – монашка провела пальцем по рубцам, пересекавшим ягодицы, – попало тебе крепко! А теперь скажи мне, тебе нравится, когда мужчина целует тебя… туда?

– Откуда мне знать! – вздохнула узница. – Ни муж, ни любовники меня туда ни разу не целовали! У покойного Фанге, язык был шершавый и влажный!

– А как же…

– Ну… – Очередной вопрос матушки заставил леди покраснеть. – Он замечательно умел вылизывать!

– Ну, по сравнению с изменой мужу, это не такой уж и большой грех, хотя в ветхозаветные времена за него карали лютой смертью! – Матушка Изольда притянула женщину к себе и поцеловала в шею. – Главное запереть дверь изнутри на засов!

Убедившись, что замковые слуги им не будут мешать, матушка приступила к обряду изгнания дьявола. Для начала она зажгла несколько свечей и принялась изучать все уголки нежного тела прекрасной Эвелины.

«Вот уж не думала, что изгнание дьявола может быть таким приятным! – Эвелина почувствовала, как матушка втирает в нее церковное масло. Нежные прикосновения никак не давали узнице сосредоточиться: хотелось думать не о спасении души, а плотских удовольствиях.

«Сэр Гилфорд Уэст вряд ли посчитает это изменой! – леди Эвелина подумала, что еще немного, и она не сможет устоять. – Столько лет я не знала никаких других ласк, кроме укусов страшной плетки! Косточки Фанге давно сгнили!»

Обряд экзорцизма в исполнении матушки Изольды был для узницы чем-то совершенно новым, сладким и очень грешным. Никогда до этого леди не испытывала подобных ощущений.

– Подожди немного, – прошептала матушка, – теперь и я разденусь, чтобы легче очистить твое тело от грехов, и облегчить хоть немного страдания грешной души?

«А интересно, – думала леди Эвелина, – чью душу она имела в виду, свою или мою?».

Монахиня потрясла заключенную: под бесформенной рясой скрывалось крепкое ухоженное тело, не растравившее за годы постов и молитв природной привлекательности. Низ живота был гладко выбрит, а груди упругие и тяжелые.

«А ведь она не раз рожала, – подумала Эвелина, разглядывая матушку, – а как же обеты безбрачия?»

– Какие прекрасные груди, – промурлыкала матушка, любуясь прекрасным телом узницы, – твой муж лишил себя такого сосуда блаженства…

– Изыди Сатана! – Тут же матушка принялась целовать и щекотать их. Соски набухли и затвердели, а леди Эвелина почувствовала приятное тепло между своих стройных ног. А Матушка Изольда, казалось, сразу узнала об этом. Она целовала женщину все ниже и ниже, пока голова не оказалась на уровне живота. Каждый следующий поцелуй становился все более страстным, разогревая соскучившееся по ласке тело.

– Не волнуйся, все будет хорошо! Сейчас я выгоню беса из лохматой лощины! – проворный язык матушки начал приятно щекотать между ног.

– Боже мой! – леди Эвелина раздвинула их как можно шире, чтобы Матушка Изольда могла делать все, что пожелает.

– Ох! Ах! – леди Эвелина застонала, когда матушка поцеловала маленькую горошинку, а потом принялась нежно водила языком вдоль повлажневшей лощины.

Наступил момент, когда леди Эвелина не могла больше терпеть, выгнулась дугой, вздрогнула и, казалось, взлетела над постелью!

– Ну вот, – матушка оторвалась от тела Эвелины, – похоже, я выгнала беса из твоего грешного тела!

Клубок тел распался.

– А теперь твоя очередь, моя сладкая грешница! – голос матушки Изольды стал сладким, как мед.

Леди, забыв про всякий стыд, начала делать тоже самое. До самой смерти она не забудет, насколько сладкой была матушка Изольда.

Впрочем, минутная слабость с монашкой не смогла заставить пленницу забыть возлюбленного мужчину.

– Что делать, мой отец тот год скончалась мать, и граф, раздосадованный тем, что она не родила ему сына, поклялся в том. (В чем поклялся?)

– Род Брисбернов – древний, честный, уважаемый, хотя, быть может, и пришел в упадок за последнее время!

– Да уж, твой папочка, мир его праху, был весьма строгим родителем. Я хорошо его знала, – глаза монашки стали вдруг мечтательными, как у молодой жены в первые дни после свадьбы, – щедро жертвовал на нужды нашей тихой обители! На вот, возьми. Эту волшебную воду делает нам аптекарь Авраам. Когда закончится, и сама можешь сделать. Рецепт прилагается!

«Способ изготовления ландышевой воды, – Прочитала Эллин, – взять горсть ландышевого цвету, настоять в кувшине белого вина, процедить и принимать по чайной ложке один раз или два, по мере надобности. Возвращает речь косноязычным, исцеляет подагру, унимает сердечную боль и укрепляет память. Полезен и больным, и здоровым, мужчинам, равно как и женщинам». Ниже рукою матушке Изольды была сделана приписка: «Помогает также при вывихах и после порки [втирать] и коликах [пить по столовой ложке каждый час]».

– Спасибо матушка! – леди с трудом подавила счастливую улыбку. – Ваша весточка о сэре Гилфорде лучшее лекарство!

– Господи, – матушка перекрестилась, – прости меня, грешную! Но вот, почитай!

Монахиня протянула женщине потрепанную книгу в кожаном переплете. «Gesta beati Benedict!».[71] Она укрепит твой дух и поставит тебя на пусть раскаяния! – Deus vobiscum![72] Благословила узницу матушка Изольда на прощание.

Проводив матушку Изольду, леди Эвелина раскрыла подаренную матушкой книгу, но буквы прыгали, а мысли никак не хотели перестроиться на благочестивый лад. Страдалица давно поняла, что молить мужа о снисхождении напрасно, и покорилась своей судьбе. Пока сердце господина оставалось закрытым для нее, она не могла ни молить его о прощении, ни даже уверить себя в том, что должна быть за что-то прощена.

Глава десятая. Побег

Так шел месяц за месяцем. Страшная кобыла, колодки и плеть палача все меньше казалась ей орудием наказания – по приказу мужа, а больше испытанием на прочность: что сильнее ее чувство к сэру Гилфорду Уэсту.

И в воспоминаниях о тех встречах в лесу черпала женщина силы мужественно переносить ежемесячное наказание на кобыле. Господи, пошли мне мужества и сил! Молилась она, стоя на конях в часовне. Моей единственной надеждой терпеть остается твоя, Господь любовь и милость ко мне, и что сэр Гилфорд остался в живых – и однажды придет за мной. Пошли мне сил терпеть все мучения! Тебя Господи, бичевали перед казнью. Кому как не тебе знать, что чувствует несчастная раба твоя под ударами страшной плети! Комендант и стражники не проявляют ко мне ни капли жалости, а муж забыл меня!

«Наш долг – жестоко наказывать! – во исполнение приказа лорда!» – считали они, обсуждая поведение леди Эвелины во время последней порки.

Ритуал, ставший за пять лет традицией, был неизменным. Хлестал ли по камню дождь, сыпался ли снег или в первый день нового месяца было солнечно, узницу неизменно выводили во двор замка, заставляли раздеться донага и растянуться на кобыле, потемневший от непогоды. Мужчинам никогда не надоедало глазеть на то, как секут жену их господина. Было ли это ветреным весенним днем, средь пыльного летнего жара, в тусклой осенней сырости или скованной морозом зимой.

Лучники, охранявшие пленницу, менялись каждые три месяца. Стоит ли говорить, какой популярностью пользовалось теперь назначение в этот отдаленный замок. Капитану каждой смены полагалось проводить порку собственноручно. Все они были разными. Некоторые – молчаливыми и жестокими, другие – казались сочувствующими ей, хотя от этого удары их не становились более слабыми. Одним нравилось оскорблять ее, называя распутницей и бесстыжей шлюхой. Другие развлекались тем, что приказывали после порки окатить морской водой, и соль нещадно жгла свежие рубцы.

Она сносила любые оскорбления со всем достоинством, которое только могла в себе найти. И терпела немыслимые страдания, чтобы сохранить любовь внутри себя.

Новые страницы «Летописи наказаний» заполнялись красивым мелким почерком Эвелины. Но все записи в дневнике были схожи в одном – в конце каждой была фраза: «…претерпела ради тебя, моя любовь».

«Когда вернется возлюбленный, – думала Эвелина, – я отдам ему дневник, и он послужит залогом нашей любви!»

Сейчас она медленно шла по крепостной стене, наслаждаясь прохладным ночным ветерком и запахом песчаных дюн. В этом месяце исполнялось пять лет с того страшного дня, когда она была разлучена с любимым. И столько же времени провела она вдали от своего мужа, когда тот уезжал в поход.

Она в последний раз глянула на неспокойное море и вернулась в свою комнату, а чуть позже в двери повернулся ключ.

Утром она искупалась в корыте и читала Библию, спокойно ожидая, когда за ней придут. Ожидание затягивалось. Через несколько часов внимание привлек необычный шум – стук копыт во дворе.

– Кого это принесло? – Разбираемая любопытством, высунулась она в окно и увидела, что прибыл какой-то рыцарь с отрядом солдат.

Гости в замке были явлением довольно необычным. Правда, время от времени путешественники останавливались здесь, чтобы дать отдых лошадям, и им всегда оказывался радушный прием.

«Сомнений нет, путники не упустят случая и захотят присутствовать при порке, – Эвелина печально вздохнула, – пусть смотрят!»

Женщину давно уже не беспокоило, кто присутствует при порке. К удивлению, в полдень, когда настало время порции мучений, тюремщик не появился на пороге.

– Ну, госпожа, – вместо конвоя во двор пришла служанка и принесла вместе с обедом последние новости, – проезжий рыцарь испросил дозволения лично выпороть вас! А так как оказался он отличным малым, да и французское вино из его запасов совершенно расположившим к себе тюремщиков, то главный надзиратель, поразмыслив, согласился оказать гостю такую честь – но предложил сначала отобедать! Так что ждите!

Через час женщина вернулась и сообщила о новой задержке с экзекуцией.

– Чего творится в замке! – изумленно выпалила служанка. – Сэр рыцарь послал своих людей в лес, отдав приказ нарезать свежих ивовых ветвей! Длинною с ваш рост!

Эвелина ощутила, как при этом известии по телу пробежала дрожь. После покойного отца, единственным, кто когда-либо сек подобным инструментом, был сэр Гилфорд Уэст!

«Неужели Господь простил меня, и услышал мои молитвы?» – Она посмотрела в окно и увидела, что отяжелевшие после сытного обеда солдаты уже развалились на солнышке, ожидая, когда узницу выведут во двор.

Она почувствовала в животе странный, необъяснимый трепет.

– Нет! – Рассердилась Эвелина сама на себя. – Не надо быть такой глупой – и немедленно успокоиться! Ива наверняка простое совпадение, не имеющее никакого значения!

Но вот незадача – несмотря на все попытки успокоиться, остаться рассудительной и не питать напрасных надежд – дело кончилось тем, что она крепко-накрепко убедила себя – этот рыцарь послан к ней сэром Гилфордом Уэстом, а изготовление розог – сигнал!

Она не находила себе места, не могла ни читать, ни молиться, как делала обычно, и к тому времени, когда за ней пришли, впала в состоянии какого-то лихорадочного возбуждения.

– Укрепи меня, Господи! – Пошатываясь, спустилась она в сопровождении стражников по винтовой лестнице и вышла наружу, на залитый ярким солнцем двор.

Собравшаяся сегодня толпа была больше чем обычно, из-за разлетевшихся слухов о приезде незнакомого рыцаря и странных распоряжениях.

Как обычно, подошла она к кобыле и стояла там, изо всех сил стараясь скрыть охватившее нервное беспокойство.

Чуть позже из своих покоев вместе с одетым в кольчугу рыцарем появился тюремщик. Они вышли из тени на солнце и остановились позади Эвелины. Лицо гостя было скрыто шлемом, а в руках – топорщились длинные толстые ивовые прутья.

– Так вот, значит, какая Вы, леди-изменница, – отчетливо произнес рыцарь.

Стоило ему заговорить, она мгновенно узнала голос – и чуть не потеряла сознание. После пяти долгих лет, после бессчетных, жестоких наказаний, перенесенных ради него, после всех этих мучений возлюбленный был здесь.

«Господь услышал мои молитвы!» – Ей потребовалось неимоверное усилие воли, чтобы не повернуться и не упасть к его ногам.

– Я верна тому, кто любит меня, сэр! – Дрожа от охвативших чувств, тихо ответила она.

Стражники стояли вокруг, и толкали друг друга локтями, недовольные тем, что наказание вот уже который раз откладывалось. Заключались пари, сможет ли рыцарь выбить из Эвелины хотя бы один крик или нет.

– Вот как? Значит, даже после этих пяти лет Вы ничуть не раскаялись в грехе, который совершили? Предав Вашего мужа и Вашу веру? – Знакомый голос набатом звучал из-под шлема.

«Боже, как его тон неподдельно суров, – ноги Эвелины задрожали от нехорошего предчувствия. – Не удивительно, если б он тоже отвернулся от меня за время своего отсутствия. И приехал сейчас только затем, чтобы выпороть – и излечить таким образом, от любви к нему. Нашел себе в Нормандии молоденькую пастушку! «Что ж, если это так, завтра же сброшусь со стены! А сейчас нужно говорить с ним!»

– Каждый вечер я молю Господа нашего о прощении за грехи мои, сэр! – Отвечая, она очень осторожно подбирала слова. – А в отношении земного господина – женщина должна следовать велению своего сердца!

– Вижу, нет у Вас никакого чувства супружеского долга или чести. Да неужто не стыдитесь Вы разврата в лесу с похотливым любовником? Или… Господи прости, уж не гордитесь ли Вы этим? Разве не придали Вам наказания ни капли смирения?

– Стыдиться мне нечего, сэр, ибо я – не шлюха, я любила и люблю! – Упрек в распутстве больно ужалил ее, но она не дрогнула и, собрав остатки сил, гордо продолжила. – Любовь – не разменная монета. Это блудницы верны тем, кто платит деньгами. А я останусь, верна только тому, кто платит мне своей любовью!

Открытый вызов и дерзкие слова были встречены возмущенным гулом толпы.

– Значит, Вы продолжаете упорствовать? Посмотрим, останешься ли ты верна своему любовнику, леди-развратница, когда розга начнет обрабатывать телеса. Снимите платье!

– Пусть ваши солдаты не хватают меня своими грязными лапами! – Она разделась и встала перед ним, сохраняя осанку аристократки.

«Если ему надо получить доказательство моей любви, пусть порет меня, словно шлюху! Может так, он поймет, что лишь ради него я терпела унижения и боль все эти годы!

Во взоре ее не было растерянности, и щеки не побледнели от страха перед такой ужасной и близкой расправой, напротив – сознание, что теперь она сама госпожа своей судьбы, вызвало яркий румянец на смуглом лице и придало блеск глазам.

– Располагайся на кобыле, – холодно приказал рыцарь, по-прежнему не выказывая никаких признаков того, что одобряет поведение узницы, – голая грешница.

Она глубоко вздохнула и подалась вперед. Привычно легла животом на гладкое дерево, свесила вниз руки и ноги, предлагая выставленные ягодицы ему – своему рыцарю. Обычно она была тверда как скала, но сегодня – сегодня руки и ноги дрожали, как у маленькой девочки, пойманной отцом на воровстве сухих фруктов из кухни.

И будто не было этих пяти лет, и словно они вернулись назад, в испещренный солнечными пятнами лес, и опять он был позади нее. С розгой. Ничего больше не существовало для нее. Обернувшись, она увидела, как он поднял прут над покорными, трепещущими ягодицами.

Он без предупреждения хлестнул ее. Эвелина резко вскинула голову – и закричала, не сумев сдержать чувств! Пять лет наказаний в один миг стерлись из памяти. Боль была так же свежа, как в тот далекий первый раз – под сенью ивы.

– АЙ! – женщина не смогла сдержать крика. Толпа изумленно вздохнула. Леди-гордячка всегда была так сдержанна, так терпелива, полна достоинства. Они ждали целую вечность, мечтая увидеть узницу сломленной, а не верили теперь своему счастью. Впрочем, проигравшие пари теперь мечтали лишь об одном: чтобы леди получила как можно больше мучений, раз уж они потеряли свои деньги.

Предыдущие года, вся порка была исключительно наказанием. Внутренне передернулась от пережитых когда-то эмоций. Прикосновения плети стали настойчивее, по телу медленно и неизбежно поплыла мучительно-сладостная истома и Она, скомкала и затолкала вглубь в себя и воспоминания, и назойливо прилипший негатив прошлого. Только ритмичные и одинаково сильные удары, только эхо звонкого прикосновения к телу, волнами расходящееся внутри. Удары дразнили, словно разжигали внутри адский огонь, Она невольно подавалась им навстречу. Получала обжигающий поцелуй и отдергивалась. Но внутренний жар и страсть к самоуничтожению заставляли подаваться вперед снова и снова, на встречу плети, подчиняя правильности и справедливости выливающейся кипятком на ее тело боли. Розга взлетела еще, и тело несчастной, казалось, задрожало – все целиком, когда она приняла удар, жадно вбирая его в себя. Не было других ощущений, способных сравниться со жгучей болью от розги на ягодицах.

Свежий прут переломился, и рыцарю пришлось выбрать новый. Снова свист и снова боль, вернувшая леди к жизни! После пяти долгих лет Эвелина снова жила, и нерушимая броня воли рухнула, словно песочный замок под ударом волны. Толпа никогда не слышала, чтобы она так кричала или корчилась раньше. Казалось, она утратила всякий стыд. Нет чтобы скрывать свои страдания, таить их внутри себя, как делала всегда, так она ж, напротив, демонстрировала каждому, кто видел ее, полный эффект каждого удара. Будто стремилась показать всем, что делает с ней розга.

– Ну, браток, порядок, – Один из стражников, глядя на нее во все глаза, подтолкнул соседа локтем и подмигнул, – после такого она наверняка кинется молить мужа о прощении».

А ей было все равно. «Какое там унижение, – в голове Эвелины все перемешалось, – все, чем я живу сейчас, были его удары, такие же беспощадные, как если бы перед ним стояла приговоренная к наказанию шлюха!» Он жестоко сек, и розга несла нестерпимую боль, и ягодицы заалели так же яростно, как у любой женщины во время порки.

– УАУ!!! – Эвелина дернулась, насколько позволяла кобыла. Слезы хлынули из глаз, и она начала рыдать, окончательно сдавшись, но розга продолжала безжалостно свистеть, отсчитывая удар за ударом. А толпа, что так долго расходилась с недовольным бурчанием, разочарованная самообладанием, ликовала при каждом крике.

Ни один из свидетелей порки никогда не забыл этого зрелища. Как сломалась Эвелина, и с какой радостью покорилась она рыцарю, без остатка отдавшись боли, и как непрерывно кричала она, пока не был нанесен последний, тридцать первый удар.

Справедливости ради надо заметить, и было так всегда, что женщина может быть выпорота одним мужчиной – и ощутить единственно боль, и ту же самую женщину может выпороть другой мужчина, и испытает она при этом только любовь к нему. Она долго оставалась лежать, обратив исполосованные ягодицы к небу, всем на показ, и толпа наслаждалась позором.

И вдруг Эвелина почувствовала, что намокает между ног. Вдруг стало хорошо-хорошо. Но не восторг – тихая радость и спокойствие. Через некоторое время сэр Гилфорд Уэст приказал ей подняться и поблагодарить его – на коленях. Он протянул ей розгу для поцелуя, и она прижалась к колючим прутьям трясущимися губами.

– Возьмите розгу с собой, в Вашу комнату. – Приказал он. – Пусть будет она Вам подарком на память о сегодняшнем наказании»!

Она медленно шла по двору с розгой в руках, и толпа радостно гудела, на все лады, обсуждая увиденное.

– Плакали наши денежки! – вздыхали проигравшие.

– Ура нашему гостю! – Радовались выигравшие.

Впрочем, Эвелина даже не замечала криков в толпе.

Поднявшись в комнату, она взяла Библию, пала на колени и принялась молиться. Открыв, наконец, глаза, сквозь слезы она вдруг заметила обернутую вокруг розги записку.

«Соберите Ваши вещи. Будьте готовы выйти в полночь. Бесконечно любящий Вас – сэр Гилфорд Уэст».

Ее сердце от радости хотело вырваться из груди. Она схватила сумку и, сложила пожитки: украшения, розгу, книгу наказаний, Библию и крест, принялась ждать.

Бесконечно тянулись часы. Она слышала гремевшее внизу буйное веселье. Сэр Гилфорд привез много вина и пригласил тюремщика и стражников выпить с ним. Но – пока стража замка лихо опрокидывала кубки с вином – солдаты сэра Гилфорда пили из бутылей, наполненных водой.

В полночь тюремщик и стража спали мертвым сном. Двое солдат сэра Гилфорда Уэста пришли и проводили Эвелину туда, где на внешней стороне крепостной стены свисала веревочная лестница. Она спустилась, и спотыкаясь, побежала навстречу возлюбленному.

Лодка уже ждала беглецов.

– В Нормандии у меня свой замок, виноградник на южном склоне холма, – сэр Гилфорд рассказывал Эвелине о своих успехах. – Все это я построил на честно заработанные солдатским трудом деньги! Там мы будем счастливы!

– Добро пожаловать на борт! – капитан пропахшего рыбой суденышка был настолько любезен, что предоставил беглецам свою каюту. – Если не помешают морские разбойники, скоро будем дома!

Койка капитана послужила им брачным ложем.

– Я так долго ждал этого момента! – Гилфорд был слишком перевозбужден и был готов к разрядке.

Наконец-то Эвелина была счастлива. Не смотря на опасность погони и нападения морских пиратов, она была вместе с любимым.

Гилфорд сразу обратил внимание, что женщина чем-то была расстроена. На вопросы женщина отвечала уклончиво и ссылалась на головную боль. Но он видел, что не в головной боли дело. Гилфорд с примерным упорством "добивался признания".

Стоит еще отметить, что у нее были просто изумительной красоты ноги!

Женщина сидела молча плакала. Гилфорд присел на корточки перед ней и взял ее руки в свои.

Женщина протянула свои ладони к лицу и дотронулась до щек. Улыбнулась.

«Наконец-то я соединилась с любимым! – думала леди, снимая измятое в дороге платье. – Следы от розог еще долго будут напоминать о той цене, что я заплатила!»

Вот тут сэра Гилфорда по-настоящему бросило в жар. Он смотрел только на выпоротый зад Эвелины, и уже не в состоянии был отогнать нахлынувшие греховные мысли.

«Вот и сбылось предсказание Меллюзины! – В штанах у сэра Гилфорда зашевелилось. – Так что же я медлю?»

Конечно же, женщина заметила готовность сэра Гилфорда взять ее немедленно!

– Мы на пути греха! – Эвелина чего-то шептала, но Гилфорд ничего не слышал.

– Я ждал этого момента пять долгих лет! – рыцарь стал медленно передвигать свою руку вверх по бедру. Женщину слегка затрясло, он почувствовал, как дрожь пробежала по всему телу.

– Я столько вынесла ради нашей любви! – Эвелина раздвинула ноги.

– Моя женщина! – Руки сэра Гилфорда, еще недавно сжимавшие прутья стали нежными и ласковыми.

Ноги так и остались слегка раздвинутыми.

– Ну, что же ты медлишь? – Женщина смотрела на верного рыцаря, точнее на то, что у сэра Гилфорда выпирало из штанов.

Он положил свои руки на нежные бедра и стал чуть-чуть двигать их вперед-назад и немного по окружности, таким образом как бы поглаживая.

Внезапно он опустил голову к ней между ног и коснулся лицом потаенного места. Эвелина попыталась оттолкнуть доблестного рыцаря, но сделала это как-то несильно и не совсем осторожно.

Гилфорд, обезумев от страсти, стал целовать все поросшую волосами щель. Глаза у Эвелины горели, тело раскраснелось.

Зрелище, что получил Гилфорд за столь нескромный поцелуй, он помнил до конца своих дней: губы раскрылись и казалось говорили: «мы ждем»!

Эвелина взялась рукой за уже стоящий в полной готовности боевой меч, вставила в себя, и вдавила Гилфорда в себя бедрами. На миг женщина замерла.

– Сильней! Сильней! – молила она. – Еще!

Сумасшедшая, невиданной силы разрядка наступила у обоих практически одновременно.

– Давненько меня так не имели! – Она рухнула, растерзанная, со стоном блаженства. – Пять долгих лет без мужской ласки, без любви и без любимого!

Скрипели старые мачты, в трюме пищали крысы, ни ничто не могло охладить страсти любовников.

– Я слишком долго этого ждала! – Эвелина была на вершине блаженства.

Казалось, все неприятности уже позади, но тут раздался стук в дверь.

– Сэр Гилфорд, – голос капитана был взволнован, – нас преследует пиратский корабль! Эти негодяи готовят катапульту!

– Быстро одеваемся! – Рыцарь вспомнил, что отвечает не тол ко за любимую женщину, но и за своих солдат.

– И я с тобой! – Леди Эвелина преобразилась. – Я не разучилась стрелять из арбалета!

– Все солдатам лечь на палубу и готовить арбалеты! – Гилфорд стал командовать. – Главное, не дать им выстрелить из этой адской машины! Капитан, разворачивай корабль в дрейф, делай вид, что сдаешься без боя! То, что на борту обученные стрелки будет для негодяев неприятным сюрпризом! Эвелина, постарайся подстрелить одного из метальщиков, как только мы сблизимся на расстояние выстрела!

– Капитан пиратского судна оценил маневр, но решил подстраховаться: огромный камень, выпущенный из катапульты в щепки разнес бизань-мачту.

– Теперь нет никакого шанса уйти! – Гилфорд натянул арбалет. – Клянусь святым апостолом Лукой, я вздерну главаря пиратов на рее, если тот попадет мне в руки живым.

Расстояние между кораблями уменьшалось. Пираты вновь стали заряжать катапульту.

«Сейчас я вам покажу, как дочь рыцаря умеет стрелять! – Эвелина решила, высунулась из-за борта и пустила стрелу.

– Молодец! – Гилфорд увидел, как метальщик схватился за живот.

Момент был упущен, и камень вылетев из катапульты, упал в воду, не причинив обороняющимся вреда.

– Лучники, наш выход!

Теперь корабли сблизились. Пираты кричали, размахивая абордажными саблями и раскручивая веревки с кошками на концах над головой.

Глаза Эвелины блестели, волосы растрепались, и в этот момент она казалась прекрасной лесной дикаркой.

– А теперь мой черед! – Гилфорд вытащил меч и пошел в рукопашную.

«Мы победили! – поняла Эвелина. – Только капитан живым не сдался!»

Три дня спустя Эвелина переступила порог замка Гилфорда.

Много дней и ночей наслаждалась она с возлюбленным тем счастьем, которое надеялась найти в своем браке. Каждый такой день, каждый миг стоил любого из безжалостных ударов плети, стоил тех мучений, которые она перенесла за пять лет. Ради него.

Но, по мере того как проходили неделя за неделей, сэр Гилфорд Уэст стал замечать почти неощутимое остывание взаимной страсти. Необъяснимый оттенок рассеянности в настроении и холодок в отношении к нему.

Она не меньше его боялась, что любовь их может выгореть – как случилось в браке. Но ей казалось, что она не в силах убедить его или себя в важности этого неясного ощущения. И она чуть не плакала от бессилия и невыразимого словами страха.

А потом, однажды утром, она проснулась оттого, что он, приподняв ночную рубашку, целовал ягодицы. Глянув в его горящие глаза, она догадалась, что сэр Гилфорд Уэст прочитал дневник наказаний, и попыталась встать. Но тут взгляд скользнул дальше, и она неподвижно застыла, потрясенная. На подушке лежала свежая розга.

– Я был глупцом, простите меня! Я был недостаточно требователен к Вам! – потерянно бормотал сэр Гилфорд Уэст.

Мне начинает казаться, что меня удерживает какая-то сверхъестественная сила. Прекрасное создание! – продолжал он, подходя к ней ближе, но с великим почтением. – Так молода, так хороша, но обречена терпеть позор и мучения. Кто может не плакать над тобой? Двадцать лет слезы не наполняли мои глаза, а теперь я плачу, глядя на тебя. Но этому суждено свершиться, ничто не спасет тебя. Мы с тобой оба – слепые орудия судьбы, неудержимо влекущие нас по предназначенному пути, как два корабля, которые несутся по бурным волнам, а бешеный ветер сталкивает их между собой на общую погибель. Прости меня, и расстанемся как друзья. Тщетно старался я поколебать твою решимость, но и сам остаюсь, тверд и непреклонен, как сама несокрушимая судьба.

– О чем Вы, господин мой? – Эвелина непонимающе посмотрела на него.

– Пока я не прочел описания наказаний в Вашей «Летописи», такие подробные, такие обстоятельные – я не понимал правды. Я думал раньше, что годы экзекуций были просто Вашей жертвой ради меня, что Вы хотите забыть их!

– Но… так и есть, господин мой! – пораженно запротестовала она.

«Неужели, он решится? – сердце женщины отчаянно билось. – Ради спасения наших чувств я готова на все!»

– Да, моя дорогая, я внимательно прочел все, но скажите честно, были Вы всего лишь жертвой? – вдруг спросил он.

Она внезапно залилась краской. И отвела глаза, зная, что он прав.

– Посмотрите, – он подвел к окну, прикрыв ей глаза, и убрал руку, – вот вам мой сюрприз!

Внизу, в центре двора, работники устанавливали деревянную кобылу, копию той, что стояла в тюрьме.

«Нет! – Ноги внезапно отказались держать ее. – Это не кобыла, а Троянский конь, пронесенный в крепость!»

Сердце женщины отчаянно билось, готовое выпрыгнуть из груди, она поняла, что перестала лгать самой себе.

– В городе каждый месяц проходит ярмарка, – сэр Гилфорд Уэст произнес над самым ухом, – я послал туда за целой общиной!

Она выдохнула и обмякла.

– Теперь, моя сладкая, надо раздеться, – тихо приказал он, – полностью!

Эвелина стянула платье и рубашку, а сэр Гилфорд Уэст взял розгу и прикоснулся прутьями к ягодицам своей ненаглядной леди. Свежие ветки укололи кожу, и тело – снова ожило.

– Лизни! – последовал новый приказ.

– Соленая? – Эвелина почувствовала, как колени стали мелко дрожать.

– Клянусь именем господним, – с сегодняшнего дня Вы найдете во мне самого требовательного из любовников, во всей Нормандии! – прошептал сэр Гилфорд.

– Требуйте от меня всего что захотите. Никогда не щадите меня, господин мой, и я отдам Вам все, что у меня есть. Это все, чего я когда-либо хотела! – просто ответила она.

Он крепко прижал к себе, поцеловал, а потом взял за руку – и они пошли вниз по лестнице, к кобыле и толпе.[73]

* * *

Надо сказать и о последних днях лорда Оливера Хаксли. Дружба с алкоголем и знакомство Анной Болейн, одной из жен короля Генриха VIII не довела его до добра. В результате вслед за распутной королевской женой на плаху отправились многие.

Хотя рыцари и пользовались большими правами, но зато, если они совершали какой-нибудь проступок, противный уставу рыцарства, тогда их разжаловали. Если при посвящении в рыцари церковь благословляла рыцаря на долг чести и мужества, то она же и предавала того же витязя проклятью, если он оказывался недостойным носить такое высокое и почетное звание и не исполнил данного им при его посвящении торжественного обета.

Разжалование Лорда Хаксли сопровождалось такими обрядами, которые наводили ужас даже на постороннего зрителя. Порка несчастной леди Эвелины не шла ни в какое сравнение с тем, что испытал ее муж на пороге смерти.

Так как суд признал лорда виновным в измене, коварстве и вероломстве, исход был один – смертная казнь. В приговоре говорилось, что преступник прежде будет разжалован.

Для приведения в исполнение приговора на площади устраивали два помоста или эшафота; на одном из этих помостов приготовили места для рыцарей, и для судей вместе и их помощниками.

На другой помост вывели осужденного рыцаря, в полном вооружении. Перед осужденным воздвигли столб, на котором повесили опрокинутый щит преступника, а сам он стоял лицом к судьям. По обеим сторонам осужденного сидели двенадцать священников в полном облачении.

На церемониях разжалования рыцарей всегда особенно много толпилось зрителей, так как подобные церемонии происходили очень редко и потому возбуждали в толпе большое любопытство.

Когда все было приготовлено, то герольды читали во всеуслышание приговор судей. По прочтении приговора священники начали петь похоронные псалмы протяжным и заунывным напевом; по окончании каждого псалма наступала минута молчания.

Мертвая тишина водворилась на площади, умолкла и толпа, теснившаяся вокруг помостов.

«Скоро наши души встретятся! – Рыцарь вспомнил последнюю жаркую ночь в объятиях Анны Болейн. – Теперь я понимаю ее слова! Эта блудница сумела вскружить головы стольким людям! Я уже третий, что сегодня положит голову на плаху! Кто знает, простил бы я свою блудливую женушку, так и не стоял бы сегодня здесь? На даром говорят, что Господь воздает каждому по делам его!»

Впрочем, тишина продолжалась недолго. Опять раздался заунывный напев священников.

Помощники принялись снимать с осужденного, доспехи, те самые боевые доспехи, в которых он не раз и не два рисковал жизнью во имя Англии и Короля.

Начиная со шлема, снимали один доспех за другим, пока его окончательно не обезоруживали.

На этом унижения доблестного рыцаря не закончились. Когда с осужденного сняли все доспехи, палач снял со столба щит лорда и раздробил его на три части.

– Отныне лорд Хаксли и все потомки его как по мужской и по женской линии лишаются звания рыцаря, замков и земель! – Объявил судья. – Все движимое и недвижимое имущество переходит казне!

Этим, собственно, и окончилось разжалование. Впрочем, одну привилегию ему все же оставили: жизнь он должен был кончить не в петле, как простолюдин, а на плахе.

– Человек на помосте не достоин рыцарского звания, – старейший из судей отвечал громким голосом, чтобы его могли слышать, – изменник, которого называл помощник герольда, не достоин своего имени, и за свои преступления он осужден на разжалование и на смерть.

После этого помощник герольда подал герольдмейстеру чашу теплой воды, которую последний и вылил на голову осужденного лорда.

Судьи встали со своих мест и отправлялись переодеться в траурное платье, а потом пошли в церковь. Осужденного также сняли с эшафота, но не по ступенькам, а по веревке, которую привязывали ему под мышки, затем положили на носилки, покрыли покровом и внесли в церковь.

Тут священники отпели лорда Хаксли, как покойника.

Пока в церкви шла служба, помост затянули черным сукном и установили плаху.

«Но вот, наконец-то чаша выпита до дна! – Лорд Хаксли сейчас мечтал лишь об одном: скорее увидеться с королевским палачом и отдать ему зажатый в кулаке золотой нобль, чтобы тот быстро и качественно сделал свою работу. Лорда Хаксли отдали королевскому судье, а потом палачу, так как парламент, послушавшись короля Генриха VIII, приговорил его к смерти. Удар топора и душа несчастного Хаксли отправилась в рай.

После казни осужденного герольдмейстер объявил детей и все потомство казненного «подлыми, лишенными дворянства и недостойными носить оружие и участвовать в военных играх, турнирах и присутствовать на придворных собраниях под страхом обнажения и наказания розгами, как людей низкого происхождения, рожденных от ошельмованного судом отца».

Часть третья. Ведьма из рода людей-кошек

Как и в прошлый раз, в работе над текстом использовались, причем весьма вольно, английские эротические новеллы 16-21 веков.

1. “Nurs ander Moon” Andy Green [“Лечение под Луной” Энди Грин];

2 “The Malicious grandfather ” Martin Brown [“Злонамеренный дедушка ” Мартин Браун];

3. «Cook» Andy Sniffer 1907 [«Повар» Энди Снайффер 1907];

4. “ Night execution ” Andy Moon [Ночная расправа Анди Мун];

5 “ A face of fate ” the Anonym – [«Лицо судьбы» Аноним];

6. «Sleepless night» the Anonym [«Бессонная ночь» Аноним];

7. «Punishment of the moon» Sindy Morgan. [«Наказание лунной» Синдай Морган];

Глава первая. Кое-что о свиных окороках и наведении порчи

О деве горестной судьбою

Поведает вам мой рассказ;

Ужели искренней слезою

Не увлажнит он ваших глаз?

Нет, ваше ль сердце будет глухо

К людским несчастьям и скорбям?

Ведь вам присуща твердость духа,

Но черствость не присуща вам.

Читайте же о замке жутком,

Но ироническим рассудком

Не поверяйте чудеса.

Меня вы дарите улыбкой,

И смело над пучиной зыбкой

Я подымаю паруса.

Сонет достопочтенной леди Мэри Коук – из повести Горация Уолпола «Замок Отранто».

«Неужели это я?» – Думала Джейн, изучая свое отражение в медной сковородке. Воспользовавшись отсутствием деда, Джейн занавесила поплотнее окно, зажгла масляную лампу и решила помыться в корыте: ей показалось, что сегодня нищенка, требовавшая подаяния на кухне, навела сглаз. О том, как это опасно не раз рассказывал дедушка Карл.[74] К великому несчастью Джейн дед свято соблюдал правило «кто жалеет розгу, тот портит ребенка» и уверенный, что провинившаяся шалунья «будет помнить и благодарить его до конца своих дней». Он представлял собой смесь лукавства и простодушия, любил блеснуть образованностью, а также отличался завидным аппетитом.

Внутреннее убранство дома, было весьма убогим, ибо дедушка Карл считал неразумным обставлять его иначе, возбуждая жадность соседей. Главным украшением дома была юная Джейн.

Забросив за спину длинные черные волосы, она взяла зеркало в руку и поднесла к грудям, снизу, сперва к одной, потом к другой. За черные волосы и белую кожу к Джейн с детства и навсегда приклеилось прозвище «ведьма». Критически посмотрела сверху и осталась довольна: в сковородке отражались почти идеальные полусферы, украшенные большими сосцами…

Двигая сковородку вниз, Джейн опустила ее ближе к животу, двумя пальцами обвела круглое углубление пупка. Сдвинула руку еще ниже, к пушистому холмику, сплошь покрытому вьющимися черными волосами. Здесь она заколебалась, бросила быстрый взгляд на дверь, чтобы убедиться, что она закрыта. Вытянула вперед одну ногу и положила на стул, стоящий рядом со столом. Осторожно поместила сковороду между ногами… Раздвинула рукой большие губы.

– Да нет там у меня никаких зубов! – Джейн любовалась собой. – А может, они еще глубже?

Открыв заросший вход, девушка увидела, совсем маленькие губки…

– Vagina dentata![75] – Улыбнулась она. – Вот придет дед, я покажу ему, что зубов у меня там точно нет.

Камин горел достаточно ярко и в домике было тепло. Топлива у них было вволю, так как соседнее болото давало торф, а лакомка лесник соглашался удовлетворять потребности маленькой семьи в дровах и в строительном материале для домашних нужд.

«Хорошо, когда тепло и можно вот так посидеть голой, как Ева в райском саду! И дед не мешает!» – Мысль о том, что может прийти дедушка, вогнала Джейн в краску. Что угодно она была готова стерпеть, лишь бы не показываться перед ним в таком виде.

– Вот и все! – Джейн нагнулась и погладила себя еще раз… – А если проверить на всякий случай пальцем?

Еще раз, смущенно оглянувшись на дверь, вдвинула чуть-чуть указательный палец в глубокую щель нежно поглаживать гладкую, влажную и горячую нору. Сначала палец обошел все вокруг, потом вдоль, и надавила на нежную кожу малых губ. Ощущение было необычным, но очень-очень приятным. Хотелось продолжения!

«А теперь, грешница, – погладь вон ту горошинку, – что вылезла над входом! Нажми, придави, отпусти! А теперь вокруг!»

Бедная девушка забыла, что такие советы может давать только нечистая сила… Следовать им было уж слишком приятно!

К возвращению деда она успела привести себя в порядок, и теперь ничто, кроме раскрасневшихся щек не указывала на те грешные игры, что проводила девушка в одиночестве.

– Эх, грехи мои тяжкие, – ворчал дед, – разговор к тебе серьезный! – Ты уже выросла и кое-что должна знать для того, чтобы палач не сократил тебе намеренный Господом срок жизни. Ты из старинного рода людей-кошек, у которых глаза в лунном свете суживаются по-кошачьи![76]

– Ты даже не представляешь, как это опасно! Ты что, не понимаешь, глупышка, что твоя красота несет тебе же и погибель? Однако тебе надо еще многому научиться, и выпечка пирогов с начинкой из зайчатины не самое главное. Рано или поздно, твоя кровь проявит себя! Среди простых воздействий самым простым и является «сглаз». Как он получается, понятно по названию: его легко можно навести на человека неосторожным завистливым взглядом, взглядом полным ненависти, а если добавить и крепкое грубое слово, сглаз будет наведен как надо!

– Да ладно, дед! Все это сказки! И глаза у меня обычные! У ведьм между ног растут зубы, а у меня их там нет! Сама проверяла!

Замечание о проверке наличия зубов дед пропустил мимо ушей.

– А дьявольская твоя красота? Ты – соблазн. Ты смущаешь души тех, – он кивнул в сторону замка, – скудных умом и телом! Тверды они на голову и слабы на передок! Молодость!

– Но я!…

– Молчи лучше!

Уже два года, как дедушка Карл отселил ее на отдельное ложе, так что Джейн могла регулярно проверять себя так, как хочется. Кровать девушке заменял плоский деревянный ящик, наполненный чистой соломой, поверх которой были разостланы две или три овечьи шкуры. На укусы насекомых в те времена не обращали внимания.

«Клопы спать не дают, велят богу молиться!» – считали простолюдины.

Хуже укусов был законный мужской интерес замковых слуг. Правда, внимание заключались в бесконечных придирках, щипках и шлепках по попке.

– Да причем тут зубы? Ты даже не представляешь, внученька, сколько злобных испанских женщин взошли на костер только из-за того, что при свидетелях прокляли соседей. Дело в том, что чем больше чувств ты в это вкладываешь, тем больше вероятность получения сглаза. Правда, если чувство будет слишком сильным, на помощь тебе может без спроса явиться всякая нечистая сила. На нашей родине, в Испании до сих пор ходят легенды о людях, которые даже могут убивать таким способом. Другое дело, что потом за услуги нечисть предъявляет такой счет, что при жизни не расплатишься! И на том свете достанут!

– А как распознать, что тебя сглазили? – Интересовалась внучка. – Или на нас, людей-кошек, сглаз не действует?

Дед по-простому обучал внучку основам колдовства, испанской кулинарии и порядку на кухне. Неудивительно, что в медную сковороду можно было смотреться, как в зеркало: заневестившаяся девушка хорошо знала характер деда, а ремня, излюбленного воспитательного инструмента, боялась просто панически. Сейчас в маленьком домике, крытом соломой, говорились такие вещи, что не дай Бог, кто узнает – не сносить головы обоим! Впрочем, дедушка Карл надеялся на толщину стен и крепость засовов.

– К сожалению, сглаз действует на всех! Это очень просто! Первым признаком наведенного сглаза является внезапное легкое недомогание, легкая тошнота, головная боль.

«Неправда это, – Джейн поймала себя на мысли, что не раз и не два посылала к чертам управляющего замком, но тот даже не чихнул!»

– Да это у любой девушки перед месячными бывает! – Джейн не могла поверить в дедушкины сказки. – Какой тут сглаз?

– Эти признаки, – дедушка профилактически дал внучке легкий подзатыльник, – обязательно не должны иметь под собой чисто обычных объяснений. Если наш хозяин стишком много выпьет, у него и без сглаза будет утром болеть голова! Сам сглаз, даже если на него ничем не воздействуешь, проходит быстро! В зависимости от силы и опыта того, кто навел, от двух часов, до двух дней! Чтобы снять сглаз с себя, надо вымыться в корыте, а воду обязательно вылить в землю! Если это не доступно, тогда надо разуться, сесть на землю и попросить Господа простить тебя, грешную. Молитвы «Ave» и «Patter Noster» также хорошо помогают избавиться от сглаза. Многие носят христианский крестик, неплохой способ защиты!

– Тогда понятно, управляющий на креме носит святые мощи и никакой сглаз его не берет. А вот меня сглазили, и придется лезть в корыто! – Вздохнула внучка. – Не иначе как главный повар! Вот уж кого повесить за колдовство не мешает!

– Главный повар слишком глуп для этого! Что он видел, кроме своей кухни, толстой жены и старой церкви? Я вот побывал в разных странах! – В долгие вечера, когда на улице шумел ветер, облака закрывали Луну, и звезды дедушка любил вспоминать родную Испанию, а, выпив вина, начинал рассказывать внучке страшные с точки зрения инквизиции вещи.

Казалось, что такого колдовского в элементарной процедуре, как мытье в корыте? Однако в Испании, на родине Джейн считалось, что ведьмы моются во время колдовских ритуалов, перед тем, как намазаться колдовской мазью и лететь на метле, на шабаш. Если женщина, собираясь помыться, недостаточно плотно закрывала шторы, и соседи доносили на нее – дело о купании могло закончиться очень печально. В Англии нравы были проще, но неприятности все же могли быть!

– Запомни, девочка, – строго говорил дед, – занавешивать окна всегда полезно! И не только тогда, когда собираешься купаться!

Впрочем, Джейн не собиралась спорить: не так давно она осознала, как удивительным образом тело преобразилось: на месте плоских детских грудей выросли упругие бугорки, увенчанные крепкими темными сосцами. Зеркал в домике повара не водилось, зато кухонная посуда содержалась в безукоризненной чистоте.

«Вот и Луна взошла. Посмотрим, что там дедушка говорил про зрачки? – Джейн вышла вместе со сковородкой во двор. – Интересно, а как же мои глаза?» Действительно, под лунным светом зрачки у нее казались кошачьими!

– Значит, я из рода ведьм? – И тут девушку охватил ужас. – И моя мама погибла на костре за дело? Значит, мой дед на самом деле сбежал? И все, что он рассказывал про порчу сглаз и колдовство – правда?

Испании, своей родины, Джейн практически не помнила. Дед, замковый повар, любил вспоминать зеленые холмы и дубовые рощи родной Эстремадуры. Там, если верить деду, паслись самые знаменитые со времен древнего Рима черные иберийские свиньи “пата негра”, аристократы в мире домашних свиней.

– Эх, внученька, – вздыхал дедушка Карл, глядя на белых чесоточных свинок из замкового скотного двора, – разве из них можно сделать настоящий окорок? Кормят отбросами! Желуди, и то не всегда им перепадают! В нашей родной Испании черные свиньи пасутся свободно, а в горных лесах на склонах! А нам приходится из этих хрюшек ветчину делать!

С давних пор в далекой Испании проживало ценимое гурманами животное – черная иберийская свинья. Еще за три века до рождества Спасителя римляне записали в своих книгах иберийские рецепты приготовления из него сыровяленого свиного окорока[77], которому нет равных. Английские свинки не шли с ними ни в какое сравнение.

Сэр Шелли, принимая Карла на должность, потребовал изготовления окороков не хуже, чем испанских. Надо сказать, что Карл с внучкой неплохо справлялись со своей задачей, но сэр Шелли был придирчив, и никак не хотел успокаиваться на достигнутом.

Джейн, слушая рассказы деда, никак не могла понять, почему так получается в жизни, одни окорока едят, а другие только ремня за них получают!

– По степени воздействия на организм человека, порча гораздо сильнее сглаза! – Дед продолжал учить внучку уму-разуму. – Навести ее сложно, но вполне можно с помощью того же окорока! Тут есть и особенности! Во-первых, она практически сама не может пройти, ее необходимо снимать, так она может сидеть на человеке годы.

– А во вторых?

– Во-вторых, она имеет выборочное воздействие. Так мужчина может потерять всю свою силу, а женщина стать бесплодной! Колдуны определяют порчу как канат, прикрепленный к телу жертвы и уходящий к тому, кто ее наложил. Признаки порчи – болезнь, которую нельзя снять ни лекарствами, ни постом, ни молитвой! Кроме того, порча воздействует не только на тело, но и на душу. Проще говоря, в нее вселяется враг рода человеческого, заставляя его думать определенным образом.

– А это как? – Не поняла Джейн.

– Это в голове поселяются дурные мысли, похоть заменят чистые помыслы, а потом в душе поселяется такая тоска, что хоть в петлю лезь! Мало того, проклятье может наводиться не только на человека, но и на весь его род!

– Так что, деда, – Джейн осмотрела на свои стройные ножки, – значит, я сглазила всех замковых слуг, что не дают мне прохода!

– Да не ты, а твоя красота, будь она неладна! Женская красота великая сила! И всякая нечисть часто пользуется ею!

“Ну почему, почему проклятие не миновало мою внучку? – Думал дед, вспоминая, как ночью пришлось бежать с маленькой Джейн на руках вон из Севильи. Элида, мама несчастной Джейн погибла на костре, сожженная по обвинению в колдовстве. Красавица получилась, вся в маму. Боюсь, и в Англии нам покоя не будет!»

– Ты слышала, как кухарки в замке толкуют о приворотах! Так вот, глупая внучка, приворот – это тоже разновидность порчи. Впрочем, у нас в роду всегда умели, и наводить и снимать порчу. Вот, например, завязка:

завязываешь веревочку в узел, а лучше на два-три узла и кладешь в трубу камина, чтобы высохла! И не просто так, а с наговором.[78]

– И как же порча действует? – Джейн вдруг поняла, что искушение навести настоящую порчу, может быть очень и очень большим.

– Действует на мужчин, развивая бесплодие! – Дедушка сдвинул брови и строго посмотрел на внучку. – Со временем ни сил, ни желания не остается! Женщинам тоже годится, они выполняют свой супружеский долг без удовольствия! Тут не всякий крест поможет, а только чудотворный или настоящие христианские святыни. Одно плохо, если по доносу факт порчи докажут – готовь шею для петли или дрова для костра!

«Да, навести бы порчу на всех молодых слуг, – иногда думала девушка, – научил же Карл разным штукам, но приходится терпеть молча, уж очень в петлю не хочется! И почему у меня нет дедушкиных кулаков? Я бы без всякой порчи съездила бы повару в ухо!»

Джейн поморщилась, вспомнив последнее приключение в замке. Парни затащили Джейн в сарай, чтобы полакомиться свеженьким телом, но дед вовремя вмешался. Карл знал не только кулинарное искусство, но и кулачный бой. Свора молодых людей разбежалась, вытирая кровь и сопли. С тех пор в замке к ней стали относиться с уважением, не рискуя сталкиваться с жилистыми кулаками повара.

– При такой дуэнье как дед, – судачили мужчины, – она может умереть старой девой! Кто знает, а не откупорил ли ее этот старый хрыч? С него станется!

Впрочем, Джейн знала и о пересудах и о пари. Не удивительно, что она платила парням неприступностью, а повзрослевшее тело с нетерпением ожидало полного и окончательного превращения в женщину.

В меленьком домике была только одна комната, а девушка уже выросла и стеснялась мыться в присутствии деда.

– Ладно, приводи себя в порядок, а у меня и в замке дела! – Дед, работавший на кухне в замке, был голубых дворянских кровей, и приучил внучку к чистоте не только тела, но и кухонной посуды. – Знаешь, внученька, нельзя роптать на судьбу! Лучше быть поваром в Англии, чем сожженным заживо дворянином в Испании!

Дед закрыл дверь и ушел в вечернюю непогоду.

В камине вскипел котел с водой, и Джейн решила вымыться, пока деда нет, а за одно отпить немного вина из дедушкиных запасов.

«Глаза у меня кошачьи, но зубы там не растут, – думала девушка, тщательно проверяя себя пальцем, – интересно, почему, если потереть пальчиком там, тело пробирает дрожь, а потом как вспышка молнии и очень-очень сладко?» Надо сказать, что после того открытия под луной, Джейн почти каждую ночь, проверяла, не растут ли там зубы, и находила в этом свое, совсем не детское удовольствие.

Красное вино и горячая вода заставили кровь быстрее бежать по жилам.

– Неужели это мои груди? – Прикоснувшись к влажным холмикам куском холстины, служившей полотенцем, Джейн почувствовала приятную тяжесть внизу живота. – Как же так получилось, что я вот так переродилась?”

То ли от прикосновения ладони, толи от непонятных желаний, груди налились соком и набухли и слегка приподнялись, чем привели свою обладательницу в изумление. Изучения самой себя было прервано появлением деда и стуком дверь.

– Открывай, дочь греха! – Даже по голосу было понятно, что дед рассержен.

«Похоже, на меня навели-таки сглаз! – думала купальщица, открывая засов, – что же теперь будет?»

Карл хлопнула дверью так, что весь домик затрясся, девушка поняла, старик рассердился не на шутку.

– Поганка![79] – Карл запер дверь и строго посмотрел на внучку. – Ты опять все испортила! Ну, что ты сделала с испанским окороком? Ты что, забыла, что сэр Шелли, наш хозяин, имеет право виселицы, дарованное самим королем?[80]

Джейн поняла, что предстоит очень неприятный разговор: она не предупредила деда о том, что начались женские проблемы, а подошла к окорокам. Теперь, судя по настроению деда, возмездие будет быстрым и очень суровым.[81]

– Дед, – внучка попыталась возразить строгому воспитателю. – Ну, где мы можем взять черную настоящую свинью? Ну, нет их в Англии!

– Да не свинье дело, а в тебе грешной! – Карл, ничуть не стесняясь того, что из одежды на теле внучки всего лишь кусок холстины, – больно схватил Джейн за ухо. – Почему ты не предупредила меня о месячных? Что скажет сэр Шелли, когда попробует окорока?

Карл, конечно, понимал, что изменить породу свиней они с Джейн не в силах. Теперь мужчине просто требовалось выместить обиду.

– Запомни, – Карл тяжело дышал, он не выпускал уха внучки из крепкой руки, – испанским окороком “подкрепляли плоть” многие сильные духом люди! Конквистадоры, моряки, монахи, монархи – все любят хамон! А ты его портишь женской сущностью!

«Будет бить! – Сердце Джейн замерло, потом учащенно забилось. – А может, простит?»

– Умоляю, не надо меня мучить, – взмолилась она, и голос ее теперь сорвался от страха на хрип. – Я ни больше не буду… Дедушка, милый, пощади!»

К сожалению, Карл был слишком зол, чтобы прислушиваться к мольбам внучки.

«Влипла! Это наказание мне за грех, что я вытворяла со сковородкой! – поняла Джейн. – Боже, как стыдно! Ведь я почти совсем взрослая, а он все считает меня маленькой и достойной порки! Ведь едят хозяева окорока и только хвалят!”

– Наш окорок, не только лакомство, которое в течение многих месяцев и даже лет сохраняет свои качества! – Дед продолжал ругаться. – Не даром говорят, что учить женщину готовить, только даром терять время! Ты нарушила запрет и теперь вся партия окороков стухнет, а нас вздернут на ближайшем дереве!

– Я не хотела… – Девушка жалобно захныкала. – Ну, положили чуть меньше чеснока. Стухнуть он все равно не успеет. Хозяин не будет месяцами его хранить! Кто же знал, что месячные начнутся у меня раньше срока? Ну, кто заметит, что он не такой? Съедят по пьяному делу и еще попросят! Деда, ну, отпусти!

– Ты еще оправдываешься? На протяжении полутора тысячелетий испанцы создавали хамон, и прославились с его помощью в гастрономической истории Европы! – Дед больно сдавил ухо внучки пальцами. – А ты, что сделала ты? Я шкуру с тебя спущу!

"Точно – спустит!" – поняла Джейн.

Она даже не представляла, чем для нее кончится дедушкина взбучка.

Но об этом в следующей новелле.

Глава вторая Трагедия по пьесе Инкуба

«Свойство женщин – плакать. Лгать и обманывать. Нет ничего удивительного в том, что вследствие лукавых происков дьявола даже ведьма заплачет…

Ведьма способна навести порчу не только прикосновениями, но и дурным глазом и словом. Во время допросов под пытками они особенно способны к околдовыванию, как это видно из практики.

Нам известны случаи, когда ведьмы, взглянув первыми на судью и заседателей, приводили их в такое состояние, что сердца их теряли свою суровость по отношению к обвиняемым и последние впоследствии были выпускаемы на свободу…»

Инститорис и Шпренгер. Молот ведьм.

«В свое время я собственноручно заколол любовника ее матери, – подумал Карл, – за то, что он обрюхатил мою дочку и отказался жениться, но, похоже, я был не прав! Без Инкуба тут не обошлось!” Ну, разве я мало молился и каялся? Почему проклятие нашего рода не миновало ее?»

Он даже не догадывался, насколько близок к истине!

– Дедушка! – Из глаз внучки потекли слезы, сердце отчаянно колотилось, в пойманном крепкими пальцами ухе стоял звон… – Отпусти меня! Больно!

– Грех-то, какой! – Дед разжал пальцы, невольно залюбовавшись внучкой. – А теперь принеси ремень! Одеваться не надо!

Понимая, что сейчас произойдет, Джейн поплелась исполнять приказание. Заслуженный дедушкин ремень длинный, толстый и очень страшный на вид, висел на крючке, скучая без дела вот уже целый месяц. Две крючка в пряжке придавали ему сходство с головой сказочного дракона, готового прокусить нежное тело до крови. Впрочем, пряжкой дед не пользовался, а складывал ремень вдвое.

“А хороша же у меня внучка, – дедушка вздохнул, вспоминая свою бурную молодость. – И в кого она такой красавицей уродилась? Бедра, не худые и не толстые, да и сама она не бледная кухарка, а пышущая юным здоровьем и жизненной силой аристократка! Нос прямой как у римлян, не то, что курносые носы англичанок!”

– Не надо меня бить! – Для повзрослевшей Джейн, стоять обнаженной дедом было просто инквизиторской пыткой…[82]

На подгибающихся ногах она пошла за ремнем. Ей вдруг стало очень стыдно оттого, что дед видит ее повзрослевшее тело совсем без одежды, и она прикрыла руками низ живота.

– Надо, моя маленькая ведьма, – Карл взял ремень и очень строго посмотрел на нее, – надо сделать так, чтобы та раз и навсегда запомнила, что делать окорок во время месячных нельзя! – Его смуглое лицо побелело от гнева. – А крестик твой где?

Теперь Джейн уже мелко дрожала: огонь в камине ничуть не согревал. Вопрос деда подействовал на девушку, как ушат холодной воды.

– Я его потеряла! – Честно призналась она. – Шнурок порвался!

Щеки девушки окрасились румянцем, глаза блестели, черные волосы рассыпались по плечам, и как невыразимо хороша была в ту минуту внучка.

“Я клялся страшной клятвой своей дочери, что не буду бить Джейн розгами, а на ремень эта клятва не распространяется! – Дед, сев на скамеечку, тяжело дышал, набираясь сил. – К сожалению, я начал сечь дочь, да упокоит Господь ее грешную душу, слишком поздно и на нее донесли инквизиторам! Теперь я один должен воспитывать это чудное незаконнорожденное создание. Ох, грехи мои тяжкие!”

В последние месяцы сердце испанца все чаще и чаще работало с перебоями.

– Сама понимаешь, согрешила и теперь придется наказать!

«Похоже, тучи сгустились над нашей головой. В замке и на кухне сплошные неприятности, – думал Карл, – крест от нее не случайно ушел! Ну да что же поделать?”

“Конечно, не случайно, – подумал Инкуб, демон Ада, незримо присутствующий в домике – я специально прервал свои дела, чтобы получить не только ваши тела, но и души! Без крестика моя задача упрощается! А ты, старик, еще и сам не понимаешь, что станешь игрушкой в моих руках!”

– Ох, годы мои, ни сбросить, ни продать, – Карл привычно сложил ремень вдвое. – Ложись-ка животом на стол! Придется поучить тебя уму разуму!

«Сейчас будет очень больно! – думала Джейн, привычно прижимаясь животом к деревянной столешнице. – Бедная моя попка!»

Ухо продолжало гореть как лепешка на сковородке. Обернувшись к деду, Джейн со страхом смотрела на ужасные приготовления. Дед достал кусочек того самого окорока и деловито стал им натирать толстую кожу верного ремня.

“Значит, меня ждет необычайно суровое наказание! – поняла она. – Таким злым я не видела деда уже очень давно, и сала не пожалел!”

С детства она знала, что сопротивление только ухудшить и без того печальную участь, и покорно замерла на столе, наглядно демонстрируя, что готова принять заслуженное наказание. Только вздрагивающие плечи и бедра выдавали страх.

“Как же была красива! Дрожит-то, как осенний листик на ветру! – Подумал дед, деловито натирая ремень куском соленого сала, и мысли одна грешнее другой стали рождаться в голове. – А может, это на нас кто-то порчу навел? Еще немного, и я не смогу наказать ее как следует!”

Джейн привычно расставила ноги шире плеч, и в этой позиции дед без труда мог увидеть то, что девушки стараются вообще никому не показывать.

Впрочем, и старый Карл не остался к этому зрелищу равнодушным: почему-то хотелось не наказывать внучку, а стать перед ней на колени и поцеловать плачущую месячной кровью заветную лощинку между ножек.

“Ох! Грехи мои тяжкие! – Он тряхнул головой, чтобы отогнать наваждение. – Не сглазила ли меня часом внучка, пробуя свою колдовскую силу?»

Джейн тоже не понимала, что происходит: сколько раз уже приходилось подставлять себя под ремень, но всякий раз каждая частичка юного тела протестовала против подобного наказания. А сейчас, впервые осознав себя взрослой и красивой, отдаться на растерзание безжалостной просоленной коже, а всю себя на рассмотрение деду стало особенно унизительно. Ощущение того, что кровь течет по бедру, лишило девушку остатков мужества. Такого дедушка не должен был видеть, ни при каких обстоятельствах. «Кажется, я готова заложить душу кому угодно, – подумала она, лишь бы спастись от ремня!» Джейн вдруг вспомнила предупреждение Карла, что поминать нечистую силу бывает очень опасно! Ей показалось, что кто-то невидимый стоит рядом с дедом и с нетерпением ждет начала расправы.

Девушка не ошиблась: Инкуб, оставаясь незримым, разыгрывал адскую пьесу собственного сочинения как по нотам. Вместе с дедушкой Карлом он смотрел, как кожа спины и плеч несчастной Джейн стала покрываться мелкими пупырышками: юная красавица готова провалиться в преисподнюю от стыда, страха и от предвкушения наказания.

«Ад от тебя никуда не денется, – ухмыльнулся Инкуб, – но твой земной путь еще не закончен! Ты даже не представляешь, какой у тебя впереди вечерок!»

“Для начала хорошая порка, – подумал демон, – а потом она станет женщиной, но ее грехопадение будет куда более страшным, чем у ее покойной мамочки! Я не говорю уже про наивную и глупую Эвелину!”

– Ты ничего не хочешь сказать? – Спросил дедушка и подбросил в камин несколько поленьев. – "Facinora ostendi duni punientur, flagitia autem abscondi debent".[83]

Теперь на белое тело внучки, падали красные отблески разгорающегося огня.

– Прости! – успела произнести Джейн и крепко зажмурилась.

И в то же время, как вдруг показалось Карлу, внучка беззвучно потребовала: “Возьми меня! Возьми так, как мужчина берет любимую женщину”.

«А теперь надо расслабить тело, – вспомнила она уроки деда, – так легче терпеть будет? Да только как его расслабишь, в такой вот позе? Лучше бы на кровать положил!»

– Ну-с, нерадивая кухарка, начнем! – Мужчина по-хозяйски погладил и потискал кругленькую попку, чтобы усилить и без того мучительные переживания внучки. – Греховодница! Сейчас твоя попа получит то, что заслуживает! Понятно?

– Да! – Сумела выдавить из себя Джейн.

“Подумать только, – думал дед, сжимая правую половинку, – и когда она у меня успела вырасти? Попка крепкая, круглая, мясистая как хороший окорок, так что порция ремня ей не повредит!”

– Ну, теперь разговаривать с тобой будет мой ремень. Надеюсь, не забыла его кожаный язык! Кажется, целый месяц не разговаривали? Ну, ничего, сейчас вспомнишь!

“Век бы с ремнем не разговаривала!” – успела подумать девушка.

Карл сделал шаг назад и первый шлепок просаленной кожи смачно припечатал правую половинку.

– Шлеп!

Джейн, зная, что дедушка не любит криков во время порки, стиснула зубы и тихонько зашипела.

– Шлеп! – Второй получился сильнее, и попку пересекла широкая, быстро краснеющая полоска.

“Слабовато получилось, – подумал Карл, – ну да это только начало!”

Еще один звонкий щелчок, и на попке вспухла еще одна красная полоса, а девушка, не сдержавшись, взвизгнула как поросенок. К четвертому удару Джейн отчаянно мотала головой, лицо блестело от слез, а ротик скривился.

Черный таракан, выползший из щели, пошевелил усами прямо перед носом девушки и уже собирался уйти, но Карл, ненавидевший насекомых, прихлопнул его ударом ремня, дав, тем самым девушке небольшую передышку.

“Это вытереть невозможно! Еще немного и моя душа отправится в рай!” – Успела подумать девушка, крепко вцепившись руками в стол. Усы прибитого таракана продолжали шевелиться перед самым носом Джейн.

Дед любовался шикарным видом: черные как смоль волосы растрепались, спинка покрылась мелкими бисеринками пота, бедра, и ягодицы сжимались, пока внучка старалась справиться с болью и боролась с желанием убежать подальше от жалящего ремня.

– Шлеп!

– Ай! Ой! – Теперь девушка не могла удержаться от крика.

– Вот. Начинается разговор, а то молчать как-то не вежливо! – Улыбнулся Карл.

От каждого нового удара она вздрагивала, покачивая попкой вправо-влево, словно пытаясь освоить новый придворный танец под руководством дирижера-ремня.

Теперь, к удовольствию Инкуба, она уже не могла стоять неподвижно и безмолвно.

– Запела, птичка! – После десятого удара Карл остановился, и Джейн с облегчением выдохнула.

“У меня такое ощущение, что за нами кто-то наблюдает, – мужчина подошел к маленькому окну, посмотрел, достаточно ли хорошо оно занавешено, – странно! Никого нет!”

– Господи, прости меня грешную, – шептала она, – во имя Отца и Сына и Святого духа!

“Неужели мое тело заслуживает только разговора с ремнем, – думала Джейн во время очередной передышки, – неужели оно совсем не заслуживает ни нежности, ни ласки? Ну почему у меня нет крыльев, чтобы улететь прочь отсюда? – она снова почувствовала, как боль раздирает тело на куски. – Куда угодно, лишь бы подальше от деда и страшного ремня?” Но эта мысль была прервана новым жгучим укусом.

– Шлеп!

– "Incredulus odi".[84] – Ухмыльнулся дед. – мало тебе досталось!

– Ой! – Из глаз девушки брызнули слезы: у деда рука была тяжелая, да и соль вносила свою лепту: каждый последующий удар казался вдвое сильнее предыдущего.

Не удивительно, что теперь она еле-еле удерживалась от крика во весь голос.

– Вот послал Бог внучку! – Карл уже бил изо всех своих сил. – Господи, прости ее, грешную!

Ремень, в отличие от розог, не сдирал кожу, но участь ягодиц все равно была печальной: соленая бычья кожа оставляла память как минимум, на неделю.

– Шлеп-ка! – Зачастил ремень. – Шлеп-ка!

Карл так и не понял, что на этот раз порча была наведена на него самого. Вместо мыслей о строгом, но справедливом наказании, в голову старика полезли совсем другие, крамольно-похотливые мысли. Мало того, он вдруг осознал: и тело уже поддается соблазну.

– Ай-ай! – Взвизгнула Джейн от неожиданной и резкой боли, когда кожаная петля попала четко между ягодиц, “поцеловав” при этом шоколадную дырочку.

Ей вдруг показалось, что третий, невидимый участник расправы вернулся и придавил ее к столешнице: не смотря на желание убежать, подальше от озлобленного деда и его ремня. Какая-то сила удерживала на месте.

“За молитву я тебя накажу, – подумал скорчившийся от боли Инкуб, – путь дедушка воспользуется своей властью в полную силу, не буду ему мешать!” Вскоре уже вся попа девочки горела адским огнем, к великому удовольствию демона.

Поняв, что пора сделать небольшой перерыв, дед сделал шаг вперед, сжимая натруженный ремень в руке. Он решил слегка погладить попку, уже получившую порцию “дисциплины”, и бедра, ожидающие своей очереди, чтобы и самому слегка успокоиться отдышаться, а за одно, чтобы соль подействовала.

– Прости меня! – жалобно хныкала девушка. – Прости!

– Стой, как стоишь! – Приказал дед. – А я свет поправлю!

«Может, действительно, хватит? – Карл остановился в нерешительности. – На попе ни одного белого пятнышка!» Масляный светильник начал чадить, и деду пришлось прервать наказание, чтобы долить масла и привести убогий источник света в порядок.

“Продолжай!” – приказал недовольный Инкуб.

Джейн тихо плакала: соль начала давать о себе попа горела, как раскаленная сковорода. Хоть яичницу жарь!

– Шлеп! – Ремень шмелем прогудел в воздухе и впился чуть ниже ягодиц.

Ответом был отчаянный визг Джейн. Терпеть пытку ремнем после перерыва казалось просто невозможным.

“Еще немного и я не выдержу!” – Успела подумать Джейн между ударами.

«Мне надо, обязательно надо быть жестоким, – думал старый замковый повар, вновь размахиваясь для удара, – глупая девчонка не понимает, что только так можно выбить дурь из головы! Пусть эта порка послужит хорошим уроком! Он еще раз вспомнил весь ужас того дня, когда пришлось спасаться бегством с маленькой внучкой на руках, он еще раз ударил Джейн изо всей силы. Однако, до чего же соблазнительный вид! Эх. Лет двадцать назад…»

– Ай! – Заорала несчастная в полный голос. – Ой!

И вдруг все кончилось.

– Молчи! Не дай Бог, соседи услышат! – Сердце строго воспитателя, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. – Донесут сэру Шелли, хозяину замка, – считай, пропали! На костер захотела?

“Те, кому надо, услышали, – ухмыльнулся Инкуб, продолжая удерживать девушку, и пришли! Надо ввергнуть обоих в бездну греха!”

Карл знал, что Англия стояла несколько особняком от сферы влияния ортодоксальности и оставалась в таком положении всегда. Не случайно именно туда он сбежал от преследования испанцев. Истерии, захлестнувшей всю Европу, не так-то просто было пересечь Ла-Манш. Поэтому у англичан не было всеобъемлющего страха и мгновенно возникающих подозрений в колдовстве, которые были характерны для континентальной Европы.[85]

“Слава Богу, попа не лопнула, только болит сильно! – Подумала Джейн, потирая руками наказанное местечко, – неужели он продолжит наказание?”

– Дед, – пыталась возразить измученная внучка, – тут ведь не Испания! На кострах никого не сжигают!

Теперь боль сменилась зудом, особенно мучительным при малейшем прикосновении к попе.

– Руки на стол! – Карл снова угостил девочку смачным ударом ремня, – тут просто вешают!

Девушка знала, что Карл говорит правду. Сколько раз ей приходилось видеть раскачивающиеся на веревках тела, оставленные в назидание живым.[86]

Светильник, получив подпитку, ярко разгорелся.

“Моя милая внучка даже не представляет, насколько чарующе она сейчас выглядит! – Думал дед, с удивлением чувствуя, как давно уже вышедший в отставку орган начинает просыпаться от долгой спячки. – Особенно хороши круглые ягодицы!”

– Моя маленькая Джейн, я хотел и хочу тебе только добра! – Втянув носом воздух, он почувствовал тот неповторимый аромат, как пахнут только молоденькие девочки, не знавшие мужа.

– Дед! Прости! – Джейн обернулась к воспитателю.

Растрепавшиеся, взмокшие от пота волосы закрыли девичье личико, и сквозь их завесу умоляюще поблескивали прелестные, мокрые от слез глазки, с кошачьими зрачками.

«Они суживаются при Луне! – Деду потребовалось несколько минут, чтобы отдышаться и с новыми силами взяться за вразумление. – Полнолуние – это проклятие нашего рода! Никакая занавеска не помогает»

“И все равно, кто-то в доме есть!” – Карл перекрестился и начал класть удары, стараясь попасть не по одной, а сразу обеим половинкам.

– Не торопись, – шепнул Инкуб деду, – удар справа – вдох, выдох, удар слева! Еще окочуришься, а ты мне пока живой нужен!

Карл не понял, кто дал ему такой совет, но решил, что действительно, надо прицелиться, чтобы удары ложились точно в цель. Греховные помыслы переполняли его душу. Наказанная девушка казалась такой вкусно и такой желанной, что Инкуб смог без труда воспользоваться его телом в качестве оболочки.

“Силы небесные!” – Джейн жалобно посмотрела на мужчину и сквозь слезы увидела страшное рогатое существо с перепончатыми крыльями за спиной! Инкуб похотливо, как парни из замка смотрел на нее!

Зрелище было таким ужасным, что она отвернулась, крепко зажмурившись и, забыв попросить у деда прощения.

– А теперь шире раздвинь ноги! Карл решил осмотреть результаты работы. – Кровь течет, но не от моего ремня! Значит, все в порядке.

“Ага, губы набухли и чуть увлажнились, – подумал Инкуб и сладко облизнулся, – еще немного и она будет готова! Ну что ж, Карл, мы отвесим еще десяток в том же духе по ляжкам! Что молиться неповадно было!

– Санта Мария! – успела произнести плачущая девушка. – Господи, прости меня, грешную!

Слова молитвы ударили демона с такой силой, что он вылетел из тела Карла, и упал на пол.

– Не жалей ее! – просил деда Инкуб, которому молитва свернула на бок скулу.

Шлеп!

Теперь каждый удар исторгал из девушки громкий стон. “Вот сейчас умру от боли, и это страшилище утащит меня в Ад! – мелькнула мысль в голове у несчастной Джейн, – и всего-то за окорок!”

– Я все поняла, я больше не буду! – Хныкала Джейн, не решаясь обернуться еще раз.

Девушка сдавленно всхлипывала, длинные черные кудри рассыпались по спине, Слезы текли из закрытых глаз.

Попа была расписана на совесть: из белой она стала пунцовой, в местах, куда ремень попадал несколько раз – багровой. Впрочем, сало сделало свое дело: обошлось без кровопролития.

Наконец-то решил, дед, что внучка наказана достаточно.

– И-и-и! – Ныла девушка.

Боль в наказанном теле была столь сильна, что девушка не могла сдерживать слез, и они продолжали катиться из прекрасных глаз. Джейн, не пытаясь встать со стола, тихонько лежала, тяжело дыша. Второй таракан пробежал прямо перед ее глазами, пошевелил длинными усами и ушел куда-то по своим делам. Дед на этот раз был слишком занят ягодицами внучки, и не заметил усача.

“Хорошо этому насекомому, – подумала внучка, – его никто не бьет! Только живи и старайся не попадаться человеку на глаза!”

Измученное тело покрылось бисеринками холодного липкого пота. “Хорошо поработал Карл! – Инкуб любовался пунцовыми полушариями Джейн. – Сейчас будет мой выход!”

Карл снова почувствовал зов плоти. Потайное местечко выглядело воистину таким лакомым, что в душу к воспитателю с новой силой полезли греховные помыслы. Этого и ждал коварный Инкуб. Теперь он мог без труда воспользоваться телом Карла в своих целях!

Какая-то адская сила подтолкнула деда в спину, ближе к наказанной внучке.

“Сейчас произойдет превращение! – Подумал Инкуб, вновь входя в тело воспитателя. – Джейн, моя дочка, должна стать настоящей ведьмой и моей же женой! Этот старый хрыч и подумать не может, что станет безвольной игрушкой в моих руках! Вот и настал час моего триумфа!”

Монстр наклонился и увидел, как стекают капли крови по ноге, он начал медленно слизывать их снизу вверх. Добравшись до щелки, он начал вдыхать замечательный возбуждающий аромат, а потом начал облизывать все складки.

– Да что это со мной? – Удивленный Карл осознал, что стоит на коленях со спущенными штанами, возбужденный как двадцатилетний ландскнехт перед плененной горожанкой, – и целует внучку в самое потаенное местечко.

Мало того, член каким-то непостижимым, волшебным образом приобрел каменную твердость. – А ведь она в полной моей власти! – При мысли о том, что можно взять и запросто вставить такой юной и вкусной девочке, у Карла заломило в паху. В нем вновь проснулся бесшабашный юноша, привыкший бесчинствовать в захваченных городах и деревеньках. Перед ним была не любимая внучка, а просто молодая и очень красивая девушка, на которую он имел все мужские права.

– Ну, моя сладкая внученька, это еще не все! – Хрипел Карл, забыв обо всем. – Сейчас в нем жил не любящий дед, а демон Ада, наконец-то добравшийся до сладкого мяса. – Вот так и лежи на столе!

Карл с силой сжал девичьи ягодицы и провел по складке головкой члена. “Может, излить ей между бедер? – мелькнула мысль у Карла. – Все меньший грех!”

– Нет! – Всхлипнула девочка, мотая головой из стороны в сторону, но так и не решаясь обернуться.

– Стой, как стояла! – Инкуб пальцами раздвинул половые губы. Джейн отреагировала так, словно дед прикоснулся к ней раскаленным железом.

Она попыталась сжать ягодицы, но из этого ничего не получилось.

– Пожалуйста, на надо! – Девушка несколько раз дернулась, и с губ сорвался слабый всхлип.

Он широко развел внучке ноги и подложил ладонь под живот. Раскрыл двумя пальцами влажные губки, а средним стал ласково водить сверху вниз, так, как это она сама делала, проверяя отсутствие нижних зубов.

– Пожалуйста, на надо! – Девушка несколько раз дернулась, и с губ сорвался слабый всхлип.

Дед стал дышать прерывисто и часто.

Девушка закрыла глаза и не сопротивлялась: казалось, боль куда-то ушла, а впереди только счастье и ожидание чего-то нового, волшебно-прекрасного. Она чувствовала силу руки, которая лежала под животом, а пальцы другой стали сладко входить через раз внутрь ее. Вся тяжесть внизу живота чугунно, как колокол откликалась на бесстыдные действия.

«Кажется, я всю жизнь только и мечтала быть распластанной на этом столе! – подумала она. – Хотела, что бы он так ласкал так меня всю оставшуюся жизнь!» И заполнившее желание достигло такого предела, что она полетела в пропасть. Она смогла только произнести какой-то незафиксированный языковедами гласный звук. И, как ей показалось, умерла без всякого права на восстановление.

А потом была боль другая, какой она не испытывала никогда. Что-то огромное, теплое, давившее между ног, казалось, разрывает изнутри.

Джейн было больно, страшно, но она боялась ослушаться строгого деда. Тот снова надавил, и опять не до конца!

– Не надо! – Джейн чувствовала, что при третьем заходе в ней что-то начало рваться.

Что-то жгло, внутри, казалось, кол палача проткнул между ног насквозь и разворошил внутренности.

– В первый раз всегда больно, – дед тяжело дышал, – но это только один раз. Потом только спасибо скажешь. Тут он резко надавил, воткнул член полностью, и начал неторопливо двигаться, вперед и назад, внутрь и наружу.

“Не забыл! – Обрадовался дед, – не забыл, как это делается! Столько лет без практики!”

Девственная кровь смешалась с месячной кровью. У нее кружилась голова, хотелось пить, и все тело превратилось в мешок, наполненный болью. Впрочем, после порки Джейн окончательно потеряла способность к сопротивлению и позволила сделать с собой все, что желал Карл и Инкуб.

Крови было столько, что она стекла по бедрам и образовала на полу небольшую лужицу.

– Ну что скажешь, пошел тебе урок на пользу? – Он продолжал возвратно-поступательные движения, постепенно увеличивая напор.

– Больно! – Выдавила из себя Джейн.

Ощущение, что с ней происходит что-то не только болезненно-неправильное, совсем не христианское и ужасное, закралось к ней в душу. Решившись, наконец, открыть глаза повернуть голову, она снова увидела сквозь слезы на месте деда Адского монстра, широко расправившего черные перепончатые крылья.

“Я погибла навсегда!” – Слова молитвы застряли у нее в горле.

– Скажешь, кому – до смерти запорю! – Дед вот мощными точками вгонял член на всю длину, до шлепка бедрами об исхлестанную попку, и вновь вытягивал назад, так что внутри оставалась только головка.

«Похоже, на деда навели самое настоящее проклятие, а может, весь наш род действительно проклят? Чтобы спасти его есть несколько способов, – вспомнила Джейн наставления деда, – чтобы снять ее самостоятельно, надо пойти в церковь, и там молиться, не просто, а полностью отдать себя молитве! Потом покаяться священнику! Душу я его может, и спасу, а вот тело отдам палачу! Нет, клянусь вечным своим спасением, я этого не сделаю! Буду просто молиться за него всей душой!»

– Все! – не в силах сдерживаться, мужчина разрядился и отвалился от сладкого тела, как насосавшийся крови клещ. – Понимаешь, внученька, я должен был это сделать!

Несчастная Джейн поняла, что теперь ни один священник не сможет снять такой грех с ее души.

– Мама! – Она уже не могла плакать. – Лучше бы меня сожгли вместе с тобой!

Старик намочил в ведре и приложил к попке мокрую тряпку. Только теперь до него дошла та низость, что он сотворил. Ему вдруг очень захотелось выпить.

– Ты на меня не сердишься? – Из глаз деда, осознавшего всю глубину грехопадения, покатилась скупая слеза. – Вставай! Выпьем по глоточку вина из моего заветного кувшина.

Поняв, что пытка, наконец, закончилась, Джейн поднялась на трясущиеся ноги. Карл взял из кадки немного воды и смыл с натруженного члена кровь внучки.

– Ай да я, – Инкуб был очень доволен сегодняшней ночью, – сразу две души без всякого договора отправятся в Ад!

Карл отошел на шаг в сторону, посмотрел на внучку и полез в угол за заветным кувшином.

“Он выпорет меня еще раз! – подумала Джейн. – Его запас наполовину пуст! Ну, я ведь только попробовала вина, правда, несколько раз!” Тут с глаз Джейн будто спала пелена: монстр и не думал таиться от нее.

– Воровка, что пьет чужое вино и соблазняет любимого деда, достойна второго круга Ада! Теперь твоя душа навеки погибла, – услышала она голос Инкуба, – твой дедушка тоже отправится на вечные муки, но не сейчас! Твоя юность и красота погубила его бессмертную душу!

– Нет! – Закричала Джейн!

До нее еще не успел дойти весь ужас того, что произошло в эту ночь.

“А к вам, мои сладкие, я еще не раз прилечу! – Демон, посчитав, что получил на этот вечер достаточно, вылетел через трубу. – До скорых встреч!”

Легкое дуновение ветерка, и присутствие третьего лишнего перестало ощущаться. Теперь несчастная, избитая и изнасилованная внучка жалобно смотрела на Карла. Сил плакать уже не оставалось, впрочем, девичий стыд тоже куда-то пропал.

– Дедушка, ну прости! – Внучка подняла к нему залитое слезами лицо и дед больше не могла выдержать строгости.

Дед чувствовал себя как выжатый лимон, и никак не мог отдышаться. А Джейн, так и не одевшись, тихо плакала, без сомнения радуясь тому, что суровое испытание подошло к концу, и больше ее не будут бить и мучить. Вина набралось всего лишь на одну оловянную кружку. Однако наказывать за воровство дед не стал.

“Бог ты мой, что же я наделал! – подумал старый повар, но раскаяния почему-то не почувствовал. – Теперь сушиться нам обоим на солнышке, если хоть кто-то узнает, что здесь произошло!”

– Прости меня! – Джейн вдруг бухнулась на колени перед дедом. – Я виновата во всем! Я пила вино из твоего кувшина, хотела водой долить, но не успела! Грез на мне! Если бы я не потеряла мамин крестик, ничего бы этого не было!

Теперь Джейн каялась деду так, как будто решила признаться законному мужу в измене и воровстве и предать себя в его руки, надеясь на милосердие.

– Допей! – Карл сделал глоток и протянул остаток внучке. – Запомни, что если ты нарушишь запрет, или расскажешь о том, что здесь было сегодня ночью, пытать нас будут в тысячу раз больнее! Тогда тебе мой ремень покажется нежной лаской! Я из-за тебя впал в величайший грех! Гореть мне в геенне огненной!

Зубы несчастной стучали о края, и часть вина вылилась на глиняный пол.

– А теперь, становись в корыто! – Надо же привести тебя в порядок!

«Странно, никакого стеснения я теперь не чувствую, – думала она, позволяя деду смыть с себя следы их грехопадения, – теперь я женщина, порождение греха! Теперь мне неделю точно не сесть! На мне уже столько грехов, что можно каяться всю оставшуюся жизнь!”

Утром, как всегда, Карл ушел работать на кухню в замок сэра Шелли.

Впрочем, мужчины из замковой челяди успели заметить, что девушка с трудом передвигает ноги и с большой аккуратностью садится на чурбан, служивший вместо стула.

– Хорошо ей перепало, – злорадно шептались они, – видимо, за дело!

Джейн, после той ужасной ночи, преобразилась. Она, позабыв недавний стыд, снова и снова приходила на ложе к Карлу. Девушка быстро вошла во вкус, Карл удивлялся своим мужским способностям, а слуги только глотали слюни, и вытирали о штаны вспотевшие от желания ладони, глядя на молодую кухарку. Казалось, бутон распустился, и расцвела настоящая роза.

– А можно сделать его снова твердым, – спросила в одну из ночей внучка, когда все слишком быстро кончилось.

Вокруг бушевала непогода. Маленький домик вздрагивал от ударов стихии, но внутри жилища все было по-домашнему уютно, как это бывает с тех случаях, когда любовники согреваются не, сколько огнем, сколько телами друг друга.

– Можно, – улыбнулся Карл, – если пососать, как мартовскую сосульку с крыши! Сумеешь?

Девушка села на ложе, на минуту задумалась, а потом старательно облизнула вялый отросток и обхватила его губами…

– Молодец, давай, давай, не останавливайся! – Дед, чувствовал, как от прикосновения вкусного язычка член вновь обретает упругость.

“Как-то быстро он перестал умещаться во рту! – Думала Джейн, усердно работая язычком. – Да простят меня все святые!”

Поймав губами оживший орган, она аккуратно стала заглатывать его. В этот момент она была похожа на змею, поглощающую мышку. Щека смешно оттопырилась, подбородок выдвинулся, а глаза зажмурились.

– Молодец! – Карл почувствовал влажное тепло язычка приятно щекочущего чувствительную уздечку. Если бы ты училась готовить так же быстро, как научилась любить, цены бы тебе не было!

Девушка, не имея опыта в подобных играх, не рассчитала момент, когда надо было прекратить, и закашлялась, когда семя попало в горло.

– Ничего, научишься! – Карл погладил внучку по растрепавшимся полосам. – Зря церковники говорят, что seminen in ore[87] великий грех! А теперь спать! Завтра у нас на кухне много работы!

“И снова придется терпеть щипки и шлепки этих противных слуг! – Думала Джейн. – А не проклясть ли мне их всех вместе? Только тогда дед меня факт, до смерти запорет!”

На девушку во всю заглядывались не только молодые парни, но даже и сэр Стаффорд, замковый управляющий. Первое лицо для обитателей всей округи, до тех пор, пока сэр Шелли путешествовал по Испании в свите лорда Б***. За кружкой эля заключались пари, кто первый обломает лепестки с этой розы, но никто не хотел просить у Карла руки его внучки.

Дед каждую ночь Карл каялся в содеянном, а демон не забывал их навещать, а за одно поучаствовать в грешных забавах. Совместные покаянные молитвы кончались тем, что она сама приходила в объятия к деду. “Этим стоит заниматься хотя бы потому, что дедушка перестал меня бить, – думала она, позволяя Карлу гладить себя между ног, – а грех-то на проверку слаще спелых груш из замкового сада!”

– Ты у меня настоящая красавица, – шептал дед, проводя рукой по черным блестящим волосам, – гореть мне в Аду за наш грех!

– Дед, – Джейн прижималась к нему разгоряченным телом, – лучше я буду с тобой, чем с этими похотливыми слугами! А не дай Бог, наш хозяин обратит на меня внимание?

Ей очень нравилось садиться на деда сверху и кататься на нем, как на лошадке. Член в такой позе проникал особенно глубоко.

– Вот уж действительно, – дед гладил грудки Джейн, любуясь прекрасной наездницей, – не дай Бог! Скоро приезжает сэр Шелли! У нас будет много работы. Постарайся не попадаться ему на глаза!

Накануне шестнадцатилетия Джейн общая ночь была самой долгой. И на этот раз Карл, хоть и был повод, не стал бить внучку. Не было слез и девушка, хоть и почувствовала присутствие постороннего, просто не обратила не него внимания.

Демон уговорил Карла вспомнить молодость, а за одно обучить внучку сношению по итальянскому способу.

– Не бойся, просто ляг на живот и расслабься! – Дед смазал топленым салом шоколадную дырочку, спрятанную между нежных ягодиц. – Поверь мне, итальянцы знают толк в любви! Тебе понравится!

“И демоны тоже! – Инкуб любовался приготовлениями. – Мне нужно, чтобы Джейн родила мне нового Инкуба или новую ведьму!”[88]

Колечко сжималось, чтобы воспрепятствовать вторжению.

Джейн легла на живот и сама, по просьбе деда, раздвинула руками ягодицы.

– Сейчас моя сладкая, – дед взял немного гусиного сала, и смазал заветное местечко, – ты лишишься невинности второй раз!

Он приложил член к узенькому отверстию.

Джейн почувствовала тупую боль.

– Лежи спокойно и расслабь живот! Так легче войдет, – услышала она голос сзади. – Самое интересное впереди, когда я воткну до конца!

Слезы сами собой брызнули из глаз Джейн. “Устроила я себе подарок на шестнадцать лет! – подумала она, – И когда же этот кошмар закончится?”

Колечко после нескольких толчков капитулировало, и Джейн пришлось привыкнуть к новым ощущениям. “Теперь я знаю, что чувствовали несчастные, которых сажали на кол, – думала она, – ужас-то какой! И как больно!

Дед так и не понял, откуда у него взялись силы для долгой итальянской оргии. Он хрипел от удовольствия, загоняя член в коричневую дырочку.

Когда монстр в образа Карла вышел, наконец, из тела Джейн, то заметил, что дырочка покраснела, сжалась и выпустила назад капельку жемчужно-белой жидкости. “Ничего, моего семени хватит для задуманного! – подумал он. – Ну, а Карл мне больше не нужен!”

– Запомни, – шептал дед, – у нас на родине, в Испании тысячи женщин безжалостно мучают и убивают только за то, что они молоды и красивы. Помни, что твоя мама погибла на костре, и будь осторожна! Тебе уже шестнадцать лет, ты молода и красива, а Сэр Шелли весьма жесток с хорошенькими женщинами! От него мои кулаки не спасут! А в замке у него со времен сэра Томаса де Брюэна оборудована комната пыток!

Дедушка уснул, забыв на ночь помолиться. Джейн спала и видела страшный сон: вот она в белом балахоне, закованная в цепи, босиком идет на площадь. Впереди и позади нее идут женщины в таких же нарядах. Вокруг свистит и улюлюкает толпа. В нее летят гнилые овощи.

– Смерть ведьме! – кричат они. – В огонь ее!

На балахоне Джейн нарисован факел пламенем вверх, значит, ее сожгут живьем! На ее спутнице, что шествует на шаг впереди, факел нарисован огнем вниз, ее палач перед костром задушит! Проснулась она в тот момент, когда герольд, по-испански зачитав приговор, дал знак палачу, и тот кинул в хворост факел. От едкого дыма она закашлялась и открыла глаза.

– Да хранит Господь душу Карла, – Джейн и перекрестилась, бормоча молитву за упокой души, – мне грешнице теперь нет защиты!

В домике чадил забытый очаг. В окно пробивались первые лучи солнца, а рядом с ней лежало успевшее окоченеть тело деда. На лице Карла не было ни страдания, ни умиротворения. Отлетающая душа оставила на вытянувшемся лице откровенную печать сладострастия, сообщая всем, пришедшим проститься о том, что в свой последний миг старый испанец испытывал несказанное блаженство плоти.

Так она лишилась деда, единственного человека на свете, который любил и защищал.

Похоронив Карла, Джейн не находила себе места от горя и одиночества. Сэр Шелли, вернувшийся из Испании, не обратил на располневшую кухарку никакого внимания, а сэр Стаффорд решил больше с сиротой не церемониться.

Глава третья Среди крыс и окороков

Над старинным замком собирались тучи. Два огромных, темных налитых свинцом облака, казалось, решились сойти в схватке. Казалось, сами Небеса были против замка и его обитателей.

– Боже, храни нас, грешных, – замковые слуги молились, чтобы беда обошла их стороной, но вот, облака сошлись, грянул гром так, что весь замок вздрогнул от подвала до крыши, и сверкнула молния.

– Pater Noster…[89] – Шептала Джейн молитву – Sanctificetur nomen Tuum…

Вместе со смертью деда, кончились спокойные дни. Управляющий, попробовав созревшие свиные окорока, признал их вполне съедобными и оставил Джейн в замке. Тут бы радоваться, да найти себе покровителя, но… Спустя месяц после похорон деда-мужа Джейн поняла, что забеременела.

Молодой женщине казалось, что небо проливает горькие слезы над ее участью. Длинная страшная молния вылетела из облака и ударила в старый дуб, чьи толстые ветви не одну сотню лет служили надежной перекладиной для висельников.

“Вот, чует сердце мое, что висеть мне на этом дубе, – Джейн шептала слова молитвы, – и никто меня не спасет!”

Несчастной женщине было, чего опасаться. Теперь ее положение стало совсем печальным. Замуж точно никто не возьмет, без покровителя не выжить, а кому нужна девушка с приплодом, черт знает от кого? Живот медленно, предательски рос и спустя полгода стал уже вполне заметным украшением. Сделать аборт ad frigus depellendum[90] вязальной спицей по примеру замковых служанок девушка не решилась: не так давно Альмера, ее подруга и любовница сэра Стаффорда умерла после такой манипуляции в страшных мучениях. Джейн с ужасом рассматривала себя: будущее материнство сделало ее еще прекрасней. Волосы стали блестящими и переливались на солнце, фигура слегка округлилась, а груди налились спелым соком. Шутки и непристойные предложения замковых слуг сыпались со всех сторон. Лишь старая кочерга, верная спутница Джейн на кухне, убавляла наглецам спесь.

За толстыми стенами бушевала гроза. Струи воды, казалось, собрались смыть и замок и всех его обитателей.

“Погода погодой, а службу надо справлять!” – подумала Джейн и пошла в подвал, оставив на кухне любимую кочергу. Это не укрылось от внимания негодяя. В конце концов, случилось именно то, что должно было случиться. Сэр Стаффорд, замковый управляющий, вполне оправдывал прозвище «tondeurs и ecorcheurs», то есть обирала и живодер. Второй его чертой, была страсть к плотским удовольствиям и блуду. Он всегда бросался только на беззащитную жертву, когда та была в полной его власти, и не могла ускользнуть. Несчастная Альмера, деревенская сирота, взятая на кухню, была далеко не единственной его жертвой, но, пока она была жива, Стаффорд слегка приутих.

“Мне гроза не помеха, – думал Стаффорд, предвкушая удовольствие, – свое я все равно получу!”

Лишившись покорной Альмеры, управляющий постоянно чувствовал мужской голод, решил, что именно на нем должна лежать почетная обязанность превращения вольной девушки в замковую проститутку. Оставалось только улучить момент, когда Джейн расстанется с кочергой и окажется в уединенном местечке.

К несчастью для жертвы, ей регулярно приходилось заглядывать в кладовую и проверять, как созревают окорока. Тут то ее и поймал управляющий замка.

– Слушай, ты, кошка блудливая, – сэр Стаффорд зашел вслед за Джейн, закрыл дверь изнутри на засов.

Женщина поняла, что угодила в ловушку.

– Я сохраню за тобой место кухарки и привилегии твоего деда, – он повалил женщину, – если ты будешь со мной чуть-чуть поласковее! Давно пора delectabitur pulchritudine tua![91]

Он не знал ни милосердия, ни пощады в тех случаях, когда мог действовать безнаказанно;

– Не надо! – Она жалобно посмотрела на Стаффорда. – Не хочу!

Перепуганная женщина показалось управляющему еще прекраснее. Приняв такие меры предосторожности, он медленной поступью прошел через весь подвал, пристально глядя на загнанную добычу. Этим взглядом он желал отнять у Джейн волю – так змеи, как говорят, парализуют кроликов. И точно, со стороны могла показаться, что глаза негодяя имеют силу над несчастной пленницей. Джейн, раскрыв рот, и с таким ужасом глядела на свирепого управляющего, что все тело его как бы уменьшилось в объеме под этим упорным зловещим взглядом лютого норманна.

– А твоего желания никто и не спрашивает! – Сэр Стаффорд был слишком возбужден для того, чтобы рассматривать зрачки жертвы. – Твои окорока никуда не денутся. О, какие у тебя окорока…[92]

– Нет! – Джейн прикусила белыми зубками нижнюю губу и с трудом удержалась от того, чтобы не взвесить мужчине крепкую затрещину.

«Проклятье! – Женским чутьем она чувствовала, что новая жизнь, которая у нее по сердцем, может быть погублена наглым грубым вторжением, а тут силы были явно на стороне грубого мужчины. – Проклинаю весь твой род!» В этот момент женщина в себе почувствовала силу своей покойной мамы. Проклятье, вспомнила она урок деда, пожалуй самый сложный и опасный вид воздействия и особенно хорошо получается в моменты, когда жизнь висит на волоске. Когда проклятье грамотно наведено, канал уходит не к тому, кто его навел, а в Ад! Силы покидают тело жертвы. Как правило, оно не исчезает со смертью человека, а остается на всем роду. Многие древние фамилии так и вымерли. Чтоб снять проклятье, надо или просто молиться, вообще – молитва – универсальное средство, так она связывает нас с высшими сущностями, которые сами все снимут.

Управляющий уже ничего не хотел слушать. Он выдернул шнуровку из рубашки Джейн, грубо схватил девушку за горячие груди.

– Вот увидишь, тебе понравится! – Он задрал подол, пробираясь к вкусному местечку между ног. – Куда ты денешься, когда разденешься! Despardieux![93]

“Ох, не вовремя ты помянул черта, – подумал Инкуб, – впрочем, нечистая сила всегда появляется там, где о ней вспоминают! Молодец Джейн, прокляла управляющего от всей души. Теперь душу Стаффорда получить проще простого! Однако сейчас я не буду ему мешать! Пусть полакомится напоследок!”

Джейн казалось Стаффорду самой желанной добычей на свете. Большим и указательным пальцем мужчина взялся за груди и начал с силой сжимать их пальцами.

– Живот-то, какой ты наела на кухне! – рычал Стаффорд, – Воруешь? Забыла закон о двух яйцах! Судья напомнит! А дуб давно тебя ждет![94]

– Нет! И вообще, это моя vie privee.[95]

– Я тебе сейчас покажу vie privee! Мало не покажется!

Джейн еще при жизни деда поняла, что на роль покровителя сэр Стаффорд не тянет. Участь замковых женщин была тому примеру.

“Полакомившись пару раз, он просто-напросто бросит меня и займется какой-нибудь молоденькой крестьянкой, а мне, грешной, придется ложиться под каждого замкового мужчину при первом же требовании! – Эта догадка придала сил к сопротивлению. – Говорил же дед, что проклятие срабатывает не сразу!»

– Не хочу, – Девушка отчаянно сопротивлялась, – по-твоему не будет! Сам к судье пойдешь. Закон карает насильников!

– Изнасилование в нашей стране наказывается штрафом в два фартинга![96]

– Мужчина отвесил Джейн крепкую оплеуху. – Я их вычту из твоего жалованья!

Удар был такой силы, что из носа несчастной Джейн потела кровь.

– Здесь, в замке, командую я! – Управляющий ударил ее по другой щеке. Ты сама разденешься, и будешь моей здесь и сейчас!

Он почувствовал, как от вида молоденькой и очень вкусной женщины у него вспотели ладони.

Джейн, даже в самых страшных снах она не представляла, что когда-нибудь сможет оказаться в такой ситуации: дед был надежной защитой, а теперь раздвигать ноги здесь, на этом складе перед управляющим… Девушку бросало то в холод, то в жар. Сейчас она пожалела, что между ног зубы так и не выросли.

– Будь умницей и все будет хорошо! – В грубом голосе мужчины появились похотливые нотки.

Его слова прервал очередной раскат грома.

“Люблю, когда строптивые необъезженные кобылки сами раздеваются, – думал он, – нет ничего прекраснее раздевающейся женщины!”

– Нечего невинность из себя строить! – Характерно округлившийся живот, не остался обойденным вниманием управляющего. – Нагуляла или наела с хозяйских окороков?

Он нагло ущипнул Джейн за живот и улыбнулся, показав ряд гнилых дурно пахнущих зубов.

– Прошу вас, не надо! – Голая Джейн чувствовала, что силы покидают ее. – Что скажет сэр Шелли, узнав, что вы его опередили?[97]

– Ему все равно! – Он провез из Испании такую сладкую мавританку, что на тебя он просто не обратит внимания!

“Ну, почему пророк Илья не разнесет молнией весь этот замок, и не испепелит этого наглого управляющего!” – Джейн чувствовала, как потные руки грубо шарят по ее телу.

“И никто не придет на помощь! Стены замка построены на совесть! – Джейн с ужасом поняла безвыходность положения, и решила подчиниться. – Не в первый же раз, в конце-то концов, мною будет обладать мужчина!”

– Вот так-то лучше! – Стаффорд стянул с себя штаны. Член похотливого управляющего давно уже был твердым и стоял в позиции без пяти двенадцать. – Ложись!

– Как видишь, это совсем не страшно! – Дрожа от нетерпения, Стаффорд прижал кухарку к холодному склизкому полу.

Вход без сальной смазки был очень болезненным, и к тому же она не собиралась насильнику помогать. Где-то рядом пищали крысы, но Джейн было не до них. Она лежала, глядя на окорока, висевшие под потолком, и ждала, когда же этот кошмар закончится.

“Будет, о чем рассказать приятелям за кружкой эля, – думал негодяй, наконец-то добравшись до самого сладкого, – ишь, какой животик на нашей кухне отрастила!”

– Будешь сопротивляться – до смерти засеку! – Хрипел Стаффорд. – Обвиню в воровстве, или в колдовстве и шериф вздернет тебя на замковом дубе! То-то будет развлечение! Я с удовольствием выпью эля за упокой твоей души, и закушу окороком!

– Дед! – Закричала девушка, чувствуя, как огромных размеров член проникает в заветное место, но насильник заткнул ей рот рукой.

“Не девственница, а ломается-то как в первый раз! – Стаффорд грубо вошел в нежную плоть. – Интересно, кто же ее до меня поиметь успел! Неужели это старый хрыч до нее добрался? Надо бы вбить осиновый кол в его могилу!”

Несчастная, чувствуя внутри себя член насильника, мечтала лишь о том, чтобы весь этот кошмар поскорее кончился, но Сэр Стаффорд был неутомим. Джейн содрогалась от мощных и жестоких толчков, которые наносил вздувшийся член. Стараясь вытолкнуть оружие пытки, ведьма извивалась всем телом, билась ногами об пол. Но страсть мужчины от каждого движения жертвы только усиливалась.

– Совсем обезумела толстопузая девчонка, – подумал управляющий, глядя в огромные, как серебряные шиллинги, перепуганные глаза Джейн. На мгновение озверевшему от похоти мужчине показалось, что зрачки девушки сузились в палочки.

“Я и ведьму оттрахаю! – Подумал он, ускоряя темп.

Вдруг тело его напряглось в последний раз и мгновенно обмякло…

– Так-то лучше! А повесить всегда успеем! Это, впрочем, хорошая мысль!

Он представил себе, как Джейн болтается на веревке между свиных окороков с прокушенным в предсмертной судороге языком.

Несчастной кухарке казалось, окорока под потолком стали раскачиваться в такт раскатам грома и грубым толчкам насильника. Насильник заметил, что темные глаза жертвы остекленели и уставились куда-то в потолок. Странным было то, что она как будто засветились в темноте, подобно кошачьим, а зрачки стали узкими, как палочки.

“Ну, когда же он кончит? – Думала она, забыв предупреждение деда что никто не должен видеть ее глаза вблизи, в полнолуние. А тут как на грех, лунный лучик упал на ее лицо через узенькое подвальное оконце.

«Навалился на меня так, что дышать невозможно! – Джейн решила, что настал ее последний час. – Никто не мне поможет!»

– От стыда и сознания полной беспомощности Джейн расплакалась.

«Будь ты проклят во веки веков!…» – На этот раз она прокляла насильника, глядя в сальные от похоти глаза.

– А теперь, моя хорошая, ты будешь сосать! – Мужчина решил, продлить удовольствие.

– Не надо, прошу вас! – Несчастная кухарка глотала слезы. – Это смертный грех!

Унижение сделалось невыносимым…

“После этого репутация Джейн будет погублена полностью и окончательно! – подумал насильник. – А я получу то, от чего постоянно старалась отказаться моя покойная Альмера! Вообще для строптивых женщин есть только два лекарства: плетка и розги!”

Воля Джейн оказалась парализованной. Душа покинула телесную оболочку, но, повинуясь Инкубу, не торопилась улетать на страшный суд. Женщина показалось, что она смотрит на себя, на все, что происходит, откуда-то сверху…

– Нет! – Джейн стыдливо прикрылась разорванной рубашкой. – Не буду!

“И эта отказываться вздумала, – Стаффорду вдруг очень захотелось высечь строптивую кухарку розгами, да так, чтобы по примеру покойной Альмеры неделю сидеть не могла, но в кладовой ничего напоминающего этот воспитательный инструмент, не было. Зато был кожаный ремень.

– Ты опять за свое? – Сэр Стаффорд взял ремень, намотал волосы Джейн себе на руку и методично начал украшать попку девушки крепкими ударами пряжки. – Я два раза не повторяю! На колени!

Кошмар в виде до боли знакомой дедовской порки, и реального общения с кусачей пряжкой вернулся, добавив несчастной и телесных, и душевных мучений.

– Не надо меня бить! – Джейн, почувствовала, что боль от ударов передается ее ребенку, и тот забеспокоился в животе. – Я все сделаю!

Демонстрируя покорность, встала на колени, и открыла рот. Из прекрасных глаз потекли слезы.

– Вот так то лучше, командовал сэр Стаффорд, – для начала обведи языком вокруг головки. А теперь оближи губы и возьми его в рот. Вздумаешь прикусить – раскрою твой череп здесь же, в кладовке!

Покорившись судьбе, Джейн захватила губами член целиком.

Сэр Стаффорд, не смотря на религиозность, обожал seminen in ore, смертный грех с точки зрения церкви. На этот раз девушка оказалась достаточно умелой для того, чтобы получить удовольствие от вкусного теплого языка и нежных губ. “Укусить не посмеет! – думал он, чувствуя, как язык Джейн прошелся по уздечке. – Она же не самоубийца!”

На складе была тишина, только парочка крыс с любопытством наблюдала за происходящим. Впрочем, были еще свидетели: юный мастер Джон, младший сын сэра Шелли увидев, что Стаффорд пошел за кухаркой в подвал, пролез в тайный ход и теперь подглядывал в дырочку, отчаянно наяривая себя правой рукой. Член подростка напрягся так, что мелко вздрагивал, но никак не хотел выпускать семя. Вторым, незримым, был Инкуб, прервавший все свои дела, чтобы полюбоваться зрелищем.

Слышно было только возбужденное дыхание насильника, да характерные звуки чмокающих губ.

“С тобой, – от Инкуба не укрылось присутствие мастера Джона, – я займусь в самое ближайшее время! И тебе будет уготована маленькая роль в моем спектакле. Ох, подведет тебя дурная кровь предков! Никуда ты от меня не денешься!”

– Забыл заповедь «Не прелюбодействуй», – радовался Инкуб, теперь смертный грех лишил твой крест всей силы, – теперь я доиграю спектакль до конца!

Поглощая отросток, Джейн стала сжимать яички так, как учил покойный дед. “Не для того чтобы доставить тебе удовольствие, а для того, чтобы ты скорее кончил и оставил меня в покое! – Думала она, борясь с искушением дернуть за мошонку изо всех сил. – Убьет, если я это сделаю!”

Воздух в кладовой наполнился запахом похоти, перебившим даже божественный аромат созревающих окороков. Способ покойного Карла сработал. Сэр Стаффорд зажмурился и сладко застонал. Джейн выпустила член изо рта, поперхнулась и закашлялась.

– Дедушка, спаси меня! – взмолилась Джейн, наивно надеясь только на чудо.

– Продолжай! – Сэр Стаффорд был на седьмом небе от удовольствия.

«Наконец-то эта испанка стоит передо мной на коленях! – Сейчас он мстил ей и за неприступность и за кулаки покойного Карла. – Будет о чем рассказать друзьям! Жаль только, что меня опередили, и пари на бочку эля я проиграл! Ничего. Эта сладкая девчонка отработает проигрыш!»

Инкубу, незримо присутствующему в подвале, импровизация с дедом понравилась.

“Пожалуй, только призрака не хватает в моем спектакле, – решил он, – для такого дела можно ненадолго вернуть Карлушу из адского пламени! Пусть за одно полюбуется на успехи внучки! Потом пару сотен лет спустя этот прием будет иметь название у бездарных писателей “Рояль в кустах”! Ну, как ты там, похотливый управляющий, никак еще хочешь? Артист к выходу готов!”

Инкуб мог по праву гордиться новой выходкой. Гром и молнии взбунтовавшейся вокруг замка стихии заменили гром аплодисментов.

Удовольствие насильнику обломал появившийся не вовремя призрак Карла. Вид деда, вернувшегося из могилы, приступ тошноты и боль между ног вызвал спазм челюстей, и Джейн сильно прикусила член сэра Стаффорда, от чего тот заорал как поросенок, пойманный поварятами на заклание демонам чревоугодия.

– Святое причастие! – Управляющий панически боялся привидений, а укушенное мужское орудие тут же потеряло твердость.

– О, Gosh![98] – Такого ужаса сердце замкового управляющего не испытывало никогда. – Пресвятая Троица! Господи, помоги!

“Никакие молитвы тебе, грешнику, не помогут! – подумал Инкуб. – Тут пахнет смертным грехом без покаяния, а мне продвижение по службе!” Из ранки на члене показалось несколько капелек крови.

– Все будете гореть в геенне огненной! Ты, отправишься туда очень скоро! – Призрак испускал холодный, как у Луны, свет.

Он брезгливо посмотрел на управляющего, а потом перевел взгляд на Джейн.

– Деда! – Джейн вдруг стало очень стыдно показывать призраку свое обнаженное тело, хотя при жизни она делала это регулярно.

От вернувшегося с того света покойника веяло жутью и могильным холодом. Юный мастер Джон не на шутку перепугался, наскоро натянул штаны и дал деру из потайной комнаты. “Станы священником, – думал он, – и ни один призрак не сможет жить со мной под одной крышей!”

– Стаффорд, заклинаю тебя адским пламенем, и твоим вечным спасением, – сказал призрак леденящим душу голосом, – выгони ее из замка! Дай ей денег и сделай так, чтобы эта женщина ушла! Иначе через нее осуществится проклятие! И ты, и сэр Шелли погибнут! А тебе, моя юная грешница, – он строго посмотрел на Джейн, – лучше всего уйти в монастырь! Молись за меня!

Призрак исчез. Вместе с его исчезновением кончилась и гроза. Замковый петух, ошалев от радости, закукарекал не вовремя, сократив пребывания призрака в подвале…

– Deus facial salvam benignitatem vestram! – [99] Джейн не стала ждать, когда обмочившийся управляющий придет в чувство, и, подобрав одежду, убежала из подвала. “Петуха завтра в суп отправят, на мои поминки! – подумала она, пробегая мимо птичника. – А сейчас Бегом отсюда!” – На ходу она старалась привести себя хоть в какой-то порядок. “Тут уж не до денег. – Мелькнула мысль. – Быть бы живой!

Похотливый управляющий был труслив, к тому же набожен. Выбравшись из подвала, он побежал доносить сэру Шелли о том, что на кухне работает настоящая ведьма.

Глава четвертая. Сэр Шелли и прекрасная мавританка

В круглой комнате в угловой башне Сэр Шелли поселил свою новую игрушку. Маленькая комната была убрана в мавританском стиле: на полу лежал большой пушистый ковер, шелковые подушки, на стенах висели гобелены, изображающие охоту на львов и единорогов.

Зная, что заморский цветок любит тепло, сэр Шелли не жалел дров на камин.

Два серебряных подсвечника венецианской работы освещали убранство комнаты. Впрочем, ни гобелены, ни ковры не могли скрыть сырых камней и сводчатых потолков старого замка. Однако, не смотря на роскошь, комната больше походила не на обиталище прекрасной девушки, а на тюремную камеру. Сходство с темницей придавали и решетки на двух маленьких оконцах.

Былое предназначение кельи выдавало и ржавое кольцо, ввинченное в потолок с незапамятных времен. Эти стены помнили вопли, мольбы и слезы многих обитательниц этого замка и окрестностей.

– Ну-ка Канчита, хватит бездельничать! – Сэр Шелли был зол как черт: вот уже третий месяц он сидел дома и ждал вызова из Лондона. – Покажи господину, как танцуют наложницы для любимого господина! – Сэр Шелли, статный воин с седеющими волосами, орлиным носом, голубыми глазами, сверкавшими умом и живостью, решил поиграть с любимой наложницей.

Канчита, прекрасная мавританка, живая игрушка сэра Шелли, была стройна, как сосенка. Ходьба босиком с кувшином на голове выработала у девушки грациозную и легкую походку. Кожа, в отличие от бледнотелых англичанок была смуглой и гладкой на ощупь. К такой коже удивительно шел тонкий рабский ошейник из серебра, украшенный затейливой вязью по-арабски: “держи меня крепко, чтобы я не убежала”. Все лицо было невыразимо прекрасно, но лучше всего был блеск черных глаз.

От мавританки пахло совсем не так, как от крестьянок и прочей замковой челяди. Старушка, данная работорговцем в придачу, регулярно мыла ее в корыте, выбривала все волосы и намазывала пахучим маслом.

“Из-за этой девочки я разорюсь на дровах! – Рассуждал сэр Шелли, любуясь танцующей наложницей. – Этот теплолюбивый босоногий цветок нуждается в тепле и… в порке! Хорошо, что я в Испании купил не только ковры, но и замечательный хлыст!”

Наложница, во время танца на ковре сняла шелковое покрывало и осталась в наряде восточной красавицы: зеленые шаровары, бежевую рубашку с короткими рукавами и цветастую безрукавку. Голову скрывало широкое покрывало с кистями. Впрочем, одетой девушка была недолго. Девушка танцевала, покачивая прелестными бедрами, и снимала одну деталь одежды за другой. Оставшись в одном ошейнике, она остановилась, ожидая дальнейших приказаний. К сожалению, на строгом лице хозяине не появилось улыбки. Наоборот, брови нахмурились, а середину лба пересекла глубокая складка.

“Нет, на этот раз он меня не захотел! – Девушка с ужасом смотрела на хозяина и на страшный хлыст в его руке. – Неужели опять меня будут бить? Я же ни в чем не провинилась!

Хлыста она боялась так же, как и здоровая породистая лошадь. Искусно сплетенный из тонких ремешков, длинный и гибкий, он уже не раз украшал ее тело страшными отметинами, что неудивительно: силы у стареющего хозяина убывали, и ему был нужен серьезный повод, острое впечатление для того, чтобы кровь не скисала в жилах.

– Le diable t'emporte, – [100]шептала она, готовясь принять первый удар.

Впрочем, она также хорошо помнила уроки лысого евнуха-работорговца и то, к чему приводит малейшее сопротивление господину. Девушка прошла суровую школу: ученые евнухи и старухи с детства готовили не к работе на кухне, а к тому, чтобы быть усладой для господина, в любой момент готовой выполнить любое желание. Розги и плеть – хорошие учителя покорности и повиновения для молоденьких девушек.[101]

“У меня еще есть шанс!” – Наложница вильнула бедрами, приподняла ладошками маленькие грудки, увенчанные темными сосками, и облизнула губы, надеясь, что хозяин, возбудившись, отложит страшный хлыст, а уж она сумеет сделать так, чтобы он остался доволен.

Много лет назад Канчиту родители продали комиссару по закупке девиц, чтобы расплатиться с недоимками. Обучение девушке на пользу: ни одним жестом она не выдала своего ужаса перед хлыстом в руках господина.

«Ты будешь доволен! – говорил взгляд Канчиты. – Смотри, как красиво мое тело, я готова!» На этот раз соблазнить господина и спастись от хлыста. Сэр Шелли решил разогнать скуку, снять накопившуюся за день злобу, и за одно потренировать твердость руки и меткость глаза.

– На колени! – Приказал хозяин, любуясь ужасом и первыми слезами на прекрасном милом лице.

Гордая осанка изобличала в сэре Шелли смелого и жестокого человека.

– И ко мне!

Канчита безропотно подчинилась. «Я губами работаю не хуже чем телом, – думала она, – может, именно этого от меня добивается господин?»

– Руки вперед! – Сэр Шелли имел испорченную кровь. Со времен сэра Томаса де Брюэна, его далекого предка,[102] всем мужчинам в их роду нравилось унижать и мучить женщин.

– Сегодня мы вспомним, как поступают с провинившимися наложницами в султанских гаремах! – Сэр Шелли связал ей руки и подтянул девушку на веревке к железному кольцу в потолке.

Мавританка, мелко вздрагивая всем телом, вытянувшись в струнку в предвкушении мучений. Уже не раз и не два старушка-служанка лечила следы от побоев на теле девушки.

Хозяин не торопился. Ему нравилось водить рукой по намасленной шелковистой коже, чувствовать, как девушка вздрагивает на привязи.

– Ты кусок мяса! Хоть и вкусный как испанский хамон! – Сер Шелли был не только жесток, но и скуповат, и любил вымещать на беззащитной девушке злобу за “лишние” расходы. – Столько денег за тебя пришлось выложить! На дровах разорюсь!

Веревка тянула девушку верх, но носки касались пола. Это добавляло пытке особую пикантность. Хозяин отошел на шаг и стал намечать места ударов. Для мавританки нестерпимо медленно потянулось время. Она переступала ножками, насколько позволяла веревка и покорно ждала. От предчувствия неизбежного чувствовала легкую тошноту: ожидание наказания – хуже самого наказания.

– Ну-с, сейчас и потанцуем! – Сэр Шелли сладко потянулся и щелкнул хлыстом в воздухе.

Обнаженная мавританка почти висела, подтянутая за руки к кольцу, но ноги мучитель связывать не стал.

– Ишш-ша! – Хлыст змеей шипел в воздухе, набирая скорость.

– Аи! – Наложница почувствовала, как змеиное жало впилось точно посередине ягодиц, дернулась всем телом на привязи и затанцевала танец боли.

Удары наносились без всякого милосердия, и опухшая круглая попка подпрыгивала и жутко дергалась во время каждого обжигающего удара. Девушка подпрыгивала, переступала ногами и извивалась, на сколько позволяла веревка. Под градом яростных ударов все тело девушки сотрясалось подобно телу куклы – марионетки, дикий крик был ответом на каждый удар.

– Хорошо поет, – улыбнулся хозяин, глядя, как на смуглой коже выступила первая полоса. – Вот только хвост лег кривовато! Надо еще тренироваться!

Хозяин не торопился и ждал, пока прыжки от боли пройдут, и девушка вновь вытянется на веревке, и продолжил экзекуцию.

– Шурш-ша!

Гибкий хвост охватил девушку чуть ниже грудей, на секунду задержался и отскочил, оставляя после себя вздувшуюся полоску. Девушка и отчаянно визжала, принимая “подарки” хозяина. Полосы ложились с интервалом в дюйм. Хозяин не торопился, после каждого удара он ждал, пока наложница успокоится, а потом раскручивал хлыст над головой и со щелком опускал его на нежное тело.

– Пощадите! – Наложница крутанулась на веревке, и повернула к господину залитое слезами лицо.

Вид молоденькой девушки, привязанной за руки, мог разжалобить кого угодно, но не сэра Шелли.

– Пожалуй, те сегодня плохо танцуешь! – С этими словами он так ловко вытянул Канчиту хлыстом, что гибкий хвост два раза обернулся вокруг правой лодыжки наложницы, и при рывке рукоятки назад, оставил багровые полосы.

От такой неожиданной боли девушка подпрыгнула на левой ноге и стала отчаянно дрыгать правой ногой, комично сгибая ее в бедре и колене.

– Шурш-шу! – Хлыст восьмеркой раскрутился над головой сэра Шелли и впился чуть ниже ягодиц Канчиты.

Под воздействием сильнейшей боли пронизывающей все тело, ягодицы мавританки инстинктивно сжимались и разжимались, словно стараясь хоть таким образом облегчить пытку. Когда витой кончик хлыста врезался в измученную плоть ягодиц, их, кажущееся похотливым, движение всякий раз невольно обнажало потаенное местечко, словно распускавшийся в центре сотрясающихся, исполосованных полушарий.

– Вот так то лучше! – Сер Шелли прицелился, чтобы угостить девушку еще раз, но тут развлечение было прервано появлением управляющего. Только сэру Стаффорду позволялась такая вольность в память о прошлых заслугах.

“Хороша у хозяина игрушка, он окинул взглядом висящую на веревке девушку, – только на мой вкус худосочна!”

Девушка на веревке отвернулась и зажмурилась. Было ужасно унизительно висеть голой, выпоротой, да еще и в присутствии постороннего мужчины.

– Хозяин, в нашем замке завелась настоящая ведьма! – Управляющий прикрыл за собой дверь. А сейчас она из замка сбежала.

– А ты куда смотрел? Господин, так обрадовался, что закинул хлыст в угол, почему не поймал?

– Она и меня околдовала! Хорошо, что я сумел развеять чары молитвой!

– Ладно! Поймаем и накажем! Испанцы обожают жечь ведьм на костре. А ты вполне уверен, что ведьма настоящая?

Сэр Стаффорд принялся рассказывать о том, как блудливая девица, дочь покойного повара, с помощью колдовства и приворотного зелья умудрилась соблазнить всех замковых слуг и нагулять живот. Теперь она еще и вызывает призрак своего деда, а тот грозится страшными проклятиями!

Мавританка жалобно всхлипывала, подвешенная на веревке. “Не повезло девушке! – наложница, неплохо усвоив язык хозяина, поняла, о чем идет речь, и вспомнила костры на площадях испанских городов. – Меня-то высекут, а ее казнят!”

– Немедленно в погоню! – Сэр Шелли забыл о Канчите в предвкушении нового развлечения.

“Честное слово, этому управляющему надо романы писать! – подумал Инкуб. – Но в соавторы я его не возьму. Врет как заправский проповедник!

– Значит так, берем веревку, факелы и лучших лошадей – Приказал Сэр Шелли. – Я сам устрою ей суд по праву сеньора!

Тут несчастная наложница подверглась еще одному мучительному испытанию. В комнату прибежал юный мастер Джон. Увидев такую замечательную картину, он даже забыл, зачем пришел. Он не мог оторвать взгляда от стройных ножек, тонкой талии над округлостью бедер и восхитительных украшенных следами от хлыста, тугих ягодиц.

Сама мавританка была всего лишь двумя годами старше сына хозяина. С первых дней пребывания в замке она ловила на себе его похотливый взгляд, а теперь она весела перед ним совершенно голая. Мало того, сэр Шелли, хоть и был ревнив, даже не сделал своему сыну замечания и не выгнал из комнаты. Видимо голова рыцаря была слишком занята предстоящей охотой.

– Папа, – возьми меня с собой, – ныл мастер Джон, оправившись от первого впечатления, – я тоже хочу ловить ведьму!

Тогда, любуясь на пикантное зрелище в кладовке, он от страха описался, как маленький мальчишка, и теперь мечтал поквитаться с Джейн за это.

– Мал еще! – Папа был строг с младшим сыном. – Сиди дома, читай молитвы, раз меч на тренировках улетает из твоих рук как птица у нерадивого птицелова! Куда тебе ведьм ловить, недоносок!

Впрочем, мастер Джон, хоть и не проявлял себя в ратном искусстве, но рос latro famosus[103], и был неоднократно порот отцом и воспитателями, но на этот раз решил отца послушаться.

– Далеко Джейн уйти не могла! – сэр Стаффорд решил загладить свою вину и выслужиться перед господином. – Единственная дорога ведет через лес, беременная далеко не уйдет, если только демоны Ада не помогут!

«Демоны ей конечно помогут, – подумал Инкуб, но немного позднее, – сейчас у меня тут наклевывается очень интересное дельце и еще один крутой поворот сюжета! Давненько я не губил столько душ сразу!»

Сборы были недолгими. Охотники поучаствовать в охоте на настоящую ведьму сыскались быстро. Все они хорошо помнили неприступность Джейн и крепость кулаков покойного Карла, а некоторые успели, и получить по уху кочергой. Настал час возмездия!

– Benedicite, mes filz![104] – Сэр Шелли возглавил охоту. Ему не терпелось развеять замковую скуку и вдоволь потешиться. – За повешенную ведьму нам спишутся если не все грехи, то половина уж точно!

– И оставшихся хватит на вечные муки! – Инкуб задержаться в замке, чтобы проследить за грехопадением юной души. – А я помогу проклятию моей жены-дочери вступить в силу!

Хозяин замка допустил огромную ошибку: не помолился, как следует перед дорогой.

– Laissez aller![105] Пусть едут! – Франц. Стражник, выпустив из ворот кавалькаду охотников, перекрестился и стал молиться.

Джон заметил, хлыст в углу и то, что папа забыл приказать снять наложницу с веревки. Инкубу оставалось совсем немного, чтобы погубить навсегда юную душу.

“Смотри, папа уехал, оставил хлыст и голую девушку в полное твое распоряжение! – Инкуб, взял мастера Джона под локоть и продолжал нашептывать искусительные речи. – Ну, ты настоящий мужчина или нет? Или, может быть, ты не знаешь, что делать?”

Кончики ушей мастера Джона, которому Инкуб внушил такие грешные мысли, стали рубиновыми от смущения.

– Только бы мой отец, скучавший в замке без ратных и дипломатических дел, – мастер Джон обошел вокруг девушки и по-хозяйски потрогал круглые груди, – обрадовался возможности поймать и казнить ведьму и забыл о тебе! Охота за женщиной куда интереснее, чем охота за зверями! А мне… Мне и тут будет, чем заняться! Канчита, тебе нравится висеть на этой веревке. Клянусь святым распятием, у тебя очень соблазнительный вид!

– Мастер Джон, – из глаз девушки потекли слезы, – пожалуйста, снимите меня с кольца!

– Снять с кольца еще успею! А вдруг папа вернется? – Мастер Джон прислушался к затихающим крикам. – Уехали! А теперь настал мой черед!

“Не телись, пользуйся моментом!” – шепнул Джону Инкуб искуситель.

Мавританка с ужасом смотрела на сына хозяина. Намерения отпрыска обещали ничего хорошего.

– Вот это тело! – Мастер Джон тяжело дышал, его сердце билось сильнее, чем во время самой суровой отцовской порки.

Он понимал, что если папа вернется, быть ему высеченным, но искушение было слишком велико. Впервые в жизни он видел совершенно голую женщину так близко, и мог прикоснуться к любому местечку на ее теле.

– Клянусь распятием! – крикнул он, сжимая груди ладонями. – Какая медовая! Приятные грудки, небольшие, но как хорошо в руку ложатся. Да и сосочек замечательный. Вот как твердеет и набухает!

Девушка покраснела от стыда гнева, и в темных глазах сверкнула ненависть, смешанная с испугом. Наигравшись с грудями мастер Джон левой рукой схватил девушку на попу, а правой пощекотал между сдвинутых ножек, пробираясь снизу вверх к потаенному местечку, мечте любого мужчины.

«Женщина в полной твоей власти! – шептал Инкуб Джону, – так пользуйся! Она ничего папе не скажет, это не в ее интересах! А тебе разве не хочется?»

«Нет! – Мавританка сжала бедра, но мучитель и не подумал убирать руку.

– Вай Алла, – сквозь слезы женщина увидела рогатую тень с перепончатыми крыльями! Демон Ада и здесь! Я погибла!»

– Не демон, а Инкуб! – услышала она тихий шепот. – И я не за твоей грешной душей пришел, а за душонкой этого юнца. Поможешь? Оставлю в покое! А если нет – утащу в преисподнюю!

– Да! – Сейчас Канчита была готова на все, а Инкуб сделал предложение, от которого невозможно отказаться, особенно, если висишь голая на веревке.

“В конце концов, папа не запрещал мне этого делать! – Мастер Джон, поняв, что все уехали, стал неторопливо ощупывать нежное тело, включая самые укромные уголки. – Хорошо ее папа пробрал! С чувством, с толком, с расстановкой!”

– Развяжи меня, пожалуйста! – тихо сказала она и посмотрела на юношу так, как могут смотреть женщины, понимающие силу своей красоты. – И меня вот-вот отвалятся руки!

“Бесполезно звать на помощь, когда хозяин уехал, а чудовища стоят рядом, – решила она, – значит, надо самой о себе позаботиться!”

Мастер Джон, подталкиваемый Инкубом, осмелел, так же, как любой подросток, чувствуя свою безопасность и близость вкусного женского тела. Ему, как младшему сыну по закону майората не светило ничего из отцовского наследства: старший брат получит и замок, и земли, а ему – или в наемники к богатому сеньору или в монастырь! Не велик выбор, а тут такая возможность получить хоть что-то!

– Какая же ты сладкая! – Ладонь юноши прижалась к горячему выбритому лобку. – А папочка, похоже, забыл хлыст!

Мастер Джон решил изучить тело девушки вдоль и поперек. Не откладывая этого намерения далеко, он принялся ощупывать мавританку между бедер.

“Как трепещет, как вздрагивает ее тело! Как вкусно она пахнет. Горячая, как камин! Не удивительно, что папа в постель ее с собой кладет! Никакой грелки не надо. Интересно, почему вдруг у нее груди набухли и встали торчком? – Джон почувствовал, как у него вдруг нестерпимо зачесались руки. – А может, ей это просто нравится? Нет! Женщина должна знать свое место!”

Мастер Джон обозрел разукрашенную наготу нежных ягодиц. Полный решимости юноша медленно поднял хлыст…

Парню отчаянно захотелось продолжить папину работу, а плотом воспользоваться мавританкой так же, как это делал сэр Стаффорд с Джейн. Останавливало лишь одно: за подобные игры сэр Шелли мог запросто всыпать сыночку розог, не таких певучих как хлыст, но весьма болезненных.

– Ну, я думаю, что нескольких лишних полосок он просто не заметит! – мастер Джон взвесил хлыст в руках и прицелился.

Увидев эти приготовления, мавританка стала лопотать что-то на своем языке, уговаривая Джона не делать того, что он собирается.

– Не надо! – Сказала она по-английски, и зажмурилась.

Юноша держал наложницу на вершине боли почти все двадцать секунд между ударами, а затем наносил новый варварский удар, возводя на новый пик.

– Шш-ш!

Девушка подпрыгнула в бесплодной попытке защитить живот от жалящих ударов, ноги заплясали танец боли.

– Да, такой инструмент стоит арфы и барабана! – Мастеру Джону не хватало искусства отца, и хлыст пересек ягодицы наискось. Змеиный кончик впился в нежную кожу на бедре, прибив ее до крови.

Наложница дернулась, взвизгнула и затанцевала на привязи.

К девятнадцати мучительным ударам, нанесенным отцом по беззащитным ягодицам, на которых почти не осталось живого места, были добавлены еще восемь жестоких ударов. Мастер Джон сек неумело, но сильно, чаще попадая по нижней части истерзанных ягодиц и бедрам несчастной, да так, что от них отделялись мелкие кусочки кожи.

«Из мальчика выйдет толк! – Инкуб любовался его работой. – Пожалуй, я подожду забирать этого юного грешника в Ад! Он поможет мне отправить туда не одну душу!»

С каждым визгом жертвы, с каждым щелчком кнута Джон все больше и больше входил во вкус. Теперь удары наносились без всякого милосердия, и опухшая круглая попка мавританки подпрыгивала и дергалась в такт пений страшного воспитательного инструмента. Тело женщины сотрясалось подобно телу куклы – марионетки, дикий крик отчаяния и боли дополнял музыку хлыста.

Кровь в жилах мастера Джона была горячее, чем у отца. От каждого крика, от каждой судороги молодого красивого тела, от каждой капельки крови, член становился все тверже и тверже. Уже после девятого удара он понял, что еще немного и все закончится пятном семени в штанах.

«Хватит, – подсказал Инкуб, – а теперь покажи ей наследственную гордость всего вашего семейства!»

И без совета монстра паренек понял, что надо сделать.

– А теперь, будь умницей! – Как у любого мужчины в то время, на поясе у Джона висел нож.

Острое лезвие перерезало веревки, и обессиленная девушка упала на ковер. Руки, затекшие от долгого подвешивания, онемели и не хотели слушаться.

Мастер Джон лихорадочно стаскивал с себя штаны. В его душе что-то изменилось раз и навсегда. Девушка растирала кисти рук и думала о своей участи. То, что сейчас произойдет, вполне можно было себе представить. Она была почти благодарна Джону за то, что он прекратил порку, и снял с кольца…

«Хозяин как вернется, запорет меня до смерти, – подумала она, – а тут еще Инкуб требует погубить душу Джона!»

Мастер Джон тяжело дышал, суетился и никак не мог найти дорогу.

«Да он же девственник! – поняла мавританка и зажмурила глаза, чтобы не видеть Инкуба. – Вот чем мне не приходилось никогда заниматься, так это лишением невинности мальчиков, да еще под присмотром демонов Ада! С каким удовольствием я отправила бы и его и самого сера Шелли в гости к Аллаху, но тогда жизнь моя не будет стоить и фартинга!” Мавританка была весьма опытной в любовных забавах женщиной. Нежные пальчики девушки помогли сэру Джону найти путь.

– Твой хозяин не вернется никогда, – пообещал Инкуб Канчите, – и теперь и только от тебя зависит, что сделает юный наследник с тобой в самом ближайшем будущем. Советую ему понравиться! Насколько я понимаю, ты знаешь толк в том, что католики считают смертным грехом? Так покажи мальчику, что умеют делать восточные женщины!

Девушка подчинилась и тонкими пальчиками направила член Джона себе в потаенное место.

– Ой! – Мастер Джон почувствовал, как завернулась крайняя плоть, и почему-то стало немного больно.

– Ну, же! – Лежащая на спине девушка согнула в коленях ноги и пятками вдавила его в себя.

«Мастер Джон вовлек меня в грех, – думала мавританка, – принимая в себя огромный член, – мне нужно подумать о своей бессмертной душе, но и о смертном теле тоже!»

– Я сделал это! – Мастер Джон начал лихорадочно двигаться. Ожесточенно вдавливаясь в нее, озверевший юноша всей грудью ощущал хрупкость нежного создания из далекого юга.

– Не спеши, – тихо сказала мавританка в красное ухо Джона, – кончишь слишком быстро!

– Выпорю, – хрипел от удовольствия мастер Джон, – рабыня не должна указывать господину, что делать!

И тут все кончилось настолько неожиданно быстро.

– Ох! – Мавританка простонала, но не от удовольствия, как подумал неопытный любовник, а от боли в истерзанном теле.

«Тут все путем![106] – подумал Инкуб. – Пора разбираться с Джейн! Засиделся я тут с молодежью!»

«Канчита, Инкуб не спешил уходить, – очень скоро твой хозяин отправиться во владения моего господина, где уже давно приготовлен котел с кипящей смолой, то, что он вытворял с тобой, тоже зачтется! А сейчас облегчи юноше страдания! Окуни его в мир грехов!»

Странное дело, лицо юной мавританки неуловимо и непостижимым образом прояснилось и даже озарилось отблеском какого-то торжества, но она быстро потупила смущенные глаза. Рабыня должна знать свое место, если не хочет получить наказания.

– А теперь, позвольте ничтожной рабыне помочь такому замечательному члену вновь обрести твердость? – Мавританка прикоснулась к мошонке мастер Джона губами. – Думаю, вам понравится!

– Приступай! – Джон растянулся на ковре, предоставляя инициативу мавританке. В этот момент он забыл проповеди святых отцов о недопустимости такого рода игр, о том. Что на исповеди придется каяться в этом грехе, а потом терпеть строгую епитимью. Он был счастлив так, как бывает, счастлив неопытный мальчик в объятиях умелой красавицей, познавшей искусство страсти.

Какие мысли крутились в голов мастера Джона, пока он пользовался папиной игрушкой, в конце концов, не интересно.

Как к любой опытной женщине, которая лишает невинности мальчика, он проникся к мавританке благодарностью, впоследствии переросшей в страсть, что, однако не мешало ему время от времени пользоваться отцовским хлыстом, а потом и продать.

Глава пятая. И жизнь, и смерть

Луна, как на грех, спряталась за тучами. Джейн бежала по знакомой дороге, задыхаясь от приступа тошноты. Живот мешал дыханию. С неба сыпался противный дождик, промозглая сырость забиралась через шерстяную ткань. Лес, такой знакомый вдруг преобразился. «Если поймают – болтаться мне в петле!» Казалось, каждое дерево намеревалось схватить и растерзать беглянку. Джейн было тяжело: время перед родами не лучшее для передвижений бегом по ночному лесу. За каждым деревом ей чудились волки.[107]

Декорациями к новому действию пьесы Инкуб мог бы по праву гордиться. Лесную поляну окружили деревья и кусты. Лучшего места для расправы над женщиной просто не придумать.

– Эй, ведьма, постой! – Услышала она позади себя топот копыт пьяные голоса. Сri de guerre![108]

Куда же ты? – Услышала Джейн строгий голос сэра Шелли, – у нас сейчас только начинается веселье!

При свете факелов девушка казалась прекрасной лесной девой, застигнутой врасплох похотливыми сатирами.

– Сuree, arbor, nombles![109] – Кричали охотники вслед за хозяином. – Затравим как оленя!

Джейн ускорила бег, но споткнулась и упала. Охотники спешились, подняли и стали срывать с нее одежду. Старая материя затрещала по швам. Джейн закричала, за что получила страшный удар по лицу и на миг потеряла сознание.

Очнулась, она засмеялась злым, пронзительным смехом, больше похожим на шипение, на лесной поляне.

– Ведьма! – слуги повалили несчастную Джейн на траву.

– Дайте мне факел! – Сэр Шелли поднес огонь ближе к жертве. В мерцающем свечении он увидел стройное тело, большой живот, кругленькие грудки, увенчанные большими темно-вишневыми сосками, и густую лохматую лощину, обещавшую блаженство рая тем, кто разведет очаровательные стройные ножки.

– Vae victis![110]

– Честное слово, хороша чертовка! – Ухмыльнулся сэр Шелли, глядя на то, как Джейн, бьется в руках охотников как затравленный зверек. – Сэр Стаффорд считает, что ты растолстела, кушая разносолы с моего стола! Похоже, что он был не совсем прав!

Живот, с точки зрения простых нравов той поры, ничуть не портил ее красоты, наоборот, добавлял развлечению дополнительную пикантность.

– Отпустите меня! – Она почувствовала прикосновение грубых рук, охотники тяжело дышали, от них пахло чесноком и элем. – Что я вам сделала?

Ответом был смех охотников.

– Давно ее вздернуть надо! – Сэр Стаффорд был рад выслужиться перед хозяином.

Злости ему добавляли блохи под рубашкой, решившие отобедать хозяином во внеурочный час, благо тот вспотел от похоти и от погони.

Бедняжка, оставшись голой, попыталась прикрыться, но цепкие руки вмешались, с силой разведя ее руки в стороны. Единственное, что она смогла сделать, так это поджать под себя ноги, что совсем не понравилось Шелли.

– Растяните ее! – Приказал он, дрожа от возбуждения. – Сейчас я воспользуюсь своим правом сеньора!

– Я вольная! – Захрипела женщина.

Слуги, смеясь, тут же развели ноги в стороны, открывая взору господина темный вход.

На четыре кола ее! Мой предок, сэр Томас де Брюэн, мог бы мною гордиться!

– Нет, не надо! – Кричала Джейн, отчаянно мотая головой, пока охотники вбивали в землю колышки, и привязывали ее к ним за руки и ноги[111].

Теперь Джейн оказалась полностью открытой насилию. От пережитой боли и унижения она не сразу почувствовала холод осенней ночи.

– Ишь распелась, – слуги закрепили веревки, и отошли, любуясь растянутым траве телом.

Джейн с ненавистью посмотрела на мучителей так, что у них по спинам поползли мурашки. “А вдруг она действительно ведьма? Сузившихся в палочки глаз никто, кроме сэра Стаффорда не заметил” – Для поднятия боевого духа понадобилась еще одна бутылка эля. Зато ее почувствовали охотники, желающих после хозяина отведать вкусной добычи. Они, чтобы не замерзнуть, и сложили костер на поляне из факелов и добытого тут же хвороста.

– Хороша девка! – Шелли обошел вокруг, что бы полюбоваться полученным натюрмортом с разных ракурсов. – Факт, стоит ее попробовать! В конце концов, сигнал “Mort”[112] успеем сыграть и чуть позднее.

«Каким бы не были у тебя глазки, жить тебе осталось недолго, – Сэр Стаффорд, чтобы ускорить процесс, успел приготовить петлю и выбрать на краю поляны дерево с подходящим к случаю суком, – вот это дивное пеньковое украшение послужит хорошим подарком для ведьмы!»

– Истребить ее надобно! – Управляющий подергал за узел, проверяя ее на прочность, – вздернуть на суку, как ведьму! Будут болтаться как окорок на балке! Это, конечно, не наш проверенный дуб, но сойдет!

– Правильно! – Согласился сэр Шелли. – Но чуть-чуть позднее!

В мерцающем пламени костра обнаженное тело женщины казалось прекрасным и зловещим одновременно. Факт, им в руки попалась настоящая ведьма! Посетовав на то, что в их век инквизиция в Англии практически сошла на нет, и все приходится делать самим, наилучшим, проверенным и надежным способом он счел повешения.

Вышедшая из облаков полная Луна освещала место казни.

– Нет! Нет! Не надо!!! Умоляю Вас!! – запричитала она, пуская слезы. – Милосердия!

Охотникам осталось соблюсти лишь совсем небольшие формальности. По принятой тогда юридической практике женщина должна была сама признаться в том, что она ведьма, и при этом можно было применять любую пытку.

По рецепту из “Молота ведьм” насильники решились попытать Джейн перед казнью. Она, глотая слезы, смотрела на своих мучителей, срезающих с березы длинные прутья. С этим инструментом воспитания, принятым в те времена, ей пришлось встретиться впервые.

– Жаль, что не моченые, – Сэр Шелли решил позабавиться сам и свистнул пучком прутьев в воздухе, – ничего, и такие сойдут! Слишком быстро собрались и забыли с собой захватить из замковых припасов!

Джейн вздрогнула, увидев, какой подарок приготовили мучители для ее тела. “Может, снова позвать деда?” – подумала она, но тут на бедра обрушился первый удар.

– Ай! – Джейн вздрогнула от жалящей боли и жалобно закричала.

Мучители рассмеялись. Сэр Шелли вспотел, его длинные волосы растрепались. Давненько в замке не было такого развлечения.

“Дедушкин ремень был просто нежной лаской, – успела подумать ведьма между ударами. – Звать его бесполезно!” – Под ударами сильного мужчины, Джейн начала орать в голос.

– Не просто так в Библии упоминается розга, – сэр Шелли любовался своей сноровкой: уже от первого удара на бедре вспухли красные полосы, а в месте касания кончиков прутьев выступили первые капельки крови.

– Так ее! – Веселились охотники. – По лощине ее, по лохматой! – Сознавайся, что ты ведьма, если не хочешь умирать долго и мучительно! – Мужчины, пользуясь беспомощностью жертвы, решили поглумиться над ней.

Первая кровь лишь сильнее раззадорила мучителей, а вздрагивающее тело молодой женщины вселило в них похоть.

– Мы и без инквизиции способны устроить аутодафе! – услышала она довольные голоса.

Второй удар пришелся прямо по поросли густых волос внизу живота. Третий снова достался бедрам.

– Клянусь распятием, сейчас она сознается! – Сэр Шелли наслаждался каждой судорогой, каждым криком, каждой капелькой крови. – Никуда не денется!

«Свою мавританку я забыл снять веревки, – подумал он, – ничего, повисит – поскучает!» Он и подумать не мог, что любимая наложница сейчас учит его сына искусству восточной любви. Сейчас перед ним была голая ведьма, и развлекаться с ней было куда интереснее, чем с покорной рабыней. Тем более что впереди ждала потеха с повешением.

Джейн орала от боли, а палачи уже вошли во вкус. Все новые и новые полосы вспыхивали на животе и грудях.

– Спасите! – Девушка мотала головой и брызгала слюной, орала, но это, похоже, только еще больше заводило палачей. – Да, я ведьма! Я беременная ведьма!

Ребенок в животе женщины шевелился и отчаянно сучил ножками. Из глаз Джейн брызнули слезы.

– Надо же, созналась! И слезы из глаз текут! А в книге Яков Шпленгер говорит, что ведьмы не могут плакать и чувствовать боли! – Услышала она голос сэра Шелли. – Пока хватит!“ По нашим английским законам беременную казнить нельзя! – подумал он. – Придется увести ее в замок и позвать к ней повитуху! Жаль, что придется удовольствие отложить, но все остальное мы проделаем!” Джейн не знала, что придумал сэр Шелли, она просто обрадовалась передышке.

“Я видела, как вешали воровку, – подумала она, – по крайней мере, это будет быстро!” Ее тело, казалось, смирилось с тем, что в самом скором времени оно расстанется с душой, но ребенок все активнее просился наружу. Новая жизнь не хотела умирать вместе с мамой.

– Какие красивые полоски на коже! – Сэр Шелли любовался добычей. – Она будет великолепно смотреться в петле! Надо будет вздернуть ее голышом! Охотники подбросили хвороста в огонь и запели старую балладу:

Суров в замке суд под крышей тесовой!
Как запах жаркого хорош,
Как весел и дружен приятельский пир,
Когда ты ведьму осудишь убьешь!
Висит на веревке ногами качая,
Как краток веселья день,
С гульбой попрощайся, домой возвращайся,
Опять тишина у огня!

Джейн закрыла глаза и почувствовала на себе тяжелое тело. Посыпались одобрительные возгласы. “Похоже, я скоро рожу! – женщина стонала и тихо всхлипывала, не в силах ничего произнести. – Неужели мне придется родить ребенка здесь, на траве? А, может раньше успеют вздернуть?

Тут ей повезло: от пережитой боли она просто потеряла сознание.

– Скисла ведьма от розог! – Сэр Шелли швырнул прутья в сторону. – Ничего, сейчас она очухается! Клянусь святым Георгием! У меня тут есть в штанах прекрасное средство! С радостной улыбкой мужчина задвинул огромный лоснящийся потом член.

– А призрак, похоже, не совсем соврал в своем проклятии! – Подумал сэр Стаффорд. – И почему у меня не стоит? Придется пропустить свою очередь. Факт, надо ее вешать, и чем быстрее, тем лучше!

– Нет! – Очнувшись, она заорала так громко, что слышно было, в другом конце леса.

Выглядела Джейн жалко, как загнанный в угол зверек. Чувство жалости палачи не испытывали…

“Зачем терзать себя, если мучить ведьм весьма богоугодное дело? – Подумал сэр Шелли. – А если она не настоящая ведьма? Впрочем, лично мне это абсолютно не мешает!”

И начал методично загонять “дьявола в Ад”. Влагалище, хоть и разработанное двумя мужчинами, плотно обхватывало член, вспомнивший боевую молодость.

– Поехали! – с победоносным криком, сэр Шелли крепко ухватился руками за груди, и изо всех сил пошел на штурм, с силой входя в горячую глубину до самого корня.

Ребенок в теле Джейн суетился, и бил ножками. Сэру Шелли достались удивительные ощущения. Шейка матки стала постепенно раскрываться и головка члена при каждом качке упиралась в голову ребенка.

– Толи еще будет! – Веселились охотники, помогающие держать Джейн. – Ишь, какой член у нашего хозяина! Прямо как у быка!

Впрочем, измученная женщина не прислушивалась к шуткам насильников. Плод в чреве стал ворочаться и явно собирался выбраться на свет. От двойной боли, снаружи и изнутри, она вскрикнула и застонала.

Член с каждым качком двигался все легче, а ход становился шире и короче. Влагалище укорачивалось, расширялось, готовясь пропустить ребенка. Насильник не знал женской физиологии, он чувствовал, как тело ведьмы вырабатывало смазку, облегчающую толчки.

Охотники, ждущие своей очереди, любовались тем, как тело вздрагивает под бешеным напором, голова как маятник мотается из стороны в сторону, в такт ударам.

– Кто следующий? – Получив удовольствие, насильник встал и предложил Джейн всем.

Член сэра Стаффорда, не так давно укушенный, отказался служить своему господину и тот уступил свою очередь другому охотнику. Тот, подхватив ее одной рукой за длинные волосы, намотал их на руку, чтобы удобнее, и еще сильнее входить в горячую глубину. Тут ведьме повезло: насильник слишком перевозбудился, и все закончилось очень быстро.

– Когда жилистые руки третьего охотника сжали груди, и выдавили из них несколько былых капель, ведьма испустила вздох боли, на который он не обратил никакого внимания. – Все равно ее душа отправится в Ад! Его взгляд был прикован к ложбинке, где в глубине, укрывался сморщенный коричневый цветок.

– Ну, моя лошадка, покатаемся? – Он с силой потянул волосы на себя.

Короткое и широкое влагалище не понравилось охотнику. “Пойду другим путем, – решил он, – Это с приличной девушкой церковь осуждает, а с ведьмой все можно!”

– Ой, – от дикой боли в кишке она резко вздрогнула, а насильник заржал от удовольствия, продолжая с силой тянуть на себя волосы.

– Ооох! – выдохнула она, поняв, что насильник засадил в попу!

– И чего с ней церемониться? – Пахнущий чесноком мужчина крепко взялся за дело.

Он стал нещадно разрабатывать тугое колечко, под одобрительные возгласы зрителей.

Женщина, дернувшись на колышках, прикусила зубами нижнюю губу. Насильник брал ее грубо и беспощадно, а ребенок собирался вот-вот выйти наружу.

– Боже, какая же она тугая! – Ухмылялся насильник, всаживая набухший член по самую рукоятку. – Хороша чертовка! Уф!

Чуть отдышавшись, парень рывком вышел из нее.

Тут девушку ждало еще одно унижение: жидкость потекла из измученного влагалища. А насильникам показалось, что она описалась.

– Mort de ma vie![113] – Все ведьмы обсыкаются перед казнью! – веселились они, глядя, как насильник пытается вытереться. “Это же у меня отошли воды! – Джейн вспомнила рассказы опытных женщин на замковой кухне. – Неужели мне придется родить здесь и сейчас?”

Она понимала, что ждет ее петля, и что пощады не будет.

– А теперь моя очередь! – Третий слуга нетерпеливо развязывал штаны.

С ним несчастной жертве снова повезло: эффект всего вместе взятого тела, долгое ожидание своей очереди, предвкушение лютой казни – заставило излиться всего через пару минут.

– Нет! – Под четвертым толстяком она корчилась, ерзала, и плакала, со свистом втягивая воздух.

– Тьфу, гадость, какая! – насильник встал и брезгливо поморщился. Пока он получал удовольствие и давил на огромную матку, головка ребенка опустилась, и надавила на прямую кишку. Ведьма банальным образом обкакалась.

Оскорбленный таким поведением жертвы и хохотом приятелей, во главе с сэром Шелли, насильник хотел уже пнуть Джейн носком сапога, но тут всей компании стало не до смеха.

Глава шестая. Охота на охотников

O fortuna! Vesunt Luna [Лик Фортуны! Тайный лунный]

Statu variabilis, [Вечно изменяясь,]

Septer crestis aut decrestis… [Либо прибывает, либо убывает…]

“Кармина Бурана”

“Однако я не хочу, чтобы моя любимая Джейн отправлялась в Ад так быстро, – подумал Инкуб, враг рода человеческого, расправляя перепончатые крылья, – она должна родить мне наследника, а потом поможет мне совратить не одну невинную душу! А вот то, что мне надо!”

На цепи сидел и выл на Луну огромный лохматый и к тому же голодный замковый пес.

– – Etiam, Domine, miserere mei![114] – Привратник решил, что перепил крепкого эля, полученного от кухарки в качестве платы за выход из замка в неурочный час, когда увидел, с какой легкостью пес порвал тяжелую цепь и бросился к воротам.

Глаза зверя горели адским пламенем, а из пасти капала на землю слюна. Из головы стражника выветрился весь выпитый накануне хмель.

– Domine, propitius esto mihi peccatori.[115] – Стражник безропотно открыл ворота и осенил себя крестным знамением. – Не трогай меня, собачка! Ну, съел я твое мясо! Но что поделать, надо же было заесть этот проклятый эль, а я не привык к постной пище!

Псу не захотелось сводить со стражником счеты: впереди было слишком много дел, а он итак слишком задержался, с мастером Джоном и мавританкой.

– Чует сердце мое, эта ночь не доведет до добра! – Стражник покинул пост, чтобы срочно облегчиться. – Экое чудо побежало в лес, наших охотников догонять! Впрочем, хозяин уехал, управляющий вместе с ним, а инициатива в нашем королевстве наказуема. Да спасут меня святые угодники! Никому сообщать не буду!

«А теперь главное успеть, – думал Инкуб, вселившись в тело собаки. – Не впервой мне вселяться в этих четвероногих! Сейчас мы сыграем еще один акт пьесы suadente Diabolo![116]

Надеюсь, что эти флегматичные англичане не столь скоры на расправу, как испанцы! Мне сегодня предстоит веселая ночка!»

Впрочем, молитва стражника сыграла с ним злую шутку. В лапу заколдованного пса впилась колючка, и Инкубу пришлось с ней долго возиться.

“Надо было кончать стражника! – Думал он, зализывая рану от занозы. – Ненавижу богомольцев! Ничего, успею! А вот и их лошадки. Как говорят театралы, автора на сцену!”

– Ну что, отродье Сатаны, помогли тебе темные силы? – веселились охотники, глядя, как вертится на четырех колах несчастная жертва. – А у нас все веселье впереди! Даром что ли сэр Стаффорд свил петельку?

И тут всей компании стало не до смеха. Лошади, привязанные на краю поляны, порвали ремни и словно взбесились: не глядя под копыта, они понеслись в лес, растоптав одного из охотников.

Из темноты к костру выскочил огромный пес. Тут же его челюсти сомкнулись на шее сэра Шелли. В миг установившейся тишине было слышно, как хрустнули позвонки. Шелли упал на землю, не успев произнести ни одной молитвы, и умер без покаяния и отпущения грехов.

«Вот оно, родовое проклятие! – поняла ведьма. – Все мужчины в роду умирают страшной смертью!»

Инкуб не без удовольствия посмотрел, как дежурные черти прибрали в Ад грешную душу хозяина замка.

«Вот и пришел мой звездный час! – подумал Инкуб. – Я знал, что моя дочь и жена поможет пополнить преисподнюю душами грешников! Ради этого ее можно подложить под кого угодно! Цель оправдывает средства, а я к тому же абсолютно не ревнив!»

Пес посмотрел на остальных и облизнулся. Насильников парализовало от ужаса: с клыков чудовища капала кровь, а глаза, казалось, светились адским пламенем. На залитой кровью поляне лежало уже два изуродованных трупа: из черепа охотника, расколотого конским копытом, вытекали мозги, а голова сэра Шелли почти отделилась от тела.

«И без плахи лишился головы! – Сэр Стаффорд понял, что проклятие ведьмы вступило в силу, и теперь вслед за хозяином должна наступить его очередь. – Боже, спаси меня грешного!»

Молитва черную душу грешника не спасла: тот пытался спасти свою жизнь, но мысль о покаянии даже не пришла в голову, поэтому вместо серьезного вреда. Инкуб почувствовал только укус блохи. Пес переступил труп и повернулся ко второму охотнику. Задние лапы, как пружины, бросили его через пламя костра на шею врага. Рывок мордой, и кровь брызнула фонтаном.

– Святые угодники, помилуйте нас! – Третий застыл на месте. – Изыди, порождение тьмы!

Пес, не обращая внимания на блох, медленно сделал два шага к нему, улыбаясь до ушей окровавленной пастью.

«Этого не может быть, – подумала ведьма и хотела зажмуриться, но боль в животе заставила ее снова открыть глаза. – Такого не бывает!»

Мужчина опомнился и схватил арбалет. Он так и не успел понять, что не попал: зубы страшной собаки сделали свое дело.

– Pythonissam![117] – Заорал сэр Стаффорд. – Mori bastardus![118]

Он, успел поднять арбалет, пустить стрелу в Джейн, но промахнулся. Короткая стрела угодила ведьме в левую подмышку, лишь слегка оцарапав кожу.

– Diabolus![119] – Нервы сэра Стаффорда сдали.

Он забыл про кинжал на поясе, и бросился на утек. Джейн все еще растянутая на колышках, услышала хруст веток, раздававшийся под ногами бегущего человека, а потом сдавленный крик.

«Похоже, сэр Стаффорд не смог убежать от разъяренной собаки, – подумала она, напрягая мышцы живота. Предсказание деда и мое проклятие сбылось!»

Больше Джейн не могла ни о чем думать: Луна вдруг стала красной и начала выписывать на небе кренделя, а звезды посыпались дождем на землю. Начались роды. В перерыве между схватками Джейн повернула голову на бок и увидела спины убегающих мучителей. В прыжке пес ударил отставшего всем телом. Мужчина упал, страшные клыки впились в загривок. Все закончилось очень быстро.

Что случилось с последним, убежавшим в лес охотником, Джейн не знала, но пес вскоре вернулся, облизывая окровавленную пасть.

«Настал мой черед! – поняла она. – Он меня съест!»

Будто почитав ее мысли, пес вильнул хвостом, и подошел к ведьме. Похоже, на счет женщины у собаки были совсем другие намерения.

– Нет! – живот судорожно сжался, как только язык собаки принялся зализывать раны от ударов, а потом пошел вниз, к жестким волосикам на лобке.

«По крайней мере, съесть меня не входит в его ближние планы, – Джейн напрягла живот, – вот уж не думала, что рожать придется таким образом!»

Собака стала вылизывать Джейн между ног как раз в тот момент, когда ребенок окончательно решил покинуть утробу. Между схватками Джейн напрягала живот, помогая ребенку родиться. Теперь ей по большому счету все равно, что с ней, где она и что будет в самом недалеком будущем. Главное – родить!

Пес, как будто поняв, что сейчас произойдет, торопился.

“Как бы не замерзла! – Подумал Инкуб. Впрочем, я знаю великолепное propter necessitatem!”.[120]

Для начала он накрыл замерзшую женщину горячим лохматым телом, красный собачий член напрягся и вошел внутрь.

Джейн пришлось рожать под теплым живым одеялом, за одно удовлетворяя собачью похоть.

Впрочем, думать о всей противоестественности того, что с ней происходит, было некогда: тело рожало, и этому были отданы все силы. Пес мелко и быстро входил в нее, а потом, задрав окровавленную пасть к пляшущей кровавой Луне, завыл так, что душа Джейн провалилась в пятки.

«Он съест и меня и моего ребенка!» – успела подумать она.

В этот момент пес слез с ее тела, разорвал зубами веревки, связывающие лодыжки, сел на задние лапки и с интересом начал смотреть, как прорезывается головка.

– Обхвати руками лодыжки, – приказала собака. – Так рожать будет легче! А теперь прекрати тужиться. Все в порядке! Сейчас будет легче.

Пес облизал женщине половые губы и улыбнулся.

То, что собака умеет разговаривать и улыбаться, Джейн уже не удивляло. Она механически выполняла все требования страшного животного.

Вот на полянке раздался детский крик.

Собака схватила ребенка поперек туловища и уложила его на живот матери.

– Мальчик! – Поняла Джейн. – Ребенок медленно пополз по животу, и сам нашел грудь.

Матка от веса младенца сократилась, и вскоре родился послед.[121]

Осмотрев послед, пес тут же его съел, перекусив за одно пуповину.

– Вот и все, точнее почти все! – Пес облизнулся, порвал веревки на руках и сладко потянулся. – Надо одеться и завернуть ребенка.

Только сейчас Джейн почувствовала, что начинает замерзать. Одежды на ней не осталось, а костер, зажженный охотниками, почти погас. Преодолевая отвращение, она бросили в костер хворост, сняла с трупов наименее испачканные кровью одежду и сапоги. Не побрезговала Джейн и золотыми украшениями покойного сэра Шелли и сэра Стаффорда и монетами их кошельков.

В это время в темноте зажглись десятки волчьих глаз. Стая волков кольцом окружила поляну.[122]

Джейн спиной отошла к догорающему костру. Вожак стаи вышел вперед. Навстречу ему пес. Они смотрели друг другу в глаза и тихо рычали. Остальные волки в нетерпении роняли на землю слюну.

– Джейн, прижимающей к груди ребенка, показалось, что время остановилось. Вожак, поняв, кто сидит в теле собаки, капитулировал: вокруг и так было слишком много еды. Стая бросилась на окровавленные тела, оставив живых в покое.

– И куда ты теперь? – спросил пес.

Она смогла подняться, но все тело ныло, а голова кружилась от потери крови и от боли.

– Буду просить в монастыре зашиты и справедливости! – Джейн горько заплакала. – По крайней мере, если я и не спасу свою бессмертную душу, то найду там покой и утешение!

– Делай, как знаешь, но я своего сына в монастырь не отдам. Да и не возьмут тебя туда с младенцем! Vale tandem, non immemor mei![123]. Собака взяла ребенка, прыгнула с ним в костер и… Исчезла!

– Нет! – Джейн, обезумев от горя, бросилась в огонь следом, но вместо адской преисподней оказалась рядом с монастырем.

Это была Крейцбергская обитель, с матушкой Изольдой во главе. Джейн была много наслышана от этом месте. Матушку почитала вся округа, но к лику святых и не собиралась причислять.

– Говорил же дед, в свое время, что за этими стенами я могу найти кров и утешение! Вот уж не думала, что мне уготована жизнь в монастыре! Но, значит так угодно Богу! – Джейн села на землю и в последний раз в жизни горько заплакала. – Значит, так тому и быть!

Перекрестившись она встала и пошла к воротам, навстречу новой судьбе и новым приключениям.

Глава седьмая. Ночной переполох в Крейбергской обители

Хоть строго данную ей власть

В монастыре она блюла,

Но для смиренных сестер была

Она лишь ласковая мать:

Свободно было им дышать

В своей келейной тишине,

И мать-игуменью оне

Любили детски всей душой

В. Скотт

В эту ночь матушке Изольде не спалось.

“И чем же я так могла согрешить? – думала матушка, привычно перебирая четки. – Вроде как греховных помыслов у меня тоже не было, утешитель святого Антония не в счет![124]

– Карр! – Кричал монастырский ворон, вместо того, чтобы спокойно спать в гнезде. – Кар!

– Господи, прости меня грешную, – матушка вооружилась клюкой, зажгла масляный светильник и пошла на ночной обход. – Последний раз я так волновалась перед приездом отца ревизора! И какая нечистая сила не дает мне спать!

– Карр!

– И ворон раскаркался не к добру!

Кроме ворона и матушки Изольды все обитатели монастыря мирно спали, включая матушку привратницу. Казалось, ничто не предвещало беды.

Линда, юная послушница-привратница храпела как кельтский наемник, перебравший пива. Роскошный молитвенник в переплете телячьей кожи выпал из рук на пол. – Значит, она спит, вместо того, чтобы смотреть за воротами и читать молитвы. Так-то она выполняет свое послушание! Ну, ладно, утром я храпушу высеку, а потом на три дня в подвал, на хлеб и воду, чтобы другим неповадно было!

Линда смотрела какой-то очень приятный сон и улыбалась.

«Ну, грешница, – матушка Изольда подобрала молитвенник и уже собралась разбудить нерадивую ударом клюки, – я устрою тебе покаяние, пост и молитву!»

В этот момент раздался тихий стук в монастырскую калитку.

– Кто там? – Матушка Изольда прислушалась.

– Pax vobiscum![125] Прошу защиты и милосердия! – ответил женский голос. – Да простит меня, многогрешную, Господь!

«По крайней мере, ни викинги в былые времена, ни разбойники в нынешние так не стучат, – подумала Матушка, положила книжечку послушнице на колени и открыла засов, – если что, так в мою клюку Авраам два фунта свинца влил. Мало никому не покажется! А может это именно из-за этой гостьи мне не спится?»

Сестра Линда чмокнула во сне губами, погладила книгу как котенка и сладко потянулась.

– Pax vobiscum! – На пороге стояла женщина в окровавленной мужской одежде.

Было видно, что женщине совсем недавно пришлось выплакать годовой запас слез.

– Простите, что беспокою в столь поздний час, но где в другом месте несчастной женщине могут помочь? Я попала in latrones[126] меня избили, изнасиловали, а потом я убежала!

Взгляд настоятельницы остановился на тяжелом кошельке в руках незнакомки.

– Это мой скромный вклад на монастырские нужды! – пояснила незнакомка. – Думаю, Господь не станет возражать!

«Она явно не с пустыми руками пришла ко мне! – Подумала Изольда, с детства неравнодушная к деньгам и драгоценностям. – Правда, непонятно, почему разбойники не ограбили ее, а поделились одеждой! Пущу ее!»

Джейн обратила внимание на то, как вспыхнули глаза монахини при виде кошелька.

– Вот, смотрите, – ночная гостья высыпала на ладонь несколько перстней с камнями. – В лунном свете сверкнул бриллиант, вывезенный покойным сэром Шелли из Испании.

«Настоящее сокровище!» – матушка почувствовала, как начинают дрожать ее руки. – А денег то, денег!»

Кроме этого в кошельке были увесистые золотые и серебряные монеты.

– Кар! – Старый ворон вылетел из гнезда в девичьей башне и полетел посмотреть, что за шум у ворот. Его зоркий глаз сразу высмотрел бриллиант на ладони новенькой женщины.

“Украду! – решил он. – Пусть только зазевается!”

Сестра привратница храпела по-прежнему, но теперь матушка Изольда была только рада этому обстоятельству.

– Проходи! – В нашей баньке осталось немного горячей воды! Deus vobiscum![127] Там мы с тобой поговорим о грехах наших тяжких! Кошелек давай-ка сюда!

Джейн покорно пошла вслед за матушкой. Скрипнул засов, вставая на место. Матушка привратница осталась досматривать сны. Кошель исчез в складках рясы. В каменной бане было тепло, но сил мыться у Джейн не было. Мучительная смерть и огненная геенна были так близко, что и теперь еще не хотели выпускать ускользнувшую добычу, цеплялась крючковатыми пальцами и держала беглянку в неустойчивым равновесии, все еще не решив, брать Джейн сейчас или еще подождать.

– Давай, я тебе помогу, – матушка увидела, что все тело Джейн украшено следами розог, – вижу, досталось тебе крепко! Глотни! Пей одним глотком, на выдохе!

Из заветного флакончика матушка накапала глоток микстуры аптекаря Авраама. Если бы матушка сразу уложила в постель, оградила бы от всего, что могло нарушить покой беглянки, Джейн, скорее всего, и отошла бы тихо и незаметно в вечный покой, и утром монашкам осталось бы только предать грешное тело земле. На ее счастье, у матушки Изольды появились другие планы.

– Спасибо! – Джейн, не привыкшая к крепким напиткам, поперхнулась.

Во рту запахло мятой, а по телу разлился горячий огонь. Ворон сел на банное окно, надеясь на удачу, но кошелька не увидел. Матушка Изольда умела прятать ценные вещи.

– Ну, как, полегчало? – Улыбнулась настоятельница. – Похоже, ты потеряла много крови!

В ночной гостье было что-то такое непонятное и в тоже время притягательное, что у Матушки Изольды стало чаще биться сердце. Эти выразительные черные глаза, тело, щедро украшенное следами от прутьев, подсохшая кровь на бедрах, свидетельство недавних родов и седые волосы, делавшие гостью гораздо старше своих лет.

– Sancta Maria![128] – Матушка решила помочь гостье привести себя в порядок. – Ох, и досталось же тебе! Не пожалели! Похоже, разговор у нас будет долгим!

Микстура Авраама и горячая вода заставили ведьму проникнуться благодарностью к матушке Изольде и состоянием благодушия.

– Кар! – Ворон неодобрительно посмотрел на женщин и улетел спать в гнездо.

– Погибели на эту птицу нет! – Настоятельница провела пальцем по следам экзекуции. – Как каркнет – жди беды! Ну да Бог с ним! Займемся тобой: для начала надо смыть кровь и грязь! – Матушка поставила Джейн в корыто, полила из кувшина. – Мы тут живем, читаем молитвы, и делаем все exceptis excipiendis![129] Как писал евангелист Матфей, дева Мария не только биологическая, но и духовная мать Иисуса. Таким образом, женщина не только погубила человечество, но и спасла его, подарив жизнь Спасителю. Не одними грехами может гордиться наш женский род. Мы живем, читаем молитвы, грешим и каемся. Господь нами доволен!

Матушка достала большой кувшин с водой и стала поливать на плечи Джейн. Потом она взяла пучок сушеной целебной травы, размочила ее в воде и принялась нежно натирать, спину, плечи и живот.

– Эта замечательная травка хорошо лечит тело, а молитвы лечат душу.

Джейн сидела в корыте, думая о своей несчастной судьбе. Движения рук матушки Изольды были мягкими, словно как у кошки. Боль в измученном теле стала проходить.

«А ведь женщина не простая крестьянка, – думала матушка, – Ох, грехи мои тяжкие!»

Было в колдовских глазах Джейн что-то притягивающее настоятельницу сильнее, чем красота юных дев и женщин, отданных ей на попечение.

“Дедушка Карл, упокой Господь его душу, купал меня в корыте, – вспомнила Джейн, – было очень стыдно, начиная с того момента, как проклюнулись груди. А еще стыднее было раздеваться для порки! А почему мне стыдно сейчас? В конце концов, матушка настоятельница женщина, но взгляд-то, взгляд такой сальный, что мне страшно! Так на меня смотрели мужчины в замке, включая моего деда и юного мастера Джона. Боже, да она же меня хочет! Неужели такое тоже бывает? И бежать некуда! Мышеловка захлопнулась! А теперь остается только позволить делать с собой все, что угодно. За монастырскими воротами меня ждет виселица!”

“Хороша, грешница! Наверняка она украла и кошелек, и все, что в нем лежит, – думала матушка, поливая Джейн из кувшина, – выдать ее судейским и дело с концом, но тогда я должна буду отдать кошелек слугам закона! Нет, у аптекаря Авраама есть маленькая печка, которая очень хорошо превращает золото и серебро в слитки. Этот некрещеный грешник делает все тихо, и вопросов не задает!”

– Post partum![130] – Руки матушки скользили по мокрому телу Джейн, и в голове настоятельницы стала появляться мысли одна грешнее другой. В конце концов, Изольда так возбудилась, что почувствовала желание затащить женщину в постель.

“Такими вкусными и притягательными могут быть только ведьмы! – Матушка молча повернулась к ночной гостье и увидела, как зрачки девушки превратились в узкие палочки. – Да это же самая настоящая ведьма! о людях кошках я читала, но никогда в жизни не видела!”

“Она, кажется, все поняла! – По телу Джейн пробежалась дрожь. – Неужели она меня выдаст?”

– Ну, моя сладкая, – рассказывай мне все, и с самого начала, – мы и без исповедальни обойдемся! Глотни еще микстуры!

– Ох, грешна я! – Джейн почувствовала желание выговориться.

– Мой дедушка Карл работал на кухне, и я с детства ему помогала. Особенно хорошо у деда получался бекон! – Закутавшись в теплый плед, Джейн исповедовалась. Она говорила такие жуткие и одновременно грешно-вкусные подробности, что матушка просто млела от удовольствия.

“Ох, искушение! – думала матушка Изольда, слушая ночную гостью. – Не зря ворон каркал! Похоже, с ее приходом моей спокойной жизни придет конец, но какая она вкусная! Я ее хочу!”

– Да, нагрешила же ты, – матушка Изольда почувствовала, что от взгляда колдовских глаз она попадала в непонятное состояние полной прострации. Все предметы вокруг стали расплывчатыми…

– Exultemus Domino![131] – Матушка Изольда прервала рассказ, прочитала знаменитый псалом, и, тряхнув головой, перекрестилась и отогнала наваждение.

– Я умею неплохо готовить и варить пиво! – Джейн потерла следы от порки на бедрах. – Уж дедушка постарался вбить в меня все рецепты испанской кухни.

– Боже мой, сколько на твоем теле грехов! Впрочем, я понимаю и твоего деда, и сэра Стаффорда и сэра Шелли. Такое вкусное нежное тело – воистину сосуд греха! Не даром ему так досталось! – Изольда нежно провела рукой по ноге Джейн, а потом пару минут пристально смотрела на нее. – А ты знаешь, дорогая, ты ведь действительно настоящая ведьма! Уж я в этом знаю толк! Но ты не только ведьма, но и женщина, которую Бог привел ко мне в монастырь! Значит, я сделаю все, что обещала тебе, открывая калитку! Тело твое очищено от грязи, осталось только сбрить с грешного места волосы, а потом в молитвах и покаянии будем долго очищать твою душу! Впрочем, в монастыре розги применяются достаточно часто для нерадивых кающихся грешниц, вот увидишь, что будет с привратницей! А теперь, продолжим! Сядь, раздвинь ноги шире!

Джейн, увидев в руках матушки острый нож, испугалась не на шутку.

– Не дрожи, а то порежу! – Матушка действовала как заправский цирюльник. – Повезло тебе, удачно прошли роды, разрывов промежности почти нет!

Ловкими движениями она соскребла все волосы с лобка Джейн и осталась довольна осмотром.

– Так-то лучше! – Матушка провела рукой по чистому лобку Джейн.

“Я сойду с ума! – тело Джейн дрожало также, как и в предвкушении наказания. – И это сюда я пришла искать защиты и каяться в грехах? Божьи подметки!”

Впрочем, бить ее матушка не собиралась, наоборот нежные губы Изольды мягко прикоснулись к выбритому местечку. “Боится, – матушка не без удовольствия чувствовала, как дрожит Джейн, – ничего, привыкнет!”

– Если ты не врешь, уже утром люди найдут то, что осталось от охотников, – матушка прервала свое занятие, – возможно, тебя будут искать. Не найдут! Я посажу тебя в подвал и скажу сестрам, что там уже неделю сидит кающаяся грешница. Что поделать! Dura necessitas[132]. – Эх, придется привратнице только розог всыпать! Тебя в монастырскую приходную книгу впишу задним числом! Потом, раз ты умеешь готовить, устрою трудницей[133] на кухню. Я, если честно, очень люблю пиво, окорока, и ветчину! Как говорится, ora et labora[134]. – Сейчас мы пойдем ко мне в келью!

Первое, что увидела Джейн, была большая кровать, занимающая большую часть помещения и распятие на стене. В узенькое окно смотрели звезды.

– А теперь надо выпить вина! Как говорили древние, vinum loetificat cor hominis![135] Матушка Изольда налила вино в серебряный кубок и протянула его гостье.

– Вкусно! – Джейн почувствовала, как монастырское вино заставило сильнее биться сердце. – In vino veritas![136] как говорил мой дедушка, упокой Господь его душу. Он, как любой настоящий испанец, больше понимал толк в вине, а не в пиве. Я тайком лакомилась винными запасами дедушки Карла, за что неоднократно получала ремня!

– Что делать, – Лицо матушки Изольды раскраснелось, – сам Господь превращал воду в вино. Этому божественному напитку не одна тысяча лет!

– Мне дед рассказывал, что в Италии были веселые празднества в честь Вакха, языческого божества. Они отличались разнузданностью. Вакханки, участницы этих празднеств, пили вино, купались голышом и предавались плотским удовольствиям. В Испании этот культ потом полностью извела святая Инквизиция.

– Эх, – были времена, – матушка Изольда налила еще по стаканчику, – знаю я эту легенду. Удивительно, что в Испании культ продержался так долго: за полтора века до пришествия Спасителя Вакханалии запретили специальным постановлением сената Рима под страхом уголовного преследования. Слишком часто там собирались заговорщики!

Драгоценное вино сделало беседу непринужденной.

– Вина у нас мало, уж очень оно дорогое! Берегу для исключительных случаев. Мы варим яблочный сидр и кислое пиво.

– А сушеные яблоки добавляете? – Поинтересовалась Джейн. – От них пиво становится темным, уходит лишняя горечь и кислота![137]

– К разговору о пиве мы еще вернемся, а теперь, – матушка занавесила распятие, разделась сама, подошла к Джейн сзади и обняла за талию, – мы должны познакомиться поближе! Устроим свою, маленькую Вакханалию!

Голос настоятельницы был сладок, но тверд. Джейн сразу поняла, что спорить с матушкой бесполезно. “Пусть делает со мной все, что хочет, – подумала беглянка, – лишь бы дала приют!”

Джейн ощутила нежное прикосновение губ матушки к своей шее.

– Ой, матушка, мужчины меня домогались, это было, но ни разу в жизни я не была близка с женщиной! Я не умею!

– Не беспокойся, – настоятельница, ласково сжала ладонями груди Джейн, – все когда-то бывает в первый раз! Я могу быть нежной и ласковой, но могу и строго наказывать непослушных! Изольда развернула Джейн к себе и крепко поцеловала так, как хозяин целует любимую покорную наложницу.

“Даже дедушка Карл меня так не целовал, – подумала Джейн, неумело отвечая на ласки, – надо понравиться матушке. В конце концов, от нее зависит моя жизнь! Потерплю!”

От прикосновения губ матушки настоятельницы соски ведьмы напряглись, из них выступило несколько капель молозива.

– Какие у тебя красивые, спелые груди! А какие твердые! И сосочки торчат, и молоко капает! Auferte malum ex corpus[138]. – Груди перетягивать надо! – Пальчики монашки, будто решив помучить Джейн, стали ласкать их. – Раз кормить тебе некого! Но не пропадать же добру, тем более, такому сладкому!

Матушка Изольда гладила, слегка мяла их и вдруг, быстро наклонилась, взяла одну грудь в рот втянула губами сосок.

– Какая ты у меня вкусная! – язык матушки стал ласкать измученное тело, забираясь в потаенные уголки.

– Теперь я возьму тебя под свое покровительство, – сказала монашка, чувствуя тепло обнаженного тела ночной визитерши. – Раздвинь ножки!… Что за упрямство? Я просто хочу найти одну твою прелесть и потеребить ее пальчиком. «Да что же это, – мысли изнасилованной, избитой, лишившейся младенца и едва не повешенной женщины понеслись куда-то вдаль, куда-то далеко от монастыря, от окровавленной поляны, с пирующими волками, в райские кущи, где только Джейн и матушка Изольда предавались запретной страсти, – будь, что будет!»

Джейн, против своего желания, подалась навстречу: голова кружилась, и казалось, что еще немного и случится тоже, что и в объятиях покойного деда.

– Уф! – Вскоре несчастную измученную Джейн уже ничего не волновало: в ней родилось желание.

– Ох, какая ты вкусная! – простонала матушка Изольда и, обхватив ведьму руками, крепко прижала к себе. – Carpe diem![139]

Джейн почувствовала своими сосками ее горячую грудь и…

“От такого можно сойти с ума! Не так давно я родила, черт знает кого, меня собирались казнить, а теперь меня насилует монашка, – подумала Джейн, – и мне это нравится!”

Матушка Изольда, оставив груди в покое, принялась целовать Джейн в живот, постепенно опускаясь ниже…

Джейн почувствовала язык матушки между своих ног и…

Ах! – Только и смогла сказать Джейн, когда ласковый язык коснулся заветной горошинки. – Так не мог даже мой дедушка Карл!

Не в силах больше сдержаться, Джейн застонала и широко раздвинула ноги. Матушка Изольда принялась нежно и страстно ласкать клитор.

– Ох, – Джейн мотала головой, не в силах справиться с нахлынувшим желанием.

“Хороша, чертовка!” – матушка Изольда, растянув иссеченные половинки пальцами, лизнула дырочку нежным языком.

– Ой, матушка, только и смогла сказать ведьма, чувствуя, как язык Изольды продвигаться от дырочки вглубь, между ног пытаясь как бы расправить кончиком языка нежные складки.

– А теперь твоя очередь! – Матушка села на кровати, широко раскинув ноги, чтобы гостья увидела пухленькие нижние губы, выбритые также тщательно, как и местечко самой Джейн. – Для начала, поцелуй меня!

Женщина обхватила рукой матушку за талию. “Ради жизни можно и не такое стерпеть, – она принялась нежно целовать и щекотать груди монашки, – по крайней мере, тут меня не бьют!”

– Давай! – шепнула настоятельница, раздвигая ноги.

Джейн послушно приникла губами к нижним губам матушки. Стыд куда-то делся.

– Молодец! – Изольда вертела ягодицами и бедрами.

Джейн, не смотря на отсутствие опыта, поняла, что хочет от нее похотливая монашка.

– Ты быстро учишься!

И ведьма стала целовать ягодицы, постепенно спускаясь ниже на бедра, уделяя особое внимание нежной внутренней стороне. “Даже мой покойный дед так сладко меня не целовал… туда!” – Подумала она, впиваясь своими губами в нижние губы матушки Изольды.

– Сейчас, матушка, – шептала Джейн, – и стала водить пальцем в горячем и мокром местечке настоятельницы так же, как это проделывал ее покойный дедушка Карл.

Вверх, вниз, вправо, влево…

– Продолжай! Еще! Ох! – Матушка Изольда вдруг выгнулась дугой, зажала пальцы Джейн у себя внутри и обмякла.

– Браво, милая, – воскликнула Изольда, – это тебя дедушка научил?

– Да, – Джейн села на кровати, – член у него не каждый день мог подняться, так он ласкал меня пальцами до полного изнеможения. Бывало, положит меня на спину, два пальца введет во влагалище, а большим пальцем начинает тереть там, где губы срастаются, и живет горошинка…

– В этом грехе ты мне не каялась! – Матушка строго посмотрела на Джейн. – Потом расскажешь мне во всех подробностях, а сейчас продемонстрируй, как ласкал тебя дед!

Матушка Изольда окончательно убедилась, что не зря дала приют ночной гостье. Неумелая ведьма трижды сумела доставить монахине неземное блаженство.

“Ох, и нашла же я приключение на свою голову! – Думала Матушка Изольда, засыпая на плече у Джейн. – Даже половины того, что я услышало, хватило бы для того, чтобы предать и монастырь и меня, грешную Anathema Maranatha![140]”. – Не проспать бы заутрени!

За окном появились первые лучи солнца.

Под утро в замке сэра Шелли поднялась суматоха, послышались оклики часовых, зазвенело оружие, застучали копыта. Начались поисками пропавших, вскоре сменившиеся рыданиями родственников погибших. Под их предводительством разъяренные жители сожгли дом Джейн и разграбили немудреное имущество. Весть о том, что произошло в замке, матушка Изольда получила только через три дня. «Ох, приютила беду на свою голову! – думала она, молясь за упокой душ сэра Шелли и его людей. – Впрочем, Авраам пополнил запасы нашего погреба замечательным испанским вином, а заплатила я из кошелька этой грешницы!»

В монастыре жизнь текла своим чередом. Судебным исполнителям не пришло в голову искать виновницу гибели Стаффорда в монастыре. До сих пор, хотя с момента страшной смерти сэра Шелли прошло больше 500 лет, место это словно пребывает под каким-то заклятием, заворожившим умы местных жителей, которые живут в мире грез наяву. Вся округа изобилует сказаниями, «нечистыми местами», суевериями. Говорят, до сих пор в округе в полнолуние появляется собака-волк и призрак сэра Шелли со своими охотниками.

Впрочем, матушка приняла свои меры безопасности. Джейн сидела в подвале, радуясь одиночеству, монастырскому пиву и вкусному свежему хлебу. Матушка Изольда, исповедав грешную привратницу, решилась отложить наказание, чтобы преподать за одно новенькой труднице урок монастырского послушания.

Глава восьмая. Наказание грешной привратницы

Джейн, освобожденная из подвала, занялась ревизией кухни. Ох, и досталось от нее послушницам, не проявляющим должного рвения.

– Вы не моете котлы должным образом, вот и пиво скисает и мутнеет! – Шумела она. – В печке зола не выметена! Так только мышей и тараканов разводить!

Впрочем, только одной угрозы доложить матушке Изольде о творящихся безобразиях хватило, чтобы те со всем рвением принялись наводить матросскую чистоту.

– Только не жалуйтесь! Матушка выпорет!

Джейн знала, что для воспитания в монастыре использовались розги, и реже, треххвостая плетка. Матушка Изольда оправдывала частое применение розог, ссылками на Библию.

– В библейской трактовке грехопадения, – проповедовала она сестрам, – Ева нарушила заповедь, данную Богом, и склонила к греху Адама. Именно ее, а не мужчину, смог прельстить змей-дьявол. Большая виновность женщины доказана и тем, что Господь определил большее наказание именно ей – в скорби и болезнях рожать детей. А мы принимаем покаяние с помощью молитв и терзания грешной плоти.

Приспособлений для наказания было всего три: кольцо, ввинченное в потолок трапезной, старая дубовая скамейка, и аналой в церковном алтаре, принимающий на себя провинившихся в особенно торжественных случаях.

Порка несчастной привратницы, заснувшей на посту, особой торжественностью не отличалась: матушка Изольда решила, что розог, и кольца в пололке будет вполне достаточно.

– Грешниц полезно пороть в положении стоя, – матушка Изольда руководила процессом подготовки привратницы к наказанию, – как говорили отцы иезуиты, ex necessitate![141] Кстати, они были большие мастера в этом деле![142]

Линда, недавно присланная в монастырь, еще ни разу не получала публичной порки, и дрожала от страха. Глазами, круглыми как пуговки она с ужасом смотрела на мокрые длинные прутья, связанные в тонкие пучки, кольцо в потолке и цепи, предназначенные для ее тела.

– Я не позволю бить себя! – Гордая осанка и взгляд выдавали в ней отпрыска голубых кровей, но в монастыре все равны.

– Раздеть грешницу! – Коротко приказала матушка, увидев, что послушница не собирается раздеваться сама.

Джейн, присутствующая при наказании, тоже впервые, увидела, как три монахини ловко быстро выполнили приказ. Лишившись бесформенного монашеского одеяния, послушница оказалась хорошенькой девушкой лет шестнадцати.

– Virgo intacta[143] – поняла Джейн.

Волосы на голове, рыжие и непослушные, огненным дождем спадали на плечи. Оставшись в костюме Евы, послушница стыдливо прикрылась от сестер руками. Ее лобок был по монастырскому обычаю выбрит.

– А теперь цепи и кольцо! – Приказала настоятельница.

Стараниями помощниц девушка вытянулась в струнку так, что пальцы на ногах едва касались пола.

Джейн показалось, что юная девушка, подтянутая к потолку, вытянулась так, что стала выше, чем была. “Мне дедушка Карл показывал точно такое же кольцо в пыточной зале, – вспомнила Джейн, – туда сер Шелли, да примет Господь его душу, постели ковры и поселил свою мавританку! Говорят, с его помощью на нем не только секли, но и вешали!”

Монашки встали вкруг и молились, перебирая четки.

“Господи, прости ее грешную!” – монашки шептали молитвы.

Пока Линду подтягивали к потолку, связывали вместе ноги, Матушка Изольда взяла в руки универсальный воспитательный инструмент, всех времен и народов, розгу.

– Говорят, – Матушка Изольда улыбнулась, – в античные времена розгу и порку воспевали в стихах, когда она с размаха ложится раз за разом на попу негодной девчонки, с помощью боли пробуждая ум и кротость. Не даром в Библии в качестве наказания неоднократно упоминается розга! – Матушка Изольда делилась своими воспитательными соображениями со всеми присутствующими, включая подвешенную к потолку Линду. В короткой послеобеденной проповеди матушка доходчиво, как ей казалось, разъяснила всем важность регулярных телесных наказаний монашек для их же благополучия.

– Как известно, библейское событие грехопадения считается крайне важным. Это привело человека к падшести и богооставленности. Последствия грехопадения плачевны: человек стал смертен, навеки потерял райское блаженство, утратил божественное знание природы вещей, лишился чистоты, приобретя взамен склонность к греху. А теперь всем женщинам надо отвечать за первородный грех! Сорок девять ударов! – Матушка подытожила проповедь. – Джейн будет считать!»

«Мой дедушка Карл драл меня ремнем без всяких проповедей! – Джейн вспомнила воспитательную практику деда. – Заслужила, так получи! Бывало, по три дня сесть не могла!»

Она потупила взор, решив не показывать отношение к философским теориям настоятельницы в данное время и в данном месте. Несчастной Линде пришлось выслушать проповедь в подвешенном виде. Девушке было явно не до молитв. Ей хотелось только одного: чтобы это страшное и позорное наказание осталось позади.

Прочитав “Богородицу”, матушка приступила практике.

Тут Джейн увидела, что соски, на грудях приговоренной напряглись и приподнялись!

“Прямо, как у меня, перед свиданием с дедушкиным ремешком! – подумала она. – Не повезло девчонке!”

– Простите меня! – Крикнула Линда, поняв, что произойдет через секунду.

Вся ее спесь куда-то делась.

– Бог простит! – Ответила матушка, встав, справа и позади от приготовленной жертвы.

Прут свистнул в воздухе, тело девушки вздрогнуло, задергалось как червяк на крючке у рыболова, и в трапезной раздался первый крик. Она вскрикнула и напряглась, инстинктивно приготовившись к новому удару.

– Раз! – Четко сказала Джейн и посмотрела на след. Ей впервые пришлось наблюдать порку со стороны.

С непривычки Линда сжала ягодицы, не зная, что для нее это будет значительно хуже, чем расслабить их. Матушка не торопилась, позволяя Линде успокоиться на привязи.

– Нет! – Линда обернулась и увидела, как матушка размахивается во второй раз.

– Два! – Джейн увидела, как на попе Линды вспухают первые полосы.

“Это же из-за меня ее наказывают! – подумала она. – Не постучись я в калитку в ту ночь, этого бы ничего не было! Ну, я попрошу матушку изменить Линде послушание и отправить ко мне на кухню. Я научу ее варить пиво!”

Матушка Изольда, женщина добрая, хоть и строгая, видимо, не хотела применять на все инквизиторские способы воспитания с пристрастием. Кончики прутьев каждый раз ложились на середину дальней от матушки ягодицы.

Джейн с удивлением заметила, что при таком способе кончик не просекает кожу до крови, а полоса наливается ровным красным цветом.

– Ее наказывают не за сон, а за то, что она не исполняет своего послушания так, как положено! – Розга снова просвистела в воздухе и с размаху врезалась в Линдину попу.

– Три! – Джейн считала, но ее голос был перекрыт отчаянным визгом Линды.

Полосы уже начали наливаться кровью. Матушка Изольда, как поняла Джейн, берегла силы, да и не старалась превратить наказание в инквизиторскую пытку, поэтому била умеренно, без оттяжки.

“Меня в замке и в лесу драли куда как сильнее!” – Джейн вспомнила ночное приключение. – С той поры еще не все полосы исчезли с ее тела.

– Четыре!

Матушка не спешила, делая длинные паузы между ударами, чтобы боль успевала разлиться по всему телу наказываемой. Основной удар она нанесла по правой, ближней к матушке, ягодице, лишь обжигая кончиком прута серединку левой. После десятого удара пауза была такой длинной, что монашки успели прочитать “Богородицу”. Матушка Изольда перешла на левую строну, чтобы разделить поровну порцию полос и боли на “расколотой луне”. Девушка ревела, дергаясь на привязи.

– Расслабься, – шепнула Джейн девушке, – легче будет!

Тут она поняла все коварство порки, стоя под кольцом: расслабиться практически невозможно. На это и рассчитывала матушка Изольда, решив наказать Линду со всей монастырской строгостью.

– Не надо! Не бейте меня! – Успела произнести она, прежде чем порка продолжилась с новой силой.

Матушка Изольда, сама по молодости лет не раз пробовавшая розгу, знала много методик нанесения узора по ягодицам, знала, как доставить максимальную боль, но при этом не покалечить. “Казнить можно один раз, – а драть сколько душе угодно, – вспоминала она слова покойной матушки, вручившей перед смертью Изольде не только ключи от всех дверей и сундуков, но и от запаса розог, – помни, ты в ответе за всех сестер. Держи их в любви, но и в строгости, если не хочешь неприятностей!”

Девчонка отчаянно брыкалась и ревела уже во все горло. Первоначальная гордость растаяла как снег в марте.

– Двадцать один!

“Надо ей как следует накрутить хвост, – думала матушка настоятельница, любуясь своей работой, – конечно, я деру ее достаточно умеренно, но она должна на своей заднице прочувствовать, что ее порют со всей строгостью и в дальнейшем в монастыре спуску ей никто, не даст! Господи, прости ее, грешную! Тут важно не промахнуться, наносить удары предельно точно!”

Полосы ложились ровно, нигде не перекрещиваясь. Джейн невольно залюбовалась ее работой. Линда непроизвольно взвизгивала, дергаясь на цепи. Ее хорошенькое личико, перекосившись от боли, стало страшным и некрасивым. На десятом ударе матушка сменила розгу и снова встала справа от Линды.

Линда отчаянно мотала головой и отрывисто вскрикивала, пытаясь разжалобить матушку.

– Простите меня! – успела сказать она. – Я больше не буду спать на воротах!

– Тридцать! – Джейн увидела, как матушка остановилась, перевела дух и потребовала от монашек подать новую связку прутьев.

“Куда же она будет бить? – подумала Джейн. – На попе уже места нет! Наверное, будет класть удары крест на крест. Тогда у Линды неприятности впереди!” Она ошиблась: поле сместилось с ягодиц на верхнюю часть бедер.

“Там кожа куда как нежнее! – Джейн вспомнила свой опыт порки по бедрам, – тут небо с овчинку покажется, даром, что матушка бьет ее явно в полсилы!”

Действительно, Линда, почувствовав укус прута на бедрах, стала орать и визжать, как будто ее режут. В конце третьего десятка ударов Линдины крики прекратились, видимо просто не было сил, она начала жалобно поскуливать.

– Тридцать пять! – Четко сказала Джейн.

Снова потекли томительные секунды, растягивающие суровое наказание.

Матушка позволила девушке отдышаться перед последними ударами.

– Не надо! – Линда рыдала, да так горько, что слезы капали на пол в трапезной. – Я-я больше не буду!

Теперь она из гордой девушки превратилась запуганного зверька, окончательно запутавшегося в слезах и соплях.

– Теперь она узнала на себе, что ждет непослушную девчонку, – услышала Джейн шепот монашек, любующихся наказанием. Последний, сорок девятый удар вызвал у девушки отчаянный крик.

“Все закончилось, – подумала Джейн, – Но матушка не торопилась снимать ее с кольца, она лишь приказала слегка ослабить натяжение цепи. Теперь Линда извивалась как угорь и скулила как побитая собака.

Монашки, привыкшие к ритуалу порки, встали на колени и запели “Pater Noster” Наконец, матушка Изольда приказала снять девушку с кольца. Линда, упав на пол, продолжала в истерике реветь, размазывая слезы по лицу. Впрочем, она была не в состоянии сама одеться, и Джейн помогла ей натянуть монастырскую одежду.

– Проводи ее в келью! – Приказала Джейн матушка Изольда. – И чтобы на вечернюю службу не опаздывала.

За дверями кельи поведение девушки изменилось. Она сразу перестала плакать, дышала ровно и спокойно.

– Больно было? – участливо спросила Джейн.

– Нет, – девушка улыбнулась и потерла наказанное место, – меня в школе и дома еще не так драли, бывало вся попа в крови, а тут полоски! – А кричать меня еще в раннем детстве научили, чтобы экзекутора разжалобить! Попу-то жалко!

Так Джейн поняла, что в словах матушки Изольды, о женщине как о сосуде для греха и коварства, есть доля истины.

Уже за вечерней службой Линда, как ни в чем ни бывало, пела хвалу Господу. Факт, новенькая повариха слово знает, – решили монашки, – как Линда орала, а осле общения в келье наедине с Джейн, вышла к вечерне, как ни в чем, ни бывало.

Джейн не стала их переубеждать. Авторитет ее в монастыре от этого только вырос, а после первого пива, сваренного новенькой трудницей, все монашки прониклись к ней любовью и уважением.

Глава девятая «Optimum medicamentum quies est»[144].

С тех пор вот уже семь лет Джейн занимала должность трудницы-поварихи и за одно врачевательницы страданий монашек после воспитательных мер.

Матушка Изольда пользовалась среди окрестных крестьян доброй славой. Про нее ходили слухи, будто она возлагает руки на больных, и те встают с постели, когда лекари уже считали их безнадежными? На самом деле молитвой и утешением не всегда можно вылечить болезнь. Катрина была тому наглядным примером. Впрочем, матушка лечила не только молитвами.

Дело в том, что она верила в медицинские свойства розги. Еще в глубокой древности розга почиталась как целебное средство, и многие врачи того времени назначали применение ее при различных душевных заболеваниях, расстройствах умственных способностей, черной меланхолии и школьной нерадивости.

– Умалишенных полезно бить розгами для того, – цитировала матушка Изольда слова античного врача Целиуса, – “чтобы разум снова посетил их, ибо теперь он у них вовсе отсутствует”. При душевных болезнях имелось в виду моральное воздействие розги: под влиянием страха и боли умалишенный вынужден будто бы вести себя благоразумно. Не удивительно, что у Джейн частенько находилась работа. Правда, в случае с Катриной произошла явная передозировка.

– Divinum opus sedare dolorem![145]

Джейн, общаясь с монашками, вскоре поняла, что всех, кроме матушки Изольды она может без труда располагать к себе, подчинять своей воле, а потом вообще делать с ними все, что хочется, но на мужчин ее колдовское обаяние не распространялось.

– Ты у меня настоящий ангельский дьявол! – Как-то раз честно сказала ей матушка Изольда, после того как в монастырь приехала очень важная супруга лорда Б* и провела недельку в объятиях Джейн, а казна монастыря пополнилась щедрым подношением. – Но в монашки я тебя принять не смогу. Сама понимаешь, мне придется писать епископу, кто ты и откуда пришла. Будет слишком много вопросов!

– Значит, я останусь трудницей! – Джейн не стала возражать матушке.

В те времена монастырь давал работу крестьянам и ремесленникам, и в положении Джейн не было ничего необычного.

В конце концов монастырь – лучшее пристанище для зарвавшейся ведьмы. Впрочем, у Джейн, как и у многих монашек в те времена еще были дети, но это совсем другая история…

Часть четвертая. Монастырские будни[146]

Тот факт, что половой разврат в религиозных празднествах присущ самым разнообразным религиям всего земного шара и существовал уже в древнейшее время, показывает, что эти явления имеют общий корень с религией, и что они нисколько не зависят от исторической формы того или иного исповедания. В новейшее время ответственность за подобного рода явления часто взваливалась на католицизм, но это некритическое утверждение в высшей степени несправедливо, ибо католицизм, как таковой, столько же ответствен за это, как и все другие вероисповедания

Блох

Глава первая. Отцовское напутствие

Всё идёт в одно место;

всё произошло из праха,

и всё возвратится в прах.

Екклезиаст, Глава 3

Поместье сэр Мартин получил в приданное за спасение прекрасной Эллин из лап мужа-разбойника.

Это был старый замок, возведенный согласно моде далеких времен и состоящий главным образом из темных извилистых коридоров, башен и залов со сводчатыми потолками. Старый звонарь отрабатывал жалованье, честно ударяя в колокол при приезде гостей, на восходе и на закате солнца. Красавица Эллин подарила своему мужу четверых детей, трех мальчиков и одну девочку, прекрасную леди Катрину. Еще трое детишек умерли, не дожив до года. Еще троих подарила Алисон, наложница для согревания постели. Незаконных детей рыцарь отдавал на воспитание в деревню.

После приключения в замке минуло добрых двадцать лет.

«Вот и вечерний колокол зазвонит, сейчас решится моя судьба, – сердце Катрины, молоденькой рыжеволосой девушки, живущей в башне замка, отчаянно забилось. – Или меня отдадут замуж или…» О перспективе второго пути думать не хотелось. Что могло ждать юную девушку в пятнадцатом веке? Это только в Московии рыжим везет, их и без приданного замуж берут, так как считают первыми красавицами! В Англии девушкам, хоть рыжим хоть не рыжим, только два пути: замуж или в монастырь. Сэру Мартину, недавно овдовевшему доблестному рыцарю, надо было решить непростую задачу: найти деньги или земли в приданное за дочь, а тут еще двух сыновей надо отправлять на войну с лягушатниками, чтобы старший сын, наследник всех титулов, мог спать спокойно.

«Вот я лягу на брачную кровать, – мечтая о муже, девушка задрала юбку, и запустила между ног пальчик, чтобы хоть немного унять беснующуюся плоть, – раздвину ножки и подарю самое главное приданное! Да простит мне Господь маленький грех!» В монастыре, где она воспитывалась, многие девушки практиковали этот способ осквернения плоти и даже на исповеди не признавались в этом грехе во избежание епитимьи: суровевшей порки розгами, длительного поста на хлебе и воде.

Со стены на Катрину строго смотрел портрет прадедушки Максимилиана. Слуги шептались, что его призрак иногда гуляет по замку. Манфред, старый звонарь, единственный слуга, оставшийся в замке со времен первого мужа прекрасной Эллин, напившись крепкого пива, рассказывал, что по молодости лет искал в замке клад и увидел призрак.

– Хочешь найти клад? – спросил он меня, грешного звонаря. – Тогда пойдем со мной!

– Веди меня! – воскликнул я. – Я пойду за тобой хоть в самую преисподнюю!

Призрак степенно, но с угрюмым видом прошествовал до конца галереи и свернул в подвал. Я следовал за ним на некотором расстоянии, исполненный тревоги и ужаса, но без колебаний. Когда я захотел войти в тайную комнату вслед за призраком, незримая рука резко захлопнула передо мной дверь! Я, собрав всю свою смелость, стал ломиться в дверь, ударяя в нее ногой, но убедился, что она не поддается никаким усилиям, а на следующий день на этом месте была глухая стена!»

Весь замок, включая леди Катрину, весело смеялся над рассказами звонаря. Впрочем, сейчас девушке было не до смеха. Всего на полгода ее привезли в родительский дом на похороны матери, и папа, известный не только храбростью на ратном поле, но и тугодумием, решал, куда отдать дочку: под венец или в монастырь, навсегда.

В ожидании отцовского вердикта Катрина читала Библию и проводила дни в молитвах, но сегодня ни чтение, ни размышления не лезли ей в голову. Она решила посмотреть на себя в зеркало при свете свечи.

– Поставила подсвечники по обе стороны от зеркала и стащила через голову рубашку. Ей нравилось рассматривать свое тело, особенно после того, как проклюнулись и набухли груди. Удлиненная шея плавно переходит в округлые плечи… Те аккуратные груди, при мерцающем пламени свечи казались похожими на две большие груши. Если перемещать свечу то выше, то ниже, тогда тени от грудей то сокращаются, то удлиняются… Можно выбрать любую форму… Медленно повернувшись, Катрина увидела в зеркале выпукло-солидные шары ягодиц, подпираемые сильными и широкими бедрами и стройные, длинные ноги.

Девушка, подумав, решила, что портрет не будет возражать, если она слегка погладит себя.

– Прости меня, грешную! – Катрина с восторгом предалась грешному занятию, не обращая внимания на портрет, дрожавший от справедливого негодования. Взгляд рыцаря стал строгим. Казалось вот-вот, и он сойдет со своего места, чтобы покарать бесстыдницу самым жестоким образом, но возмездие пришло совсем с другой стороны.

«Вот сейчас… – думала девушка, работая пальчиком, – Вот еще немного и…» В этот момент портрет прадеда, висевший над сундуком, явственно вздохнул, и грудь его поднялась и опустилась, но юная грешница была слишком занята для того, чтобы любоваться живописью в такой сладкий момент.

– Катрина! – ударом ноги отец открыл дверь, перепугав девушку до смерти.

Она схватилась за задранную юбку, намереваясь одернуть ее вниз.

– Стой, паршивка! – лицо девушки украсила крепкая оплеуха.

– Грязная грешница! – отец усмехнулся, глядя, как лицо дочери залила краска стыда.

Девушка медлила. Несмотря на все старания сохранить самообладание, Катрина не могла сдержать дрожь. Ей, взрослой девушке стоять вот так, голой перед отцом?!

– Папа, – девушка отскочила, ухватившись за щеку и на ходу.

Катрина стояла посреди комнаты, пунцовая от смущения и была готова провалиться сквозь землю. Тогда отец, уже окончательно решивший участь дочери, решил напоследок воспользоваться своей властью.

– Ты, бесстыдница, должна подчиняться отцовской воле! Сейчас устрою тебе belting[147] по одному месту.

Казалось, сама природа встала на сторону родителя. За окном сгустились тучи, раздались мощные раскаты грома.

– Да, сэр! – та нерешительно кивнула. – Я готова подчиниться!

Катрина, неизменно верная дочернему долгу, трепетала от страха перед суровостью сэра Мартина: братья не раз встречались с отцовским ремнем и свежим орешником. Воспитанием дочери он практически не занимался, поручив ее заботам Эллин и монахам. Теперь надо было наверстывать упущенное. Отец строго посмотрел на дочь, потом на распятие в углу комнаты и на старую гравюру, изображавшую воспитание девушек в школе, и на портрет своего деда Максимилиана. «Вот это правильно! – подумал он, любуясь учителем с пучком прутьев в руках. – Так и надо воспитывать юных грешниц! Говорят, дедушка был строгим, но справедливым! Он бы оценил!»

– Ты ведь знаешь, насколько сурово церковь карает за подобный грех? Похоже, я не уделил твоему воспитанию достаточно внимания, доверившись монахиням! Мало тебя в монастыре пороли!

– Простите, сэр, – пробормотала она, – я совершила великий грех!

«И какие черти занесли его в мою башню? – подумала девушка. – Прямо как нарочно!»

– Тебе что, святые отцы не объяснили, что за этот грех тебя ждут вечные муки? – взгляд отца метал громы и молнии. – Проси отца наказать тебя!

– Пожалуйста, сэр, накажите меня! – девушка с трудом выдавливала из себя каждое слово.

В сознание медленно заползал ужас перед строгим родителем и его страшным толстым ремнем. Взволнованная покрасневшая девушка была чудо, как хороша, и сэр Мартин вдруг почувствовал себя лет на двадцать моложе, полным сил рыцарем, лишающим невинности юную крестьянку на брачном ложе прекрасной Эллин.

«Молодая, красивая бесстыдница! – подумал он. – Вкусная, как персик! И когда она успела вырасти?»

– Папа, я дочь рыцаря, в моих жилах течет кровь потомков Вильгельма-Завоевателя! Меня нельзя бить как крестьянку! – юная леди сделала шаг назад. – Папа, можешь меня выпороть, но раздеваться я не могу! Что бы сказала моя матушка?

По спине Катрины потекли струи холодного пота: такого унижения она не испытывала ни разу в жизни! Папа смотрел на нее и думал, насколько красивы правильные черты хорошенького личика и как соблазнительно свежо обнаженное трепещущее тело.

– Ты еще споришь, бесстыдница! – отец грозно сдвинул брови. – Твоя матушка на небесах, мир ее праху, а ты, грешница, здесь! Ты не просто дочь рыцаря, ты моя дочь!

Катрина подумала, что сейчас, наверное, она первый раз в жизни упадет в обморок. Только сейчас папочке пришла внезапная мысль, заставившая бурлить кровь: одного рыцарского ремня за блудодейство явно будет мало, надо заставить дочь сделать то, что делали пленные мавританки с помощью губ и языка, и что категорически отказывалась делать его покойная жена. Конечно, «seminen in ore»[148] тоже грех, зато какой приятный!

Ни жива, ни мертва от объявшего ее страха, Катрина вскрикнула и вырвалась от него. Катрине отчаяние придало храбрости, и, больше всего страшась настойчивого стремления сэра Мартина осуществить жестокий замысел, она крикнула:

– Смотрите, смотрите! Само небо осуждает ваши нечестивые намерения!

Погода ощутимо портилась. Свинцовые тучи собрались над замком, и первые раскаты грома оповестили о начинающемся буйстве природы.

– Ни небо, ни ад не помешают мне выполнить то, что я задумал, – Мартин закрыл дверь изнутри на засов и подошел к дочери.

За окном сверкнула молния, осветив комнату отблеском адского пламени. Катрина, стоявшая спиной к портрету, не заметила, как портрет шевельнулся, и не знала, откуда донесся услышанный ею вздох, но вся задрожала.

– Папа, погоди! Извини меня. Поверь, я не хотела ничего дурного. Исполню все, что ты велишь! – Катрина, низко склонившись, поцеловала ему руку. – Папа, милый, прости меня!

– Ты ведь хочешь искупить свое плохое поведение, – отец ухмыльнулся, вспомнив прекрасных пленниц, проигранных им в кости, – греховодница? Снимай платье! Впрочем, я могу позвать слуг, они помогут!

Несчастной Катрине вдруг стало холодно.

– Да, сэр! – глотая набежавшую слезу, девушка выдернула шнуровку, и платье упало к ее ногам. – Только не надо звать слуг!

Последняя надежда, что позорного и унизительного наказания удастся избежать, рухнула. «За старым гобеленом есть тайная дверь! – мозг Катрины лихорадочно искал пути к спасению. – Но куда мне бежать?»

– Юбки и корсет долой!

«Только не в монастырь, – думала девушка, решив подчиниться воле отца, – пусть выпорет, но отдаст замуж!»

– Ты вполне сформировавшаяся женщина, – улыбнулся папа, снимая кожаный ремень, верно служивший ему уже не один десяток лет, – у тебя тонкая талия и крутой изгиб бедер, прямо как у твоей покойной матушки! А теперь, юная леди, становись на колени!

Краем глаза он тоже заметил, что портрет ожил, но это не остановило его намерения.

«Хорошая из нее получится монашка, – подумал рыцарь, любуясь прекрасным телом, – будет, кому замаливать мои грехи!»

Катрин, оставшись в костюме праматери Евы, стыдливо прикрыла руками груди и низ живота. Конечно, в монастыре, где она провела последние годы, святые отцы не раз задирали ученицам юбки и, шепча молитвы о спасении их душ, и, краснея от вожделения, украшали нежные половинки следами березовых розог, но никогда ей не приходилась раздеваться полностью перед мужчиной, тем более перед собственным папой.

– Ну-с, юная леди, начнем! – мужчина подмигнул портрету, зажал голову дочери между своих ног и грубо потискал пышную попку, чтобы усилить мучительные переживания от предстоящего наказания.

Бедная девушка молила пощадить ее, но голос терялся в гневных раскатах грома. Туча между тем продолжала плыть над замком. Она закрыла солнце, и на землю спустился сумрак. Казалось, сама природа требовала наказать девушку.

– Сейчас твоя попа получит то, что заслуживает! – он наслаждался видом расколотой луны, вздрагивающей в предвкушении наказания. – Надо было зажечь факел, а то моему предку плохо видно!

От каждого папиного слова дочка мелко вздрагивала, а ужас полностью овладел всем ее телом. Попытки высвободить голову были совершенно напрасны. Сэр Мартин, много времени проводивший в седле, держал шею дочери как тисками.

– Господи, прости ее грешную! – отец сложил ремень вдвое. – Поза как раз для молитвы! Читай Pater Noster! И не дай Бог собьешься! Начну сначала!

Мужчина придавил спину Катрины левой рукой, затем поднял ремень, любуясь, как дочка мелко дрожит в коленопреклоненной позе, столь унизительной для юной леди на выданье.

Кожа спины и плеч приговоренной стала покрываться мелкими пупырышками: явный признак того, что Катрина боится. Но тут она почувствовала, что не может произнести ни одного слова. Ужас от предстоящего наказания наложил на уста девушки печать.

– Возьмись руками за мои сапоги! – приказал папа. – Читай!

По замковой черепице застучали первые капли дождя.

– Pater noster, qui es in caelis… – сумела выдавить из себя Катрина и крепко зажмурилась.

Папа с треском опустил воспитательный инструмент на круглый зад, непроизвольно сжавшийся в предвкушении удара.

– Больно! А-аа! – дочка, забыв о молитве, открыла рот от боли, и тело вздрогнуло. – Sanctificetur nomen Tuum…

– Это только начало! – улыбнулся сэр Мартин, снова поднимая ремень. – Читай молитву!

– Так ее! – вмешался портрет со стены. – Эта бесстыдница не стеснялась даже меня, сэра Максимилиана! Давно пора!

– Adveniat regnum Tuum! – девушка тихо вскрикнула, тело непроизвольно дернулось вновь, но мужчина не выказал никакого милосердия.

– Всыплю, мало не покажется! – ответил предку сэр Мартин, не подумав удивляться. Он был так увлечен наказанием, что ни ужаса, ни страха перед ожившим портретом не испытывал, а Катрине тем более было не до удивления. Ремень кусал и кусал ее тело, и страшная боль не давала возможности сосредоточиться на чем-то еще. За задержку очередной фразы она получила основательный удар.

– Fiat voluntas Tua,… – Катрина не выдержала и прикрыла ягодицы руками, – sicut in caelo et in terra!

Ей показалось, что от боли из глаз посыпались искры.

– Начать сначала? – спросил папа, припечатывая ремнем еще раз.

– Panem nostrum quotidianum da nobis hodie! – с последним словом ремень угодил как раз в щель между ягодиц.

Не выдержав, она стала крутить попкой, наивно считая, что сможет увернуться от нового удара.

– Не жалей ее! – приказал дед со стены. Максимилиану хотелось вылезти из рамки, но слова молитвы накрепко привязали его к холсту.

– Что заслужила, то и получила! – методично и по-рыцарски крепко мужчина хлестал обнаженный зад, пока несчастная произносила слово за словом. – Руки на сапоги!

– Et dimitte nobis debita nostra! – девушка с трудом выкрикивала знакомые с детства слова, когда ремень снова и снова врезался в мягкое тело, всякий раз оставляя все следы на нежной коже… – Sicut et nos dimittimus debitoribus nostris!

– А-а! – получив крепкий удар, девушка пронзительно закричала, а потом, собравшись с силами, читала молитву. – Et ne nos inducas in tentationem!

«Это не школьные розги! – успела подумать она, и снова ремень оставил отметину. – Не переживу!»

– Sed libera nos a malo! – обезумев от дикой раздирающей боли, униженная и морально раздавленная, дочь рыцаря билась и кричала, как простая крестьянка, поротая за недоимки в замковом дворе, а папа спокойно ждал, пока она произнесет последнюю фразу, которую от всей души припечатал ремнем к попе.

– Amen!

– Amen! – добавил портрет.

После последнего «Аминь», ей показалось, что истерзанная попка лопнет как спелый гранат!

«Неужели все кончилось? – подумала Катрина, и на минутку приоткрыла плотно зажмуренные глаза. – Это же мои слезы сбегают вниз по носу и капают на пол!»

Отец стоял, усмехаясь при виде того, как вздрагивает дочь после унизительной воспитательной процедуры.

Девушка еще не знала, как поможет ей эта молитва, в момент куда более страшный, чем отцовская порка. Предок, с интересом наблюдавший за наказанием, от возбуждения чуть не вывалился из рамы.

– Любой грех можно искупить молитвой наказанием и покаянием! – улыбнулся портрет.

– Правильно, дедушка! – сэр Мартин разжал колени. – Боже, будь милостив ко мне, грешному! У тебя, доченька, будет время, чтобы покаяться. А теперь иди сюда, возьми его в ладошку! Думаю, дедушка не будет возражать!

– Папа… – Катрина жалобно всхлипывала, – прошу вас, не надо!

– Мне начать порку с самого начала? – Он поднял ее за волосы до уровня своего паха, расстегнул гульфик, повернулся к портрету спиной, вынув напряженный до предела член, и накинул ремень петлей на шею Катрины.

– Нет! – Она впервые в жизни видела этот интересный орган так близко. Напряженный и крепкий член казался ей по неопытности огромным.

«Откажусь, так еще раз выпорет! – сейчас она не согласилась бы ни за какие медовые коржики испытать на себе отцовский ремень еще раз. – По крайней мере, это не так больно!»

Покраснев от смущения до кончиков ушей, девушка потянула руку и, взяв член, сжала в ладошке. Упругий член вздрагивал и пульсировал в руке, как живая рыба.

– Правильно! А теперь соси! – приказал отец, слегка потянув концы ремня в стороны. – Так, так как ты сосала ледяную сосульку с крыши сарая!

– Медленно! – уточнил дед, обидевшись на то, что ему плохо видно.

В ноздри Катрины ударил запах немытого мужского тела. Сэр Мартин, как и большинство мужчин в те далекие времена, не очень-то заботился о чистоте. Зверски избитая измученная девушка послушно открыла рот, даже не пытаясь протестовать.

Папа дышал тяжело и мучительно, а Катрина с трудом удерживалась от того, чтобы желудок не вывернулся наизнанку.

– Ну вот, так-то лучше! – смеялся отец, зная, что уже сегодня девушка навсегда покинет родной дом, и мать настоятельница вот-вот приедет. – Теперь проведи по нему языком и снова заглатывай!

«Боже, что же я делаю?» – Катрина едва не подавилась и хватала воздух ртом, когда папа изверг семя. А потом, стыдливо прикрывая грудь, поперхнулась и залилась слезами. Ее лицо было пунцово-красным, сравнимым по оттенку с истерзанной попкой.

– Теперь одевайся! – папа убрал обмякший член и улыбнулся. – Умойся и приведи себя в порядок! У нас сегодня будут гости!

– С этого мгновения ужас от боли и унижения в душе Катрины сменился состоянием самого тяжкого уныния. Дыхание восстанавливалось, и боль от жестокого наказания, вытесняющая из сознания весь мир, постепенно расступалась, концентрируясь на попе. Она как будто медленно, нехотя всплывала на поверхность из глубины ужаса. Постепенно появлялись очертания комнаты, будто исчезнувшие за время наказания: кровать, гобелен, кувшин для умывания. «Сама не знаю, что со мной творится! Как он смог сделать со мной такое. Как я позволила? Я такая скверная, ненавижу себя!» Но, что самое удивительное, тело, столь жестоко наказанное, хотело жить дальше. Казалось, время остановилось. «Неужели в монастырь? – сердце девушки отчаянно билось. – Не хочу!»

Немного оправившись от потрясения, вызванного жестоким и унизительным наказанием, она поспешила утереть слезы, чтобы скрыть происшедшее от слуг. Со стены довольно ухмылялся прадедушкин портрет. Его щеки раскраснелись, а усы топорщилась, придавая изображению бравый вид лихого воина и покорителя женских сердец.

За окном лил слезы холодный английский дождь.

Глава вторая. Разбой на лесной дороге

– Кар-р! – черный ворон, вор и разбойник, живший под крышей в башне монастыря, считал женскую обитель своей охотничьей территорией и воровал все, что плохо лежит: цыплята, бусинки, монетки – все становилось его добычей. – Кра!

«Не к добру ворон каркает, – подумала матушка Изольда, собираясь в дорогу. – Все равно привезу дочку сэра Мартина и возьму ее в монашки! А ворона давно извести пора!»

Мать Изольда была по-своему доброй женщиной и пеклась о том, чтобы Крейцбергский монастырь процветал, а сестры-монахини не скучали. Помолившись, монахиня пустилась в дальнюю дорогу.

Крестьянские поля закончились, и повозка оказалась в лесу.

– Надеюсь, Господь в своей милости не оставит меня! – Не без волнения смотрела женщина на окружавшую его красоту. – Мои молитвы, да сохранят меня грешную от зверя и человека!

Предвкушая поживу, мать настоятельница решила поехать за девушкой, понадеявшись на волю Божью, родственные связи и на свой дипломатический талант. Дорогу скрашивала фляжка с крепкой и сладкой микстурой, что поставлял аптекарь Авраам в монастырь. Монашки обожали лечить ею действительные и мнимые болезни. Не раз и не два матушке Изольде приходилось путешествовать, полагаясь на защиту монашеского одеяния и молитв. Пока больших неприятностей не было, но приключения встречались достаточно часто.

Матушка Изольда искренне считала, что мир полон физических, а еще более – духовных опасностей, а искушения так просто попадаются на каждом шагу. Небеса казались в те времена очень близкими. В громе и радуге, в урагане и молнии нельзя было не видеть прямого выражения воли божьей. Монахиня искренне считала, что за людьми приглядывают сонмы ангелов, святые и мученики, а нечистая сила ведет свою борьбу за чистые христианские души. В то же время монастырь требовал мирских забот и нуждался в деньгах.

Путешествовать в те времена по дорогам без сопровождения было весьма опасно, но монашка надеялась на благочестие мирян и на защиту духовного звания, что уже не раз выручало ее из беды. Где-то в чаще усердно работал лесной столяр – большой зеленый дятел.

– Ну что ж, да хранит тебя господь! – Благословила монахиня старушку с вязанкой хвороста на плечах.

«Лучше бы она туда не ехала, – старая женщина крестилась и шептала молитвы. – Да хранят ее все святые!» «Главное, вытащить из этого скупердяя побольше денег! Сэр Мартин, муж моей покойной двоюродной сестры скуп, как шотландец!» – рассуждая таким образом, монашка не забывала перебирать янтарные четки и постоянно читать цикл молитв, именуемый «Розарием», популярным в средневековой Европе с начала XIII века, когда Мадонна вручила четки с указанием, как молиться по ним, св. Доминику. Монахи и монашки постоянно носили с собой четки, чаще всего закрепленные у них на поясе.

Погода потихонечку портилась. Тучки сгущались, набирались свинцом и явно собирались испортить погоду и усложнить путь матушке, продолжавшей читать молитвы.

Католический Розарий состоял из 153 молитв «Аве, Мария» и 17 молитв «Pater Noster» [«Отче наш»], а так же Символа Веры. После 10 молитв читалось так же «Три святое» [«Слава…»], особо любимая монашкой молитва. Завершалось чтение молитвой «Под твою милость прибегаем» [«Ad tuum praesidium»], и время от времени надо было читать молитву о хорошей погоде, не входившую в Розарий, но очень уместную, когда на небе тучи. Так что скучать в дороге матушке не приходилось.

Сердце монахини радовалось, при виде мелких птичек, когда они, весело чирикая, стремительно перелетали из одних кустов в другие. Болтали сороки, громко ворковали лесные голуби.

– Эх голубки, хороши в на вертеле и в пироге, – Матушка любила покушать, – воркуйте пока охотники вас не поймают!

Птицы, как будто понимая, что у монахини нет оружия, кружились прямо над ее головой.

Дорога шла через темный лес и мать-настоятельница стала шептать дополнительные молитвы, чтобы уберечься от разбойников и прочей нечистой силы. Разбойники были большей частью крестьяне, вынужденные вести такую отчаянную бродячую жизнь из-за жестоких лесных и земельных законов. К сожалению, молитвы не помогли.

– Какая встреча! – разбойники остановили повозку и сорвали клобук с ее головы. – Глядите-ка, святая курочка, собственной персоной, а какая хорошенькая!

Первый, уродливый широкоплечий мужчина с жестокими и хитрыми глазами и копной рыжих волос, помахивал огромной дубиной, вырезанной из ствола молодого дубка. Казалось, он был готов размозжить голову любому встречному, и монашеское одеяние ничуть не смутило негодяя.

– Остановитесь, грешники! – Изольда пыталась урезонить разбойников. – У меня нет денег!

– Да когда деньги бывают у вашей братии! – Другой, угрюмый и рыжебородый, с жестким взглядом и твердым ртом, держал в руках тяжелую окованную железом дубинку с огромными шипами на конце. Время от времени рыжебородый крутил ее в воздухе. – Тащите ее и повозку в лес!

Еще несколько разбойников стояли поодаль, наблюдая за добычей и за дорогой. Путь к бегству был отрезан.

– Впрочем, довольно церковники попили нашей крови! – Казалось, он едва удерживался, чтобы не размозжить голову матушке Изольде. – Согнали нас с земли, которую мы поливали потом и кровью и засадили ее деревьями! Теперь нам нечем кормить жен и детей! И как Бог такое терпит?

Ну, так монашке ответ держать по всей строгости нашего лесного закона! – веселились разбойники, пустив по кругу микстуру аптекаря. – Нет денег, зато есть все остальное!

– У самой красивой розы самые длинные шипы, – третий негодяй, веснушчатый, с щедро украшенным оспинами лицом, кряжистый, плотный, с волосатой грудью и жилистыми руками, – тихо, монашка! Ты предстала перед лесным судом, честным и справедливым. Не заставляй нас прибегать к методам дознания по-королевски!

«Только не это! – Матушка Изольда похолодела от ужаса. – Слухи о том, как прокурор добыл у Анны Болейн сведения о заговоре, ползли по всей Англии. Пытки, были официально запрещены, но заплечных дел мастера без работы не сидели ни дня!»

– Монахи все виновны перед Богом и людьми за разврат и мучения мирян! – В компании был и совсем молодой человек, воплощение миловидности и изящества. Судьбе было угодно, чтобы один из незаконнорожденных детей Алисин и рыцаря Мартина попал в разбойничью шайку. – У нас найдется крепкая пеньковая веревка в качестве подарка!

Молодой человек был рыжеволос, с кожей нежной, как у женщины.

«Понятно, что он делает в шайке! – Подумала монашка. – Содомия и разбой неразделимы!»

– Давненько мы не щупали монашек! – Веселись негодяи.

Матушка Изольда почувствовала, как бесстыдные мужские руки подвергли ее самому тщательному обыску. Молодой парень остекленевшим взглядом уставился монашке в лицо, приблизился вплотную и ощупывал уже двумя руками.

– Какая птичка попалась в наши сети! – его руки спускались все ниже. – Ох, и крепкое же у нее пойло во фляжке!

Влажные от похоти пальцы насильника, скользнув по гладкому лобку, оказались в потаенном местечке.

– Смотрите, – один из разбойников отобрал четки у матушки, – смотрите, на крестике читается «Credo», на каждой крупной бусине – «Отче наш», на каждой маленькой бусине – «Аве, Мария»! Очень дорогая вещица!

Ноги у монашки подкосились и отказались служить. Атаман забрал четки себе, и лесные братья с криками поволокли отчаянно сопротивляющуюся женщину на лесную поляну.

– Вот место, – указал рыжебородый глава разбойников на травку под сосной, – где должно быть совершено кровавое деяние, и я – тот, кто его содеет! Отрежем ей голову! Хотя… подождите, – атаман посмотрел на распростертое на траве нежное тело. – А не повесить ли нам ее вон на той рогатой сосне? К Богу поближе?

Разбойники тут же принялись исполнять приказание. У пленницы сердце стало колотиться так, как будто собиралось выскочить из груди. В ушах звенело, а желудок, казалось, вывернется наизнанку. Для начала с монашки сорвали одежду.

– На подстилку сгодится! – веселились разбойники. – Интересно, а много ли в ней блох? Нет, похоже, это не из нищенствующего ордена монашка! Обет не мыться явно не давала! Чистая и вкусная!

– Таких и вешать приятно! – Молодой разбойник ловко забрался по стволу, и перекинул через сук веревку.

– In manus, tuas, Domine![149] – Шептала монахиня слова молитвы. – О, пресвятая Матерь божья, спаси меня, грешную!

– Смотрите, местечко-то у нее бритое!

– Интересно, описается она, как та мельничиха, что мы вешали на прошлой неделе?

«Упокой боже душу несчастной женщины! – мысленно помолилась монашка. – И спаси меня, грешную!»

– Ну что, приговоренная, ты сейчас погладишь нас так ласково и так нежно, как только умеют монашки! – смеялись разбойники, развязывая штаны. – Недаром про ваш монастырь по всей округе такие басни рассказывают, что нам, грешникам, только слушать, да облизываться остается! А будешь плохо стараться, повесим вниз головой!

– А перед повешением выкроим из твоей кожи парочку ремней! – бородатый разбойник улыбнулся, показав полный рот гнилых зубов, и вынул огромный кривой нож. Изольда почувствовала прикосновение лезвия к груди. – Продадим их на базаре!

«Прости меня, грешную! – снова взмолилась Изольда, – не ведают, грешники, что творят!»

Лежа на траве под сосной, она видела петлю, покачивающуюся в ожидании добычи.

– Ну, – улыбнулся атаман, – сейчас наша благочестивая гостья получит последнее в жизни удовольствие!

Двое разбойников, привыкших к бесчинствам на дороге, широко раздвинули ножки Изольды и придавили их к земле.

Изольда решала отдать себя на волю божью, смотрела на хмурящееся небо. Однако грешное тело матушки повело себя иначе. «Ох, и толстый же у него член, – думала она, – в конце концов, умереть под мужчиной лучше, чем висеть в петле!» Постепенно монашка так увлеклась, что атаман убрал нож от ее тела.

– Эх. Как расшевелилась! – Разбойники наблюдали за атаманом и кидали жребий, кто будет вторым. – Повесить монашку достойный разбойника подвиг!

«Как говорил сэр Манфред, лишая меня невинности, – думала Изольда, не в силах сдержать слез, – главное расслабиться и получить удовольствие, раз уж больше ничего нельзя сделать!»

Ощутив внутри себя напряженный жезл, Изольда прикусила нижнюю губу зубами и начала стонать.

«Хороша чертовка, – думал атаман, наваливаясь на женщину всем телом, – недаром про монастыри всякие слухи ходят!» Тут атаман тяжело задышал и придавил женщину к земле.

– Похоже, он кончил! Неужели меня повесят? – Монахиня повернула голову в строну и увидела, как разбойник, сидевший на суку, опустил петлю ниже.

– Это только начало! – второй разбойник отложил дубинку и занял место атамана. – Там, куда ты скоро отправишься только ангелы поют, или черти дрова подкидывают!

Он имел ее так, как имеют уличных девок, по животному грубо и жестоко. Однако член был меньше атаманского, да и сам он был легче. Матушка уже не лежала как колода, а стала шевелить бедрами, помогая бродяге освободиться от семени.

– Ну, монашка дает! – кричали остальные разбойники, столпившиеся вокруг.

«Всего их десять человек! – подумала Изольда, – один готов, один на мне. Итого осталось восемь, включая того, что сидит на суку! А если им не по одному разу? Вот это приключение перед смертью!»

– Еще сильнее, сильнее, глубже! – шептала она разбойнику, раскинув в стороны руки и призывно сжимая ладони. – Ну же, глубже давай, еще быстрее!

Начинающее полнеть тело монашки отчаянно хотело жить, а камешек, впившийся под правую лопатку, мешал расслабиться. Петля на суку тоже не прибавляла женщине удовольствия. Разбойники, правильно истолковав жест Изольды, подошли ближе и вложили члены ей в руки.

– Сама понимаешь, что надо делать! Вот так-то лучше! – второй разбойник тяжело дышал и жмурился, как кот на весеннем солнышке. – Кто следующий?

В те времена крестьяне, волею судьбы ставшие разбойниками по вине сеньоров, разоривших их непомерными налогами, не очень церемонились с женщинами, а способа, кроме «мужчина сверху», просто не знали, ибо церковь все остальное считала грехом. Впрочем, то, что вытворяла Изольда руками, тоже было грехом, но не смертельным.

– Все мы кончим жизнь на перекладине! – веселились разбойники. – Так повеселимся, пока до нас не добрались служители топора и веревки!

«Жить, – думала Изольда, принимая одного разбойника за другим, и продолжая ласкать отработавшие члены пальцами, – все что угодно, но только жить!» Ее тело, казалось, не выдержит такого количества, а ладони отвалятся от напряжения, но монашке, истосковавшейся по мужской ласке, этого было мало. «Только бы не убили, – думала она, – а грех я как-нибудь переживу!»

Тут на лицо Изольде упала капелька жидкости, но это был не дождь, готовый пойти с минуты на минуту. Разбойник, сидевший на суку, готовил себя к соитию и слегка перестарался.

– Слезай, – кричали неудачнику приятели, – попользуйся, если не все из себя выдоил! Спусти петельку пониже, а повесить мы ее всегда успеем! Главное, успеть до дождичка!

– Иду, – разбойник кубарем скатился с сосны, чтобы не пропустить свою очередь.

Страшную петлю он накинул монашке на шею, чтобы потом свершить казнь, не теряя времени. Хорошо бы успеть до дождика, чтобы потом укрыться в шалаше.

Молодой разбойник долго не мог кончить. Дыша в рот монашке чесноком, он решительно изо всех сил вдавливал в нее огромных размеров член.

– Ай! – Изольда дернулась и громко икнула.

Но разбойник механично и упорно разрабатывал проторенную ниву.

– Хороша кобылка! – кричал последний разбойник, изливая в монашку сперму. – Пышная и сладкая! В петлю ее!

«Вот и все! – думала Изольда, и слезы потекли из ее глаз. – Сейчас он в меня кончит и вздернет на сук, как рясу на просушку! Успеть бы помолиться перед смертью!»

Натешившись вдоволь, разбойники решили оставить монашке жизнь, если та поклянется страшной клятвой, что не выдаст их правосудию.

– Да явятся мне стовратные проклятья, – воскликнула она в тот момент, когда разбойники слегка затянули на шее петлю, – пристанут ко мне навсегда… в бурю и штиль, днем и ночью, в болезни и печали, в жизни и смерти, если я нарушу данный здесь обет. Да завоют у меня в ушах жутким демоническим хором темные духи осужденных… да замучит мою грудь неугасимым огнем ада отчаяние! Да будет моя душа, как гниющий лепрозорий, где Призрак Былой Радости сидит, как в могиле, где стоглавый червь не умирает… где огонь не гаснет. Да властвует надо мной дух зла, и да воскликнет он, когда пройдет мимо: «Се покинутая богом и людьми!» Да явятся мне ночью страшные привидения, да падут любимые друзья в могилу, проклиная меня последним вздохом. Да будет все самое ужасное в человеческой природе, более жуткое, чем может описать язык или вымолвить уста, да будет сие моей вечной долей, если нарушу клятву и выдам вас суду Божьему и человеческому!

Услышав такие клятвы, разбойники вынули матушку-настоятельницу из петли.

– Грешники, прочитайте по пятьдесят раз «каюсь»! – сказала измученная монашка им вслед. – Мир вам!

– Да поможет тебе Бог! – ответил атаман. – Одежду мы тебе оставим. Повозка на дороге. Молись за нас, грешных!

Янтарные четки, подумав, атаман унес с собой. Вообще, среди мирян считалось похвальным носить с собой четки и молиться по ним, однако разбойников они интересовали как ценная добыча. Впрочем, атаман оставил Изольде взамен свои, тоже, по-видимому, украденные у кого-то, из дешевеньких стеклянных бусинок.

Первые капли дожди упали на грешную землю.

– Слава Богу! – вздохнула матушка-настоятельница, как только разбойники скрылись. – Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, – матушка перекрестила грешников на прощание.

Повозку и лошадь лесные братья оставили монашке.

– Оra pro nobis![150] – крикнул атаман напоследок.

– Не надо отбирать у служительницы Господа последнее, – милостиво приказал атаман. – Раз женщина доставила нам столько удовольствия, пусть едет с миром!

– Nunc et hora mortis nostrae! – монашка стала одеваться. – Amen!

Ответом на молитву с небес были струи холодной воды.

«Ну вот, – монашка повернувшись лицом на восток, истово молилась о спасении своей души, – накаркал ворон беду. Дождь и разбойников можно простить, но этот чертов камушек… Факт, истребить надо эту птицу!»

«Скорей бы в замок!» – думала матушка, погоняя коня.

Постепенно деревья начали редеть, лес закончился, матушка оказалась на широкой луговине, где щипали траву, пять коров и взрывали землю три белые свиньи. Через два часа она уже была в замке сэра Мартина, измученная разбойниками, вдобавок вымокшая до нитки под проливным дождем.

Ее худшие предположения оправдались: сэр Мартин был готов дать два воза зерна на монастырские нужды, но денег не хотел давать ни пенса!

– У меня сейчас не лучшие времена! – Мартин был скуп.

Изольда долго объясняла, что деньги необходимы монастырю, решившему дать приют его собственной дочери.

При этом она сидела у камина, и от монастырской одежды поднимался пар. Камин в замке был замечательный: сложенный добрых две сотни лет назад, он нещадно дымил, пока отец леди Эвелины не нанял искусного мастера-француза, переложившего трубу, но топка сохранила старый вид. Старый камин был столь огромен, что по большим праздникам в нем запросто жарили быка. Сейчас на вертеле крутился всего лишь десятифунтовый поросенок. Каминная топка достигала высоты в полтора человеческих роста.

В таком немножко комично виде было сложно вести переговоры, но жареный поросенок, и крепкий эль были полноправными партнерами в столь серьезном деле, как выбор платы за помещение в монастырь. Наконец, они ударили по рукам.

В это время Катрина приходила в чувство.

«Мой собственный отец и вверг меня в смертный грех! – При воспоминании о пережитом ужасе слезы вновь навернулись на глаза. – Сизый голубь сел на окно и постучал клювом в стекло.

– Что же ты раньше не прилетел? – Катрина вспомнила легенду, которую слышала в монастырской школе: один ученик взмолился об избежании наказания у гроба святого, но учитель заявил, что выпорет его даже тогда, когда сам Спаситель будет просить за него! При этих словах на гроб святого спустился красивый белый голубь, который так склонил свою голову и так замахал крылышками, словно выражал какую-то просьбу…

Гнев учителя моментально исчез. К сожалению, на снисхождение и отцовскую милость рассчитывать не приходилось.

– Катрина, спуститесь, пожалуйста, вниз! – старая служанка постучала в комнату к девушке. – Вас зовет отец!

С каждым шагом девушка чувствовала, что в ее и без того опечаленную душу вселяются очень нехорошие предчувствия. Глашатаи не трубили в трубы, значит, претендент на ее руку и сердце не явился.

– Боже, помяни царя Давида и всю его кротость! – Девушка вспомнила школьную молитву, защиту от гнева учителя. Невидимая сила остановила ее у входа. «Сейчас решится моя судьба!» Стоя в нерешительности перед дверью, она слышала, как отец, то быстрей, то медленней, ходит взад и вперед по комнате. Такое состояние его духа только усилило дурные предчувствия. Однако она собиралась уже заявить о себе стуком и попросить разрешения войти, как вдруг сэр Мартин сам отворил дверь.

– Дорогой отец, это я, ваша дочь, – дрожа, Катрина присела в почтительном реверансе.

«Все, кончено, – подумала она, увидев в комнате женщину в монашеской одежде. – Ну, почему?» Тело девушки и ее душа мечтали не о молитвах, а о крепких мужских объятиях.

– Ну вот, моя доченька, познакомься с матерью настоятельницей, – сэр Мартин вздохнул, еще раз пожалев денег и двух обозов с зерном, что пришлось отдать жадной настоятельнице за то, что она согласилась взять Катрину себе. – С ней ты поедешь в Крейцбергскую женскую обитель. Будешь служить там Богу и молить его о том, чтобы он послал удачу твоим братьям в походе против лягушатников.

– Нет, папа! – девушка закрыла лицо руками.

Мечта, скрасившая юность девушки, что ее отдадут замуж, рухнула.

Ужас от перспективы всю жизнь прожить в монастырской келье подкосил девушку, и она без чувств упала на пол.

– Не плачь доченька, – ласково сказала матушка Изольда, – у нас тебе будет хорошо! In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen![151]

Глава третья. Легенда о призраке Хелен

Итак, увидел я, что нет ничего лучше, как

наслаждаться человеку делами своими: потому

что это – доля его.

Екклезиаст, Глава 3

В первых главах я рассказывал, как рыцарь Мартин отдал матушке Изольде свою дочь Катрину. Сейчас они отправились в Крейцбергскую обитель, которая станет для Катрины новым домом.

– Magna est veritas sedrara![152] Монахиня, решив, что клятва, данная под принуждением недействительна, рассказала, что ее ограбили лесные разбойники, не вдаваясь при этом в детали. «Устрою охоту и переловлю всех! – подумал сэр Мартин, – вешать разбойников почти так же приятно, как отстреливать оленей! Только бы сплавить Катрину с глаз долой!»

«Микстура этого нехристя спасла меня от простуды, – подумала матушка Изольда. – Жаль, что разбойники всю ее допили, и ничего не осталось для профилактики! Остается надеяться только на Господа!»

Сэр Мартин по просьбе монахини, желавшей в целости довести новенькую в монастырь, выделил несколько солдат для охраны обоза, и дорога через лес на этот раз прошла без приключений.

«Сэр Мартин скупердяй! – думала мать Изольда, глядя на хорошенькую девушку, всю усыпанную веснушками. – Сколько я не торговалась, денег дал мало! Говорит, что и так его хлебный дар монастырю щедр! Ну, ничего, с помощью этой рыжей девчонки я пополню монастырскую казну!»

– Только благочестие действительно и приносит нам пользу! – успокаивала монашка Катрину. – Человек равен скоту, если, забыв Господа, живет со дня на день, ест, пьет, дышит, спит, забыв про молитвы.

Первым обитателем монастыря, увидевшим новую монашку, был черный ворон.

– Кар-р! – закричал он на знакомую повозку, и сделал над ней круг. – Кур-р! Кар!

– Ну вот, – матушка истово перекрестилась, – раскаркался тут!

– Что случилось? – не поняла Катрина.

– Этот черный карый гад, – матушка Изольда погрозила птице кулаком, – живет у нас в монастыре и таскает все, что плохо лежит. Давно его надо было бы истребить, но он поселился под крышей девичьей башни, куда ни я, ни мои монашки стараются не подниматься!

Над крышей башни поворачивался из стороны в сторону старый флюгер, изображавший ангела, возвещающего о страшном суде.

– А что, в башне живет привидение? – поинтересовалась Катрина.

– Живет! Вот уже сто лет! В свое время наша обитель уцелела лишь потому, что матушка-настоятельница и обитательницы монастыря, в большинстве своем молодые, здоровые и привлекательные, с энтузиазмом поддерживали самые смелые начинания матушки, приносящие обители доход. Чиновники, богатые сеньоры и купцы не отказывали себе в удовольствии навещать монашек. Катрина, сразу скажу, что поведение моей предшественницы ни я, ни наши сестры, не считаем развратом, потому что иной жизни и сами не знали, и представить себе не можем! Если вспомнить прошлые времена, викинги осадили женский монастырь в соседнем графстве. Монахини прекрасно знали, что северные парни всегда мужчин убивают, женщин насилуют. Чтобы сберечь себя для Господа, монашки решили вызвать у викингов отвращение и отрезали себе верхнюю губу. Отвращение было столь сильным, что Викинги спалили весь монастырь, вместе с монахинями конечно.

А наш монастырь пережил и викингов и междоусобные смуты… Как говорится, не согрешишь, не покаешься, не покаешься, не спасешься! Христианское учение, как это выразилось в трудах отцов церкви, в каноническом праве и нравоучительном богословии, смотрит на плотский грех в целом отрицательно. Знаменитое определение святого Иеронима гласит: «Проститутка есть женщина, которая отдается похоти многих мужчин». Знаменитые теологи и юристы – комментаторы этого места – вдавались преимущественно в анализ понятия «много мужчин», связывая с ним самые странные вопросы. Один полагал, что нужны по крайней мере 40 мужчин, чтобы увидеть наличие проституции. Другой требовал для этого 60 мужчин.

А один даже соглашался лишь в том случае применять к женщине эпитет проститутки, если она отдалась не менее чем 23000 мужчин! Так что нам, грешницам, до разврата, преследуемого церковью, далеко! Так вот и жили монашки в грехе и покаянии, читали молитвы, и Господь был ими доволен. Вот только Хелен, молоденькая послушница, девственница, не участвовала в монастырских забавах, пока не попалась на глаза Сэру Томас де Брюэну, заглянувшему в обитель с единственной целью: отобрать у монашек и земли, и сам монастырь.

«Какая куколка! – сэр Томас де Брюэн, хозяин окрестных земель, подкупивший судей, приехал описывать имущество. – Она стоит всех монастырских богатств!»

– У этого джентльмена хватило совести судиться с монастырем? – не поверила Катрина.

– Этот сэр Томас де Брюэн, мир его праху, с раннего детства отличался необузданным и порывистым нравом. Говорили, что отец его умер от наследственного безумия, и друзья, замечая буйные и таинственные мысли, отражающиеся в глазах своего товарища, и определенную силу его взгляда, утверждали, что ужасная болезнь течет и в жилах молодого Томас де Брюэна, а монашки не ждали от его визита ничего хорошего. Матушка-настоятельница, услышав эти слова, тут же уговорила нотариуса, присутствовавшего в свите Томас де Брюэна, написать бумагу. Обмен состоялся. Разумеется, у девушки никто не спрашивал согласия.

«Матушка, пощади! – плакала монашка. – Не отдавай меня сэру Томасу де Брюэну!»

Слезы этого ангела в монашеском одеянии могли разжалобить даже камень, не то, что сердце настоятельницы, но под угрозой было само существование обители!

«Мы будем молиться о спасении твоей души!» – только и смогла сказать матушка-настоятельница.

Сэр Томас де Брюэн поволок девушку в келью под крышей девичьей башни. Потом, по рассказам слуг, каявшихся на исповеди в своих грехах, монашки узнали подробности расправы. Хелен отчаянно сопротивлялась, не желая уступать, а сэр Томас де Брюэн приказал слугам сорвать с нее одежду. В ход пошли ножи.

«Нет!» – монашка пыталась прикрыться остатками одежды и шептала молитвы.

«Люблю необъезженных кобылок! – ухмылялся Сэр Томас де Брюэн. – Впрочем, скоро ты сама будешь умолять меня сделать это! Слуги, растяните на ее полу! Для укрощения у меня есть великолепный хлыст!»

Напрасно девушка молила о милосердии! Сердце сэра Томас де Брюэна не знало ни жалости, ни сострадания.

Верные слуги растянули ее на полу той самой башни, где живет сейчас вот это крылатый разбойник. Слуги были подстать господину: они обожали смотреть, как тот порет и насилует крестьянок и монашек.

«Ну-с, – сэр Томас де Брюэн последний раз взглянул на ее белое юное тело, еще не пробовавшее хлыста, – начнем!»

Крик несчастной послушницы не могли заглушить даже толстые монастырские стены. И сейчас монашки, заходя в башню, слышат противный, холодящий душу свист, крики несчастной Хелен и хохот слуг!

Напрасно девушка вертелась, пытаясь увернуться от горячих поцелуев хлыста: слуги, не раз участвующие в подобных забавах, держали ее крепко.

Сэр Томас де Брюэн решил сразу показать девушке, что отныне ее судьба всецело в его руках. Закончив жестокую пытку, слуги отпустили ее. Но она по-прежнему не соглашалась уступить себя сэру Томасу.

«Умру, но на чердак не пойду», – подумала Катрина, представив на мгновение, что происходило в башне!

– Я сама, – матушка Изольда продолжила рассказ, – не раз слышала звук ударов и стоны несчастной Хелен, когда поднималась наверх по скрипучей деревянной винтовой лестнице! Ирен, покойная матушка-настоятельница иногда наказывала монашек, включая меня, тогда еще простую послушницу, не розгами, а ночными бдениями в этой башне! Это был такой ужас, что монашки уговаривали ее смилостивиться и выпороть самым жесточайшим образом, только не сажать в башню к привидению! Одна девушка за ночь поседела!

Так вот, невзирая на жестокую порку, девушка повторно отказалась. Тогда сэр Томас де Брюэн, поставив Хелен на колени, привязал руки девушки к крюку. Слуги потянули за веревку так, что она встала, и вытянулась в струнку, оставшись стоять на цыпочках, а снова начал обрабатывать нежное тело. Так что, Катрина, наши старые стены помнят отчаянные крики невинной девушки, извивающейся под хлыстом сэра Томаса де Брюэна. Как говорили слуги, она так и не подчинилась, и им пришлось держать ее, пока хозяин срывал цвет невинности с послушницы. С тех пор на полу, где Хелен лишилась невинности, темнеет пятно несмываемой крови.

Я, признаться, сама провела в качестве наказания ночь, и видела призрак, танцующий дикий танец боли, а руки у нее были привязаны веревкой к крюку, что до сих пор ржавеет в потолке. Я молилась, и призрак исчез, только веревка продолжала раскачиваться… – матушка-настоятельница осенила себя крестом, поежилась от неприятных воспоминаний и продолжила печальный рассказ.

«Эту птичку я увожу с собой!» – Сэр Томас де Брюэн, довольный приключением, завернул Хелен в рогожу и посадил на повозку.

– И что же дальше? – Катрина смахнула набежавшую слезу.

– Через полтора года, когда и он, и его слуги вдоволь наглумились, сэр Томас де Брюэн отпустил ее назад, но девушка повесилась на суку вот этого большого дуба, мимо которого мы сейчас проезжаем!

Катрина посмотрела на дерево. Дождь давно кончился, а ветер терзал, будто желая оторвать, все веточки старого дерева, не говоря уже о листьях… «Да их попробуй, оторви, это они на вид такие хрупкие и невесомые, – подумала Катрина, – а на самом деле сидят крепко! Вот и мотаются на ветру… зеленые и бесполезные!» Тут девушке показалось, что среди листьев мелькнула тень женской фигуры, раскачивающейся на веревке.

– Упокой, Господи, – девушка перекрестилась и стала слушать рассказ матушки Изольды, – душу несчастной Хелен!

– Бедная матушка-настоятельница! Ей предстояло решить нелегкую задачу: с одной стороны, Хелен спасла монастырь, а с другой, самоубийц ни отпевать, ни хоронить по-христиански нельзя! Вот и похоронили ее под этим дубом! Ее неприкаянная душа с тех пор живет в этой башне и своими стонами наводит на монашек в ужас! А вот мы и приехали, – матушка-настоятельница слезла с воза, перекрестилась и сотворила короткую молитву.

«В веселенькое местечко определил меня папочка! – подумала Катрина, когда монастырские ворота со скрипом закрылись, оградив девушку навсегда от мирской суеты. – С детства боюсь привидений!»

Первая ночь в монастыре прошла спокойно. После жестких унижений, порки и долгой дороги тело девушки хотело только одного: спать!

Впрочем, после отцовского напутствия, спать она могла только на животе.

– Хелен! – мужчина в старинном наряде сорвал со спящей девушки одеяло, схватил тяжелый, хлыст и занес руку для удара. Вид наказанной попки, на которой еще отчетливо виднелись следы отцовской порки, привел его в хорошее настроение. – Хелен, теперь ты готова разделить со мной ложе, или мне еще раз тебя высечь?

– Нет! – ответила Катрина, не понимая, почему к ней обращаются по чужому имени.

– Ах, так? – незнакомец достал длинную веревку и принялся связывать запястья девушки. – Тогда я заверну тебя в рогожу и унесу с собой! Никуда ты от меня не денешься! И не таких уламывали!

– Нет! – закричала девушка и открыла глаза.

Первый луч солнца проник в крошечное окно маленькой кельи.

– Уф, так это был просто сон! – Катрина перекрестилась.

На ее запястьях виднелись четкие следы от веревок.

Глава четвертая. Оргия в монастыре

Монастырь располагался на холме, с севера его окаймляло полноводное устье реки, с востока и юга он граничил с глухими лесом и заболоченными пастбищами, а с запада был окружен холмами, постепенно переходящими в торфяные болота.

Для начала мать Изольда уединилась с новенькой в своей келье. Обстановка была скромной, по монашескому обыча