Журнал «Вокруг Света» №08 за 1979 год (fb2)

- Журнал «Вокруг Света» №08 за 1979 год 1.88 Мб, 139с. (скачать fb2) - Журнал «Вокруг Света»

Настройки текста:



Щедрость отраженного луча

За окном уже начавшая желтеть степь уходит к отрогам Копетдага. Нехотя пощипывают траву овцы, а посреди степи совершенно неподвижно и печально стоит одногорбый верблюд, задрав голову, словно знак вопроса. Мы не спеша пьем зеленый чай из пиалушек в рабочей комнате Аннакурбана Байриева в поселке Бекрова, что совеем недалеко от Ашхабада. Здесь в феврале нынешнего года создан первый в стране и третий в мире Институт солнечной энергии. Где ему и быть, как не в Туркмении, к которой, пожалуй, всего точнее подходит определение «солнечная»: 250 солнечных дней в году, рекордно высокая температура летом. Трудно найти более подходящий край для экспериментов ученых-гелиотехников.

— Сама жизнь заставляет искать новые энергетические источники, пересматривать свое отношение к старым. Развитие современного общества, непрерывный рост потребности человечества в энергии требуют увеличения добычи нефти, угля, газа. Но запасы их ограниченны, так же как и запасы урана. Тем более что ископаемое топливо в больших количествах нужно для химического производства, технических нужд и т. д. А под боком, вернее, над головой — древнейший, практически неисчерпаемый источник энергии, — убежденно говорит Аннакурбан. — Кроме того, этот вид энергии является наиболее чистым, безопасным, не связанным с загрязнением и нарушением теплового баланса планеты и потенциально наиболее дешевым. Естественно, предстоит борьба не только с техническими трудностями, но с укоренившимися представлениями о малой эффективности нашего светила...

Но это все проблемы глобальные, известные сегодня всем, — словно перебивает себя Аннакурбан. — Поговорим лучше о нем...

И кивает на висящую на стене карту Туркмении: там, на желтом пятне Каракумов, отпечатан, словно опаленный безжалостным солнцем, близнец нашего верблюда.

...— Поговорим о том, как дать ему и овцам воды.

Так эта рабочая карта с верблюдом-символом стала центром наших бесед.

В. Лебедев, наш спец. корр.

(обратно)

Призрачное счастье гаримпейро

Миф о бархатных портянках

— Значит, тогда в Карнаибе за килограмм изумрудов давали четыре доллара, — подытожил я для себя подсчеты каратов, конто (1 Конто — старая денежная единица Бразилии.) старых и новых крузейро, которые Жеронимо Барбоза производил на плохо гнущихся, измазанных землей пальцах.

— Поначалу-то мы их вовсе не брали, — усмехнувшись, покачал головой гаримпейро. — Ведь пришли сюда копать прозрачные камни — горный хрусталь, а зеленые нам были ни к чему.

Мы с Жеронимо сидели на дне глубокого карьера, вырытого старателями за два десятка лет. У наших ног темнела дыра, куда уходил гофрированный шланг от маленькой бензиновой помпы. Она деловито тарахтела, выплевывая мутную воду, ручейком стекавшую к реке. Множество таких ручейков выстлали дно карьера слоем белого песка, придававшим ему опрятный вид. Поэтому не так резали глаза худенькие мальчишечьи фигурки, копошившиеся в этой гигантской песочнице: ребятишки подцепляли краем решета сваленную у ям породу и тащили ее к ручью на промывку.

Жеронимо был, наверное, еще не стар. Хотя губы у него сморщились, а щеки ввалились от того, что выпали зубы, в курчавых смоляных волосах лишь у висков виднелось несколько белых колечек. Найти этого человека стоило немалого труда. Дело в том, что я хотел познакомиться с удачливым гаримпейро. Однако мне не советовали искать такового в Карнаибе, поселке старателей, в штате Баия, слишком откровенно и настойчиво: если и не примут за бандита, то уж за тайного скупщика необработанных камней — наверняка. И тогда против меня будут и местные заправилы, и бразильский закон.

По дороге в Карнаибу мне мерещились сцены, навеянные международным старательским фольклором: прикуривание от кредиток, пятиметровые бархатные портянки, бесшабашная гульба, а то и перестрелки. Но, к моему удивлению, поселок весь день мирно дремал, окутанный пыльным зноем.

Терпеливое дежурство у скупочных контор в центре поселка, которые по обычаю бразильских одноэтажных коммерческих заведений лишены фасадной стены и потому доступны для наблюдения со стороны, ничего не дало. Скучающие оценщики представляли здесь если и не весь мир, то по меньшей мере Ближний Восток и Индию, но при мне изумруды шапками, а тем более мешками, как некогда, им не приносили. На моих глазах они приобрели кучку непрозрачных кристаллов у босых гаримпейро, которые в соседней лавке обратили выручку в фасоль и рис. В барах, расположенных возле скупочных контор, редкие посетители спрашивали в основном кока-колу, пиво и «пастели» — что-то вроде небольших чебуреков.

По Карнаибе не очень побегаешь. Поселок не то чтобы велик, но 15 тысяч его жителей обитают преимущественно в глинобитных лачугах, разбросанных весьма прихотливо по склонам разрушенных и размытых гор Серры-до-Томбадор. Я пытался навести справки о счастливчиках в полицейском участке, у въезда в Карнаибу, где млел от жары и безделья сержант при полной форме: светло-коричневые брюки и рубашка; прихваченная ремешком рукоятка кольта торчит из открытой кобуры; в патронташе на поясе тускло поблескивают тупые головки пуль.

На мои наводящие вопросы сержант отвечал охотно, но уклончиво.

— Тоже на досуге приторговывает камешками, — так отозвался позднее о сдержанности сержанта Жеронимо.

Однако сомневаться, что кому-то из жителей Карнаибы периодически везет, не приходится. Именно здесь был найден самый большой в мире изумруд. Кристалл весом семь с половиной килограммов был показан публике на IV Национальной ярмарке драгоценных камней ливанцем Салимом эль Аваром, купившим его в этом поселке шесть лет назад. У кого — осталось тайной. Роскошных особняков в Карнаибе нет. Зато на глаза мне попалось несколько автомобилей дорогих марок, сейчас, правда, поржавевших, помятых и ободранных, потому что носились они весьма лихо при полном отсутствии дорог, рассчитанных на такие машины.

Вообще же связь с внешним миром у Карнаибы есть. Проторенная «джипами» колея много часов петляет между серыми сланцевыми скалами, среди серых кустов (настоящая зелень видна только в долинах, у ручейков), поднимаясь на перевал и спускаясь вниз, прежде чем вывести к усыпанному щебенкой проселку. Сам поселок находится в границах зоны засухи, чем и объясняется возможность хоть как-то передвигаться по здешним первобытным транспортным путям. Дожди редко портят их, но тем не менее дорогу в Карнаибу называют «полетом смерти». Проехав по ней на «джипе», выполняющем тут обязанности междугородного автобуса, можно подумать, что это имя дано ей из-за немыслимых подъемов и спусков по скошенным сланцевым плитам и осыпям, крутых поворотов над пропастями и под нависшими глыбами, готовыми рухнуть от шума мотора. Оказалось, однако, дело обстоит не совсем так.

— В поселке нет врача, —объяснил Жеронимо Барбоза. — Коли небольшая хворь прикинется, аптекарь скажет, какие принимать таблетки. Ну а если таблетками не обойтись, больного надо вывозить через горы. — Жеронимо покрутил рукой и вздохнул, давая понять, что это испытание не каждый выдерживает до конца.

— Школы тоже нет, — подтвердил он, когда я кивнул в сторону ребятишек, буквально в поте лица своего усваивавших уроки труда...

Мое знакомство с Жеронимо так и не состоялось бы, если бы не мальчишки. Удивительно, как я не догадался обратиться к ним с самого начала. Едва ли не во всех бразильских городах они первыми, еще у въезда, встречают путешественников. Пешеходы и местные машины их не интересуют. А вот к машинам с номерами других штатов они бросаются чуть не под колеса, машут рукой и еще издалека кричат: «В гостиницу, сеньор?», «На ярмарку, сеньор?», «Достопримечательности, сеньор?» И даже если машина не останавливается, долго бегут за ней, не переставая предлагать себя в проводники. Их услугами пользуются охотно, ибо стоят они недорого, меньше, во всяком случае, чем бензин, сожженный, пока колесишь по незнакомому городу. Правда, в Карнаибе туристы появляются нечасто, и этот вид «сервиса» не получил развития. Лишь к вечеру мне пришло в голову обратиться к одному весьма самостоятельному гражданину Бразилии с необыкновенно длинными, тонкими и ободранными ногами, торчавшими из старых шортов. Несмотря на отсутствие опыта, он проявил удивительное понимание и коммерческой стороны дела, и психологии иностранца, сразу же оговорив оплату своей помощи. Пока шли через Карнаибу, а потом долго карабкались по козьей тропе, хватаясь за колючие кусты, мальчуган рассказал мне о всех случаях, когда, по слухам, в «шахте» Жеронимо обнаруживались гнезда кристаллов. На дне карьера парнишка подвел меня к темной дыре и ткнул пальцем, предлагая воспользоваться деревянной лестницей, торчавшей из нее.

Я нагнулся над ямой, в которую едва мог протиснуться мужчина отнюдь не богатырского сложения, и разглядел, что лестница нижним концом опирается на едва заметный выступ. Дальше все терялось во мраке. Я заколебался. Тогда мой проводник, встав на коленки, завопил что есть мочи вниз в шахту: «Сеу Жеронимо! К вам пришли!»

Редко случается, чтобы бразилец не отложил все свои дела, если вы к нему обратитесь. И на сей раз гаримпейро не заставил себя ждать.

И вот мы сидим с Жеронимо на куче породы и говорим о сокровищах.

— Семь с половиной кило? — переспросил Жеронимо, услышав о рекордном изумруде. — Насчет этого камня ничего не могу сказать, сеньор, нет! — покачал он головой. — Но большие попадались и мне.

— Изумруды?

— Разные. Чего я только не искал: и топазы, и аквамарины, и аметисты, и алмазы, и золото, и касситерит, и шеелит. Однажды мне попался кристалл ценой по нынешним деньгам поболее миллиона крузейро.

— Это не его у вас украли? Мне рассказывал парнишка.

— Нет, не его, украли другой.

— Значит, в тот раз вы получили хорошие деньги?

— Да, тысяч тридцать.

— Почему только тридцать?

Жеронимо с удивлением посмотрел на меня:

— Разве у перекупщика получишь настоящую цену? Ему самому оптовики дают только часть того, что стоит камень. А с нас при расчете он удерживает и за то, что платит наличными, и за риск: говорит, а вдруг камень окажется с изъяном? Потом хозяину земли, где копаешь, полагается треть, половина — «сосьо-капиталиста» («партнер-капиталист» — так гаримпейро называют человека, который не работает на участке, но снабжает старателя инструментом и продуктами в счет будущих находок). Работали мы на гаримпо вдвоем, значит, доход пополам. На мою долю пришлось тридцать тысяч крузейро.

— Три или даже два процента? Да ведь этот камень у вас тоже все равно что украли.

— Как так «украли»? Тридцать тысяч — хорошие деньги. Я уж и зубы себе тогда собрался вставить. Но подошло время выдавать замуж дочь... Нет, я получил как положено. Кабы не расходы, не долги да попадались бы такие камни почаще!..

Выбравшись из карьера, я повернулся, чтобы в последний раз помахать рукой Жеронимо. Он показался мне почти символической фигурой: худой и усталый человек, под босыми ногами которого лежала начиненная сокровищами земля.

Золото в железной оправе

Целых два столетия после открытия Бразилии конкистадоры безуспешно искали здесь царство позлащенного принца Эль Дорадо. И только в самом конце XVII века какой-то мулат, пробираясь через дикий в ту пору штат, названный впоследствии Минас-Жерайс (что значит «Главные шахты»), остановился утолить жажду у ручья Трипуи и заинтересовался тяжелыми черными камешками на дне. Это было золото, покрытое окислами железа.

Железа в Бразилии много. Только в Минас-Жерайс запасы высокосортных магнетитов и гематитов превышают 30 миллиардов тонн. Соединения железа сопровождают и почти все другие полезные ископаемые.

Примерно в центре штата Минас-Жерайс есть городок Диамантина — Алмазный. Он знаменит тем, что в нем родился один из бразильских президентов, лучшую гостиницу построил выдающийся архитектор Оскар Нимейер, а местный епископ не так давно написал донос кардиналу на епископов двух других епархий, будто бы они коммунисты. До чего же горячо обсуждали донос в бразильской печати, и как яро его жертвы отбивались от нешуточного в нынешней Бразилии обвинения!

Славится Диамантина еще и музеем Щики да Силва, черной рабыни, сумевшей забрать большую власть над хозяином на благо всех его невольников. В те далекие времена рабы добывали здесь алмазы, разбивая глыбы удивительной породы: спрессованных горным давлением мелких обломков гематита в смеси с кварцевой крошкой. Среди множества крохотных осколков молочного и прозрачного кварца иногда попадались алмазы и золотые самородки. Сейчас бесплодные поля окрест Диамантины сплошь завалены грудами раздробленной красной породы. Промысел захирел, и в память о его былом расцвете лишь две американские драги пыхтят и лязгают в пригородном ручье да несколько гаримпейро продолжают крошить железо-кварцевый конгломерат в поисках драгоценных включений. Но живет Алмазный теперь не алмазами. Он выращивает в промышленных масштабах бессмертник. Мелкие, блеклые и жесткие цветочки отправляются во все концы страны и за рубеж, чтобы стать печальным украшением похоронного ритуала...

Пока неуловимый Эль Дорадо целых два столетия водил за нос португальцев, в колониях у испанцев дела шли на зависть хорошо. В отличие от голых бразильских индейцев ацтеки и инки накопили сказочные сокровища, а рудники, где бывших подданных индейских империй заставили работать на завоевателей, казалось, были неистощимы. Но камешки ручья Трипуи положили начало полной перемене фортуны. За сто лет, прошедшие после того, как безымянный мулат нашел их, из Бразилии вывезли золота больше, чем из испанских колоний за двести. Тяжелые красные мешочки, запечатанные лузитанским крестом, плыли под охраной пушек в Европу, а бразильцы провожали их мрачными взглядами. Именно тогда выражение «смотреть на корабли» стало означать у них «остаться с носом». Копая золото для короля Португалии, бразильцы надеялись использовать для себя хотя бы то, что не интересовало метрополию, то есть железо, и начали было строить домны. Однако эти попы гки были быстро пресечены. Домны наряду с ткацкими фабриками разрушали по указу безволь^ ных потомков Генриха Мореплавателя в угоду потомкам Генриха Восьмого, в полную зависимость от которых попала португальская корона. В Англии шла промышленная революция, ей до зарезу были нужны, с одной стороны, золото, с другой — рынки для текстиля и стали. И бразильское золото оплатило строительство английских мануфактур. Потом оно иссякло. Сейчас Бразилия не удовлетворяет собственные потребности в этом металле и покупает ежегодно около тонны золота за границей, главным образом в Южно-Африканской Республике.

Примерно 400 золотых рудников штата Минас-Жерайс заброшены, затоплены, заросли кустами. Действуют единицы. Самый крупный — «Морро Вельо» — принадлежит «Англо-америкен корпорейшн» с преобладанием вопреки названию южноафриканского капитала. Четыре с лишним тысячи рабочих «Морро Вельо» бурят и взрывают золотоносный кварц на глубине двух и более километров, где температура в забоях превышает 60 градусов: вентиляционное оборудование, установленное в 1920 году, не в состоянии подавать свежий воздух так глубоко.

Золото и алмазы не принесли Бразилии богатства. Но после того, как их извлекли из железной оправы, в бразильских недрах все же кое-что осталось, причем не только железо.

Примерно в то время, когда Жеронимо Барбоза дрожащими от возбуждения руками расковыривал свой первый занорыш, ощетинившийся кристаллами, другую находку, не свою, но пока бесхозную, разглядывал с не меньшим волнением его соотечественник Азеведо Антунес, безвестный инженер-строитель из Сан-Паулу. Высадившись в низовьях Амазонки у Макана, центра территории Амапа, он километров сто пробирался девственной сельвой к отрогам Серры-до-Навио. Вел его индеец, окрещенный в католической миссии именем Марио. Неведомо какими путями до Азеведо дошло, что этот индеец подобрал в лесу черно-бурый камень, точь-в-точь такой же, какие инженер видел на небольшом марганцевом руднике в штате Минас-Жерайс.

После многодневного пути в полумраке сельвы Антунес вслед за Марио вскарабкался по склону горы, деревья разомкнулись, и в просвете ему открылся зеленый океан, волны которого вскипали под ветром пеной листвы и убегали вдаль, растворяясь в дымке. А прямо перед ним на полосатом сланцевом обрыве выступал черный с бурым отливом пласт. Отколовшиеся от него куски скатились вниз, стоило только нагнуться, чтобы набрать сколько угодно образцов. Перед тем как отправиться в путь, Азеведо узнал о марганце достаточно, чтобы теперь от избытка чувств хорошенько садануть кулаком по плечу Марио, посланного ему судьбой в такой момент.

Это было в начале 50-х годов, в разгар «холодной войны». Среди крупных и мелких дельцов, которым она принесла состояния, оказался и скромный бразильский инженер. Конгресс Соединенных Штатов, накладывая все новые ограничения на торговлю с социалистическими странами, в конце концов лишил американскую черную металлургию поставок марганца из Советского Союза. Однако ни собственных запасов, ни того, что можно было купить на мировом рынке, американцам не хватало для удовлетворения и половины потребностей сталелитейное производства.

В нью-йоркской штаб-квартире «Бетлем-стил» Азеведо застал лихорадочное оживление: компания готовилась к броску в глубь Экваториальной Африки, где американские геологи нашли марганцевую руду. В приемной технического директора сидели какие-то важные господа в новых полосатых костюмах, с пухлыми портфелями. Мимо них, словно не замечая, сновали служащие. Однако Антунеса пригласили в кабинет директора вне очереди. Тот был не один, и перед каждым из присутствующих лежала копия записки бразильца. Гость подошел к карте обоих полушарий, висевшей на стене:

— Джентльмены, у меня есть марганец. — Антунес потянулся указкой к устью Амазонки. — Вот тут, к северу от экватора, «у вас в бороде» (что у бразильцев значит: «у вас под носом»). Марганец лежит на поверхности, в сотне километров от Макапа, где его можно грузить прямо на океанские суда. Так легко вы его не добудете нигде.

Джентльмены без улыбки выдержали английский язык Азеведо.

— Каким образом вы определили запасы?

— Рудное дело я оконтуривал сам и гарантирую вам тридцать миллионов тонн. Возможно, больше. По данным лабораторного анализа, руда почти чистый пиролюзит, примеси железа незначительны. Для добычи полутора миллионов тонн руды в год, которые вам нужны, достаточно вложить в дело сорок восемь миллионов долларов.

— О"кэй! Мы дадим вам... шестьдесят...

Возглавив бразильский филиал «Бетлем-стил», Антунес в короткий срок начал поставки Соединенным Штатам марганцевой руды по ценам вдвое ниже мировых. Американцы по-своему вознаградили старания верного «теста-де-ферро» (1 Ставленник, в буквальном переводе — «чугунная башка».). Три стальных гиганта — «Бетлем-стил», «Юнайтед стэйтс стил» и «Ханна корпорейшн», ведя ожесточенные сражения на всех перекрестках мира за сырье и рынки, в удивительном согласии поручили Антунесу управлять всеми их делами в Бразилии. И «чугунная башка» по сей день не перестает радовать заморских хозяев.

Лет пятнадцать назад другой бразилец на службе «Юнайтед стэйтс стил», высадившись из вертолета на одной из вершин Серра-до-Каражас, в среднем течении Амазонки, увидел, что под ним и вокруг лежит чистая железная руда. В ту пору Антунесу уже не надо было самому рыскать по сельве. Когда ему доложили, что запасы Серра-до-Каражас превышают 20 миллиардов тонн, он мог оказать «Юнайтед стэйтс стил» услугу, не выходя из кабинета. Американская компания получила в полное распоряжение 65 тысяч квадратных километров земли в районе месторождения, тогда как бразильский закон не разрешает иностранному юридическому лицу владеть более чем пятью тысячами квадратных километров.

Продавая 66 миллионов тонн руды и покупая 2 миллиона тонн стали, Бразилия тратит вдвое больше, чем получает. Разница превышает миллиард долларов в год, который увеличивает внешний долг страны. Помимо Антунеса, в бразильской экономике орудуют, конечно, и другие «чугунные башки». Их общими усилиями бразильская задолженность иностранным кредиторам доведена до 40 миллиардов долларов. Это весьма на руку американским и другим компаниям, ибо нет в капиталистическом мире более прочной цепи, чем та, которой кредитор опутывает должника.

Однако было бы наивно полагать, что иностранный капитал при столь. крепких и многочисленных «чугунных башках» сам почил на добытых ими мешках с железом и золотом. В свое время американские ВВС провели аэрофотосъемку и радиационную разведку всей территории бассейна Амазонки. Позднее началось изучение поверхности и недр Бразилии с американских спутников. Антунес оказался не единственным, кто отважился совершить прогулку по сельве. Уже десятки лет ее наводняют прибывшие из США и Западной Европы миссионеры, биологи, этнографы, лингвисты — нередко с геологическим образованием и специальной техникой. Иностранцами поданы тысячи заявок на разработку месторождений, но сколько было опустошено без всяких лицензий? В Амазонии, свидетельствует журнал «Реалидади», существовали десятки подпольных аэродромов, откуда прямо в США вывозились контрабандой редкие и драгоценные минералы. Бывало, что бразильские экспедиции натыкались в сельве на никому не известные племена индейцев, понимавших английский язык.

Пока такие, как Жеронимо Барбоза, без особого успеха для себя и родной страны пытаются просеять ее недра через свои решета, могущественные конкуренты гаримпейро опережают их повсюду. В разных концах Бразилии мощные механизмы вскрывают все новые и новые пласты сокровищ, вгрызаются в них, несутся составы, опрокидываются вагоны в объемистые трюмы рудовозов. По воздуху, по земле и по воде везут в заморские страны сокровища бразильской земли, а Жеронимо никак не может вставить себе зубы. Страна же его, проявляя расточительную щедрость, катастрофически должает с каждым годом.

...Небольшой городок Кристалина — Хрустальный — расположен в штате Гойас, у самой границы с Минас-Жерайс. Он похож на Диамантину тем, что холмы вокруг города тоже сплошь изрыты заброшенными норами и ямами и на отвалы уже вползла неприхотливая травка саванны. Но Кристадине повезло больше, потому что возле нее скрещиваются магистральные шоссе, соединяющие три главных города страны: Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу и Бразилиа. На этом бойком перекрестке Хрустальный может по-прежнему жить за счет связей с гаримпейро.

Путешественник еще задолго до того, как из-за очередного холма покажутся черепичные крыши Кристадины, увидит на обочине шоссе группу мальчишек. Как и всюду, они бросятся навстречу машине и будут, пытаясь остановить ее, размахивать руками. У каждого — гирлянда перстней, брелоков для ключей, а то и нитки бус из агата, яшмы, цитринов и аметистов. Однако торговля на обочине идет неважно: в самой Кристадине десятки лавок предложат подобный же товар в куда более широком выборе. При лавках обычно работают мастерские, где обтачивают и полируют дешевые камешки. Но если понадобится, отыщут и камень подороже. Таинственные пути самоцветов, начавшись в Карнаибе и в десятках других поселков гаримпейро, проходят и через Кристадину.

Но те, кто интересуется действительно ценными камнями, не едут за ними в Хрустальный. Солидный покупатель обращается в солидную ювелирную фирму «Штерн» или «Амстердам энд Зауэр» — транснациональные, конечно.

В «больших городах», по выражению Жеронимо, на главных улицах обязательно присутствует одна из них, а то и обе. В холлах гостиниц они выставляют в небольших витринах чудесные произведения природы и ювелирного искусства. Покупают их в основном иностранные туристы. Сами бразилианки в подавляющем большинстве предпочитают дешевую бижутерию, употребляют ее в изобилии и с не меньшим эффектом. На знаменитом бразильском карнавале поддельные драгоценности — почти такой же важный компонент, как песни и танцы. Рожденный в кварталах бедноты, карнавал позволяет прачке и фабричной работнице хотя бы раз в году почувствовать себя королевой. Для этого к природной грации и музыкальности надо добавить лишь кучку цветных стеклышек на платье.

Настоящие камни во время карнавала «выходят в свет» только в закрытых клубах, членами которых состоят такие богачи, как Азеведо Антунес. Там не состязаются в пении и танцах, а лишь, по бразильскому выражению, «играют в карнавал». Любимое развлечение состоятельной публики — конкурс на «лушо де фантазия», роскошь костюма. Суть его в том, чтобы придумать наряд, на котором поместилось бы побольше драгоценностей. Поэтому веселящиеся одеваются чаще всего восточными владыками: царями, шахами, магараджами и великими моголами. Победители совершают на эстраде триумфальное шествие, кружась подобно манекенщицам, но не так изящно из-за февральской жары, тяжелой одежды и отсутствия соответствующих навыков. Глядя на них, трудно отделаться от мысли о Жеронимо, которому и краешком глаза не дано увидеть, как сверкают и переливаются добытые им камни. Для него, конечно, не новость, что сокровища достаются не тем, кто их добывает. И все же, наверное, еще горше показалось бы гаримпейро орудовать киркой и лопатой в его мрачной норе, доведись ему прежде посмотреть на развлечения антунесов.

Виталий Соболев

(обратно)

Чулуут — долина петроглифов

— Да будет ли когда конец этому перевалу? — с трудом прорываются сквозь надрывный рев мотора риторические возгласы нашего измученного водителя Якова Ивановича Здонова, — Да будь моя воля...

Как бы поступил Яков Иванович, будь его воля, я не расслышала. Но уверена — все было бы так же, ибо эту тряскую горную дорогу, буквально усеянную глыбами и валунами, все мы выбрали в дополнение к утвержденным планам экспедиции по собственной воле. Выбрали несколько дней назад в улан-баторской гостинице, где иркутский геолог П. В. Коваль и его товарищи рассказали нам об увиденных ими в маршруте изображениях, выбитых на скалах каньона реки Чулуут, по ту сторону перевала Хамар-дабан в Хангайских горах.

За годы работы нашей советско-монгольской историко-культурной экспедиции было открыто много центров наскальных изображений. На археологическую карту Монголии были нанесены петроглифы скифского, хуннского, древнетюркского времен. Мы видели даже палеолитические рисунки охрой — мамонта и... страуса. Долгие годы не встречались рисунки эпохи бронзы, но изображения запряженных колесниц заполнили и этот временной пробел.

Однако «белым пятном» на этой карте древнего искусства Монголистана оставалось творчество конца каменного века — неолита и энеолита. А судя по описаниям геологов, за Хамар-дабаном, на Чулуутских скалах, весьма вероятно, оставили свой след люди именно этой эпохи. И решение пробиваться туда было принято членами отряда сразу же и, естественно, добровольно, а Яков Иванович яснее других представлял себе, что нам предстоит испытать.

...Наконец-то выше нас только небо. Мрачное, ветреное, неуютное. Вокруг первозданная безжизненность. И дорога, круто падающая в хаос скал, кажется отсюда бесконечной.

— Ну теперь-то самое оно и начинается, — вроде бы даже с удовольствием сказал Яков Иванович. И это было действительно «оно», ибо как мы выкатились на базальтовую террасу, сложенную гигантскими монолитами, на которых сквозь густую и темную патину времени проглядывали силуэты древних рисунков, я объяснить не могу. Помню только, что первой моей мыслью было — рисунки не те, о которых рассказывали геологи. Но, следовательно, — уцепилась за эту мысль надежда, — геологи видели лишь часть наскальных рисунков Чулуута: так, может быть, вообще здесь, в Чулуутском каньоне, неизвестный еще науке очаг древнего искусства Монголии?

...Так два года назад началось это открытие. Два поисковых сезона метр за метром обследовали мы скалы каньона. И теперь можно сказать — надежда первого дня оправдалась.

Мы поднимались вверх по Чулууту, и от камня к камню, от одного скального навеса к другому, то прямо перед глазами, то на головокружительной высоте над стремниной разворачивалась перед нами почти непрерывной панорамой тысячелетиями собиравшаяся грандиозная картинная галерея. Менялись стили и сюжеты, техника нанесения рисунков и персонажи, отражая смены поколений и эпох, но незримо прочерчивалась перед нами единая, пронизывающая тысячелетия общая мысль чулуутской каменной летописи — мольба о продолжении жизни племени, рода, природы.

...На том первом камне мы увидели необычную композицию — семь женщин, вытянувшиеся в ряд, как бы образовали хоровод. Они различаются головными уборами, но сходны позами — у всех широко расставлены согнутые в локтях руки. И главное — все они изображены рожающими или родившими. Во главе этого «хоровода» роженица с большими оленьими рогами. Перед нами была иллюстрация к древним сибирским и монгольским преданиям о Матери-оленихе, давшей согласно более поздним преданиям начало роду Чингисхана. А рядом сюжет, нам вообще не встречавшийся ранее, — несколько женских силуэтов, высеченных один под другим, причем каждая последующая фигура как бы рождается от предыдущей: на плоскости камня древний мастер изобразил время, время жизни поколений своего рода.

...Поросший густым кустарником и покрывшийся многовековым лишайником большой базальтовый валун. На двух его сторонах мы увидели странные фигуры, очевидно, связанные единым замыслом: маска для ритуального танца с ручкой внизу, бараньими рогами и трехконечной «антенной», змея и баран, непонятное изображение, похожее на фикус, и далее снова маска, но на этот раз медвежья. Видимо, этот валун был своеобразным «алтарем» древнего святилища, и рисунки на нем составляли часть большого и сложного ритуала, где маски были непременным его атрибутом.

Но что означала фигура, которую условно окрестили «фикусом», мы тогда так и не поняли. Да, сказать по совести, тогда у нас и времени не было предаваться раздумьям — все новые и новые «полотна» чулуутской галереи, которым, казалось, не будет конца, приковывали к себе все наши силы.

Буквально каждый камень таил в себе загадку, для расшифровки которой надо было привлекать огромный этнографический, археологический и фольклорный материал.

...В нескольких метрах от камня с масками нашли плиту с простым и ясным, казалось бы, изображением пятнистых быков. Так и обозначили мы эти фигуры в полевых дневниках. А поодаль обнаруживаем силуэт животного с пятнистой шкурой — у него тело быка, а рога... оленя. Стало очевидным, что перед нами быки, замаскированные под пятнистых оленей-онгонов, которые согласно древним верованиям были вместилищем душ предков. Так в один священный ряд выстроились тотемные изображения и маски медведя, Мать-олениха с символами нескончаемости рода и быки в оленьих шкурах с оленьими рогами.

Подошел к концу первый полевой сезон, а те рисунки, из-за которых и приехали-то мы в долину Чулуута, обнаружены не были.

Всю зиму шли обработка снятых копий, анализ их, сопоставление с известным материалом. Новый полевой сезон мы уже начали сразу же в Чулуутском каньоне. И снова медленное продвижение вверх по течению реки, все новые и новые петроглифы запечатлеваются нашими фотокамерами, тщательно переносятся на кальки, листы ватмана. И вот наконец на отвесных скалах головокружительной крутизны увидели мы те рисунки, о которых рассказывали геологи. Ветровой загар — тысячелетняя патина — скрывает петроглифы настолько, что силуэты проступают лишь под косыми лучами закатного солнца. Только вечером можно увидеть шестерых танцующих жрецов, профильные фигуры женщин с молитвенно поднятыми руками. Руки мужчин и женщин трехпалые. Но это, мы знаем, не пальцы, а изображения птичьих лап. Птичьи головы, лапы и маски отражали одну из характерных черт древних мифов, где с птицей были связаны представления о небе, душе, «верхнем» мире, вселенной.

В петроглифах Евразии трехпалые божества встречены от Скандинавии и Карелии вплоть до Индии. И дата их — неолит, начало энеолита. То самое «недостающее звено» в цепи открытой истории древнего искусства Монголии.

Перебираясь со скалы на скалу, пройдя десятки километров, обнаруживаем, что здесь, в монгольских горах, на Хангае, сюжет с антропоморфными фигурами достаточно стандартен и повторяется неоднократно и все время в одном контексте: рядом с быками, копытными и иногда с масками. И тогда-то наконец мы поняли смысл той фантастической фигуры, которую назвали первоначально «фикусом». Это схематическое изображение женщины с руками, поднятыми вверх, к голове, увенчанной огромными оленьими рогами. Итак, снова образ Матери-оленихи, но повторенный уже спустя долгие поколения.

Фигуры быков-туров, сопровождающие на петроглифах полулюдей-полуптиц, заслуживают специального внимания. Ведь иногда они показаны парящими выше солнца, иногда с рогами в виде луны, один раз со звездой над головой. Еще, быть может, рано говорить об их символике детально, но нельзя не признать, что самый темный период центральноазиатского искусства (эпоха конца неолита — начала энеолита) заполнен большой серией уникальных рисунков, воплотивших в себе миф каменного века — идеологию родового строя.

Конечно же, чулуутское святилище существовало много веков. На 120 с лишним километров протянулись базальтовые выступы террас с россыпями огромных валунов (результат извержения вулкана Хорог, происшедшего примерно 5500 лет назад), сплошь покрытых рисунками разных эпох.

Наше путешествие по реке Чулуут только начинается. И хотя удалось уже приоткрыть завесу 5000-летней давности и заглянуть в сложный и таинственный мир первобытных людей, самое интересное, бесспорно, впереди. Мы с нетерпением ждем нового сезона, новых поисков и перевалов, маршрутов в мир древних обитателей высокогорного Хангая.

Э. Новгородова, кандидат исторических наук

Долина реки Чулуут — Москва

(обратно)

Дом у пика Абориген

Тайгонос — есть такой полуостров в Охотском море. Место довольно дикое и безлюдное, со снежными баранами, бурыми медведями, большой колонией птиц. Поэтому, когда ученый секретарь Магаданского института биологических проблем Севера сообщил мне, что на Тайгонос собирается экспедиция под флагом института, я долго не размышлял.

Возглавлять экспедицию должен был Арсений Васильевич Кречмар, известный орнитолог, о котором ходили легенды как о невероятно метком стрелке и удачливом охотнике, не раз выручавшем в трудных положениях многие экспедиции. После долгих уговоров ученый согласился взять меня с собой. Дело было решенным, оставалось лишь дождаться прихода китобойца, который должен был доставить нас на Тайгонос. И тут я узнал, что у меня появляется возможность побывать на экологической станции.

О ней я уже был наслышан, и немало. Построенная километрах в восьмидесяти от Синегорья, где ныне сооружается плотина Колымской ГЭС, в створе будущего водохранилища, станция должна была провести доскональнейшие наблюдения окружающей среды и дать ответ на вопрос, изменится ли природный комплекс в условиях Заполярья, имея под боком столь огромное искусственное водохранилище. А знать это необходимо, так как уже есть проекты создания плотин на других реках Чукотки.

От побывавших там ученых мне приходилось слышать, что экологическая станция едва ли не самая удобная исследовательская лаборатория, где им когда-либо приходилось работать. Находилась она у пика Абориген, неподалеку от озера Джека Лондона, — в местах, которым нет равных по красоте не только на Колыме, но, пожалуй, «и в самой Швейцарии». Во всяком случае, так говорили мне колымчане. Еще задолго до поездки на Тайгонос мечтал я побывать на этой станции, и вот такая удача! К пику Абориген отправлялась Людмила Александровна Рундина, альголог, специалист по водорослям, прибывшая из Ленинграда на полевой сезон. В ее распоряжение предоставлялась машина, а до отхода китобойца оставалось не менее четырех дней. Я загорелся.

— День туда, день обратно, — в задумчивости потер лоб ученый секретарь института Шаткаускас, к которому я прибежал за советом.

— Конечно, успеете. И сомневаться нечего, — сказал уверенно Батов, заместитель директора. — Только там не застревайте. В крайнем случае часика на два китобоец задержим, вас подождем. А добраться оттуда проще пареной репы. Выйдите на трассу, руку поднимите, любой шофер до Магадана довезет...

Ободренный его советом, смутно представляя, как выбираться с экологической, я был не в силах отказаться от захватившей меня идеи поездки. И вот уже как на экране раскрывается передо мной уносящийся вдаль пейзаж Колымы. Машина оказалась маленьким, с кабиною на двоих, грузовичком. Мне пришлось устроиться в кузове, и поначалу в этом был какой-то интерес. Словно с огромной катушки пожарного шланга, разматывалась и разматывалась из-за борта светлая лента дороги, уносилась вдаль, быстро сужаясь, превращаясь в точку, совсем растворяясь в горах.

Давно остался позади многоэтажный, весь в лесах новостроек, город у Охотского моря. Не зная истории, новичку, пожалуй, трудно было бы определить его возраст, так крепко и основательно стоит он теперь на этой земле. И оттого, когда за пригородами Магадана замелькали сопки, утыканные, как спина ежа, острыми пеньками, подумалось, что в самое время взялись ученые за решение проблем по охране природы этого, казалось бы, все еще дикого края. Человек прочно и мощно обосновался на северной земле, и в некоторых местах от девственной природы остались лишь смутные воспоминания.

«Что нам леса?! — размышляли первопроходцы в 30-е годы. — Не станет их — будем ввозить для отопления уголь». Но уже через четверть века пришлось столкнуться с тем, что без лесов мелеют реки, разрушаются берега, исчезает почвенный покров на склонах гор.

Словно в такт мыслям, замельтешили наконец зеленые склоны невысоких гор, долины рек, опоясанные густым разнотравьем, побежали назад розовыми полосами куртины иван-чая.

Я не сразу заметил, как пригрело солнышко, и вскоре вслед за машиной, как прилипчивый пес, потянулось облако желтой пыли. Конечно, для шофера езда летом по колымской трассе сплошная благодать, но отнюдь не для человека, сидящего в крытом кузове. Стоило нашему водителю притормозить, как облако пыли врывалось под брезентовый полог и принималось меня душить. Еще хуже было, когда Саша Черный, шофер, устремлялся на обгон впереди идущей машины. Пыль тогда таким плотным облаком окутывала меня, что я уже ничего не мог поделать с собой и со всей силой колошматил кулаком по кабине, умоляя не спешить.

Наверное, потому, что в институте говорили об экологической станции как о самой ближайшей и доступной, я вбил себе в голову, что мы доберемся туда самое позднее к ужину. Но прошло пять, десять, пятнадцать часов, наступила ночь, стало холодно, а мы все продолжали катить среди лесов. И у меня появилась мысль, что мы заблудились. «Верно ли сделал, что поехал? — в который раз спрашивал я себя. — Сидел бы сейчас в гостинице, ждал бы отплытия китобойца, осталось-то, считай, три дня...» И когда на душе стало совсем тоскливо, машина, качнувшись, вдруг остановилась, послышались возбужденные голоса, а затем в кузов один за другим полезли бородатые мужички, похожие на лесных разбойников. Оказалось, золотоискатели...

Они указали нам дорогу — мы и в самом деле едва не заблудились — и рассказали, что сегодня на экологическую нам уже не попасть. Разлилась от дождей Колыма, затопила соседние речки, их участок тоже; вода вырывает деревья, уносит их — паром в такую погоду обычно не работает.

Пройдя без малого километров двадцать через лес, золотоискатели блаженно развалились в кузове, закурили и разговорились.

Конечно, современные старатели мало походили на тех безумцев, что отправлялись ловить фарт в старые «бывалошные» времена. В одиночку или маленькими бригадами, не имея возможности ни запастись продуктами, ни одеждой, не зная законов залегания золотоносных пластов, наугад переворачивая груды мерзлой земли, они нередко оказывались на грани гибели. Сейчас эти люди, имеющие вкус к большому заработку, не начинают дела, не приобретя у государства бульдозеров и промывочной техники. Теперь их скорее можно было бы назвать кооператорами, которые помогают государству обрабатывать участки, где невыгодно применять современную дорогостоящую технику горных выработок,

— С дисциплиной у нас строго, — не без гордости рассказывал мне бригадир, невысокий, щупленький мужичок с курчавой бородкой. — Живем в тайге, как и геологи, в балках. Спим на чистом белье. Повару триста платим, только чтобы отменно кормил. Но за прогул нещадно штрафуем, снимаем трудодни. За появление в нетрезвом виде увольняем! На весь промывочный сезон объявляем у себя сухой закон. И тех, кто по окончании гульнуть любит, все деньги спустить в ресторанах, тоже больше не приглашаем. Люди у нас в основном работают серьезные, деловые. Многие семейные. А иначе работа эта не имеет смысла.

Но все-таки, признался бригадир, как и у прежних старателей, золото никогда не идет ровно.

— Оно знает, к кому идти, — сказал мне на это Саша Черный, когда мы около полуночи въехали наконец-то в поселок Ветренный, что стоял на берегу Колымы, и, устроив на ночлег гостью из Ленинграда, сами расположились в кабине.

— Вот вам такой хотя бы пример, — продолжал он. — В 1928 году прибыли на Колыму первые геологи, молодые тогда парни Билибин да Цареградский, со своим отрядом. Золото-то им нужно было постольку-поскольку, чтобы догадку свою подтвердить, доказать, что Колыма им богата. Не было, одним словом, у них цели такой, чтобы побольше металла этого намыть, а исследования свои они проводили в общем-то неподалеку от тех мест, где вовсю трудились старатели. А что получилось — знаете? Геологам не только удалось свои предположения о золотоносности Колымы подтвердить, раскрыть загадку залегания пластов, но и столкнуться с таким, на языке старателей, фартом, о котором не каждый золотоискатель и во сне мечтал... Самородки голыми руками из реки выбирали! И лотком незачем было мыть, на виду лежали. Жестяную банку, полную золота, нашли — чей-то давно утерянный клад. С кем из старателей бывало такое? Так что выходит, — закончил Саша, сам когда-то работавший старателем, — знает фарт, к кому идти...

За разговорами мы не заметили, как уснули. Разбудил нас ласковый голос Людмилы Александровны. Уже развиднелось. Открылась мутная от дождей Колыма — стремительная, вся в водоворотах. Ярко зеленел свежевымытый лес на другом берегу, угрюмо синели горы. Небо все еще хмурилось. На нашем берегу уже собрались машины, пришел паром. Бульдозеры сгребали гальку, готовя подъезды, начиналась переправа.

Хорошо выспавшаяся, Людмила Александровна настойчиво пыталась выяснить, что за милые зверушки носятся вокруг нашей машины. Я снисходительно усмехнулся: какие тут, на краю поселка, могут быть «зверушки»? Но оказалось, что ошибся. Потянувшийся сладко шофер заметил мимоходом, что это, должно быть, евражки — суслики. Так оно и оказалось. По-научному их длиннохвостыми называют, а евражками, надо думать, прозвали русские казаки, что первыми вышли к Тихому океану. Не могли они, конечно, не обратить внимания на безбоязненных зверьков, что жили по берегам овражков целыми поселениями, умели стоять на задних лапках и, сложив передние на груди, подсвистывать прохожему, как бы уговаривая задержаться для беседы.

Часа полтора я вместе с Людмилой Александровной ползал по земле, пытаясь их сфотографировать. Рыженькие, с серебристыми, в крапинку спинками, поблескивая черными бусинами глаз, они легко становились на задние лапки, в удивлении приподнимались и... быстро ныряли в норку. Но в тот же миг высовывали нос совсем из другого места и подавали сигнал, словно приглашая поиграть в прятки. Поймать их было бы трудно, но стоило присесть и протянуть руку с угощением, евражки сами шли к человеку.

— Прирученные, наверно, — подметил Саша. — Переправа рядом, вот геологи да шоферы и балуют. В экспедициях-то евражки всегда обычно живут заместо кошек да собак, публику развлекают. Удивительно, как только им удается в здешних условиях выживать? Ведь зимою морозы под пятьдесят. Реки до дна промерзают, землю ломом не пробьешь, а им хоть бы что, спят себе в норках, пока весна не придет. Чуть подтает, они тут как тут...

Вдали уже виднелся голубоватый, невесомый пик Абориген. Совсем недалекой казалась теперь экологическая станция, но мы опять проблуждали чуть ли не целый день: Саша не знал дороги. Машину немилосердно качало на разбитых вездеходами лесных дорогах. Облака рассеялись, заголубело небо, и температура воздуха сразу поднялась градусов до двадцати пяти. Я задыхался в пыли, отделаться от которой не стало теперь никакой возможности.

И только потом я сумел оценить красоту окружающих мест. Подметить нежнейшую зелень лиственничных лесов, поднимающихся по склонам гор, влажность мхов, обилие высокой травы и кустарников в пойме Вакханки. Все здесь дышало первозданностью... Но в первый момент, думая лишь о том, как бы побыстрее покинуть осточертевший кузов, я зло вывалился через борт, едва не задавив с визгом бросившуюся прочь собаку, и, не видя ничего, вызвал усмешки своим пропыленным видом. Я ударил себя в грудь, пыль взлетела столбом. В толпе собравшихся у машины людей захохотали еще пуще. И тут, как назло, ко мне подкатился человек с перевязанной щекой и, держась за флюс, деловито спросил: «Какова ваша дальнейшая программа?» Я едва удержался от колкостей, но вовремя понял, что и ему сейчас не до шуток.

— У нас вездеход на озеро Джека Лондона отправляется, — объяснил он. — Зоологи, ландшафтоведы едут на исследования. Так, может, с ними хотите отправиться?

— Даниил Иосифович, — подошел к нам высокий светловолосый парень с бородкой, — разве не видите — человек в разобранном виде. Ему сейчас только банька и поможет, — и без разговоров повел меня за собой.

В день моего приезда на станции находилось более полутора десятков специалистов, где были энтомологи и почвоведы, геоботаники, ландшафтоведы, биогеоценологи и многие другие. Даниил Иосифович Берман, который здесь руководил научными исследованиями, морщась от боли и время от времени поглаживая флюс, посоветовал мне не вдаваться в дебри узкоспециальных исследований, а попытаться понять одно: работы всех ученых направлены на долговременное изучение окружающей среды, которая существует по извечным природным законам.

Я сразу обратил внимание на то, как удачно, не повредив ландшафта, расположились на пригорке экологическая станция, жилые дома и лаборатории; на электрическое питание всех обогревательных систем, что дает возможность не загрязнять воздух. В конце концов я вынужден был спросить, кто же все это так уютно расположил, оборудовал, обставил. И прежде всего, кто срубил такую чудную баньку, сделанную по всем правилам плотницкого искусства.

— В этом-то а весь фокус, — наконец-то улыбнулся Берман, но тут же опять схватился за флюс. — Собирали и строили сами. Вагончиками, балками помогали гидростроители, ведь станция построена по их желанию. Но размещали, собирали сотрудники института, и прежде всего два молодых парня... Когда мне предложили взяться за организацию стационара, я подумал, что сделать надо все основательно. Знаете, надоела эта романтика палаток, после которых к сорока годам начинают мучить радикулиты. И когда у нас появились Алфимов с Коротковым, они помогли мне понять, что жить надо не только в тепле, но и чтобы было красиво. Чтобы и «в поле» ученые чувствовали себя как дома. Теперь они к нам едут со всей страны, самые различные специалисты, и работают с большим удовольствием.

Я не раз разглядывал дом, стоящий неподалеку от говорливой речки Вакханки в окружении лиственниц на невысоком склоне, с которого начинался подъем к зубчатым вершинам пика Абориген.

Дом был составлен из трех балков и выкрашен желтой, палевой и голубой краской, с белыми наличниками окон. Сделанный из щитовых балков, какие нередко встретишь на строительстве электростанций, он оставался все-таки непохожим на них. С верандой, где хорошо отдыхалось людям, возвращающимся из маршрута, с залом, где вечерами собирались пить чай, с лестницей на второй этаж... С крыши свисал манильский канат. При желании можно было спуститься по нему, минуя лестницу. В зале на стене красовались «медвежья» шкура, на самом деле сделанная из старой овечьей шубы, и деревянные маски, вырезанные своими руками. В кабинетах было чисто и светло, а на стене висела темно-синяя карта звездного неба, должно быть так хорошо помогавшая разрядиться, унестись в безбрежную даль в минуты отдыха. Несомненно, жить в этом доме было хорошо не только в зной, но и в стужу. И мне захотелось познакомиться с теми, кто так постарался, чтобы людям здесь было уютно и хорошо.

Берман сказал, что главный заводила Аркадий Алфимов, на все руки мастер, сейчас ведет исследования где-то на вершине пика, живет там в одиночестве в избушке. Ну а Евгений Короткое — тот здесь, проводит наблюдения параллельно с Алфимовым. Тема их работы — изучение влияния солнечной радиации на различные подстилающие поверхности, где возникает многообразная микроскопическая жизнь.

Берман припомнил, что, прибыв в Магадан, они и в институт-то пришли не сразу. Явились в гидрометслужбу, попросили направить их на «таежку», и непременно чтобы на самую трудную. Ребята с высшим университетским образованием, отслужили в армии — в кадрах растерялись: ведь на «таежке» могут и простые наблюдатели работать. Кто-то сказал: «Да вы ведь морзянки не знаете, а ее раньше чем за полгода не изучишь»; вот и пришли приятели в Институт биологических проблем.

Об остальном мне рассказал сам Евгений. Он только что возвратился с метеоплогдадки, проведя очередной цикл наблюдений, но тут же согласился показать Людмиле Александровне Рундиной предполагаемый район сбора водорослей. Это был тот самый рыжебородый парень с интеллигентным лицом, который предложил мне баньку.

Пока мы пробирались втроем по берегу Вакханки, где зрела нежная морошь"а, темнела голубика, Коротков шутливо признался, что на Колыме он бы появился значительно раньше, если бы не мама.

Какая мать теперь не мечтает видеть своего сына ученым, особенно если сама она из простой семьи. И мама Короткова, как говорится, спала и видела своих детей докторами наук. Настояла, чтобы о работе не думали, шли в институт.

Брат Евгения взбеленился первым. Ушел с третьего курса физмата, стал каменщиком, овладел разными секретами кладки, теперь работает реставратором старинных зданий и пишет, что вполне доволен своей судьбой.

Евгений пойти в каменщики не решился, мать жалел, дотянул, окончил университет, а отслужив в армии, посоветовавшись с другом, решил, что надо «двигать» на Колыму, где жизнь посуровее и где все надо делать своими руками.

В Магадане, в биологическом институте, их поняли сразу и послали в Певек. Все было необычно: морозы, снега, полярная ночь, безлесная тундра. «Если не хотите шевелить головой, — сказали друзьям занятые наукой люди, — вон доски, вон бревна — сделайте хотя бы сараюгу, куда хозинвентарь можно складывать». Но какой смысл строить сараюгу, когда строительный материал был самого высшего качества. Взялись они с другом Аркадием и построили дом. Да так построили, что сами удивились. Ночами чертежи чертили, обговаривали, как венец сложить, как соединить оконную раму.

Великое это дело — самому построить дом!

Ученые обрадовались, быстренько в доме расположились, а им... им надо было уходить. Они сделали свое дело, обеспечили ученых всем необходимым для жизни и работы. Но вместе с грустью расставания была и радость — радость, что они сделали добро людям, а это окупает многое.

Когда в институте взялись за создание экологической станции, первым делом вспомнили о них.

— Нелегко она нам далась, эта станция, — сказал Евгений. — Никогда не забуду, как перегоняли к станции первую машину и, переходя реку, под лед провалились. Я в кабине был, а Аркадий впереди шел, дорогу проверял. Как выскочил — не помню, а Аркадий потом в ледяную воду нырял, чтобы зацепить трос. Вытащили машину... А потом за станцию воевать пришлось, чтобы в окрестностях лес не рубили, чтобы браконьеры не охотились. Сейчас рядом с домом можно выводки куропаток увидеть, бурундуков, суслики живут, а на горе дикие козы. Привык я к этому как к своему.

Но ведь мы не навсегда в строители подались. Аркадий теперь с головой в науку ушел, тему для исследований выбрал. Я ему помогаю, но есть еще делишки. Кое-что пристроить, поправить, докрасить. А то ведь, знаете, какая нынче молодежь пошла, — улыбнулся он. — Говоришь: «Вот тебе кисть, выкраси себе комнату», а он в ответ: «Сам крась, мне наукой надо заниматься». Взять в толк не может, что это так же для меня, как и для него. Для всех!

Ночевать мне пришлось в мезонине, в комнате на втором этаже, где была рация. На стене висели правила работы в эфире, которые начинались примерно так: «Выходя в эфир, помни, что ты не на профсоюзном собрании. Старайся быть кратким». В этой комнате, как оказалось, жил Аркадий Алфимов. Убрана она была очень просто. Полка с книгами, стол, деревянные нары, на них зеленый спальный мешок. На шкафу неоконченный портрет девушки с распущенными волосами, вырезанный из дерева.

Берман долго, забыв о сочиненном им правиле, оглашал своими позывными эфир, вызывая на связь Аркадия и вездеход, который вышел на озеро Джека Лондона. Едва слышным голосом с озера наконец биологи ответили, что добрались, приступают к работам, а сигнал от Аркадия с пика Абориген так и не смог дойти к нам. Оставшись один, я перелистал книжки на полке и не удивился, встретив здесь имя Олега Куваева. Иначе и быть не могло. Гордое племя романтиков-трудяг продолжало нести на земле свое знамя.

Я проснулся оттого, что в лицо меня лизнула собака. С ружьем в руках и рюкзаком за плечами передо мной стоял возвратившийся с пика Абориген еще один неисправимый романтик, Аркадий Алфимов. Возможно, хозяину не понравилось, что кто-то без его ведома и разрешения расположился в его доме. Постояв молча какое-то время и, видимо, что-то сообразив, он вдруг ушел и вскоре принес мне телефонограмму, требовавшую немедленного выезда в Магадан. Китобоец готов был завтра выйти в море. Уезжать не хотелось. Казалось, что здесь я о чем-то не договорил, чего-то недоузнал, но Саша Черный уже заводил машину, взявшись подбросить меня до автобусной станции на трассе.

И тут, когда мы прощались, произошел инцидент, о котором, пожалуй, не стоило и писать, если бы случай этот не был показателен в том смысле, как нелегко человеку, заботясь о собственных благах, сохранить природный мир в том первозданном состоянии, как ему бы того хотелось.

Фокстерьер, привезенный каким-то профессором на экологическую станцию, по привычке прирожденного крысолова поймал и задушил евражку. Он не стал его есть, а приволок и бросил на крыльцо, ожидая за это награды.

— Собака ты, — сказала ему Людмила Александровна, чуть не плача. — Какая гадкая собака. — А фокстерьер стоял, глядя на нас снизу вверх, и теребил куцым хвостом.

Коротков стоял с растерянным и побледневшим лицом, словно уличили его во лжи, оскорбили в самых чистых намерениях, ведь сколько он старался, чтобы тут не пострадало ни единого деревца, веточки не сломалось и чтобы людям здесь жилось так же уютно и хорошо, как дома, а вон как неожиданно обернулось. Не прощаясь, он повернулся и заспешил в дом. И я понял, что хозяину собаки придется выдержать не самый приятный разговор. Уезжая, я не сомневался, что фокстерьеру больше не придется душить здесь симпатичных евражек, в общей цепи жизни так необходимых здешней природе.

Когда я добрался до Магадана, китобоец уже успел вернуться и стоял в порту. Экспедиция Кречмара приступила к работе на полуострове Тайгонос. Но, странное дело, я уже не жалел о том, что не успел попасть туда. Благодаря «неудаче» я смог взглянуть на жизнь доселе незнакомого мне края, ощутить ее размах и почувствовать актуальность забот. Но самое главное — повстречался с близкими мне по духу людьми, которые, верилось, смогут постоять за сохранение природы этого края.

В. Орлов, наш спец. корр.

(обратно)

День за днем на Румейле

В полдень будет пятьдесят

На улице еще утренняя прохлада — плюс двадцать восемь. Солнце только начинает набирать силу, чтобы к полудню, совсем рассвирепев, обрушить на Басру всю липкую тяжесть летнего зноя. Тогда город пустеет, люди прячутся по домам, а те, кому надо выйти из дома, ведут себя как новички, впервые попавшие в парную баню: осторожно выглядывают из дверей, отступают, чтобы сделать последний глоток относительно свежего воздуха, и рывком выталкивают себя на улицу, сразу начиная отдуваться и ловить ртом влажную духоту. Но пока еще не жарко, и люди спешат на работу, чтобы до жары закончить необходимые дела.

Пора на работу и мне.

Машина уже у калитки. Почти все левое окошко занимают нос и улыбка Хасана, шофера ИННК — Иракской национальной нефтяной компании, выделенного в распоряжение советской изыскательской группы. Я цветисто — по-моему, в лучших традициях — здороваюсь. Хасан отвечает по-русски и довольно смеется: «Зен, мистер Гриша, хорошо». С первого дня нашего знакомства учим друг друга, и у обоих успехи налицо. Я уже могу без помощи английского объяснить, куда мне надо и во сколько, а Хасан, узнав, что я женат, вполне по-дружески осудил за то, что у меня только один ребенок. Правда, сокрушенно признался Хасан, и сам он недалеко от меня ушел: в тридцать шесть лет — только шестеро детей. У отца в эти годы было уже четырнадцать...

У конторы стоят автомашины; иракские рабочие весело переговариваются, ожидая, когда советские «хубара» — специалисты — закончат утреннюю планерку. Руководитель нашего проекта Борис Тихонович Садовский — изыскатель со стажем. Он работал в Поволжье, Казахстане, Сибири, несколько лет трудился на строительстве Братской ГЭС. Теперь ему поручено возглавить изыскательские работы для одного из самых крупных объектов советско-иракского сотрудничества: закачку воды на нефтяном месторождении Румейла на юге Ирака, близ города Басра.

Суть проекта проста — за счет закачки воды из протоки Гармат-Али в нефтеносный пласт поднять давление нефти и тем самым увеличить добычу. Однако за простотой идеи кроется невероятно сложное исполнение: сотни километров нефтепровода и водоводов, насосные станции, сепарационные пункты, колоссальные водозаборные и очистные сооружения... Но для того, чтобы начать проектировать, нужны изыскания: изучение и оценка условий, выбор оптимальных вариантов. Работают прежде всего геодезисты и геологи. И все-таки, хотя дел бездна, это лишь предисловие к главному.

Сковородка на сковороде

Хамсин — это не самум и не торнадо. Ничего необузданного и неожиданного в нем нет. Людей не заносит в пустыне, погонщики караванов не падают на колени, чтобы вознести аллаху последнюю молитву, с домов не срывает крыши, и вырванные с корнем деревья не носятся по воздуху. Хамсин — просто сильный, удручающе ровный, обычно восточный ветер, поднимающий тучи песка и пыли, и когда он разыгрывается, то видимость не более пяти метров, а лобовое стекло «уазика» через неделю перестает быть прозрачным.

Для геодезистов в это время полевые работы невозможны. Но сроки и графики не учитывают дни погожие и непогожие, поэтому стоит только выдаться нескольким спокойным дням, наши геодезисты из Новосибирска, Волгограда, Бугульмы, Иванова, Москвы, Орла выходят в своих белых кепочках на потрескавшиеся от жары пески иракского месторождения Румейла и работают с первых прохладных минут рассвета до тех пор, пока измученное собственным пылом солнце не свалится за оранжевый горизонт.

В один из таких тихих дней мне пришлось побывать на участке, где работали геодезист Виктор Татарчук и его бригада — два рабочих-иракца и водитель. Труд геодезиста вообще нелегок, но насколько же он тяжел и изнурителен при 50-градусной жаре!

Замеры, переход с теодолитом и рейкой на плече, записи в блокноте, металлические знаки и бетонные репера, которые надо загонять в неподатливый, загипсованный грунт кувалдой, снова замеры, и так много раз, пока от предельных температур и нагрузок сердце не заколотится как сумасшедшее, а глаза под темными стеклами солнцезащитных очков не начнет невыносимо щипать от соленого, струйками стекающего со лба пота.

Тогда бригадир делает перерыв, и, укрывшись в душной тени брезента над кузовом «пикапа», все умываются из большого, с утра заправленного ледяной водой термоса. Никто не пьет, все только споласкивают рот и смачивают губы — чувствуется пустынный опыт. Затем, присев, иракцы с удовольствием закуривают, а Виктор, убежденный противник никотина и алкоголя, достает из «пикапа» большую алюминиевую сковородку и ставит ее на песок чуть в стороне от машины.

Виктору повезло с бригадой: понимают его с полуслова, работают слаженно, добросовестно. Татарчук только машет рукой: видел бы я их четыре месяца назад, когда он с помощью русско-арабского разговорника старался внушить ошеломленным обилием терминов иракцам, что такое теодолит, репер, вешка, отметка. И как долго рабочие не могли взять в толк, почему рейку надо держать вверх ногами и отчего когда требуется башмак, то надо нести треугольную подставку с шипами, а не снимать с ноги обувь. И только когда бригада выработала свой, не укладывающийся в правила грамматики русско-арабско-геодезический жаргон, работа сдвинулась с мертвой точки.

— Керим, лязим акель! Есть пора! — кричит Татарчук высокому, как-то даже щеголевато для пустыни выглядящему молодому рабочему.

Керим достает из сумки бутылку с растительным маслом, яйца и направляется к выставленной на солнце сковородке. Работая ножом, как смычком, Керим колет яйца. Шипение, дразнящий аромат — и через несколько минут блюдо готово. Мы уписываем превосходную, отлично зажаренную глазунью прямо со сковородки, и наш аппетит ничуть не умаляет сознание того, что сами мы сидим в центре другой, не менее горячей сковороды — иракского нефтяного месторождения Северной Румейлы.

Странный город Басра

Машина неторопливо едет по улице Ватан, что в переводе значит «Государственная». Слева и справа мелькают магазины, ресторанчики, агентства авиакомпаний. Автомобили всевозможных марок и расцветок. Пестро. Летняя Басра.

В 636 году халиф Омар, чтобы преградить персам путь к Персидскому заливу и, таким образом, в Индию, основал город Бассору, известный теперь как Басра. Ключевое положение города обеспечило ему бурную и насыщенную событиями историю. Город стал средоточием философов и поэтов, здесь собирались на диспуты мудрецы, сюда съезжались врачеватели и звездочеты. За него шла постоянная борьба, он переходил из рук в руки. Басрой правили и халиф Рашид, и монголы, и турки-сельджуки, и султаны Османской империи. В 1914 году город у турок отобрали англичане и включили в состав британского Ирака.

В тридцатых годах нашего столетия Басра стала центром зарождающегося в Ираке рабочего движения: в городе проходили крупные забастовки и выступления против колониального режима. Во время последней мировой войны через реку Шатт-эль-Араб был построен мост, соединивший Басру с левым, иранским берегом. Мост еще стоит — деревянный, почерневший, опирающийся своей серединой на поросший финиковыми пальмами остров. Знаменитый остров. Отсюда, если верить «Тысяче и одной ночи», отправлялся в свои путешествия купец Синдбад.

Третий по населению город страны, Васра практически вся состоит из небольших двухэтажных домиков и поэтому занимает солидную площадь: чтобы проехать через нее на машине, понадобится почти час. Каждый крупный город многолик, запутан сложным переплетением старого и нового, но человек наблюдательный и хоть немного проживший в нем сумеет сориентироваться по мелким, этому городу свойственным деталям.

В Басре можно ориентироваться по запаху. Пахнет сухой, слегка отдающей бензином пылью — значит, это район Газара, где расположена центральная автозаправочная станция. В воздухе повис тяжелый, щиплющий горло и разъедающий глаза аромат пряностей — вы подъехали к тыльной стороне базара, где торгуют самыми изощренными приправами и смесями из специй: корицы, шафрана, различных перцев и карри, тамаринда, мускатного ореха, гвоздики». Только не спешите к лавкам за экзотическими пряностями, пока твердо не заучите их арабские названия. А то вы вполне можете устроить обед с подливкой из корня от облысения или с соусом из травы от бессонницы и дурного глаза: лекарственные растения лежат у торговцев на тех же лотках.

Потянуло сырой, затхлой гнилостью — поблизости район Баб-аз-Зубейр. А если повеяло речной свежестью, к которой примешивается легкий запах цветов и зелени, то это Макель — самый, пожалуй, чистый и уютный район Басры, выстроенный для работников речного порта и их семей.

Внешне Басра состоит из постоянных и в буквальном смысле слова нагромождающихся друг на друга противоречий. Широкие асфальтовые проспекты, от которых влево и вправо отходят зловонные, залитые сточными водами переулки. Утопающие в пальмах и апельсиновых деревьях дворики — и голые ребятишки. Стройные минареты, покрытые голубыми изразцами, и облупленные стены глиняных построек. Роскошные, в восточном стиле особняки с гаражами и верандами и крохотные палатки из «буари» — плетеных тростниковых циновок. Последние модели «тойот» и «бьюиков» и древние, без крыльев, а порой и без дверок такси, марки которых определить уже невозможно.

В рекламных буклетах Басру именуют «Венецией Востока». И действительно, каналов в городе множество — больших и совсем крохотных, почти пересохших и глубоких, по которым ходят речные суда. Такое обилие водотоков вполне естественно: для Басры, одного из самых жарких городов мира, вода — это все. Поколения, копавшие эти каналы, знали: будет вода — будут финики, будет еда, тень, прохлада, будет жизнь. Иногда в канале можно увидеть ярко раскрашенную большую долбленую лодку, похожую на пирогу. Для Басры лодка в канале — это событие, и оживленные горожане останавливаются, чтобы поглазеть на нее и поупражняться в шутках над приверженцем водного транспорта, везущего на рынок свой товар или возвращающегося к себе в деревню. Не обращая внимания на зевак, владелец лодки — это обычно маадан — болотный араб — плывет, невозмутимо отталкиваясь шестом. Плывет, как плавали его деды и прадеды.

Повсюду что-то строят, что-то разбирают. Сносят дом, перегораживающий движение около центрального городского канала. Чистят сам канал, а берега покрывают каменными плитами.

Рабочий-иракец делится с нашим геодезистом радостью: государственная нефтяная компания распределяет жилье для своих служащих, и ему выделяют дом в новом квартале. На выезде из Басры реставрируют 300-летнюю мечеть. Реку перекрыл новый бетонный мост. На улицах, по которым всегда все ездили как хотели, появляются светофоры, дорожная разметка. Разбивают огромный, через четверть города, парк по набережной Шатт-эль-Араба.

Я сворачиваю у крохотной частной лавчонки с огромной яркой вывеской «Супермаркет». Странный это город — Басра...

Если вы захотите заглянуть в душу Басры, не ходите по главным улицам, не теряйте время на набережных. Просто сядьте в такси — а такси в Ираке любая белая машина с оранжевыми крыльями — и скажите: «Ас-сук».

Сук — арабский рынок, базар — как правило, располагается в центральной части старого города и занимает тысячи квадратных метров. Это лабиринт пересекающихся узких улочек и многочисленные кварталы двухэтажных домов. Первые этажи заняты лавками, на вторых размещаются конторы маклеров, адвокатов, врачей. На суке — строгая специализация торговых рядов. Параллельно ряду верхнего платья тянется ряд радиотоваров и мелкой техники, поперек — ряд золотых дел мастеров, ряд чеканщиков. В каждой лавке на фоне пестрого коврика с вышитой мечетью, вырезанных из журналов красавиц и портретов государственных деятелей непременно восседает Владелец. Пустяковая лавчонка — кроме бритв, ручек и браслетов для часов, ничего нет, но Владелец исполнен солидности: он занимается почтенным делом — торгует. У Владельца два неизменных атрибута: четки и независимо от возраста животик. Худые в лавках не торгуют. Худые — лоточники. Прислонившись к облупленным стенам или сидя прямо на земле, они во весь голос рекламируют свои товары, наполняя сук шумом и гомоном, или, устав и потеряв надежду, уныло сидят, поставив перед собой на деревянный ящик, коробки с рассыпными сигаретами, жевательной резинкой и арбузными семечками.

Повсюду киоски с приторным, тягучим, но холодным шербетом, пепси-кола, просто холодная вода со льдом, ею на каждом шагу торгуют растрепанные мальчишки в грязных, до пят халатах. Зато из фруктовых соков только апельсиновый, да и тот не всегда.

Овощной сук — это уже что-то более похожее на наш рынок. Окруженная кольцом бакалейных лавок площадь сразу бросается в глаза своей пестротой, не так заметной в галантерейных рядах из-за толчеи. Торговцы в длинной одежде; женщины в черных накидках — «абайя», оставляющих открытыми только затейливо татуированные смуглые лица; зелень в плетеных корзинах, изредка знакомая, чаще нет; калейдоскоп фруктов: яблоки, персики, сливы, огромные, бесполосые, вытянутые, как огурцы, арбузы; желтые ароматные дыни, грейпфруты, алые помидоры...

Продавцы и покупатели шумно торгуются, овощи взвешивают на допотопных заржавленных весах. И тут же на покупателя налетают мальчишки, наперебой предлагая донести покупку до автомобиля или хотя бы купить у них полиэтиленовую сумочку. Чумазые, с озорными черными глазами, они снуют по рынку, выискивая клиентов.

Заметив мою распухшую сумку, ко мне подбегают двое мальчишек: «A boy, mister, a boy!» Предложение застает меня врасплох. В памяти всплывает образ колонизатора, эксплуатирующего смуглого «боя». Я краснею и пытаюсь пройти мимо. Один из мальчишек хватает меня за рукав: «Недорого, мистер, всего дирхем». У меня ощущение, будто на меня смотрит весь сук. Протягиваю мальчугану монетку. Он отталкивает мою руку и делает шаг назад. «Нет работы — не надо деньги!» — на ломаном английском гордо объявляет он.

Те самые трюфели

Кто теперь не читает в газетах об Арабском Востоке! Но спросите, например, что экспортирует Ирак, и большинство тут же назовет нефть. Затем многие вспомнят про финики. Некоторые, подумав, добавят к этому перечню рыбу и овощи. Но уж точно — мало кто знает, что Ирак поставляет на внешний рынок грибы. И не просто грибы — трюфели.

Буро-серые клубни, напоминающие старую, потрескавшуюся картошку, появляются на суке в Басре в конце января. Но бережливые иракские хозяйки начинают покупать их лишь недели три спустя, когда цены падают, а в овощном ряду каждый второй торговец, стараясь перешуметь конкурентов, кричит: «Чома, чома!»

Чома растет в пустыне — голой, песчаной, растресканной, где на первый взгляд, кроме чахлых кустиков и верблюжьей колючки, ничто не может пустить корни. Но проходит дождь, второй, и слежавшийся песок начинает вспухать небольшими бугорками. В это время на заранее известные им «чомные» места высыпают грибники. В основном это пустынные кочевники-бедуины и болотные арабы, сменившие рыболовные сети на копательный нож. Такие ножи, похожие на некрутой серп с деревянной рукояткой, служат иракцам для самых различных целей: ими рубят тростник, стригут кусты, срезают с финиковых пальм засохшие ветви и спелые гроздья фиников, потрошат рыбу, разделывают баранов. Ими же в пустыне копают чому.

Бугорок, который выдает чому опытному глазу, может быть едва заметен, и тогда гриб приходится выкапывать с глубины двадцати-тридцати сантиметров. Иногда у гриба хватает силы разорвать корку песчаника, и его крутой коричневый бок выглядывает на поверхности. Но чаще всего они прячутся по одному под округлыми, в трещинах бугорками неглубоко в песке.

К началу марта «грибные лужайки» в пустыне напоминают перекопанные огороды. А в Басру тянутся автомобили, автобусы, повозки, нагруженные чомой.

Большую часть чомы оптом закупает государство и экспортирует их в Европу, особенно во Францию, где они идут в кухни лучших ресторанов под более знаменитым своим названием — трюфели.

У местного населения трюфели почему-то большим спросом не пользуются. Редко где-либо в меню можно встретить блюдо из них. Зато у нас, советских специалистов, чома — лучшее лакомство. И вкуснее всего оказался маринованный или соленый чома, крепенький, хрустящий, сам соскальзывающий с вилки в рот. А если в этот момент закрыть глаза, то видишь холодное осеннее утро, прелую, насквозь пропахшую грибами листву, сырую покинутую паутинку, сиротливо повисшую между осин...

Но это если только закрыть глаза...

Хор Эль-Хаммар

Пушистый хвост шакала мелькнул и скрылся за насыпью. Дорога плавно сворачивает, переваливает через бугор, и перед нами открывается бесконечное поле камыша с блестящими кляксами водных прогалин.

В машине мистер Ганди Дауд, инженер-резидент компании, курирующий проект заводнения, руководитель изыскательской группы Борис Тихонович Садовский и я. Садовский показывает, где изыскатели наметили трассы будущих коммуникаций и трубопроводов для закачки воды на нефтяном месторождении Северной Румейлы. Мы едем по маршруту высоковольтной линии, которая пока существует лишь на наших чертежах, и выезжаем на узкое полотно только что построенной дамбы, до горизонта рассекающей самое большое в Ираке озеро — Хор эль-Хаммар. Каждые 100—150 метров из-под дамбы, прорываясь через широкие гофрированные водопропуски-кульверты, бьют мощные струи, будоража спокойное, века не знавшее течения озеро.

В будние дни дамбу сотрясают тяжелые МАЗы и КрАЗы, груженные песком, щебенкой, гравием. Буровые установки готовят скважины под столбы линии электропередачи. Геофизики замеряют удельное сопротивление грунтов, гидрологи изучают режим озера, биологи берут пробы воды и водорослей. Их работа — гарантия того, что советско-иракский контракт будет выполнен своевременно и качественно. Вместе с ними работают иракцы, перенимая опыт и современную технологию. Выполнять задание быстро и в то же время давать пояснения — дело непростое. То тут, то там встречаешь рослых светловолосых парней в знакомых кепочках с надписью «Турист» или «Таллин», объясняющих обступившим их смуглым худощавым иракцам, как управлять новым советским экскаватором, как правильно устанавливать бетонные репера или пользоваться трассоискателем .

Но сегодня выходной. Только у нашего шефа день все равно рабочий, потому мы и оказались у дамбы. На дамбе маячат несколько фигур с удочками. Если видишь человека с удочкой — это точно наш или польский специалист. Они задерживаются здесь до тех пор, пока рыба не ошалеет от все больше накаляющегося солнца и не перестанет обращать внимание на какие бы то ни было приманки. Уловы уже не так велики, как год-два назад, однако никто не возвращается пустым. Но мало кто из рыбаков знает, что озеро Хор эль-Хаммар для рыболовов открыл механик из белорусского города Новозыбкова Олег Бойко.

Однажды в рыбном ряду под тучей сытых, ленивых мух он заметил удивительно знакомую рыбу. Торговец поднял над головой помятую двухкилограммовую рыбину. «Шилик, шилик!» — закричал он, стараясь повернуть ее к покупателю более свежим боком. Рыба оказалась жерехом, или, как его еще называют в средней полосе России, шереспером. Точно таким же, какой водится у нас.

Олег попросил меня переговорить с торговцем, и мы с трудом выяснили у встревоженного нашим любопытством рыбника, что товар он покупает в деревушке неподалеку от новой дамбы на озере Хор эль-Хаммар.

Первые же наши выезды оказались настолько успешными, что слух о рыбалке на Румейле в считанные дни облетел наших земляков в Васре. Рыболовы постепенно потянулись на дамбу. Причем все, у кого хватало искусства изготовить хоть какое-то подобие блесны, возвращались с внушительным уловом.

Дошел слух об этом и до местных жителей — мааданов — болотных арабов, обитающих в тростниковых деревнях на островах и вдоль берегов озера. Основное занятие болотных арабов — животноводство. Второе по важности место в их жизни занимает рыбная ловля, но поскольку единственные орудия лова у них — острога и небольшие самодельные сети, то дневная добыча бывает редко больше десятка-другого некрупных сазанчиков. Сомов болотные арабы брезгливо выбрасывают из сеток: рыба без чешуи — от шайтана. А вот жерех, которого в сеть поймать практически невозможно, считается у них почетным трофеем.

Первое время обеспокоенные конкуренцией мааданы лишь наблюдали из вертких долбленых челноков, как мы, помахивая своими «шосмакина» — автоматическими удочками, таскаем из озера увесистых жерехов. Затем закаленные суровой жизнью аборигены Хор эль-Хаммара выработали план и приступили к активным действиям. Затаившись на нескольких лодчонках в зарослях камыша, болотные жители терпеливо ждали, пока кто-либо из спиннингистов не найдет уловистое место у одного из кульвертов, а затем двумя группами начинали окружать удачливого рыболова. Одни по отлогой дуге выходили напротив переката, куда только-только пристрелялся конкурент-любитель, затем молниеносно приближались и выметывали сети чуть ли не на блесну. Всплески, крики, тамтамный грохот пустых консервных банок: вторая группа, бесшумно заплыв в водопропуск, начинала гонять рыбу.

Рыба не столько загонялась, сколько разгонялась, однако уловы у профессионалов несколько увеличились.

В общем, нам рыбы хватало, а для мааданов рыбная ловля — добыча пропитания. Даже приятно чем-то было, что мы обогатили их более совершенными способами.

Абу-Фейсал

Той весной, когда изыскательские работы по нашему контракту только разворачивались, мне впервые пришлось поехать на протоку Гармат-Али — место, выбранное изыскателями для водозаборных сооружений. Пока, правда, единственным сооружением на протоке была крохотная дощатая будка, установленная нашим гидрологом над водомерным самопишущим прибором с особенно приятным в пустыне названием «Валдай». Я должен был снять показания приборов-самописцев и к утру доставить их в Басру. Утром гидрологам надо было завершать отчет.

Путь в Гармат-Али, расположенную километрах в пятнадцати от шоссе Басра — Багдад, лежал через пустынную песчаную местность. После дождливой зимы в неровной бугристой пустыне прорезались пучки чахлой травы, подросли кустики верблюжьей колючки, и накатанные летом колеи стали почти незаметны.

Я неторопливо ехал в направлении, которое должно было привести к протоке, и с любопытством рассматривал весеннюю пустыню. Ее поверхность, летом превращающаяся в безжизненный, растресканный, сцементированный гипсом и солью песок, кипела жизнью, которая как бы спешила до наступления зноя, за короткие март—апрель, успеть завершить все свои дела.

Заметней всего на желтом песчаном фоне были деловитые черные жуки-скарабеи. Приглядевшись, можно было увидеть, как чуть ли не из-под колес выскакивают бурые скорпионы. Несколько раз попадались змеи, безучастно лежащие на теплых невысоких дюнах. Но больше всего в пустыне было варанов. Проснувшись после зимней спячки, желто-зеленые ящеры отогревали свои длинные крокодильи тела на мартовском солнышке. Заметив приближающуюся машину, варан начинал водить головой, как бы не зная, на что решиться: не искушать судьбу и спрятаться или рискнуть и остаться на уже нагретом месте. Однако благоразумие обычно побеждало, и варан, с неожиданным проворством подпрыгнув, бежал к поросшему колючками холмику и скрывался в норе.

Неожиданно машину тряхнуло, и из-под колес, проломивших обманчиво сухую корку грунта, полетела грязь: я и не заметил, как заехал в подсохший, но еще полный густой вязкой глины вади.

Чем дольше я пытался, буксуя, выбраться, тем глубже садилась машина, пока наконец мне не стало ясно, что сел капитально.

Идти пешком до шоссе, чтобы вызвать помощь из Басры? Или сидеть, пока меня не хватятся и не приедут? Тогда, пожалуй, придется здесь заночевать.

Тут же на ум приходит недавно услышанная история о трех французах. У них тоже в пустыне сломалась машина, и они решили переночевать около нее. Наутро в живых остался тот, кто ночью озяб и ушел спать в автомобиль. Двух других на его глазах растерзала стая бездомных псов. Таких одичавших собак на юге Ирака множество, и, доведенные голодом до крайности, они могут быть опаснее любого хищника.

Невольно вспоминается свора из пяти-шести собак, которую я заметил по дороге сюда. Нет, лучше попробовать выбраться. Кроме того, я знал: моих данных очень ждут специалисты.

Несколько часов я пытался вытащить машину, подкладывая под нее кусты, ветки, брезент, пока наконец не выбился из сил. Вдруг на горизонте показалось облачко пыли и, быстро приближаясь, превратилось в грузовик, который должен был пройти метрах в трехстах от меня. Размахивая руками и крича, я побежал ему наперерез. Грузовик остановился. Это был допотопный «мерседес-бенц», который вез со стройки рабочих, живущих на выселках, километрах в четырех от того места, где я застрял.

Ломаным арабским языком я объяснил положение дел водителю грузовика и с любопытством обступившим меня рабочим, надеясь, что сейчас мы все пойдем и общими усилиями вытащим «газик». К моему разочарованию, самый старший и, видимо, самый главный из рабочих произнес речь, суть которой сводилась к следующему: грузовик-де подойти к моей машине не может, потому что место там глинистое, и он сам может увязнуть, а рабочих, мол, дома ждут дела и всех их задерживать не имеет смысла. Кончалась речь обещанием помочь и советом уповать на аллаха.

Проводив удрученным взглядом снова запыливший по пустыне «мерседес», я побрел обратно к машине...

Старший пришел через час и привел с собой двух сыновей. Все трое несли по связке толстых тростниковых палок и узкой клиновидной крестьянской лопате.

Без лишних слов они подоткнули повыше длинные рубахи — дишдаши, скинули сандалии и принялись за машину, сразу по колено утонув в грязи.

До сумерек безмолвную обычно пустыню оглашали надсадный визг двигателя, хруст тростника из-под колес и голоса, то по-арабски, то по-русски натуженно выкрикивающие: «Уахед, тнен — йелла! Раз-два — взяли!» А когда машина наконец поддалась и выползла из разочарованно чавкающей глины, старик с сыновьями бросились поздравлять меня и друг друга, радуясь радостью рабочего человека, доведшего до конца трудное и важное дело.

А потом, смыв с себя глину в протоке Гармат-Али (старик с сыновьями поехали со мной, чтобы я не заблудился, да и интересно им было посмотреть на приборы), мы приехали в деревушку, где жил 65-летний Абу-Фейсал со своим семейством: женой, тремя дочерьми и пятью сыновьями, младший из которых едва научился ходить.

Пригласив меня зайти в гости, Абу-Фейсал кивнул сыновьям и, не дожидаясь ответа, вошел в дом. К моему удивлению, парни не последовали за ним, а, обогнув небольшую глиняную мазанку и несколько сарайчиков, подвели меня к прилегающей к задней стенке дома просторной хижине из тростниковых циновок. Как потом выяснилось, она служила гостиной.

У дверей мы разулись, и, пока тридцатилетний Резах зажигал керосиновые лампы, старший из братьев, Фейсал, помогал мне устроиться на ковре и подушках — единственном убранстве комнаты, не считая нескольких дешевых картинок и аппликаций на тростниковых стенах.

Пришел Абу-Фейсал, и маленькая женщина в черной абайе, с закрытым лицом подала мне ужин. Простой крестьянский ужин: «тим-ман-у-марак» — рис с острой овощной подливой, который иракцы едят с большой и плоской, как блин, лепешкой «хобыз», а после риса, видимо, специально для гостя, хозяйка внесла блюдо с омлетом, замешенным на всевозможных приправах и специях, из которых сильнее всего чувствовался запах шафрана.

Потом мы пили крепчайший приторный чай, и Абу-Фейсал долго расспрашивал меня о Советском Союзе, Москве, о том, как живут советские люди. Его интересовало, есть ли у нас пальмы, какая рыба водится в наших реках и правда ли, что зимой в России все покрывается льдом. Я старался поподробнее отвечать на вопросы этого человека, который поберег время других жителей деревни, пожертвовав своим, и после тяжелого рабочего дня, ни минуты не отдохнув, пошел помогать незнакомцу. Мысль о том, чем отблагодарить старика, не давала мне покоя.

Прощаясь с Абу-Фейсалом, я спросил: «Как мне отблагодарить вас за добро, отец?» Абу-Фейсал посмотрел на меня и, улыбнувшись, ответил:

— Сделавший доброе дело уже сам себя наградил своим поступком. Нет большей радости, чем помочь другу.

Г. Тёмкин

Васра — Москва

(обратно)

Охота за детьми

Старика с обветренным морщинистым лицом морского волка зовут Али Измаил Рабба. Он негромко отдает приказания, которые миганием фонарика тут же передаются на четыре других парусника — дхоу. Затем Али подносит к глазам бинокль и осматривает низкий песчаный берег. Довольная улыбка появляется на его лице. На Маруфе, маленьком островке в Персидском заливе, царят тишина и спокойствие.

29 июня 197... года. 7 часов утра. Али с дюжиной спутников сходит с парусника на берег. Они гуськом направляются к ближайшему селению. Ти Чон, массивный китаец с Тайваня, несет на плече мачту. Остальные нагружены брезентом, веревками, крюками, топорами, досками.

Чуть позже дети и взрослые собираются со всего островка и, оживленно переговариваясь, наблюдают, как приехавшие сооружают на базарной площади небольшой цирк-шапито. Как только был забит последний гвоздь, спутники Али начали представление. Для детей бесплатно. Незамысловатые фокусы, вроде глотания огня, акробатика, фехтование на мечах — почти все представление рассчитано на детей. В заключение выступил сам Али Измаил Рабба, рассказал сказку о добрых и злых джиннах, опустив в ней конец, и предложил ребятишкам догадаться, кто же победил.

— Подумайте! — объявил он. — Кто правильно ответит, заслужит награду: прогулку на нашем дхоу вокруг острова. И кроме того, наш повар уже варит шурпу...

Двенадцать мальчиков и девочек правильно угадали исход поединка добра и зла. Раздались аплодисменты. Али с детьми и несколькими женщинами направился к берегу. Его спутники тотчас разобрали балаган и поспешили вслед. Флотилия из пяти дхоу уже была готова к отплытию. Смеющиеся дети стали карабкаться на палубы. Али Рабба с удовлетворением наблюдал за посадкой. Непредвиденное затруднение возникло из-за одной женщины, сопровождавшей свою двенадцатилетнюю дочь. Она сердцем почуяла опасность.

— Нет! — пронзительно крикнула мать, когда сильные руки китайца Ти Чона потянулись к девочке, чтобы поднять ее на парусник.

— Не пущу! Откуда я знаю, куда вы повезете наших детей?!

Ти Чон среагировал мгновенно. Страшным ударом в грудь он отбросил женщину, схватил девочку и швырнул ее на палубу. Многоголосый вопль матерей и детей потряс берег.

Но что могли противопоставить Али и его банде слабые женщины? А их мужья, встревоженные криками, были еще далеко. Плачущих и кричащих женщин безжалостно отшвыривают в сторону. Дети и остатки снаряжения летят на палубы. Моментально подняты паруса и запущены моторы.

Отцы прибежали к берегу, когда маленькая флотилия уже отошла на добрую сотню метров. О преследовании нечего и думать. Родителям больше не увидеть своих детей. Никогда. Али Измаил Рабба заполучил новые жертвы. Покупатели ждут: живой товар всегда пользуется спросом...

Эта история похищения детей с острова Маруфы взволновала меня. Захотелось узнать подробности об Али Рабба, его банде и торговле детьми. После долгих расспросов я добрался до Гасана Мехри, начальника полиции небольшого поселка на берегу Персидского залива.

— Вы находите похищение детей с Маруфы маловероятным? — горько усмехнулся высокий худощавый мужчина. — К сожалению, это факт. И лишь один из многих способов заполучить живой товар.

— Но можно же что-то предпринять?!

— Пытаемся. Предостерегаем население. Но результаты, к сожалению, невелики. Даже если люди понимают, что происходит, как они могут дать отпор вооруженным бандитам?

— Скажите, Рабба единственный?

— Нет, конечно, — покачал головой Гасан Мехри. — Их множество, этих банд, промышляющих торговлей детьми, и Али Измаил Рабба лишь подлейший из подлых.

— Еще один вопрос: оправдывает ли эта торговля содержание подобных банд?

— Еще бы! По нашим подсчетам, Али ежегодно похищает и продает больше тысячи детей. А цена каждого ребенка — тысяча долларов и выше...

Вот еще одна цифра: международный Комитет борьбы против рабства оценивает число похищенных и проданных родителями за год детей в 180 тысяч. Цена на них колеблется в зависимости от пола, возраста, цвета кожи, внешнего вида. Наибольшим спросом пользуются мальчики 10—14 лет, особенно если они хорошо сложены и светлокожи. Многие из них пожизненно остаются слугами купивших их хозяев. Самая страшная участь ожидает мальчиков, попадающих к шейхам, которые делают из них евнухов для своих гаремов. Большинство же девочек обречено скитаться по публичным домам.

Что же, кое в чем Гасан Мехри мне помог: хотя бы подтвердил, что похищения детей на берегах Персидского залива практикуются и поныне. Теперь моя задача — попытаться отыскать Али Рабба.

...Двести метров мы шли по мелководью. Мы — это Анук Габриель, ливанская женщина-фотограф, я — алжирский журналист Жак Моранж, Мурад — мой местный консультант, который напал на след Али Рабба, и рыбак Ашур, который за хорошую плату должен был доставить нас на невольничий остров, служивший базой Али Рабба. Ашур уже был там однажды: продавал работорговцам рыбу.

Наконец мы добрались до фелюги Ашура. На дне грудой лежали канистры с бензином. На корме укреплен не внушающий доверия заржавленный подвесной мотор, который, изрядно почихав и покашляв, все-таки завелся. Ашур направил фелюгу на юго-восток. Час спустя на горизонте показался островок с какими-то странными пальмами на берегу: поникшие кроны, пожухлые листья.

— Это Сиди Жабер, остров невольников, принадлежащий Али, — пояснил Ашур. — Раньше там вообще никто не жил.

— Что произошло с пальмами? — удивилась Анук.

— Али велел подстричь их, — объяснил старый рыбак. — Теперь они служат маяками: каждый член банды, даже ни разу не бывавший здесь, издали узнает остров по полуголым пальмам.

Сиди Жабер приближался. Разговоры умолкли. Анук спрятала фотоаппарат под платье, обвязавшись толстым шарфом. Теперь ее можно было принять за беременную.

Ашур выключил мотор и осторожно направил фелюгу в крошечную бухточку среди скал. Через несколько минут наши ноги ступили на берег острова невольников. Едва заметная тропинка вела через каменистую пустошь к видневшемуся невдалеке селению. То тут, то там, словно из-под земли, неожиданно возникали странные фигуры и подозрительно осматривали нас. Однако никто из них не пытался нас остановить.

Через полчаса мы достигли" резиденции Али: на голом, обожженном солнцем, пятачке сгрудилась кучка унылых лачуг. Здесь я увидел то, что искал: маленьких индийцев, арабов, метисов, негров. Мальчики и девочки всех оттенков кожи сновали вокруг. Встречавшиеся нам изредка взрослые были, разумеется, не родителями, а надзирателями, состоящими на службе у Али. Убежать с острова невозможно, спрятаться негде, им оставалось лишь следить, чтобы живой товар был здоров и хорошо выглядел, пока не наступит пора погрузить его на суда и отправить на продажу.

Один из мужчин, по-видимому узнав Ашура, подошел к нам.

— Что вам здесь нужно? — резко спросил он.

— У нас кончается бензин, — ответил Ашур первое, что пришло в голову. — Не скажешь ли, где можно раздобыть хоть канистру?

— Идите к хозяину, — показал он рукой. — Вон туда, к тому дому.

Две минуты спустя мы стояли перед властелином острова. Али Рабба сидел перед своим домом и разговаривал с одним из приближенных. На первый взгляд он казался очень старым и вызывал симпатии. Но... только на первый взгляд.

Рыбак Ашур обрушил на работорговца целую лавину слов. Он сказал, что мы заблудились, что у нас мало бензина, и попросил продать хотя бы канистру. Али вроде бы поверил нам. Он встал, склонил голову в приветствии и пригласил в дом.

Мы сели. Али предложил чаю. Затем отошел в угол, шепнул что-то молодому человеку. Тот кивнул и тотчас торопливо вышел.

— Я послал его за бензином, — пояснил Али Рабба и окинул нас подозрительным взглядом, не предвещавшим ничего доброго. Потом завел с Ашуром неторопливый разговор о рыбной ловле.

Я выглянул в окно. Молодой человек, посланный Али, давал какие-то торопливые указания высокому метису. Не прошло и минуты, как тот побежал в направлении нашей фелюги. Я сразу вспомнил, что там навалом лежали канистры с бензином!

Увы, предупредить своих спутников я не мог: Ашур был поглощен разговором о рыбной ловле, а Мурад и Анук сидели слишком далеко от меня. Оставалось лишь прихлебывать чай да не отрывать глаз от окна.

Как только появился молодой человек с канистрой бензина, я тут же выскочил из дома и выхватил ее. Затем, не заботясь о соблюдении правил вежливости, прервал разговор и осведомился у Али о цене.

— Куда спешить? — недовольно ответил Али. — Ведь вы у меня в гостях.

— Но она плохо чувствует себя, — пустился я на хитрость, указывая на вздувшийся живот Анук и проклиная про себя традиционное восточное гостеприимство.

— Ну да, понятно, — нехотя согласился Али, взглянув на нее. И конечно, назвал непомерно высокую цену. Я уплатил безоговорочно. Лишняя минута промедления, может быть, даже секунда, могла оказаться для нас роковой.

Мы спокойно вышли из дома и неторопливо пошли вдоль единственной улицы невольничьего лагеря XX века. Но чем больше удалялись мы от дома Али, тем торопливее и размашистее я шагал: нависшая над нами опасность была сильнее разума.

— Что случилось? — спросил Мурад, запыхавшись. — Почему ты несешься как сумасшедший?

— Скорее, объясню потом.

Анук и Ашур молчали, чтобы сберечь дыхание.

Мы достигли окраины селения, когда на тропинке, ведущей к бухте, показался тот самый высокий метис, который разговаривал с помощником Али. Он яростно набросился на нас.

— Зачем вы просили бензин? На вашей фелюге полно канистр?! — Ему явно не терпелось пустить в ход кулаки. Но, видимо, вспомнив о поручении Али, он вдруг со всех ног кинулся к дому хозяина. Все мы поняли, чем это грозит, и пустились бежать. Пот лил с нас ручьями. Ашур бросил канистру. Кто отстанет, тот погиб!

Мы почти достигли бухты, когда услышали позади пронзительные крики. По тропинке мчалась группа мужчин. Они быстро приближались. Какие-то мгновения решали все. Словно заправские акробаты мы моментально оказались на фелюге Ашура, и — о счастье! — он сразу же запустил мотор. Лишь несколько минут отделяли нас от гибели. Едва мы успели выйти в открытое море, как вслед прогремел десяток выстрелов. Нам повезло: после стремительной пробежки преследователи не могли точно прицелиться.

— А если они будут преследовать нас? — спросил я. — И если догонят?

— Не догонят, — успокоил меня Ашур. — Мы к северу от острова, а их суда на южном берегу.

Обессиленные, мы молчали. Остров удалялся. Вскоре лишь верхушки обстриженных пальм темнели на фоне белесого неба.

Возможно, что Али Измаил Рабба приказал своим подручным убраться с острова. Ему не так уж трудно найти поблизости новое убежище для своей банды и тюрьму для детей-невольников. Ведь в Персидском заливе множество маленьких необитаемых островков. Они как две капли воды похожи на Сиди Жабер.

Жак Моранж, алжирский журналист

Перевел с немецкого Ал. Яковлев

(обратно)

Вокруг «бороды» на веслах

Наше предприятие оказалось под серьезной угрозой срыва. Надо же, столько готовиться, выкроить время, доехать почти до цели... Вот именно «почти»: оставалось еще добрых тридцать километров. А мы в шестом часу утра во второе воскресенье июля оказались одни на дороге, примерно в 350 километрах от Хельсинки. Двигатель нашей машины заглох. Мы вышли на шоссе и прислушались к тишине: вдруг кто-нибудь едет, можно попросить о помощи. Нет, в воскресенье, да еще рано утром, в промозглый моросящий дождь в Финляндии мало охотников разъезжать по дорогам.

В мои планы совсем не входило застрять здесь: в Хельсинки ждали дела, и вернуться к понедельнику надо было в любом случае. Я стоял и размышлял: до ближайшего хутора пять километров, но ведь там ни одной автомастерской...

Дорожная неприятность приключилась с нами в восточной Финляндии, в провинции Саво, примерно на полпути между городами Миккели и Савонлинна. А путь наш лежал в местечко Сулкава, где в этот день проводилась ежегодная народная гонка на весельных лодках на дистанцию 65 километров.

Провинция Саво — это этнографическая область в озерной Финляндии. На латыни — «Савония», что следует и из названия поезда, следующего из Хельсинки

в Савонлинна. Здесь, на площади в 29 тысяч квадратных километров, проживает около полумиллиона человек. Считается, что житель Саво предпочитает не спешить, он любопытен, любит размышлять, шутить, его дарования проявляются в чрезвычайно богатом разговорном языке, остроумных пословицах.

В этом в полной мере мы убедились, когда рядом с нами остановился старенький «пежо» с надписью на дверцах: «М. Сюрьяляйнен. Савонлинна». Мартти Сюрьяляйнен, мужчина лет сорока, — как выяснилось вскоре, почтальон, — вышел из машины и начал неторопливый осмотр, с интересом выслушав наши предположения о неисправности.

Беспрестанно шутя и подмигивая нам, он покопался в моторе, ткнул пальцем здесь, проверил контакты там, и через минуту на приборной доске уже замигали погасшие было лампочки. От денег Мартти отказался.

— Мы же в Саво! — само собой разумеющимся тоном сказал он. — Сегодня я помог вам, завтра кто-нибудь поможет мне. Счастливо вам добраться до Сулкава!

И в том, что первый встречный угадал наше место назначения, не было ничего удивительного. В это утро и на этой дороге у автомобилистов могла быть только одна цель.

Местечко Сулкава расположено в самом центре провинции, повсюду узкие проливы, вытянутые водоемы, малые и большие озера. Чуть ли не треть территории Саво занимает вода. В былые времена в этой местности передвигались не по шоссе, а по озерам и протокам, и единственным видом транспорта была весельная лодка. Случалось, до ближайшего соседа по суше километров 25—30, а на лодке — три-четыре.

С холма открывается вид на залив, ухоженные поля картофеля, мост, небольшие строения, за деревьями виднеется церквушка. И очень много высоких стройных сосен. Местные жители говорят, что их здесь больше, чем в каком-либо другом районе Финляндии. Все вековые сосны помечены краской, и каждая имеет свой номер.

Добравшись до перекрестка, мы притормозили и некоторое время стояли, выжидая: сплошным потоком под все усиливавшимся дождем по дороге шли автомобили с лодками на крыше. Место старта было километрах в десяти от селения — там, где лишь узкая полоска воды отделяет берег озера от острова Парталансаари — «Острова бороды». Его вид на карте и впрямь напоминает пышную бороду. Именно вокруг Парталансаари и проложен маршрут регаты.

Десятки лодок снуют по воде. Идет разминка. По проливчику регулярно ходит паром «Хаковирта». Я замечаю на противоположном берегу огромное скопление лодок и решаю перебраться туда: там регистрируют участников.

Рейно Киуру — пожилой обитатель Сулкава, жизнерадостный и общительный, — бессменный судья всех регат, а они проводятся здесь в одиннадцатый раз. Каждый год он с нетерпением и удовольствием ждет второго воскресенья июля. Дело у него непростое: для начала, например, надо проверить лодки, чтобы все они были одного типа, что носит имя «лодки провинции Саво».

Крупнейший финский этнограф академик Кустаа Вилкуна считает, что лодки Финляндии по внешнему виду могут быть разделены на 12 главных групп, каждая из которых имеет свою определенную территорию распространения. Специалист легко определит, принадлежит ли то или иное суденышко к северной морской, южной морской, озерно-лопарской группам, или же оно относится к тем лодкам, которыми пользуются на возвышенности Кайнуселькя, в Саво, в Центральной Финляндии, на западе ляни (губернии) Хяме, либо же в районах озер Пюхьяярви и Колимаярви. Наиболее резка разница между тяжелой широкой южной морской лодкой и длинной узкой лодкой из Центральной Финляндии. Первый тип лодки был создан для преодоления сильных морских волн, второй — для использования на порожистых реках. Жители Саво конечно, считают, что наиболее пропорциональны и красивы их лодки. Мол, и в управлении они «послушны, как хорошая лошадь».

— В гонках можно участвовать на своей лодке, а можно и взять напрокат у местных жителей, — говорит судья Рейно Киуру. — Это стоит не так дорого, всего сто марок. Естественно, все лодки проверяем «на стандарт» — чтобы были из дерева, со швом внахлест, минимальная длина — четыре с половиной метра, максимальная — шесть с половиной, высота внешнего киля не более пяти сантиметров. На банки можно подкладывать что-либо мягкое — ведь путь неблизок. Разрешается и упор для пяток. Ширина лодки в самом широком месте должна быть не менее одного метра, высота носа и кормы — не более 55 сантиметров. С собой можно брать три гребных весла и одно кормовое, необходим черпак, рекомендуется спасательный пояс. Кстати, цель соревнований не только спортивная. Мы хотим сохранить для потомков легкие и безопасные лодки Саво. Нельзя ведь допустить, чтобы они ушли в прошлое...

Участники подплывают и подплывают, и дел у Киуру становится все больше. Дождь не прекращается. Время близится к девяти часам утра — моменту старта. Паром уже работает с перегрузкой.

...Когда-то вокруг острова Парталансаари ходили на лодках от захода до восхода солнца. Гонки длились недолго — в июле в средней Финляндии ночь очень коротка, — но гребли, конечно, не на время, а для удовольствия. Потом соревнования длительное время не проводились, а одиннадцать лет назад один из строителей лодок подал идею возродить народную традицию. Только решили проводить «Сулкаван соудут» — «Греблю Сулкава» — не ночью, а днем.

В 1968 году приняли участие 38 гребцов. В одиночном разряде победил 66-летний Эйнар Луукконен, преодолевший 65 километров за 8 часов 29 минут и 40 секунд. Места эти для него знакомы, живет он здесь же, на острове, рыбачит.

Соревнования так понравились Луукконену, что с тех пор он не пропускает ни одной регаты. И каждый раз берет с собой на маршрут две ковриги черного хлеба и двухлитровую фляжку домашнего пива.

Год от года популярность массовой народной гребли в Сулкава росла. В одиннадцатой регате, свидетелем которой был я, приняли участие около 700 гребцов. Соревнования проводятся по семи группам: мужчины и женщины выступают в одиночку и парами, есть смешанные пары, группа «пожилых мужчин» — возраст свыше 45 лет, и «очень пожилых» — свыше 60 лет. Если в лодке двое, то гребет один, а другой может помогать ему лишь кормовым веслом. Не раз бывали прямо-таки драматические финалы. В гонке 1974 года за абсолютное первенство боролись одиночка Сеп-по Хулкконен и двойка — Ханну Пасанен и Олави Каартинен. Борьба была столь упорной, что на финише соперников разделила всего одна секунда — поистине мгновение после стольких километров гребли. И эту секунду уступил знаменитый Хулкконен. Знаменитый уже хотя бы потому, что на регату Сеппо плывет из своего родного города Лаппенранта на веслах, а это как-никак свыше 100 километров. Участвует в гонках, а затем вновь гребет домой эти «свыше 100 километров». Недаром Хулкконен трижды занимал первое место, несколько раз — второе, а такими достижениями мало кто может похвастаться в Сулкава.

Итак, девять утра. Дождь, видимо почувствовав ответственность момента, слегка приутих. Расположение на старте традиционное: в первых рядах — 70—80 участников, показавших лучшее время в гонке прошлого года, а далее — по возрастным группам и категориям. Впрочем, особо строгого порядка здесь нет. Скорей бы старт.

Паром занял место у берега острова. В проливе теснота поразительная: лодка к лодке, борт о борт и нос к корме, весла почти цепляются одно за другое. Наконец старт! Сотни весел разом опускаются в воду, и легкие лодки приходят в движение.

Пока мы, представители прессы, собирались на ожидавший нас теплоходик, лодки успели уйти довольно далеко, и догнать флотилию удалось лишь к двадцать пятому километру. Все гребут мощно, целеустремленно, а далеко в дымке дождя маячат три лодки. Впереди — номер 277: Ханну Лиукконен, по профессии плотник, выступал в «Сулкаван соудут» всего лишь один раз, в прошлом году, и занял второе место. В полукилометре от лидера шел Сеппо Хулкконен, далее пара — Ханну Пасанен и Ойва Вяйсянен. 277-й греб свободно, размашисто, весело. Пышная борода его развевалась, и с нее срывались капли дождя.

...На месте финиша гремел оркестр, варился гороховый суп, люди пели и танцевали.

По заливу шли, приближаясь, предшественники гоночной флотилии — туристы на больших «церковных» лодках (для воскресных поездок в церковь), вмещающих по 15—20 человек. В такой водный поход отправляются накануне вечером, на полпути останавливаются на острове Парталансаари. Здесь купаются, ловят рыбу, жарят или коптят ее, встречают рассвет, а затем отправляются к месту финиша, оповещая своим приближением, что главные герои скоро последуют за ними.

И действительно, вскоре они появились. Лидеры как были, так и остались, только двойка все-таки вышла вперед и пришла первой с лучшим временем за всю историю гонок — 5 часов 46 минут 36 секунд. В разряде одиночек Лиукконен не уступил никому — 5 часов 54 минуты 08 секунд. Хулкконен отстал от него на 10 минут.

— Я не люблю финишных спуртов, — сказал победитель Лиукконен, получив заветную медаль «цвета золота». — Поэтому постарался сразу вырваться вперед: каждому ясно, что с Хулкконеном шутки плохи. В прошлом году я не смог его достать и отстал примерно на полчаса. Весь год напряженно готовился. Бывало, что греб по полдня. В этом году нагреб уже почти тысячу километров. Дело даже не в тренировках. Всегда приятно вечером после работы совершить длительную прогулку на лодке. Мне нравится это занятие, оно сближает с природой, придает силы...

Я уже хотел было поставить точку, как узнал, что Ханну Лиукконен и Сеппо Хулкконен попытались еще раз «выяснить отношения». На этот раз в местечке Липари, что примерно в 60 километрах к северо-востоку от Савонлинна. В конце июля здесь проводилась летняя гребная гонка на «спринтерскую» дистанцию в 30 километров. Лиукконен выиграл и ее, опередив соперника всего лишь на две минуты.

— В этом году удача на его стороне, — сокрушался на финише побежденный Хулкконен. — Но я не собираюсь сдаваться. Посмотрим, что покажет будущая регата...

Н. Горбунов

(обратно)

Преодоление песка

Форт в Алеге

Раннее мартовское утро, аэродром за углом улицы, жаркое солнце и еще прохладный металл автомашин, голубые бубу группы мавританцев. Их движения, как всегда, неторопливы и величавы.

Старенький «Дуглас» времен второй мировой войны стоит по ту сторону павильона для почетных лиц. Летчик-француз, сидящий в дверном проеме самолета, неторопливо поднимается и идет в кабину. Извергая клубы черного жирного дыма, начинают работать моторы «Дугласа».

Мы — префект, местные журналисты, представитель Франс Пресс Жилле и я — направляемся в многодневную поездку по стране.

Самолет взлетает навстречу песчаному ветру — и горизонт перестает выделяться на фоне неба, за иллюминатором все слилось в желто-бурый цвет, и кажется, что не мы, а пустыня поднялась и сомкнулась над нами.

Спустя два часа наш «лендровер» пробирается в Алеге сквозь воспаленный багрово-желтый туман, в котором угадываются верблюжьи морды и голубые пятна всадников в традиционных бубу. Верблюды глухо ревут, в гуще толпы бьют барабаны, кричат танцующие женщины в черных накидках. «Лендровер», резко задрав капот, начинает с ревом карабкаться «уда-то. Машина вкатывается через каменные ворота в небольшой дворик и, высадив нас, тотчас съезжает вниз, чтобы освободить место следующей.

Мощные парапеты ограждают прямоугольную террасу, устланную циновками м коврами. В центре террасы — .несколько приземистых зданий. Парапеты, терраса, строения — это бывший французский форт, стоящий на срезанной вершине огромного каменистого холма. Внизу к подножию холма приткнулось несколько рядов мертво-квадратных домов, словно ища спасения, безопасности в угрожающей безжизненности пустыни.

Между крышами домиков был натянут огромный полосатый тент, на циновках в изобилии валялись кожаные и парчовые подушки. Пахло горящими углями и мятой. У жаровен, присев на корточки, хлопотали слуги, занятые приготовлением зеленого чая; уставив медные подносы двумя-тремя десятками маленьких граненых стаканчиков, наполненных на одну треть, они обносили гостей. Стаканчики были липкие от приторно-сладкого чая, кстати, прекрасно утоляющего жажду.

Я сидел на циновке и смотрел, как пространство под тентом заполнялось людьми. Они непринужденно садились, ложились на ковры — одни плотно закутавшись в свои бубу, другие — распуская их вокруг себя. Префект вышел из домика, огляделся неторопливо. Остановил взгляд на наших нелепых — здесь — фигурах, насмешливо прищурился:

— Неужели в этих брюках удобно лежать?

Едва он обронил эти слова, как появился служитель с кипой голубой ткани.

— Сейруал! — сказал префект, вытаскивая из килы мелко плиссированные необъятные шаровары, тесно стянутые в поясе и под коленом.

— Хаули! — теперь он протягивал длинные и узкие полосы голубой ткани.

Мы с Жилле неловко мотаем хаули на головы. Мавританцы сдержанно улыбаются. Один не выдерживает: разматывает свой тюрбан и со снисходительным видом старшины, обучающего новобранца искусству наворачивать портянки, демонстрирует, как повязывать хаули. Он оставляет под подбородком небольшую петлю и показывает, зачем она нужна.

— Нет песка, хорошо дышать, — говорит он, разводя руками и не притрагиваясь к петле.

— Песок, кругом песок, очень плохо, — надвигает он петлю на лицо, закрыв тканью рот и нос.

Спасибо хаули! Он не раз сослужил мне службу впоследствии, защищая иссохший рот и ноздри от острого, как наждак, песка.

После чая подали «зриг» — верблюжье молоко, разбавленное водой и подслащенное сахаром. Огромную плошку передают из рук в руки; несколько глотков — и я с трудом удерживаюсь, чтобы не сообщить соседям: «зриг» удивительно похож на растаявшее мороженое.

Потом наступает очередь «мешуи» — слуги втаскивают на огромных подносах бараньи туши, целиком зажаренные на огне. Местные овцы напоминают скорее борзых собак своими длинными тонкими ногами, поджаростью — в них нет ни жирники. Мне подгладывают лучшие куски, но я с трудом прожевываю жесткое полусырое мясо. Подают финиюи, начинается концерт. Женщины в черных покрывалах, пропитанных краской индиго и оттого пачкающих, как лента пишущей машинки, сбились в плотную кучку, и, подыгрывая себе на странных инструментах — сочетание примитивной арфы и барабана, — поют, убыстряя и убыстряя ритм. Потом высокий длиннолицый мавританец, заложив за плечи пастушескую палку, изображает в нехитром танце-пантомиме пастуха, потерявшего верблюда в пустыне. Сосед толкает меня в бок:

— Он лучше всех танцует этот танец...

— А кто еще умеет его танцевать?

— Как это — кто еще? Все. И я тоже.

Ибо нет мавританца, не терявшего в своей жизни хотя бы одного верблюда.

Верблюжье царство

Утром я просыпаюсь от рева верблюдов. Над Алегом ни облачка, от вчерашнего песчаного ветра не осталось и следа, но и яркий солнечный свет не может рассеять ощущение мертвенности, которое исходит от голых глинобитных кварталов, окруживших форт. На городской площади, которая, по сути дела, представляет собой просто утоптанную часть пустыни, плотно сгрудились верблюды. Время от времени появляется маленький серый ослик, он пересекает площадь по диагонали, волоча за собой длинную, метров в шестьдесят, веревку. Его подгоняет мальчишка. Обратно ослик идет сам, а мальчишка бежит впереди него, сматывая веревку на ходу.

Ослики всегда выглядят покорно, но этот семенит по площади с особенно обреченным видом. Сквозь пыль, давку, резкие запахи, крики погонщиков пробираюсь к центру площади. Прямо в земле зияет отверстие колодца, обложенное каменными плитами, над дырой — грубо сколоченная деревянная тренога, отполированная до зеркального блеска. Через нее и перекинут канат, уходящий в колодец. Измазанный сырым песком старик мавританец в пропитанных водой, облепивших ноги шароварах заглядывает в колодец и машет рукой. Мальчишка бьет ослика палкой, и тот начинает переступать ногами... Канат натягивается, как струна, ослик ступает тяжелее и наконец исчезает за частоколом верблюжьих ног. Лишь через несколько минут из колодца появляется огромная бадья с водой. Старик с подручными подхватывают ее и опрокидывают в деревянное корыто. Верблюды, отталкивая друг друга, тянутся узкими мордами к корыту, а ослик грустно бредет назад.

За городской площадью пустыня кажется взбугрившейся до самого горизонта — сотни верблюдов лежат, стоят, бродят на огромном пространстве вокруг Алега, создавая причудливый лабиринт, который продолжает городские кварталы. Хозяева верблюдов кочуют в радиусе ста километров от города и преодолели это пространство, покинув свои кочевья, специально к празднику.

Меня окружает грубый и простой мир — пыльная шерсть на истертых верблюжьих боках, черные от верблюжьего пота кожаные седла и ремни, домотканые полотнища палаток, закопченная медь тазов и чайников. Самое сложное изделие здесь — это немыслимой древности кремневые ружья, притороченные к седлам кочевников.

Седло для езды на дромадере представляет собой неглубокую кожаную чашу, которую привязывают ремнями к передней части верблюжьего горба. В бортах чаши сделаны две прорези для ног всадника. На этом описание седла можно закончить.

Почуяв тяжесть седока, лежащий верблюд встает сначала на задние, а потом на передние ноги так стремительно, словно пытается выбросить человека из седла. Естественно, я медленно сползаю с верблюда под откровенный смех кочевников. Молоденький солдат лихо прыгает в седло и, не шелохнувшись, возносится в небо на верблюжьем горбу. Он делает это отнюдь не с целью подчеркнуть мою неуклюжесть или похвастать своей ловкостью — мне кажется, мавританцы органически не способны даже к малейшему преувеличению своих достоинств, да и перед кем ему хвастать? Ему надоело сидеть целыми днями за рулем «лендровера», и он, грациозно покачиваясь в седле, пускает верблюда в неторопливый галоп по широкому кругу, просто чтобы размяться.

Песок

Мавритания — граница, грань трех стихий — неба, воды и песка. На берегу океана неподвижный прибой песчаных дюн выдерживает бесконечные удары океана в вечной схватке, где нет и не будет победителя.

В пустыне песок живет самостоятельной жизнью, не замечая ни растений, ни людей, ни животных. Он всюду, он полновластный хозяин пространства. Отряхиваться от песка в мавританской пустыне — занятие бессмысленное.

Немое пламя солнца пригибает к земле, тяжело растекается по голове, плечам. Смуглые лица, обтянутые иссохшей кожей, гибкие, какие-то бесплотные фигуры, очертания которых теряются в складках побелевших от времени бубу, вкрадчивые и удивительно точные движения.

То тут, то там над бурой массой лежащего стада всплывает верблюжий горб с всадником. Никому не кивнув на прощанье, бесстрастно глядя вперед, кочевник подхлестывает верблюда и ровной рысью пускает его в дрожащее от жара белесо-желтое марево.

У реки Сенегал

В Мавритании вот уже который год свирепствует засуха ( Засуха охватила многие страны «сахеля» — в Африке так называют природную зону полупустынь и пустынь, простирающуюся на территории Сомали, Эфиопии, Судана, Мали, Чада. (Примеч. авт.) , и газеты мира публикуют выразительные снимки: потрескавшаяся земля, скелеты баранов и верблюдов. По дороге к Боге засуха предстает не столь театральной, но не менее драматичной стороной. Едем больше часа, и по мере нашего продвижения к югу земля постепенно покрывается травой! И все гуще и выше!

Рядом со мной, зажав между коленями старинную берданку, сидит губернатор V района Яхья ульд Абди.

— Яхья, — спрашиваю я, — а как же засуха? Смотри, какая трава!

— Да, — соглашается он. — Трава хорошая, давно такой не было. Здесь недавно шли дожди...

— А что же никто скот не пасет? — спрашиваю я тоном первооткрывателя.

Яхья отвечает сухо:

— Некого здесь пасти. Нет здесь скота совсем. Ни одной коровы, ни одного барана. Еще в прошлом году все погибли.

На десятки километров расстилается равнина, покрытая травой, но единственный признак жизни в ней — туча пыли от нашего каравана и куропатки, бродящие по обочине.

В Мавританию я приехал в 1972 году. Тогда я обнаружил, что мавританцы жили по своему собственному летосчислению, отдающему трагичностью и смирением. «Это пятый год засухи... Это было на третьем году засухи», — обязательно добавляли мои собеседники, вспоминая о каких-нибудь событиях.

Все ждали дождей. В 1973 году с неба на Мавританию не упало ни капли воды, в 1974 году тоже. В 1975 году осадки были, и даже сравнительно обильные. Но с ними тут же пришло другое бедствие — вместе с растениями пробудилась и саранча. Она уничтожила большую часть посевов.

В 1976 году дожди выпадали. Иногда. Но их было слишком мало.

Два последних года засуха не уходила с мавританской земли...

В Нуакшоте мне показывали старика, целыми днями бродившего от министерства к министерству, заходившего на радиостудию, в редакцию местной газеты. Он приходил, садился и молчал. Говорили, что он был одним /из богатейших людей Мавритании — его стада измерялись десятками тысяч голов. За год он потерял все, до последнего барана. Это было похоже на преувеличение. Оказывается, нет.

...Этнический состав населения Мавритании складывался как результат столкновения, впоследствии сосуществования, арабской и черной цивилизации. Берберы, древние карфагеняне, йеменцы, более поздние поколения арабов — от современников династии Альморавидов до коренных магрибинцев — и, наконец, жители древних империй Ганы, Мали участвовали в создании мавританской этнической мозаики. Сегодня в Мавритании различают (эта классификация условна и не является официальной) «белых» мавров, представителей собственно арабской ветви, «черных» мавров, или харратинов, и представителей негроидных племен — сараколе, пель, тукулер, волоф, — живущих на северном берегу реки Сенегал на узкой 30-километровой полосе более или менее орошаемых земель.

О потомках черных арабов из Мали, Сенегала, Ганы, усвоивших арабскую культуру, следует рассказать подробнее. «Черные» мавры — это фактически люди арабской культуры, давно забывшие язык и обычаи своих африканских предков и превратившиеся в заправских кочевников. Только характерные черты лица этих людей да цвет кожи напоминают о том, что их предки были пригнаны сюда в рабство после набегов на северные границы африканских империй. Харратины — тоже «черные» мавры. Они живут у своих хозяев на положении полуродственников, полудомочадцев, выполняя различные домашние работы, связанные с физическим трудом. Это няньки, стряпухи, они расставляют и свертывают палатки, собирают топливо, таскают тяжести...

После безжизненного Алега зелень Боге кажется праздничной декорацией. Здесь — у реки Сенегал — все контрастней, сочнее, особенно глубокие влажные тени деревьев. Преобладающие цвета в толпе — черный и белый — белые бубу, белые, расшитые бисером га-почки, белые платьица школьниц, белая парча одеяний местных матрон.

На чистенькой, политой водой, подметенной площади, окаймленной густой тенью акаций, — традиционная трибуна с навесом из ковров. Вдоль дорожки, ведущей к ступенькам на трибуну, — две тоненькие шеренги девчонок-подростков. Они стоят на самом солнцепеке, который кажется особенно жарким в десяти шагах от темной прохлады тени. Мы устраиваемся рядом с трибуной в этой тени и ждем. Наконец на площадь въезжает кортеж, после обычной суеты все рассаживаются на трибуне, префект начинает речь. Здесь он в отличие от Алега говорит на французском — хэсания (это мавританский диалект арабского языка, сохранивший, как утверждают специалисты, больше других диалектов черты подлинного арабского) местное население не знает.

И тут в переулках и улицах, прилегающих к площади, стремительно нарастает гул кавалькады, и спустя несколько мгновений пустое пространства площади заполняется облаком густой пыли. Сквозь «ее едва различимы шарахающиеся, теснящиеся, переступающие ногами верблюды. Пыль оседает, и видно, как на трибуну в упор глядят сотни невозмутимых всадников.

Официальная часть окончена. На каждом перекрестке — пляски. Бьют барабаны, свистят самодельные флейты — протолкаться сквозь толпу зрителей невозможно: гость ли, свой ли — орудуй локтями как хочешь, чтобы пробраться в первые ряды. В тесном кругу танцуют несколько девочек восьми-десяти лет и громко выкрикивают слова какой-то песни.

Ловлю в объектив изящно-гордые головки девчушек, их озорные и вместе с тем простодушные улыбки. Кто-то деликатно трогает меня за локоть — незнакомый европеец держит в руках фотоаппарат «Зенит-Е».

— Позвольте представиться, Жан-Люк... Исключено, что в Боге могут одновременно оказаться два француза с советскими фотоаппаратами. Я француз, так что можно почти с уверенностью сказать, что вы...

— Вы угадали, — смеюсь я. — Ваша логика безупречна, я из Советского Союза. Но откуда у вас «Зенит»?

Жан-Люк купил его в Париже перед отъездом в Африку. Пять лет безвыездно живет в Боге, преподает математику в местной школе. За это время аппарат ни разу не выходил из строя, а в Боге это очень важно: мастеров по фотоаппаратам, как это нетрудно предположить, ни в городе, ни в радиусе 500 километров от него нет.

Жан-Люк живет на втором этаже изрядно запущенного двухэтажного дома. Огромная комната, в которой всегда прохладный полумрак. Старые массивные кресла, раскладушка. Кондиционера нет, холодильник работает на керосине. Электричество? Подождем темноты, улыбается Жан-Люк, а там запустим движок...

Жан-Люк рассказывает, как полюбил жизнь, которую ведет а Боге: она бесхитростна, лишена комфорта, городских развлечений, зато дает возможность помогать местным ребятишкам, которые недоедают, часто болеют, однако тянутся к знанию...

— Их родители честны и трудолюбивы, но живут в страшной нищете, — говорит Жан-Люк. — Тут я ничего не могу изменить. Наша школа лишена элементарного оборудования — государство ничем пока не может нам помочь. Но главное — дети хотят учиться... Среди них есть такие светлые головы... Я не пытаюсь вообразить, будто исправляю последствия колониализма. Если бы мне не нравился мой образ жизни, я вряд ли остался бы здесь... Хотя, куда бы я девался во Франции?

К Жан Люку на огонек забредают гости. Это четверо его коллег — один из них прибыл сюда год назад и порывается говорить о политике, литературе, но его никто не поддерживает. Другой прожил здесь уже одиннадцать лет, женился на женщине тукулер: они тихо сидят рядом в дальнем углу, держа на коленях двух смуглокожих малышей. И застенчиво, односложно отвечают на реплики.

Оказавшиеся вместе в чужеродной глуши несколько французов не смогли, не захотели настроить себя на солидарность или хотя бы на равнодушно-сочувственное сосуществование соотечественников. Среди них полный разлад. Но движок куплен в складчину, и пора его запускать...

Работорговля, колониализм сотни лет вывозили из Африки, губили непосильным трудом миллионы людей — самых сильных, самых выносливых. Этот процесс продолжается и сейчас — уже в другой форме. Тысячи талантливых врачей, адвокатов, инженеров, преподавателей — остаются в бывших метрополиях, совращенные соблазнами западного общества. Взамен Европа посылает в африканские страны либо озлобленных неудачников, либо искателей заработка или острых ощущений...

...Эти пятеро, выброшенные из своего общества, безжалостного, обрекающего на прозябание, никогда и не смогли бы жить дружно — их не объединяет даже мысль о том, что они делают общее дело. Их объединяют только собственные неудачи: И озлобление.

Родной дом

Наутро песчаная равнина под колесами «лендроверов» на пути на север, в Тиджикджу сменяется базальтовым плато. Это уже не бездорожье — это хаос камней, по которым наши машины пробираются каким-то чудом.

В пятидесяти километрах от города останавливаемся у огромной скалы, заслоняющей горизонт. Вместе со всеми я иду к ее подножию, не понимая, куда так целеустремленно мы шагаем. Голубые бубу, развевающиеся на ветру, стягиваются к небольшой, поставленной вертикально плите, обложенной белыми камнями. Полустертая, изъеденная песком вязь арабских букв. Ей больше девятисот лет. Под плитой покоится прах основателя династии Альморавидов Бабакар бен Амара, сраженного в середине XI века на этом месте стрелой черного лучника. Все так же стояла эта скала, так же мрачно уходило к горизонту базальтовое плато, и, кажется, только вчера умолк здесь рев боевых верблюдов, ржание коней, затихли яростные крики сражающихся...

...И снова базальтовое мертвое пространство. Но за неделю впервые ощущаю в моих всегда невозмутимых мавританских спутниках неудержимое волнение.

— Рашид... — мечтательно говорят они. — Рашид... О Рашиде нельзя говорить, его надо увидеть... Это край земли...

И счастливо, почти по-детски, смеются...

«Лендровер» неожиданно останавливается. Плато обрывается прямо перед нами, и впереди, за рубежом угрюмого нагромождения черных камней — лучистая пустота. «Край земли». Солнечный свет невесомым потоком льется вниз, и, провожая его взглядом, я вижу белоснежную песчаную долину, окаймленную нежной зеленью пальм, яркое серебро водоемов, радужную пыль водопада — прекрасный, радостный, манящий мир, в котором, кажется, нет места печали.

И вечером у огня известный на всю Мавританию гриот Седати, с вдохновенным, излучающим сдержанный свет лицом, поет славу Рашиду...

Пение мавританских гриотов подчиняется сложнейшим и не совсем обычным музыкальным и эстетическим канонам. В пении гриотов различают так называемые «белый» и «черный» голоса, которые используются при исполнении строго определенных мелодий. Они отличаются друг от друга не только высотой, но и тембром звука. Гриот может импровизировать, но при этом всегда должен оставаться в рамках заданной мелодической темы.

Седати поет, закрывая нижнюю часть лица платком — зрелище раскрытого рта по местным канонам неэстетично и не должно нарушать восприятия мелодии и стихов...

...Не спрашивайте у мавританцев, почему они живут в пустыне... Здесь их дом, который хранит воспоминания, печаль и радость настоящего, надежды будущего.

Хлеб пустыни

Последний этап нашего путешествия — от Тиджикджи до Тишита, еще дальше в сердце мавританской пустыни — мы преодолеваем на самолете. Иного пути здесь нет. Сверкающие белизной горы дюн нависают над идеально плоской, покрытой мелкими черными камешками равниной. На ней грудой хаотично нагроможденных камней лежит город Тишит. Одиноко возвышается четырехугольная, легких линий башня местной мечети. Вблизи город кажется лишенным жизни. Это ощущение особенно остро в полдень: солнце затопляет невыносимо ярким светом пустыню, льющийся поток жары пригибает к земле в напряженной, готовой вот-вот взорваться тишине. В Тишите вдруг неожиданно сознаешь, что здесь все было так же и сто, и двести лет, и десять веков назад.

...Брожу по улочкам, напоминающим горные тропы, между каменными осыпями, в которых с трудом угадываются очертания жилищ, заглядываю в расселины между камнями — они оказываются окнами, глубокие пещеры — комнатами...

Ловко прыгая с камня на камень, за мной неотступно следуют мальчишки, из прохладного мрака окон ко мне обращены дружелюбные улыбки людей, занятых своими делами, — здесь мать нянчит ребенка, там отрывается от починки седла седобородый старик, еще дальше — женщина прядет верблюжью шерсть...

Несколько клочков земли, отвоеванных у пустыни тяжким, долгим, изнурительным трудом этих людей, воспринимаешь как торжество живого над мертвым. И грубо испеченные, вывалянные в песке и золе лепешки из тишитского зерна, которые ешь за одним столом или, вернее, за одним блюдом с мавританцами, вырастают в символ.

...Вагончики американских геологов, ведущих поиски нефти, и несколько огромных грузовиков-трубовозов кажутся нелепыми, декоративными, инородными в этом первозданном пейзаже, в пятидесяти метрах от Тишита. Их воспринимаешь как чуждое, неживое.

Иду знакомиться с американцами. Их десять человек. При ближайшем знакомстве выясняется, что собственно американцев всего трое. Остальные в США или не бывали вообще, или посещали их туристами. Это француз, два англичанина, ирландец, два испанца и даже один пакистанец. Все они работают на фирму «Тексаюо».

Мой вопрос о результатах поисков нефти вызывает у всех дежурно-огорченное выражение на лицах.

— Увы, никакой нефти мы не нашли, — отвечает француз. — По той простой причине, что ее здесь нет вообще...

— А что ж вы тогда здесь делаете?

— О, вы знаете, тут есть всякая специфика, — хором оживляются мои собеседники, — надо закончить съемку местности, анализы, отчетность.

Нефть они нашли. И я, и они это прекрасно знаем. В Нуакшоте об этом известно давно, хотя официальных сообщений не было. «Тексако» знает, что, кроме нее, никто не сможет проложить тысячекилометровый трубопровод через пустыню к океану. Поэтому она спокойно оставляет мавританскую нефть про запас на те времена, когда лет через десять-пятнадцать иссякнет какой-нибудь прииск «Тексако» в Техасе или Саудовской Аравии...

Но Мавритания нуждается в средствах сегодня.

...Мы въезжаем в долину между двумя грядами скал. Скалы сдвигаются, уже становится пространство между ними, и, наконец, дальше пути нет. Дорогу преграждает сооружение, напоминающее крепостную стену грубой кладки. Если бы не железные створки ворот, вмурованных посредине, ее можно было бы принять за естественное скальное образование.

Я строю различные предположения о назначении этого нагромождения камней, а проходящий мимо Яхья увлекает меня за собой:

— Пошли на плотину!

— Куда? — оторопело переспрашиваю я.

— На плотину, вот же она, — показывает Яхья на груду камней...

Плотина в пустыне. Дрожание раскаленного воздуха, иссохшая, покрытая глубокими трещинами, рассыпающаяся в серую пыль земля — все это исключает из воображения само понятие влаги...

— Идем, идем, — повторяет Яхья. Мы перебираемся через стену.

Скалы снова расступаются, небольшое пространство между ними покрыто какими-то стеблями, одинокими, чахлыми. Подхожу ближе:

— Пшеница!

— Нет, — невозмутимо поправляет Яхья, — это рожь...

Я вспомнил о другом хлебе — на причале Нуакшота — в фабричных мешках, частью уже порванных и рассыпающих первосортное зерно. На это никто не обращал внимания, мешки лежали на причале неделями... Хлеб этот был прислан по морю из Европы — пострадавшему от засухи мавританскому населению...

— Эти дикари! Разве они знают цену хлеба! Вечно живут с протянутой рукой, уверенные, что им не откажут! — ворчали европейцы в Нуакшоте, возмущаясь равнодушием мавританцев.

Удобное объяснение для тех, кто отделывается подачками. Можно, конечно, все свалить на плохую организацию труда, низкую квалификацию портовых рабочих, медлительность администрации. Но дело не только в этом. Цену хлеба мавританцы познали и именно поэтому не нуждаются в подачках... Они не отвергают помощи, они благодарны за любую помощь, которая открывает перед ними двери XX века. Они хотят выращивать свой хлеб. На своей земле.

А этот хлеб — чужой.

В пустыне бывают дожди. Они крайне редки, не очень обильны. Но окрестные скалы сохраняют каждую капельку влаги, и вода стекает с камней в долину обильным потоком. Здешние люди с незапамятных времен используют это. Дорогу потоку преградили плотиной, и, пока вода держится в этом водохранилище, ее используют для посевов.

И тогда здесь родится хлеб.

Мавританцы никогда не слышали шума волнующейся на ветру нивы, но цену хлеба они знают, может быть, лучше, чем кто-либо.

Борис Туманов

(обратно)

Конец «Призрака»

Рассказ написан на основе документальных событий.

Случилось это в первые месяцы после войны.

Наш пароход шел через Атлантику. Казалось, и небо и океан оставались такими же, как и несколько месяцев назад. И все-таки они изменились: теперь не вываливались из облаков стаи самолетов с черными крестами и торпеды Не вычерчивали пенных следов на водной глади... Однако в эти долгожданные мирные дни море все еще таило в себе опасность.

В те послевоенные рейсы хоть и голубело над нашими головами доброе небо, но блуждающие мины, которых там много было разбросано в море, держали нас, моряков, в постоянном напряжении; впередсмотрящие до слез в глазах вглядывались в морское пространство, чтобы вовремя заметить дрейфующую смерть,

...До американских берегов оставалось теперь немного. Кончались изнурительные подвахты, на которые приходилось выходить после рабочего дня, чтобы вести наблюдение. И вот однажды перед заходом солнца наблюдатели увидели в стороне от нашего курса одинокое судно — двухмачтовую шхуну. Мы знали, что такие суда бывают у рыбаков: они далеко в океан не уходят, ловят рыбу на прибрежных отмелях. Потому-то было удивительно видеть небольшое суденышко в сотнях миль от берега, где глубина не позволяла заниматься промыслом.

Пока мы рассуждали об этом меж собой, капитан решил подойти поближе к судну.

Шхуна лежала в дрейфе. Это было видно по тому, как поставлены на ней паруса: она то приводилась носом к ветру, то уваливалась, а то вновь выходила на ветер. Ее раскачивало на волне. Мы уже слышали, как хлопали поношенные паруса, что-то гремело на палубе. А людей ~ ни души.

Мы пытались прочесть название, но не помогали ни зоркие глаза впередсмотрящих, ни сильный бинокль капитана. Расстояние между нами сокращалось, но на палубе шхуны по-прежнему никто не появлялся.

Матросы, кочегары, механики толпились у носового трюма, строили догадки, думали: «Брошенное судно».

Подошел старпом Иван Антонович, человек нервный, говорили — от контузии на войне. У него левое веко постоянно дергалось. Подошел и тронул меня за плечо.

— Потапыч, быстро к капитану. И ты, Веселков, тоже.

Матрос Федор Веселков, парень саженного роста, прослуживший войну в морской пехоте на Севере, был дерзок, смел до безрассудства. Глянул он на старпома сверху вниз и пробасил:

— А что надо?

— Капитан по пустякам звать не станет...

Такой ответ Веселкову был больше по душеКогда мы поднялись на мостик, капитан рассматривал шхуну в бинокль Увидев нас, начал без обиняков:

— По закону морского товарищества мы должны оказать помощь людям, если таковые окажутся на паруснике. Иван Антоныч, спустите спасательную шлюпку, возьмите пресную воду, аптечку. С вами пойдут боцман и матрос Веселков — они люди бывалые. На весла посадите моряков покрепче. Связь держать по световой сигнализации.

Веселков оживился и сразу побежал к шлюпке. Старпом же заметно помрачнел: он терпеть не мог писанины, а тут предстояло составить подробный отчет после осмотра шхуны. Откровенно говоря, и у меня особого желания идти на чужое судно не было. Вдруг, думалось, оно заминировано? Случалось в войну подобное.

Шлюпку спустили быстро. Ребята налегли на весла, и шлюпка полетела к паруснику, — старпом на руле сидит, мы с Федей примеряемся, как удобнее шлюпочный фалинь, толстый конец, на борт шхуны забросить и там его потом закрепить.

Подошли к борту. Вся она, шхуна эта, в грязно-белых разводах и ржавых подтеках. Старпом перевел название: «Призрак». Но нам показалось, что буквы написаны недавно и что сквозь слой краски проступает другое название.

Маленькие якоря торчали в клюзах, на месте оказалась и небольшая шлюпка, висевшая на кормовых талях. Это нас озадачило: коли шлюпка находится там, где ей положено быть, значит, никто не покидал шхуны,..

Федя выпрямился во весь свой могучий рост, уцепился за кормовые релинги, и я махнул с фалинем на палубу шхуны. Быстро закрепил конец за кнехты, огляделся.

На палубе никого. Валялись обрывки тросов, разбитые в щепу ящики, дырявые бочки, тряпье какое-то, груды сетей... От борта до борта раскатывали с грохотом пустые бочки. Я их поймал, поставил на попа, задвинул в закуток и снова огляделся. Никто на палубе не показался.

В шлюпке шел возбужденный разговор: Веселков, похоже, требовал, чтобы его тоже пустили на шхуну.

Проваливалось в океан солнце, запад полыхал огненным закатом, хлопали паруса, уныло скрипели блоки, и стало мне не по себе. Чудились тихие шаги и неясное бормотанье.

Вдруг на корме что-то загремело, я весь напрягся. Оказалось, старпом тоже влез на шхуну и ищет меня.

— Потапыч, ты где? — кричал он.

Я отозвался.

— Нашел кого?

Я только руками развел. Иван Антоныч плюнул за борт. Вижу, нервничает.

— Время теряем, — сказал он.— Нас в порту ждут, а мы прохлаждаемся на ночь глядючи. — Помолчав, добавил: — Очень мне не нравится эта затея.

— Кажись, живым духом здесь не пахнет, — говорю.

Он на меня глянул да вдруг как заорет:

— Эй, кто живой есть, выходи! — А потом то же самое по-английски.

Тишина. Лишь волна плещет и блоки постанывают.

Старпом вытащил из кармана бутылку, откупорил. Запахло бензином.

— Может, зараза какая-нибудь тут гнездо свила. Давай-ка примем меры.

Пропитал он бензином наши носовые платки, перчатки. Мы платками повязали нижнюю часть лица, сразу дышать стало противно, но Иван Антонович успокоил:

— Первейшее средство против заразы, когда под рукой настоящей дезинфекции нет. Черт знает, какая пакость объявится — чума ли, желтая лихорадка.

Затем он помигал фонариком в сторону наших: добрались, мол, благополучно, никого пока не видели, что дальше делать? Ему отвечают: обследовать судно.

— Попробуй-ка обследуй впотьмах, — проворчал старпом.

Темнело быстро.

Иван Антоныч вздохнул, головой покрутил:

— Ну давай по-скорому, я на бак пойду, а ты в кормовую каюту спустись.

— Мне, — говорю, — на нос сподручней, там все знакомо, ни на одном судне не заблужусь.

И впрямь, что может находиться в носовой части корабля? Фонарная, где фонари да масло пиронафтовое хранятся, малярная с судовыми красками, подшкиперская с тросами, блоками, вертлюгами — словом, боцманское имущество. А старпому в каюту спуститься прямой резон, там ведь могут оказаться документы.

Но старпом рассердился. Не вижу в сумерках, но чувствую, как веко у него задергалось.

— Выполнять приказ! Посмотрел я ему вслед, как он

пробирался через кучи сетей на нос судна, и отправился к кормовой рубке, в которую вели две двери.

Потянул я одну, посветил фонариком. Камбуз. Крохотная каморка с маленькой плитой. На плите кофейник, В углу шкафчика, у дверей, ящик с оторванной доской и консервные банки. Я нагнулся над ними и оторопел. Консервы были немецкие, И ящик с галетами тоже немецкий...

Снял я перчатку и ладонь к плите приложил. Плита горячая. Кофейник на ней теплый,

Как ошпаренный выскочил я на палубу, ничего не понимаю, в башке все Перепуталось — немецкие консервы, теплый кофе на горячей плите, а людей нет.

И в это время на самой корме фигура человека выросла. Ну, думаю, кто бы ты ни был, немец, не немец, а так просто я не дамся. Фонарь в руке зажал.

И вдруг слышу:

— Ты чего, Потапыч, козлом прыгаешь?

Это Федя из шлюпки вылез. Он почувствовал, что рядом довольно странные вещи происходят. А старпом приказал ему, боевому десантнику, в шлюпке сидеть.

— Кофе там, — говорю, — еще теплый... консервы немецкие...

Федя пошел со мной. Присел у порога камбуза, консервы в руках повертел, тщательно осмотрел плиту, выпрямился и, как собака, потянул носом воздух.

— Ну, Потапыч, вроде бы настоящим делом пахнет. Тебе, конечно, не учуять, поскольку вонючей тряпкой занавесился. Дуй за мной.

Он вытащил из борта тяжелый нагель, длинный металлический стержень, за который снасти крепятся, и подкрался к другой двери. Затем осторожно ощупал ее, ухом приник и поманил меня.

— Да сбрось ты свою дурацкую тряпку! — Он взял мои пальцы и провел по дверной филенке. — Щупай. Пулевые отверстия.

И точно — пальцы мои нащупали дырки с выщербленной щепой.

— Неужто стреляли? — удивился я.

— И совсем недавно, — тихо проговорил Федя. — А теперь свети фонарем. Я вперед пойду.

Направил я луч света в рубку и отпрянул. Перед нами, скорчившись, лежал в луже крови человек в матросской форме. В его лицо, заросшее жесткой черной бородой, упирались ноги другого моряка, но уже в форме офицера, голова была запрокинута. Тянуло пороховой гарью и терпким запахом крови.

— Вот они, твои немцы, — прошептал Федя и вытянул из моих пальцев фонарь.

Из рубки вниз вел крутой трап, на котором в разных позах громоздились трупы матросов и офицеров. Тут же валялось оружие — ножи, пистолеты.

— Подводники, — снова шепнул Федя. — Узнаю гадов по одежде.

Спустились мы вниз и остановились еще перед одной запертой дверью. Была она, как решето, продырявлена пулями. Федя проговорил сквозь зубы:

— Прижмись к переборке, мало ли что...

Затем он с силой ударил. Дверь с хрустом сорвалась с петель, и Веселков, пригнувшись, с неожиданной ловкостью прыгнул в каюту.

В свете фонаря под столом, заваленным объедками и вдребезги разбитой посудой, мы разглядели человека в офицерском мундире, распластавшегося ничком. Судя по нашивкам на рукавах, чина он был немалого. Рядом лежал автомат. Слева, в углу, спиной к нам, уткнувшись лбом в обшивку борта, сгорбившись, стоял на коленях эсэсовец в черной парадной форме, фуражка сдвинулась на лицо, открывая плоский затылок с редкими волосами.

— Перестреляли друг друга, — сказал Федя и отшвырнул в сторону нагель.

Не обращая внимания на мертвецов, Веселков стал обследовать каюту и на каждом шагу к чему-то прислушивался.

Внезапно сверху донеслись голоса. Старпом и матросы звали нас в шлюпку.

— Да подождите вы! — прикрикнул Веселков. — Тихо, горлопаны!

— Быстро наверх! В трюме мины! — послышался с палубы голос старпома.

Я встрепенулся и бросился было к выходу, но Федя удержал меня за рукав.

— Слушай!

В обрушившейся на нас тишине где-то мерно и тихо стучали часы. Нет, это были не наручные часики. Стук их был четким и ясным. Федя вдруг шагнул к эсэсовцу и рывком перевалил его на спину. Звякнул автомат, глухо стукнула о палубу голова фашиста.

— Вот она! — Федя нагнулся над черной, отливающей матовым блеском коробкой, которая была скрыта телом убитого.

— Мина с часовым механизмом. Теперь действительно надо удирать. Килограммов пять потянет машинка.

Он сказал это просто и спокойно, словно речь шла о магазинной покупке. Нагнувшись к мине, он что-то щупал, движения его стали быстрыми и уверенными. Он выволок из-под стола убитого офицера, молниеносно обшарил его карманы, затем открыл ящик стола, другой, вынул какую-то пухлую книжицу в кожаном переплете, полистал и сунул за пазуху. Казалось, не будет конца Фединым поискам. Стук часового механизма колоколом гремел в моих ушах.

— Веселков, наверх! — заорал я не своим голосом. — бежим!

Я карабкался по крутому трапу, цепляясь за поручни, задевая мертвецов. За мной не спеша поднимался Федя Веселков.

Не помню, как я добрался до шлюпки. Гребцы, плотно сжав губы, с бледными лицами навалились на весла. Веселков на корме что-то втолковывал старпому, а тот кивал головой как заведенный.

Как только шлюпка коснулась борта нашего парохода, Иван Антонович взметнулся по штормтрапу, понесся докладывать капитану.

Когда мы с Федей появились на мостике, у капитана был озадаченный вид. Слушая сбивчивый доклад старпома, он вопросительно посмотрел на нас.

— Давайте ход, товарищ капитан, — решительно сказал Веселков.

Брови у капитана сдвинулись.

— Может быть, вы мне все-таки объясните толком, что происходит?

— Дайте ход, уходим, — упрямо гнул свое Федя, — объяснения потом. Или мы все взлетим на воздух.

Через минуту пароход вздрогнул, винт вывернул из-под кормы массу вспененной воды, и судно, медленно разворачиваясь, стало удаляться от зловещего парусника.

— ...Так почему же вы не разрядили мину? — спрашивал Федю капитан.

— Конструкция незнакомая, — ответил тот уклончиво.

— Однако вы только что заявили, что механизм включен на два часа. Значит, вам приходилось иметь дело с таким устройством,

Веселков угрюмо молчал.

— В конце концов, вы могли бы просто выбросить ее за борт.

Тут Федя поднял голову.

— А зачем?

Капитан недоумевающе поглядел на матроса, затем перевел взгляд на пухлую книжицу в кожаном переплете и задумчиво сказал:

— Впрочем, действительно, зачем?..

Весь экипаж, кроме вахтенных в машине и рулевой рубке, толпился на корме и смотрел на исчезающий парусник.

Вдруг на том месте, где он только что качался на волне, вздыбился к небу столб огня, и секунд через пятнадцать донесся раскатистый гул. «Призрак» закончил свое странное существование.

Многое оставалось для нас загадочным, пока капитан не собрал экипаж в столовой команды и не объявил, что обязан довести до нашего сведения историю «Призраков».

— Да, да, я не оговорился, — сказал он, — речь пойдет о двух кораблях...

Первым был подводный корабль военно-морского флота фашистской Германии, и пухлая книжка, которую обнаружил на шхуне матрос Федя Веселков, принадлежала командиру субмарины. Это был дневник, написанный четким почерком, в котором перечислялись с немецкой педантичностью день за днем кровавые дела подводных пиратов, потопивших двадцать девять судов.

После того как последовал приказ адмирала Деница прекратить военные действия и сложить оружие в связи с подписанием фашистской Германией безоговорочной капитуляции, командир «Призрака» заявил, что он не подчиняется этому приказу и считает его прямой изменой рейху. Лодка, находившаяся в то время возле берегов Англии, должна была всплыть, под белым флагом подойти к одному из английских портов и сдаться в плен. Большинство экипажа потребовало сдачи, но командир, ярый нацист, механик, минный офицер, несколько членов команды и штурмбаннфюрер СС, сопровождавший лодку в походе, решили идти к берегам Южной Америки ставить мины и, сколько позволит запас торпед, топить встречные суда. Об этом стало известно остальным членам экипажа, и они без ведома командира постарались избавиться от торпед. Узнав об этом, командир пошел на хитрость. Он повернул к берегам Англии и поднял белый флаг. Не подходе к острову Уайт, за которым расположена английская военно-морская база Портсмут, он приказал экипажу построиться на палубе. Как только построение было произведено, а в строю, естественно, не оказалось сторонников командира, механик и эсэсовец задраили люк, ведущий внутрь лодки, и командир скомандовал срочное погружение. «Призрак» круто изменил курс и направился к Южной Америке. Но скоро механик доложил, что топлива на переход не хватит: кто-то выпустил часть топлива из танков. Командир жаждал встречи с танкером, но не решался выходить на трассы океанских путей, по которым суда совершали свои обычные переходы Европа — Америка. Кончалась провизия, пресная вода. Несколько человек, не выдержав адских условий жизни в стальной коробке при тропической жаре, покончили с собой. И вот однажды в пределах видимости показалось парусное судно. Это была бразильская шхуна «Надежда». Почуяв добычу, «Призрак» из последних сил догнал парусник и потребовал остановки. Перепуганная команда, состоящая из шести человек, под жерлом наведенной пушки спустила паруса. Их хладнокровно расстреляли. Но каковы же были ярость и гнев командира «Призрака», когда он не обнаружил на шхуне ни грамма пищи, ни литра воды. Оказалось, «Надежда» бедствовала третью неделю. Штормом ее вынесло в открытый океан, она потеряла винт.

Из сообщений по радио фашисты знали, что несколько подлодок третьего рейха, в том числе и «Призрак», уже разыскиваются и отдано распоряжение об их уничтожении. Субмарина была взорвана, а незадачливые пираты обосновались на шхуне, старое название которой было замазано краской и на его месте начертано новое — «Призрак». Фашисты перевезли на шхуну с обреченной подлодки мины, постановкой которых и занимались до того момента, когда на исходе недельного шатания по океану они увидели невдалеке большой грузовой пароход. Дальше записи обрывались. — Нетрудно догадаться, что этим пароходом оказалось наше судно,— сказал капитан и, предупреждая многочисленные вопросы, добавил: — Можно строить различные предположения о том, что произошло на шхуне после обнаружения фашистами нашего судна. Я думаю, что события развивались следующим образом.

Очевидно, наше появление было для немцев неожиданным. Они много дней не встречали судов, и внимание их несколько притупилось. Нас обнаружили слишком поздно, чтобы найти какой-то беспроигрышный выход из создавшегося положения. Они знали, что в войну все торговые суда были вооружены зенитными пушками и пулеметами, С нашего же орудия уже сняты, но фашисты-то этого не знали. Поэтому вступать с нами в бой, будучи вооруженными только автоматами, не было смысла: любая крупнокалиберная пуля, попавшая в трюм, где еще оставались мины, означала для них мгновенную смерть. И они решили наконец сдаться. Но не все. Командиру и эсэсовцу такая мысль претила. Их утешало сознание того, что будут мстить за фюрера и после смерти, — они рассчитывали на рассеянные по океану мины.

Вспыхнула ссора, и, вероятно, она кончилась тем, что два бандита, запершись в каюте, начали готовить шхуну к взрыву. Остальные хотели предотвратить катастрофу, но в результате перестрелки погибли. Эсэсовца смертельно ранили. Он был еще жив, когда в каюту ворвался Веселков, и сумел включить часовой механизм мины...

Повторяю, это моя гипотеза. Может быть, все происходило так, а может, и не гак. Сейчас трудно судить. Но наша находка замечательна не приобретением дневника фашистского пирата. Мы получили из рук матроса Веселкова более ценные сведения.

Капитан развернул хрустящий лист кальки:

— Это схема постановки мин обоими «Призраками» с точным указанием координат и глубин.

В. Толмасов, капитан дальнего плавания

(обратно)

Владимир Пестерев. Петрушка

Существует верное средство оживить настроение заскучавших гостей. Попробуйте завести беседу о неопознанных летающих объектах. Средство действует безошибочно... Так было и на этот раз. Когда же гости разошлись, жена, человек впечатлительный, вышла на балкон и стала пристально вглядываться в черное, усеянное блестящими звездами небо.

Наш родной город Тбилиси давно жил предчувствием осени. Дворники сжигали собранную в кучи жесткими проволочными метлами первую опавшую листву. Дым, мешаясь с сырым речным туманом, расползался по улицам. Искры от костров разлетались далеко в стороны...

Я уже засыпал, когда жена встревоженно вскрикнула. Недовольно ворча, я сунул ноги в домашние туфли.

— Что-то блестящее опустилось за горы, — прошептала она, поеживаясь то ли от страха, то ли от ночной сырости.

— Ну нельзя же быть такой впечатлительной, — взял я ее за руку. — Ложись спать, уже поздно...

...Наутро жена принялась убирать квартиру, а я, чтобы не мешать, взял большую, видавшую виды сумку и пошел на базар.

В торговом ряду зеленщиков крикливые женщины наперебой нахваливали свой товар. Окинув взглядом прилавок, я увидел сидящего в стороне молчаливого старика, который и не пытался привлечь к себе внимание, хотя лежавшая перед ним петрушка отличалась необычайной в жаркий день пышностью.

— Почем? — спросил я, тыча пальцем в небрежно скрученные пучки.

Старик окинул меня безразличным взглядом.

— Если хочешь, — ответил он, пожимая плечами, — бери даром.

— Послушай, дед, давай без шуток...

— Какие шутки! Понимаешь... — вдруг доверительно наклонился он через прилавок, — торговля, зелень, деньги для меня — тьфу. Жарко, понимаешь, пить очень хочется...

— Дед, — сообразил я, — сделаем так... Я беру три пучка петрушки. Бесплатно, конечно. Мы спускаемся в хинкальную и пьем по кружке пива, за мой, разумеется, счет.

Лицо старика просияло.

— Дорогой мой, — закричал он,— сразу видно, что ты давно живешь в Грузии. За твой счет, за мой счет, не имеет значения. Дочка, — обратился он к стоящей рядом женщине, — а ну присмотри за вещами хорошего человека.

Он взял у меня сумку и сунул под прилавок.

Мы спустились в нижний ярус тбилисского базара, втиснулись в переполненную хинкальную, заказали по две кружки и с наслаждением окунули носы в прохладную пену. Первую кружку каждый из нас выпил молча. Отпив порядочный глоток из второй, старик вдруг поднял на меня глаза.

— Понимаешь, все видели, что я видел, но говорят, что ничего не видели. Смеются... Внук смеется, сосед смеется, а я ничего не могу понять. Вах, — сказал старик сердито, — жить невозможно, когда такое носишь вот здесь.

Он нервно постучал себя по седой голове.

— Так что же случилось? — не выдержал я.

— Э, долгая история...

И он действительно рассказал мне долгую и довольно странную историю.

...Был обыкновенный осенний вечер. Темнота еще не наступила, но от заборов уже пролегли длинные синие тени. Куры давно улеглись спать, но собаки возбужденно гремели цепями в предвкушении ночных прогулок.

И вдруг за рекой, огибающей западную окраину деревни, прозвучал взрыв и разбежался раскатами по затихшим улочкам. В курятниках с кудахтаньем взметнулись куры, подскочили и истошно залаяли собаки. Люди выскочили из домов.

Во двор старого Эквтиме Кекутия вбежал его внук Джото. Глаза мальчика были расширены от ужаса и восторга. Он долго не мог отдышаться, размахивал руками, часто моргал.

— Там, за рекой... — наконец выговорил он, — там, за рекой, приземлился космический корабль!

— Что?

— Корабль, говорю, самый настоящий космический корабль: светится изнутри, блестит, как серебро...

— Ох, парень, вырос ты, а в голове дури — хоть отбавляй.

Лицо мальчика приняло обиженное выражение.

— Вайме, дедушка, правду говорю. Корабль там, светится изнутри...

— Э-э-э, черт знает что! — проворчал в сердцах Эквтиме.

К реке бежали люди. Участковый милиционер Шалибашвили, застегивая на ходу китель, что-то кричал. Со всех сторон раздавались голоса:

— Кто, что за корабль?

— А вдруг из космоса?

— Не болтай ерунды...

— А если взорвется?

— Не мешало бы вооружиться: топоры, вилы, колья...

— Ты что, сдурел! Скажи лучше бабушке, чтобы присмотрела пяток кур для сациви.

— Вот он!

— Вайме!

...Корабль стоял прямой, стройный как стрела. Почва у его основания обуглилась.

Люди остановились как вкопанные. Стало непривычно тихо, лишь было слышно, как вечерний ветер позванивает песчинками о металлический корпус.

— Надо бы позвать Галактиона,— сказал чей-то неуверенный голос.

— Он чинит Гивико ботинки.

— Вах, для такого случая оторваться не может!

Проворный Джото побежал в сторону деревни.

...Старый Галактион чинил внуку ботинки. Рядом аккуратно лежал нехитрый сапожный инструмент. Поправив на носу очки в узкой металлической оправе, Галактион отложил ботинки в сторону и стал натирать кусочком смолы крепкую, скрученную бечевку. И в этот самый момент во двор вбежал Джото.

— Дедушка Галактион! — закричал он, запыхавшись. — Космический корабль! За рекой опустился, всю землю под собой сжег.

Не откладывая бечевки, Галактион покосился на Джото.

— Подожди, мальчик. Ты почему не здороваешься, когда приходишь в чужой дом?

— Здравствуйте, дедушка Галактион, — сказал Джото, стараясь выглядеть серьезным. И затем, запинаясь, глотая слова, затараторил вновь: — Корабль, понимаете, космический корабль, все люди нашей деревни уже там.

Но старый Галактион не дал ему договорить.

— Подожди, мальчик, — вздохнул он. — К чему такая спешка? Прилетел космический корабль — хорошо, землю под собой сжег — очень плохо! Из космоса? Нужно проверить. Люди собрались? Как можно... Что о нас подумают?.. Бросили все дела и побежали. Любопытство не украшает людей, поверь мне. Это очень большой порок!

Джото подергивался, слушая неторопливый монолог Галактиона, но перебить не решался.

— Но ведь корабль, понимаете, дедушка, — наконец не выдержал он. — В первый раз! Может быть, из космоса...

— В жизни всякое бывает, — спокойно заметил Галактион, вставляя просмоленную нить в сапожную иглу. — Конечно, можно всему придавать значение, но тогда долго не проживешь. Я слишком стар, чтобы сломя голову бежать к реке. Но если в твоем корабле кто-то есть, приводи сюда. Старый Галактион всегда гостю рад...

Джото сорвался с места. Подбегая к реке, он увидел, как из космического корабля вышли люди. Внешне они мало чем отличались от окружающих, впрочем, в вечернем свете разобрать было трудно. Шагах в десяти от жителей деревни пришельцы остановились. Стоящий впереди поднял руку.

— Мы прилетели из неизвестной вам системы трех солнц, где властвует тройное тяготение. Мы приветствуем вас и от души рады, что наша защитная система не улавливает духа враждебности.

— Что он говорит? — всколыхнулась толпа.

Вперед выступил участковый Шалибашвили. Он одернул мундир и сказал, предварительно откашлявшись:

— Э, дорогие гости, мы тоже приветствуем вас от имени наших жителей и руководства колхоза...

Он хотел что-то добавить, но запнулся, и лицо его приняло хитрое выражение, какое появлялось всегда, когда он разговаривал с провинившимися односельчанами.

— Кстати, а откуда вы знаете наш язык?

— Мы не знаем его, — бесстрастно ответил пришелец. — Мы телепатируем ваши мысли. Мне кажется, вас мучают сомнения. Кстати, кто такие шпионы?

Шалибашвили поперхнулся. Чтобы сгладить неловкость, к инопланетянам подошел Эквтиме Кекутия.

— Разговор, дорогие гости, можно потом продолжить. А пока пойдемте в деревню, в мой дом. Умоетесь с дороги, женщины накормят вас чем бог послал...

Пришельцы последовали за Эквтиме.

...Дом у Кекутия был старым, под стать хозяину. Он весь пропах дымом, луком, сушеной фасолью и многочисленными травами, крохотными вязанками, висящими под потолком.

Пришельцы сидели на старых венских стульях и незаметно оглядывались.

К Эквтиме пришли старики, ждали, храня торжественное молчание. Во дворе суетились люди. В курятниках ловили отчаянно орущих кур. Перед домом запылал старый, закопченный очаг. Джото с друзьями взяли лопаты и пошли откапывать марани (1 Большой кувшин, в котором хранят вино.).

...— Да, дорогие гости, — сказал Эквтиме, чтобы нарушить молчание, — вечереет, прохладно становится. Раньше я ничего этого не замечал, а сейчас ревматизм дает о себе знать. Возраст... А у вас, откуда вы прилетели, научились лечить эту проклятую болезнь?

Старики одобрительно закивали головами. Умеет Эквтиме поддержать разговор.

Пришелец, сидевший ближе к Эквтиме, обернулся и протелепатировал, не раскрывая рта:

— У нас вообще нет болезней, разве что душевные...

— Душевные! — удивился Кекутия. — А что это за болезни?

Инопланетянин переглянулся с товарищами.

— Этого так просто не объяснишь. Впрочем, — он на мгновение задумался, — у вас есть, наверное, понятия скуки, тоски, печали?

— Э, — развел руками Эквтиме, — когда весной нужно сеять, летом поливать, а осенью убирать урожай, некогда думать о скуке. Какая может быть печаль, когда в твоем доме гость, когда внук вот-вот принесет из сада вино!

...На лестнице послышались шаркающие шаги. На веранду поднялся старый Галактион, закончивший свою работу.

— Галактион, — встал навстречу хозяин, — прошу, генацвале... Это наши гости, они прилетели к нам издалека, из космоса...

Добродушно улыбаясь, Галактион обошел гостей, пожал всем руки.

— Это хорошо, что вы прилетели к нам, не обидели... Здесь вам понравится. И климат хороший, и люди — пожаловаться трудно. Одно только плохо, не держится у нас молодежь, в город уезжает. Не скажу, чтобы юноши были у нас избалованными, но в поле работать не хотят. Подавай им цивилизацию. Вот Шалибашвили, например, — показал Галактион на участкового. — У него три дочери. А за кого их замуж выдавать, когда почти все молодые люди бросили свои дома. А мы не мусульмане, чтобы брать сразу по нескольку жен.

Шалибашвили сокрушенно покачал головой. Все, кроме инопланетян, одобрительно заулыбались шутке Галактиона.

Тут Эквтиме заметил странную особенность пришельцев. Глядя на говорившего Галактиона, один из них стал удивительно похож на старика. То же лицо, то же выражение.

— Не удивляйтесь, — обратился инопланетянин к Кекутия. — Это телепатический настрой. Очень удобно, чтобы лучше узнать друг друга.

Хотя Эквтиме мало что понял, но лицо его приняло удивленное выражение. Точно таким же стало лицо пришельца из космоса.

«Ну и ну», — подумал Кекутия, ощутив легкий страх. Страх же отразился на лице собеседника.

— Ничего, вы скоро к этому привыкнете, — протелепатировал инопланетянин.

...Женщины накрыли на стол. Жареные куры, аппетитно пересыпанные петрушкой, лежали, задрав кверху короткие ножки. На глиняном блюде поблескивало сациви. Шашлык, снятый с вертелов, дымящейся горкой возвышался на деревянном подносе. Единственная хрустальная ваза была похожа на беседку, увитую виноградом. Яркие мячики помидоров вразброску лежали на столе. Все шло хорошо, пока не появилось вино. Тут пришельцы насторожились. Один из них сосредоточился и протелепатировал, ни к кому не обращаясь:

— Это яд!

Растерявшийся Эквтиме заморгал, протянул руку, хотел что-то сказать...

— Алкоголь, — бесстрастно добавил космический пришелец.

Эквтиме, на которого жалко было смотреть, выручил Галактион. Он спокойно встал, налил до краев свой стакан и молча выпил. Сел и как ни в чем не бывало тихо сказал:

— Я живу на свете восемьдесят четыре года, столько же моему другу Эквтиме. Никто меня не убедит, что в его доме подают плохое вино. Это напиток, дающий бодрость телу и радость мыслям. Налей мне еще, Эквтиме, я хочу произнести тост.

Облегченно вздохнувший Эквтиме налил гостям. Галактион встал.

— Друзья мои, — сказал он молодым, полным сил голосом. — Много событий, и радостных и печальных, прошло перед моим взором. Скажу откровенно, сегодняшний случай даже меня, старого Галактиона, взволновал и обрадовал. В моем роду я первый поднимаю стакан за представителей другой планеты. Гость, как говорили в старину, посланник божий, а наши гости в прямом смысле спустились с небес. И я хочу сказать им: добро пожаловать на нашу Землю, чувствуйте себя как дома.

Недоверчиво и вместе с тем боясь огорчить хозяев, пришельцы пригубили из стаканов.

...Прошло несколько часов и... о, чудо! Пришельцы пили вовсю, чокались и улыбались. И уже никому не казалось странным, что они говорят, не раскрывая рта.

— Меня зовут Тот, — сказал один из них.

— Меня зовут Тет, — добавил второй.

— Меня зовут Тут, — представился третий.

— Наша цивилизация намного старше вашей, — хлопал по плечу старого Эквтиме Тот.

— Дай бог вам здоровья! — отвечал Эквтиме.

— Мы научились бороться со старостью, — продолжал Тот.

— Ай, молодцы! — всплеснул руками Кекутия.

— Сколько тебе лет, восемьдесят четыре? Ты юноша... Моему младшему брату Туту — сто девяносто шесть...

— Вайме, загибаешь, парень, — улыбался Эквтиме.

— Мы не знаем, что такое твой ревматизм, но мы его в два счета вылечим.

— Вылечи, дорогой, мы в долгу не останемся...

— У нас есть все, понимаешь, все, но у нас нет ничего... Мы нищие...

Эквтиме молча налил в стаканы. Еще через некоторое время Тот, повиснув на плече хозяина, бормотал:

— Мы, конечно, можем преодолевать большие расстояния, читать чужие мысли, но у нас давным-давно нет того, чем вы владеете с избытком. Вы не разучились радоваться общению, ценить дружбу и проявлять гостеприимство. У нас все это называется атавизмом... Вам светят звезды, а не научные объекты, вы дышите ветром, пашете землю и вдыхаете ее запах. Не утрачивайте всего этого, — вдруг всхлипнул Тот. — Поверьте, цивилизация таит в себе большие, непредвиденные опасности. С ней нужно быть очень осторожным...

— Понимаете, — перебил старшего брата Тут, — это... Впрочем, в вашем языке такого понятия нет. Мы с братьями разочаровались. У нас все предопределено, и брак тоже, И когда возлюбленную Тета отдавали Тоту, мою возлюбленную — Тету, а мне вообще рекомендовали подождать, мы взбунтовались. Плюнули на все и — фьюить...

Сказав это, Тут прочертил в воздухе замысловатую, зигзагообразную линию.

— Дай бог вам счастья! — снова налил в стаканы Эквтиме.

Выпили молча. Неожиданно поднялся участковый. Китель на нем расстегнулся, из-под него показалась бело-голубая майка с крупной надписью: «Динамо» — Тбилиси».

— Дорогие друзья, — вкрадчиво сказал Шалибашвили. — Если я правильно понял, на своей планете вы встретили серьезные препятствия, помешавшие вступить в счастливый брак. Уверяю, — воодушевился он, — у нас таких препятствий вы не встретите. Девушки здесь ничуть не хуже, чем в любом другом месте...

Старики неодобрительно закачали головами, однако пришельцы как будто заинтересовались.

— Давайте ваших девушек, — протелепатировал Тот, и братья согласно кивнули.

Участковый побежал за дочерьми. Они вошли через некоторое время, застенчиво улыбаясь, встали в дверях.

— Вот мои девочки, — взволнованно закричал Шалибашвили, вытирая пестрым платком разгоряченное лицо. — Старшую зовут Этери, среднюю Натела, младшую Марина.

Девушки были хороши. У них были красивые лица, гладкие черные волосы и сильные руки, привычные к тяжелой крестьянской работе.

— С-согласны, — опустили головы Тот и Тет.

— Вах, конечно, согласны! — протелепатировал Тут.

— Сейчас и организуем помолвку, — засуетился счастливый милиционер. — А вы, дочки, идите. Здесь вам пока делать нечего.

— Джото, — обратился старый Галактион к мальчику. — А ну сбегай ко мне домой, сними со стены три серебряных кинжала и принеси сюда, И прихвати кувшин моего вина, пусть гости и его попробуют.

— Подождите, — остановил мальчика Тут. Сосредоточившись, он тронул какую-то кнопку на своем костюме, и на столе перед Галактионом, разбив стакан, появились и кувшин с вином, и три богато украшенных кинжала. Ничему не удивившийся старик собственноручно повязал инопланетянам древнее оружие.

— Это мой подарок женихам, — сказал он.

— Простите за шутку, — протелепатировал улыбающийся Тут. — Но это не ваше вино и не ваши кинжалы. Мы создали их сами, воплотили в материю ваши мысли.

— Это плохо, — сказал Галактион после некоторого раздумья.— Если вы можете из ничего делать вино, которое достается нам с великим трудом, значит, вам не придет в голову выращивать виноград, ухаживать за ним, вкладывать в него труд и тепло своего сердца. Нам это не подходит. Джото, принеси все же моего вина и мои кинжалы, — вздохнул Галактион.

...Помолвка придала пиршеству новые силы. Затянули свадебные песни, и громче всех подтягивал участковый. Эквтиме вторил ему дребезжащим тенорком, потом вдруг вскочил и бросился посреди комнаты выделывать отчаянные коленца зажигательного «лекури».

Джото снял со стены барабан и застучал по нему, убыстряя и без того сумасшедший ритм танца.

— Асса! — выкрикивал Эквтиме, и ему казалось, что в его дом вернулась молодость.

— Асса, — выкрикивал Галактион.

— Асса! — телепатировали Тот, Тет и Тут и, подчинись им ноги, сами бы пустились в дикий, безудержный пляс.

...Но всему приходит конец. Гостям из космоса пора было и отдохнуть. Эквтиме Кекутия деликатно выпроводил односельчан из своего дома. Те вышли во двор и, воодушевленные ночной прохладой, прекрасной погодой и выпитым вином, долго еще пели протяжные грузинские песни, которые уносились в темноту и, казалось, долетали до самых звезд. Звезды были близкими, крупными, мерцающими...

Пришельцам постелили в лучших комнатах, на лучших постелях. Сам же хозяин улегся во дворе под чинарой, укрывшись старой, но теплой буркой.

...Утром Эквтиме проснулся с радостным чувством. Еще бы! Именно в его доме остановились такие почетные гости. Довольный, он обошел двор, проверил скотину, посадил на цепь прибежавшую собаку. Увидев идущего по делам Галактиона, Кекутия окликнул его.

Галактион остановился, опершись на длинную суковатую палку, поздоровался.

— Хорошая погода, — сказал Эквтиме, стараясь скрыть гордость, — не огорчит моих гостей.

— Каких гостей? — удивился Галактион.

— Как каких? — вскинул брови Кекутия. — Из космоса...

Галактион недоверчиво покосился на приятеля, но ничего не сказал.

— По-моему, сосед, вчерашнее вино отбило у тебя память, — ехидно проговорил Эквтиме. — Вах, вах, а такие хорошие тосты произносил.

— Ни вчера, ни позавчера я не пил и тостов никаких не произносил, — невозмутимо ответил Галактион. — Ты что-то путаешь...

— Кто путает, я путаю? — не на шутку рассердился Кекутия. — Вчера за рекой приземлился космический корабль, но ты не видел его. ты чинил внуку ботинки. Потом, когда гости пришли ко мне, ты появился и принял участие в торжестве. У меня почти вся деревня собралась, и все знают, что именно в моем доме остановились инопланетяне. А ты не знаешь? Вайме, Галактион, что с тобой?

— Дай бог, чтобы они у тебя остановились, но я ничего не знаю.

— Вах!..

В этот момент Эквтиме увидел заспанного Джото, собравшегося спозаранку на рыбалку.

— Джото, — закричал старик, — подожди, внучек, скажи уважаемому Галактиону, кто ночует в нашем доме?

— В нашем доме? — зевнул Джото. — В нашем доме никто не ночует...

— Как не ночует, а инопланетяне?.. — взорвался старый Кекутия.

— Вайме, дедушка! — испуганно попятился Джото. — Мама сколько раз тебе говорила: не ходи к Шалибашвили телевизор смотреть, это вредно в твоем возрасте.

— Ух, я тебе...

И, уже не слушая никого, Эквтиме спешил через две ступеньки в комнаты, где, он это прекрасно помнил, вчера уложили спать Тота, Тета и Тута. Но в доме было пусто, лишь слабый ветер лениво раскачивал на окнах легкие, прозрачные занавески.

Затем Кекутия побежал к реке, но на том месте, где под блестящим корпусом космического корабля была ровным кругом выжжена земля, колыхалась жесткая осенняя трава. На шаги старика оглянулась коза с отвисшим выменем, посмотрела на него равнодушно и принялась вновь щипать скудную растительность.

Расстроенный, ничего не понимающий Эквтиме побежал в деревню. Сердце его сильно забилось, когда он увидел идущего навстречу Шалибашвили.

— Почему вчера не приходил телевизор смотреть? — закричал участковый, размахивая пухлыми руками. — «Динамо» с «Араратом» играли. Какая была игра, вах, какая была игра...

Об инопланетянах милиционер не сказал ни слова...

...— И это все? — спросил я старика, допивая четвертую или пятую кружку пива.

— А разве этого мало? — печально ответил он.

— А как же ревматизм?

Старик лихо наклонился и коснулся рукой затоптанного пола хинкальяой.

— Не болит! — сказал он потерянным голосом.

Мы поднялись по крутой лестнице. Я поблагодарил женщину, взял сумку.

— Бери петрушку, — протянул мне несколько пучков старик. — Вот какие дела...

Глядя в его погрустневшие глаза, я пожал ему руку. Она была твердой, такие руки бывают у крестьян, работающих мотыгой...

...Жена давно успела убрать квартиру, сидела на диване, вязала и одновременно читала какую-то статью о неопознанных летающих объектах. Чтобы не будоражить ее, я не стал передавать ей рассказ старика. Но на следующий день я еще раз решил зайти на базар. Эквтиме Кекутия среди зеленщиков не было. Заметив женщину, которая сторожила мою сумку, я приблизился к ней.

— А где старик, который торговал здесь вчера?

Женщина была явно не в духе.

— О каком старике спрашивает этот человек, я никого здесь не знаю...

— Ну как же, — удивился я, — мы с ним уходили, а вы присматривали за моей сумкой.

— Какой сумкой, кто присматривал? — проворчала женщина недовольно. — Послушайте, а вы случайно не пьяны?..

Всю дорогу домой меня мучило странное предчувствие. Едва войдя в комнату, я тут же спросил жену:

— А где зелень, которую я купил вчера?

Удивленная моим взволнованным видом, она молча указала на холодильник.

Я распахнул настежь дверцу и стал вываливать зелень на пол.

— Куда девалась петрушка? — нервно спрашивал я.

— Петрушка? — испуганно отвечала жена. — Но ведь ты не покупал никакой петрушки...

...Я долго еще рылся в зелени, не обращая внимания на встревоженное лицо жены. Я хорошо помнил пышные пучки, кудрявые и влажные. Лишь на некоторых веточках были слегка порыжевшие листочки...

(обратно)

Ткут половики в Паломе

Проселочная дорога бежит среди голубых полей цветущего льна, огражденных лесом, точно стенами. Из-за холмов и придорожной зелени деревни долго не видно, но внезапно она открывается вся целиком. Домики на гребне холма глядят белыми наличниками из-под старых, развесистых деревьев. Зелеными лентами лежат перед деревней огороды, замкнутые темными строчками изгородей. Правее уходит к горизонту зубчатая полоса леса. А над всем этим — громадное яркое небо с мощными клубами облаков.

Войдя в Палому, попадаешь в замкнутое пространство, где дома как бы объединяются в единое целое. Чувствуешь себя словно во дворе — кругом теплые деревянные стены, под ногами плотный ковер гусиной травы, скамейка под липой, колодец с журавлем. Улица так коротка, что взгляд, охватив ее, упирается в ворота околицы. Вероятно, особенно уютной деревня кажется еще и по контрасту с простором окружающих полей.

Палома едва ли не самая маленькая из окрестных деревень. Десяток домов всего, и некоторые из них уже разобрали, чтобы перевезти в село Угоры, туда, где сельсовет, школа, магазин и «большая» дорога, ведущая в райцентр.

За хлебом и прочими продуктами жители Паломы ездят поочередно на лошади, труднее ребятишкам — надо каждый день в любую погоду бегать за шесть километров в школу, а зимой здесь сильные морозы, весной и осенью — распутица, топкая дорога. Вот и переселяется постепенно Палома, лесная деревушка в Костромской области, убывает с каждым годом. Есть планы перевезти ее всю разом, соединить с другой, укрупнить. Но пока она еще стоит...

Палома и в прошлом не была особенно велика. Когда-то поселился возле самого леса лесник, от него и пошла деревня. Потомки того лесника-первопоселенца — Соколовы — живут здесь и по сей день. Соколовы да Скворцовы — вот две основные фамилии в деревне, почти все жители тут в родстве друг с другом. Большая часть населения Паломы — люди пожилые, всю жизнь проработавшие в колхозе. Народу немного. Но это зимой. А летом деревня становится многолюдной, приезжает в отпуск родня: дети, внуки, племянники, из Иркутска, Москвы, Севастополя, Казахстана. И тогда видишь, что Палома прочно связана с миром; словно ниточки тянутся отсюда родительская любовь и участие во все края страны, туда, где живут дети.

Рано утром воздух в Паломе пахнет чуть-чуть яблоками и хвоей. Лес-то рядом. Переходишь по скользким бревнам ручеек. — речку Чернушку — и входишь в него. Несмотря на летние заботы — огороды, сенокосы, жители Паломы стараются каждый день хоть ненадолго сбегать в лес. Не только ради грибов и ягод, хотя их тоже надо запасти, натаскать на всю зиму и детям послать. Ходят в лес ради его красоты, ради душевного настроя. «День не схожу в лес, и будто не хватает чего-то», — можно услышать в Паломе. В лесу страшновато. Опасаются наткнуться на медведя или, того хуже, на медведицу с медвежонком, боятся заблудиться, «закружиться» в бессолнечный день, что здесь проще простого. А все равно идут. Никогда не надоедают знакомые с детства дороги: «на Кондобу» — глухую лесную речку, «на Чистобор» — так называется великолепный бор-беломошник с колоннадами сосен. В середине лета на лесных дорогах весело играют пятна света и тени, блестит вокруг зеленая листва, вплотную подступают высокие травы и малинники. Ближе к осени пестреет лес желтыми и красными листьями, гроздьями рябины, из травы выступают ряды волнушек, которых «хоть косой коси», и красные головки подосиновиков. В лесу местами сплошной черничник, осыпанный темными ягодами. Заросли голубики на болотах. А на старых вырубках алые россыпи брусники. На всех тут хватает лесных даров, носят и носят ведрами всякую благодать — и все равно целые ягодники нетронутыми уходят под снег.

А зимой, когда много свободного времени, ткут женщины в Паломе половики. Ткать умеют все, еще девчонками выучились у матерей. Прежде из тонкой льняной пряжи ткали на сарафаны, рубашки, полотенца, скатерти и простыни, рядно для мешков. Ткали и дорожки. «Всю зиму работали, «пластались»,— вспоминают женщины. Да и летом много труда отдавали льну, надо было его посеять, вытеребить, вымочить, размять, расчесать и только тогда уже прясть. Все это, конечно, делалось вручную. Сейчас, разумеется, свой лен никто не сеет и полотно больше не ткут; отпала необходимость в этой тяжелой работе, но осталось умение ткать, привычка к этому занятию. Зимние дни без него кажутся пустыми. Вот и ткут половики. Так прежнее ремесло, входившее в женские обязанности, приобрело характер творческого занятия «для души», стало радостью свободного часа.

Ткут уже не из льняной пряжи, а из тряпок, окрашенных в разные цвета, нарезанных на тонкие полосы и скрученных. В качестве основы берут простые катушечные нитки. Изменился не только материал, из которого ткут половики, изменились их размеры и рисунок. Половики теперь ткут широкие, шириной до 80 сантиметров, специально ради этого старые кросна переделывают. Скорей всего так делают потому, что половики перестали быть только дорожками, которыми застилают пол, их назначение стало более разнообразным — ими покрывают диваны, вешают как ковры над кроватями. Но для этого не совсем годится традиционный узор в виде разноцветных поперечных полос. Некоторые мастерицы делают новый рисунок — шашечный, из квадратиков (не без влияния, конечно, фабричных пледов и покрывал).

За день опытная мастерица, работая не отрываясь, может наткать до трех метров. Скапливаются за зиму в чуланах огромные рулоны половиков по тридцать с лишним метров. Вынесет женщина напоказ такой рулон, с гордостью за свою работу раскатит его по комнате. «А вот еще и так делаю, так могу!» — метнет под ноги другой мастерице. И вот уже вся комната полыхает красками, нарядная, праздничная. Кто выводит шашечный рисунок, кто ткет традиционные полосы, но все половики глубоко самобытны, и каждая из мастериц выражает в них себя.

Взять хотя бы половики Антонины Алексеевны Скворцовой — какой удивительный вкус! Их пестрая клетка вызывает в памяти лесные делянки, освещенные солнцем. В цветовых переходах ощущаются движение леса, шелест листьев под ветром. Продольные полосы — как большие лесные дороги, которые принимают цвет окружающего леса, а поперечные — точно лесные дорожки, пролегающие по мхам, травам, брусничникам. И снова появляются ассоциации — так и видишь желто-красную листву осин, зеленые березки, темный ельник...

У мастерицы могло и не быть осознанного стремления передать впечатления от леса, просто зрительные образы западают в душу и находят потом свое выражение.

Совсем другие половики у Екатерины Александровны Соколовой. Я привезла в Москву те и другие. Половики Антонины Алексеевны можно было постелить и на диване в кухне, и на тахте в комнате, всюду они были к месту, вносили легкое, веселое настроение и облагораживали стандартную квартиру. А вот с половиками Екатерины Александровны было сложнее. Куда их ни положишь, они все кругом забивают, врываются торжествующей, прямо какой-то языческой радостью, и блекнет все, что есть в доме... Ее половики — это откровенная домоткань, ручная работа, так отвечающая современному стремлению видеть теплоту ручного творчества в предметах, которые нас окружают.

Они очень просты по рисунку и цвету: чередуются две широких поперечных полосы — красная и темная, где красный цвет наложен на синий. Да две желтые продольные полоски проходят по краям. Вот и все. Но простота этой традиционной по характеру вещи кажущаяся, в ней глубокое и непростое содержание. Таким же внешне простым, однообразным может показаться на первый взгляд эпос, а ведь он содержит духовный опыт целого народа, отражает его отношение к жизни. Но стоит вчитаться в него, как поражаешься его глубине, емкости образов, художественному совершенству.

В работе Соколовой простота того же плана — глубокая. Это выражение мощной жизнеутверждающей силы, которая все преодолевает. Красный цвет проходит по всей ткани, он покрывает синие полосы, умиротворяет, сглаживает их, не позволяет им отрываться от себя. Он словно добро, перекрывающее все злое и темное.

Размеренный ритм полос, ясный, спокойный, тяжеловатый, вызывает представление о долгом пути или о самой жизни как о пути, в котором чередуются светлое и темное, тяготы и радости. Явственно ощущается неослабевающая энергия этого движения, уходящего в бесконечность...

Переработка жизненных впечатлений здесь идет на глубоком, можно сказать, философском уровне.

В противовес этому в работе Скворцовой отразилась радость прямого впечатления, часа, дня, она одномоментна, замкнута, конечна.

Но, как ни различны работы мастериц, в них есть нечто общее, порожденное образом жизни, близостью к природе, спокойным чередованием труда и отдыха — всем тем, что дает ясный душевный настрой, которого так не хватает порой нам, горожанам, живущим вдали от полей и лесов.

И. Рольник

Костромская область

(обратно)

"Бедные белые" острова Реюньон

Тысячелетиями извергавшаяся лава создала рельеф острова Реюньон: высокие горы внутренней части, разрезанные долинами, тесными и глубокими, крутые обрывы, небольшие плато — и узкая ровная прибрежная полоса. Берег завален глыбами застывшей лавы, и те же гигантские глыбы усеяли дно прибрежного мелководья. Оттого и нет на острове удобной естественной гавани.

Потому-то многочисленные мореплаватели даже не пытались высадиться на этот необитаемый остров, затерянный в Индийском океане в шестистах километрах к востоку от Мадагаскара. Они ограничивались тем, что, нанеся его на карту, устремлялись дальше по бурным волнам в поисках более удобных и богатых земель. Впрочем, даже не видя в острове никакой пользы, капитаны не забывали дать ему имя.

Первым «крестным отцом» был капитан португальского судна «Санта-Аполлония», некто Лопиш да Оливейра. Свое имя он уже увековечит незадолго до того, как поросшие густым лесом горы нового острова выросли перед ним из океана. И теперь, не ломая долго головы, он решил вписать на географическую карту имя своего корабля.

Санта-Аполлония просуществовала восемнадцать лет, пока в 1545 году соотечественник Лопиша, капитан Маскареньяс, не дал острову свое имя. А поскольку через несколько лет он открыл и нынешний остров Маврикий, название распространилось и на него. Имя так и осталось на карте: Масчаренские острова. Однако каждый из островов впоследствии получил свое новое имя.

Какое-то время просуществовало название Форест оф Инглэнд — Английский лес. Очевидно, капитану Кэстлтону, которому Маскареньяс открылся в марте 1613 года, зеленые здешние леса напомнили далекую родину. Но и англичанин даже не попытался высадиться на берег, чтобы установить там британский флаг.

Двадцать пять лет спустя французский корабль «Сэн-Алексис» бросил якорь неподалеку от острова Форест оф Инглэнд. Французские моряки на шлюпке добрались до берега, водрузили флаг с королевскими лилиями и, объявив остров владением Людовика XIII, нарекли его Бурбоном (в Париже, впрочем, название утвердили только в 1649 году). Под этим именем суждено острову было пробыть довольно долго — примерно столько же, сколько процарствовали еще Бурбоны.

Франции принадлежал тогда и Маврикий. С 1642 года французы начали заселять оба острова.

Одни переселенцы отправлялись в долгое трехмесячное плавание добровольно, со всеми пожитками, с женами и детьми. Люди более состоятельные предпочитали Маврикий, где было больше удобной для крупных плантаций земли.

Другой поток переселенцев шел на Маскарены из Африки и с Мадагаскара: в зловонных трюмах невольничьих кораблей везли рабов — негров и мальгашей.

Плантаторы на Маврикии покупали их сотнями. Фермеры на Бурбоне — даже самые зажиточные — редко приобретали больше, чем два десятка: приученные к экономности и труду на старой родине, они не брезговали и сами физической работой на собственной земле.

Земли на Бурбоне не хватало, хозяйства прижались к берегу. Закон запрещал дробить участки, полученные по наследству, так что ферма оставалась старшему сыну, а младшим приходилось искать себе пропитание на стороне. Шаг за шагом, осваивая горы, продвигались французы в глубь острова. У каждого переселенца только и было что два-три раба, осел, иногда вол. В горах сводили лес, распахивали ровные участки на крошечных плато величиной с два носовых платка. Власти поощряли освоение острова и даже помогали для этого приобрести — тем, у кого не было, — двух рабов.

Дела у жителей гор шли по-разному, земля, удобренная сначала золой сведенного леса, через несколько лет переставала родить, а податься уже было некуда.

И многие белые семьи в горах существовали лишь на то, что сдавали внаем своих немногочисленных негров. Больших доходов при дешевизне рабского труда это не давало.

Зато идти самим в батраки белым горцам не позволяла гордость: одно дело работать на своем поле, другое — на чужого хозяина. В глазах общества это низводило белого до уровня негра. А рабы в те времена перечислялись в списке сельскохозяйственного инвентаря где-то между волом и плугом.

И довольно скоро на острове распространилась весьма странная категория людей: более голодные, чем невольник на хорошей плантации, не имеющие ни доходов, ни занятий, но категорически отвергающие саму мысль о физической работе. Так появилась на острове прослойка населения, называемая «бедными белыми».

История тем временем не стояла на месте, и в революционном 1793 году остров Бурбон стал островом Реюньон. По-французски это значит «соединение», и название это должно было увековечить одно из важных событий революции: соединение марсельских волонтеров с революционными парижанами. Но хотя во Франции провозглашены были «свобода, равенство и братство», на новоокрещенном Реюньоне рабство не отменили.

Название острова менялось еще только один раз: в 1815 году патриотически настроенные реюньонцы провозгласили, «что отныне и навеки остров будет именоваться Бонапарт». Через два дня на острове высадились заклятые антибонапартисты — англичане. Да и Париж, где вновь к власти пришли Бурбоны, конечно, тоже не поддержал островитян.

С тех пор остров остался Реюньоном, и именно под этим названием он нанесен на все карты мира. (Если не считать случая, когда лиссабонские картографы времен Салазара в приступе казенного патриотизма выпустили «Атлас мира», где всем топонимам возвращено было «исконно португальское» звучание. Тут вместо Реюньона был «Ислади Маскареньяс».)

Эпоха бурного колониализма создала на островах Атлантического и Индийского океанов пестрое население: потомки белых переселенцев, негров-рабов, индийских батраков, китайских кули. Цвет кожи человека до сих пор определяет его место в обществе на многих из них: чем светлее кожа, тем выше положение. Но светлокожих обычно на островах не так уж много. Кроме Реюньона. Здесь белые составляют половину населения.

На большинстве островов белый если и не прямо принадлежит к правящему классу, то, уж во всяком случае, состоятелен. На Реюньоне европейское происхождение объединяет и элиту, и беднейших из бедных.

В 1848 году декретом из Парижа рабство на Реюньоне было отменено. Владельцы, правда, получили компенсацию за свою собственность, но быстро ее проели. И сотни горских белых семей лишились последнего источника дохода.

На побережье возделывали сахарный тростник, крупные плантаторы поглощали мелких, и те, чтобы не работать бок о бок с бывшими своими рабами, предпочитали переселяться в горы. А освобожденные негры все ушли к морю.

Лес на острове давно свели, и голые вулканические кручи имеют вид печальный и дикий. Но любая более или менее ровная площадка возделана и засеяна кукурузой, луком, чесноком. И геранью-пелларгонией. Остров Реюньон — крупнейший в мире поставщик гераниевой эссенции, необходимой для французских парфюмеров. Нарубленные листья герани давят, насыпав в кадку, босыми ногами, потом сгущают сок на костре из сучьев тамаринда. Поскольку скупщикам трудно добираться до крестьян по горным тропам, эссенцию в бутылях относят в город Сен-Дени — столицу острова. Герань дает возможность перебиться «бедным белым». Но только перебиться.

Даже в самых удачно расположенных районах детям приходится добираться до школы часа по три. В более глухих местах школ просто нет, и неграмотность среди «бедных белых» выше, чем среди прибрежных темнокожих.

В воскресенье горцы спускаются по узким тропам на рынки Сен-Дени и других городков и продают там свой небогатый товар: бобы, горох, чечевицу, огурцы, курицу или гуся. Малорослые и тощие, с коричневой, продубленной зноем и ветрами кожей, они даже внешне непохожи на тех европейцев, которые живут в городах, и те четко различают «их» и себя. Вечером «бедные белые» напиваются дешевым ромом в харчевнях, куда не ходят ни негры, ни индийцы.

Не дай бог спросить у горца: не было ли среди его предков цветных? Такой вопрос — самое страшное для него оскорбление, ведь европейское происхождение — единственное, чем он обладает.

«Бедный белый, — говорили на Реюньоне в прошлом веке, — это тот, у которого за душой ничего, кроме двух негров да мятой шляпы».

Рабов-негров у горцев больше нет. Осталась только мятая шляпа...

Л. Ольгин

(обратно)

Ирвинг Уоллас. Документ «Р»

Продолжение. Начало в № 4—7.

Машину Гарри Эдкок вел к очень осторожно. Было без четверти два ночи, и только луна освещала эту редко используемую лесную дорогу.

— Ты уверен, Гарри, что нашего отъезда никто не заметил? — в третий раз за последний час спросил сидящий на переднем сиденье рядом с Эдкоком Вернон Т. Тайнэн.

— Абсолютно уверен, — снова заверил его Эдкок. — Более того, я отпечатал ложный список ваших дел на сегодняшний вечер в Вашингтоне и довел его до общего сведения.

— Молодец, Гарри, молодей. — Тайнэн смотрел в ветровое стекло на густую листву деревьев, вплотную подступивших к дороге. — Ни черта не видно. Мы не заблудились?

— Я подробно следую указаниям начальника тюрьмы, — ответил Эдкок. — Дженкинс дал точный маршрут.

— Долго еще ехать?

— Мы почти на месте, шеф.

Маленький частный реактивный самолет доставил их из Вашингтона в Гаррисберг, штат Пенсильвания. Других пассажиров в самолете не было. В аэропорту Гаррисберга уже ждал взятый напрокат «кадиллак». Эдкок сразу же сел за руль, Тайнэн устроился рядом, расстелив между ними испещренную красными пометками карту района Льюисберга. Покинув Гаррисберг, они по мосту пересекли Саскуиханну и понеслись по федеральному шоссе № 15 вдоль западного берега реки. Покрыв за полтора часа около пятидесяти миль, они достигли первого указанного им ориентира, Бакнелльского университета, потом въехали в казавшийся призрачным в этот поздний час город Льюисберг. Проезжая городскую школу, Эдкок сбавил ход, чтобы свериться с картой, нашел нужный поворот на магистраль и выехал на окраину города.

— Здесь поворот к воротам тюрьмы, — указал он налево. — Но Дженкинс сказал, чтобы мы проехали дальше по шоссе и потом свернули влево у больницы евангелистов, объезжая тюрьму с северной стороны..

..... Нас там никто не заметит? — спросил встревоженно Тайнэн.

— Нет, шеф, место там глухое. Да и ночь сейчас поздняя. Доехав до лесного проселка, мы должны свернуть на него и проехать сквозь лес до южной опушки, откуда видны стены и водонапорная башня тюрьмы; там мы должны ждать.

И теперь они медленно ехали через лес.

Эдкок наклонился вперед, увидев конец дороги, и одновременно с ним наклонился вперед Тайнэн, осматривая опушку.

— Кажется, прибыли, — пробормотал Эдкок. — Дженкинс говорил, что здесь направо должна быть просека. Точно, вот и она.

Свернув с дороги вправо, он резко переложил руль налево и затормозил. Вдалеке смутно вырисовывались силуэты бетонной стены тюрьмы, крыши зданий тюремного двора и водонапорной башни.

Выключив фары, Эдкок махнул рукой в сторону тюрьмы.

— Заведение максимального режима. Много там сидит крепких орешков.

— Раденбау не из их числа, — ответил Тайнэн. — Он из теста помягче. Политзаключенный.

— Я и не подозревал, что он политзаключенный.

— Официально — нет, на самом деле — да. Слишком много знал о том, что делается наверху. За это тоже сажают.

Несколько минут спустя Эдкок дернул Тайнэна за рукав.

— Кажется, едут, шеф.

Напрягая зрение, Тайнэн различил сквозь ветровое стекло два пятнышка света, приближающихся к ним по дороге.

— Должно быть, Дженкинс, — сказал он. — Едет с одними подфарниками. Ладно. Дальше действуем так. Я пересяду назад. Ты останешься за рулем. Говорить буду я. А ты знай слушай. И помни, что дело у нас общее.

Тайнэн вылез из машины, открыл заднюю дверцу и забился в угол сиденья.

На просеку въехала машина и остановилась ярдах в десяти от них. Заглох мотор. Погасли подфарники. Открылась и закрылась дверца. Затем послышались шаги. В окне Эдкока показалось сморщенное лицо начальника тюрьмы Брюса Дженкинса. Эдкок молча показал через плечо пальцем на заднее сиденье. Втянув голову, Дженкинс шагнул к заднему боковому окну.

Тайнэн наполовину опустил стекло.

— Здравствуй, Дженкинс, как поживаешь?

— Рад видеть вас, директор. Все в порядке. Привез, кого вы просили.

— Проблемы были?

— Почти нет. Он, правда, не очень-то жаждал вас видеть...

— Не любит меня, — хмыкнул Тайнэн.

— ...но приехал. Любопытство его разобрало.

— Еще бы, — сказал Тайнэн. — Ну, не будем терять времени. Веди его сюда. Пусть сядет рядом со мной.

— Хорошо.

— Когда закончим, он вылезет, ты подойдешь ко мне. Возможно, будут для тебя кое-какие инструкции.

И еще. Этой встречи никогда не было.

— Какой встречи? — Морщинистое лицо тюремщика рассекла ухмылка.

Тайнэн ждал. Не прошло и минуты, как открылась противоположная дверца машины. Дженкинс сунул в кабину голову.

— Привел.

Дональд Раденбау замер за его спиной. Лица его Тайнэн не видел, видел только сведенные вместе кисти рук.

— Он что, в наручниках?

— Так точно, сэр.

— Сними их к чертям. Не тот разговор.

Зазвенели ключи. Тайнэн увидел, как тюремщик открывает замок и снимает наручники, как узник массирует запястья.

— Лезь в машину, — услышал он голос Дженкинса.

Дональд Раденбау наклонился, чтобы сесть в кабину. Теперь были видны его голова и лицо. Он мало изменился за три года заключения, разве что казался похудевшим в сером тюремном комбинезоне, который был ему велик. Лысина, венчик светлых волос, бакенбарды; глаза за очками в металлической оправе казались меньше из-за мешков под ними; худое, впалое лицо, неопрятные маленькие усики под тонким длинным носом. Бледный и угрюмый человек.

Забравшись в кабину, он забился в противоположный угол, как можно подальше от Тайнэна. Директор ФБР даже не пытался протянуть ему руку.

— Здравствуйте, Дон, — сказал он.

— Здравствуйте.

— Давно не виделись.

— Пожалуй, давно.

— Курить хотите? Гарри, дай ему сигарету и зажигалку.

Прикурив, Раденбау вернул зажигалку Эдкоку, два раза подряд глубоко затянулся, выпустил клуб дыма и, казалось, несколько расслабился.

— Как поживаете, Дон? — продолжал Тайнэн.

— Чертовски хороший возрос, — хмыкнул Раденбау.

— Что, неужели так плохо? — спросил Тайнэн сочувственно. — А я слышал, что вас определили в тюремную библиотеку.

— Я сижу в тюрьме, — ожесточенно ответил Раденбау. — В тюрьме, за решеткой, как животное, а я ни в чем не виноват.

— Да, я знаю, — ответил Тайнэн. — Тяжело это.

— Просто гнусно. Предусмотрено все, чтобы защитить вас от нас, — стальные двери, бетонные стены, тройные замки, электроника. Но не предусмотрено ничего, чтобы защитить нас от того, что творится внутри, — избиения, поножовщина, наркотики. Тюремщики один другого хуже. Еда ужасная и тесная клетушка-камера шесть на одиннадцать футов. Вы не хотели бы провести свои лучшие годы на планете размером шесть на одиннадцать? Стрижка в парикмахерской — огромное событие. Иногда письмо от дочери. Гнусно, особенно если знаешь, что нет никакой надежды.

Раденбау сердито замолк, жадно затягиваясь сигаретой.

Тайнэн внимательно смотрел на него.

— Да, это хуже всего, когда нет надежды, — согласился он сочувственно. — Жаль, что умер Ной Бакстер. Жаль. Он ведь был вашим предпоследним шансом выбраться отсюда.

— Предпоследним? — остро взглянул на него Раденбау.

— Да. Потому что ваш последний шанс — это я, Дон.

Раденбау впился взглядом в Тайнэна.

— Вы?

— Да, я, — кивнул Тайнэн. — Я приехал, чтобы предложить вам сделку, Дон. Чисто деловую и сугубо между нами. Я могу дать вам то, в чем вы нуждаетесь. Свободу. Вы можете дать мне то, в чем нуждаюсь я. Деньги. Вы готовы выслушать меня?

Раденбау молча кивнул.

— Итак, позвольте мне выложить все прямо и откровенно. Где-то во Флориде вы припрятали миллион долларов наличными, и не будем спорить, так это или нет. Я тщательно изучил ваше дело. Там, где то во Флориде, лежит миллиончик наличными, который приносит вам ноль процентов дохода. А жаль! Вы должны бы иметь хоть что-то с этих денег, и не через двенадцать лет, а сейчас. Что можно купить за такие деньги? И чего вы хотите больше всего на свете? Свободы? Вы сами сказали, что гниете в тюрьме заживо. Вы хотите выйти на волю. Я не могу сделать вас невиновным, поскольку таковым вас признал суд. Но я могу дать свободу. Продолжать?

— Продолжайте.

— Я не кровосос. И весь миллион у вас не потребую, хотя мог и, думаю, получил бы. Мне нужна лишь часть ваших денег, ну, скажем, для капиталовложения. Взамен я сокращу ваш пятнадцатилетний срок до того, что вы уже отсидели. Это нелегко, но в моих силах. После этого вы отправитесь в Майами, откопаете ваш миллион и доставите указанному мной посреднику 750 тысяч долларов. Остальное оставите себе, чтобы было с чего начинать новую жизнь. И, таким образом, наша сделка будет успешно завершена. Что вы на это скажете?

Тайнэн следил за лицом Раденбау, но не видел никакой реакции. Тот сидел, стиснув зубы, глядел прямо перед собой.

Тайнэн заговорил снова:

— Я понимаю, что вас интересуют подробности. Есть одна оговорка, на которую вам придется согласиться, иначе сделка отменяется. Я уже сказал, что дело это нелегкое. У меня нет власти освободить вас или выпустить под залог. Это могут сделать только члены специальной комиссии, а я точно знаю, что они намерены держать вас в тюрьме еще двенадцать лет. Я не могу выпустить из Льюисбергской тюрьмы Дональда Раденбау, но я могу выпустить из тюрьмы вас.

На этот раз Раденбау бросил взгляд на Тайнэна.

— Повторяю еще раз: дело трудное, но возможное. Для того чтобы прикрыть нас обоих, в день выхода из тюрьмы вы должны принять иное обличье. Такие превращения сложны, но осуществимы. Есть успешный опыт. С 1970 года начальник отдела контрразведки министерства юстиции дал новые обличья не менее чем пятистам осведомителям, свидетелям обвинения и людям, давшим важные для государства показания. Всем им тайно изменили внешность и место жительства. Этот метод применялся раньше, он может быть также успешно осуществлен и сейчас. Но только в данный момент я не смогу действовать через министерство юстиции, мне придется все делать самому.

Тайнэн ожидал, что его собеседник хоть как-то на это среагирует, но ошибся. Поэтому он продолжал.

— Прежде всего мы избавимся от Дональда Раденбау — это обязательное условие, иначе ничего не выйдет. Дженкинс заявит, что вы умерли от инфаркта или что вас зарезали уголовники. Лучше, конечно, придумать естественную смерть — меньше проблем. После этого мы вас выпустим. Изменим внешность, отпечатки пальцев, создадим совершенно новое обличье, новое имя и все необходимые документы — от свидетельства о рождении и карточки социального страхования до водительских прав и кредитной карточки. Через неделю вы начнете новую самостоятельную жизнь — свободным, независимым и весьма состоятельным человеком. Но Раденбау вы больше не будете. Я знаю, что у вас есть дочь, родственники, друзья, но им придется надеть траур. Правды они не должны узнать никогда. Понимаю, что вам будет тяжело, но это часть цены за свободу, наряду с 750 тысячами долларов. Вот так, — заключил Тайнэн, пытаясь рассмотреть стрелки часов. — У нас уже почти не осталось времени, Дон. Вы слышали мое первое и последнее предложение и должны решить: да или нет. Если скажете «нет» и предпочтете остаться гнить в тюрьме еще двенадцать лет — если вас, конечно, не зарежут уголовники — и выйти на свободу стариком, то можете цепляться за свои деньги и свое старое имя. Дело ваше. Если скажете «да», то получите свободу, кругленькую сумму наличными и новую жизнь, которой будете наслаждаться как новый человек. Выбор за вами.

Тайнэн замолк, чтобы все сказанное лучше дошло до собеседника. Подождав немного, он с пылом заговорил опять.

— Решать придется прямо сейчас, в ближайшие пять минут. Если отказываетесь, можете просто выйти из машины. Вас там ждет Дженкинс с наручниками, чтобы отвезти обратно в тюрьму. Если скажете «да», я сейчас же отдам соответствующие распоряжения и вам и Дженкинсу, вы выполните их и через неделю будете свободным человеком с четвертью миллиона в кармане. Итак, Дон, что же вы решили?

Только через пять дней после возвращения в Вашингтон из Калифорнии Коллинз сумел выехать в Льюисберг. Отчет президенту о служебной поездке был краток, поскольку многие из своих действий Коллинз опустил. Он решил пока не рассказывать президенту ни о поездке в Тьюл-Лейк, ни о встрече с Кифом, Юрковичем и Тобиасом, ни о приватной беседе с Мейнардом. Он просто не мог говорить с президентом об этом, потому что питал подозрения относительно роли последнего в сомнительных событиях, происходящих в Калифорнии. Он рассказал о дискуссии с Пирсом, а затем подробно остановился на своей речи, произнесенной перед юристами, пытаясь подать ее как большой успех, но президент был хорошо осведомлен и откровенно высказал недовольство.

— Вы недостаточно энергично боролись за наше дело, — сказал он Коллинзу. — Я ожидал от вас более сильного выступления. Тем не менее обстановка складывается в нашу пользу. Сегодня пришли хорошие новости.

Под хорошими новостями подразумевались последние данные Рональда Стидмэна по опросу членов законодательного собрания Калифорнии. В ассамблее за поправку высказались 65 процентов, против — 35 процентов. В сенате разрыв оказался меньше: соответственно 55 и 45 процентов. Коллинз с трудом скрыл разочарование.

Мысли о Льюисберге, единственной нити, способной вывести его к документу «Р», не оставляли Коллинза, и он надеялся вылететь туда на следующий же день. Но поручения президента и проблемы, возникшие в отделах гражданских прав и борьбы с преступностью его министерства, заставили отложить отъезд. Наконец он организовал поездку через своих подчиненных из управления тюрем под благовидным предлогом инспекции.

И вот он в Льюисберге, обход тюрьмы закончен, и ему предстоит перейти к истинной цели своей поездки.

— Могу ли я быть полезен чем-либо еще? — опросил Дженкинс.

— Спасибо, вы очень мне помогли, — любезно ответил Коллинз. — Я увидел уже все, что хотел, пожалуй, мне пора... — Он очень убедительно замялся. — Хотя еще... Мы расследуем дело об уклонении от уплаты налогов, и в связи с ним всплыло имя одного из ваших подопечных. Нельзя ли с ним побеседовать минут пять-десять с глазу на глаз?

— Разумеется, — ответил Дженкинс. — Скажите мне, кто он, и я немедленно пришлю его к вам.

— Раденбау, Дональд Раденбау. Интересно бы с ним поговорить.

Дженкинс не сумел скрыть изумления.

— Разве вы не читали сегодняшних газет?

— Нет, а что?

— Очень жаль, но Дональд Раденбау умер. Скончался три дня назад от инфаркта. Мы не сообщали о его смерти до вчерашнего вечера, пока не сумели найти ближайшего родственника. Но сегодня утром информация уже была в газетах.

— Умер... — хмуро повторил Коллинз. Значит, умерла его последняя надежда найти документ «Р».

— Опоздали на три дня, — заметил Дженкинс. — Не повезло.

В отчаянии Коллинз уже собрался уехать, как вдруг его осенило.

— Вы сказали, что не сообщали о смерти, пока не нашли ближайшего родственника покойного?

— Да. У него в Филадельфии дочь Сюзен, но ее эти дни не было в городе, поэтому мы так долго искали. Положено ведь не только уведомить о смерти, но и решить, как поступить с телом покойного. С ее согласия мы похоронили его на тюремном кладбище за казенный счет.

— Как она среагировала?

— Убита горем, естественно.

«Что ж, — подумал Коллинз, — может, она сумеет чем-то помочь, хотя сомнительно...»

Операция оказалась на редкость хорошо спланированной, и пока что все шло как по маслу.

Устроившись на сиденье быстрой моторной лодки, несущейся по каналу, отделяющему южный мыс Майами-Бич от Рыбацкого острова, Дональд вспоминал события последней недели.

Шесть дней назад в лесу у Льюисбергской тюрьмы он расстался с Верноном Т. Тайнэном, дав согласие вступить в невероятную сделку, предложенную директором ФБР заключенному Дональду Раденбау.

Две ночи назад, скорчившись на полу у заднего сиденья машины Дженкинса, он покинул уснувшую тюрьму как Герберт Миллер — свободный человек и гражданин.

После встречи с Тайнэном его посетил лишь один человек, которого он знал по имени, — Гарри Эдкок. Было еще трое посетителей, но безымянных. Раденбау перевели в одиночку, чтобы изолировать от остальных заключенных Здесь его посетил хромой пожилой человек, который кислотой (и очень болезненно) обработал кончики пальцев, чтобы изменить рисунок их кожи. Вслед за тем появился оптик, заменивший очки в стальной оправе контактными линзами. Парикмахер сбрил усы и бакенбарды, перекрасил венчик светлых волос в черный цвет и приладил такой же парик. И, наконец, явился Эдкок с полным комплектом документов (свидетельство о рождении, справка о почетном увольнении из вооруженных сил США, водительские права, кредитная карточка проката автомобилей, карточка социального страхования), официально превращающих Дональда Раденбау в респектабельного пятидесятилетнего Герберта Миллера. Сшитый по последней моде темно-коричневый костюм заменил тот, в котором его доставили в тюрьму три года назад, — старый вышел из моды и мог привлечь внимание.

Эдкок устно проинструктировал Раденбау. Сразу же после освобождения он должен немедленно отправиться в Майами, где ему заказан номер в «Байамо отель». Вечером следующего дня ему необходимо откопать зарытый им миллион. Хвоста за ним не будет. На следующее утро он должен посетить торговку недвижимостью миссис Ремос в пригороде Майами и договориться насчет пластической операции. Ночью того же дня у Муниципального причала в Майами Бич его будет ждать моторка, чтобы доставить на Рыбацкий остров. На острове, близ первой цистерны — хранилища растительного масла, — его окликнут по новой фамилии. Он дважды повторит пароль «Линда», после чего положит на землю пакет, содержащий 750 тысяч долларов, и вернется в моторку. В Майами он сделает операцию у рекомендованного миссис Ремос хирурга и после этого будет волен делать все, что пожелает.

— Новый костюм получите прямо перед выходом из тюрьмы, — объяснил Эдкок. — В правом боковом кармане пиджака найдете конверт с билетом до Майами, картой Рыбацкого острова, где отмечено место встречи, а также деньги, которых вам хватит, пока не запустите руки в свою долю добычи. Единственное, что от вас требуется, — выполнять инструкции. И не вздумайте отмачивать номера, это может быть вредно для здоровья Ясно?

Яснее было некуда.

В Майами Раденбау прилетел по расписанию и, следуя инструкции, вселился в обветшалый «Байамо отель». Взяв напрокат машину, он поехал к западу от Майами, в Эверглейдс, постоянно проверяя, не следят ли за ним.

Бросив машину у обочины, он пешком прошел к берегу болота, где три года назад зарыл стальной ящик с миллионом долларов. Упаковав деньги в сумки, купленные по дороге в бакалейной лавке, он уложил их в заранее приготовленный чемодан и, осторожно ступая по собственным следам, вернулся в машину.

Дальше все пошло совсем просто. Закрывшись у себя в номере, он переложил четверть миллиона в другой чемодан, отвез его в аэропорт и запер в автоматической камере хранения.

Покидая аэропорт, он купил вечерний выпуск «Майами геральд» — хотел посмотреть, сообщили ли уже о кончине Дональда Раденбау, — и на шестой странице обнаружил трехлетней давности фотографию лысого очкастого Раденбау и некролог. Странно было читать о собственной смерти, о том, сколь малого он в жизни достиг, и о тени, брошенной на его репутацию судебным процессом и приговором. Горше всего было думать о Сюзен, о памяти, которую он оставил ей. Посмеет ли он когда-нибудь подать ей весточку и рассказать правду? Нет, не посмеет. Людей, способных создать никогда не существовавшую личность, сердить нельзя.

На следующий день согласно инструкциям он посетил миссис Ремос. Беседа оказалась короткой и деловой,

— Вам повезло, мистер Миллер, просто повезло, — повторяла пожилая мулатка, извещенная о его визите заранее. — Совсем недавно мы потеряли очень надежного специалиста по пластическим операциям, который всегда нас обслуживал, но всего лишь два дня назад сумели найти другого. Некто Гарсия, очень хороший специалист. Его можно считать вполне надежным, поскольку ему не так давно помогли нелегально покинуть Кубу, нужных документов он еще не получил и живет пока «а птичьих правах как незаконно въехавший в страну иностранец. Нам следует соблюдать осторожность. Свободны ли вы сегодня вечером? После десяти? Отлично. Доктор Гарсия будет ждать вас в вашем номере в гостинице ровно в 10.15. Не хотелось бы заставлять его обращаться к портье, пусть лучше ждет прямо в вашей комнате, хорошо? Ключ у вас с собой? Вот и прекрасно, оставьте мне, в гостинице найдется запасной. Доктор Гарсия осмотрит вас, назначит время и место для операции.

В полдень Раденбау погулял по городу, прошелся по магазинам, потом вернулся в гостиницу ждать вечера. Когда стемнело, он взял тяжелый чемодан и сел в такси, которое доставило его к Муниципальному пирсу. В восемь вечера он встретился с ожидающим его хозяином моторки — флегматичным кубинцем-эмигрантом, который забросил в лодку его чемодан, а затем помог забраться на борт и ему самому.

И вот теперь он вновь в пути. До Рыбацкого острова, завершения сделки и окончательного расчета оставалось не более полумили.

Рыбацкий остров — заброшенный, необитаемый, поросший сосной кусок земли, на котором остались лишь обветшавший особняк, когда-то принадлежавший основателю Майами, да две цистерны-хранилища растительного масла.

«Сегодня, однако, — подумал Раденбау, — на острове появится население из двух человек, не меньше. Я и кто-то неизвестный».

Замедлив ход, моторка остановилась. Молчаливый кубинец кивнул в сторону острова. Нервно стиснув ручку чемодана и низко согнувшись, Раденбау перелез на деревянный причал. Ориентиры он запомнил хорошо, но мешала темнота, хоть он и зажигал фонарь, к тому же три четверти миллиона оказались нелегкой ношей.

Вот и первая цистерна. Пройдя еще шагов десять, он услышал шорох и замер.

— Это вы, мистер Миллер? — раздался из темноты высокий голос с явным испанским акцентом.

— Да.

— Погасите фонарь.

Он мгновенно повиновался. Голос с акцентом раздался совсем рядом:

— Где пароль?

Раденбау чуть не забыл о пароле.

— «Линда»! — выкрикнул он н повторил: — «Линда».

— Оставьте то, что принесли, прямо, где стоите, и возвращайтесь в лодку.

— Хорошо, — ответил Раденбау, поставив чемодан на землю. — Иду.

Повернувшись, он торопливо зашагал обратно, но, запутавшись без фонаря в темноте, споткнулся н упал. Поднявшись, он пошел медленнее. Минуту спустя он остановился перевести дух. И вдруг услышал оживленный разговор за кучкой деревьев.

Раденбау ни разу толком не задумывался о деньгах, которые выкопал из тайника на болоте, но сейчас, впервые с тех пор, как вышел на свободу, задался вопросом: зачем Тайнэну понадобилась такая огромная сумма, источник получения которой нельзя проследить? Личные финансовые затруднения? Но зачем тогда два посредника, один из которых говорит с испанским акцентом? Кто они такие? Агенты ФБР? Его охватило искушение взглянуть на них. Дональд Раденбау такому искушению не поддался бы. Герберт Миллер устоять не смог.

Вместо того чтобы возвратиться на дорогу, он пересек по диагонали сосновую рощицу, двигаясь очень осторожно, чтобы не споткнуться и не упасть снова, и минут через пять увидел свет.

Он подкрался поближе, скользя от дерева к дереву. И остановился не более чем в тридцати футах от источника света, присмотрелся, затаив дыхание.

Точно, их здесь двое.

Один, освещенный фонарем напарника, стоял на коленях подле открытого чемодана, то ли считая, то ли просто рассматривая деньги. Лица держащего фонарь высокого человека разглядеть не удавалось.

— Все на месте? — спросил человек с фонарем. По-английски он говорил без акцента.

— На месте, — ответил человек, склонившийся над чемоданом.

— Что ж, теперь ты станешь богачом, богатым сеньором Рамоном Эскобаром.

— Заткнись, Фернандес, ради господа бога, — прорычал человек у чемодана и, подняв голову, выпалил что-то по-испански. Теперь Раденбау было очень хорошо видно его: низкорослый, короткие курчавые черные волосы, длинные бакенбарды, уродливое лицо со впалыми щеками и свежий шрам через подбородок.

Смотреть дальше было бессмысленно и неосторожно, и Раденбау немедленно пошел обратно, так и не удовлетворив своего любопытства. Нет, на сотрудников ФБР эти двое, Эскобар и Фернандес, непохожи. Но кто же они тогда? И что общего могут иметь с директором ФБР Тайнэном?

Выйдя на дорогу, Раденбау перестал думать о них. Сейчас его гораздо больше занимали мысли о себе, о своем собственном будущем.

Обратный путь в Майами показался намного короче, и он не испытывал такого напряжения, как раньше.

Сойдя на берег, он почувствовал себя свободным и ничем не обремененным. Наконец-то снова сам себе хозяин!

И тут же сообразил, что не закончил еще все свои дела. Ведь этим утром благодаря любезности Вернона Т. Тайнэна он договорился через миссис Ремос, что встретится у себя в гостинице с хирургом-иммигрантом Гарсия.

Подойдя к стоянке такси, Раденбау вспомнил, что Гарсия должен ждать его в десять пятнадцать. Но вместе с тем он вспомнил, что с утра ничего не ел, и ощутил одновременно и голод, и жгучее желание отпраздновать обретенную свободу. Выбор — либо вернуться в гостиницу и там, изнывая от голода, ждать доктора Гарсия, либо сначала поесть и немного опоздать. Пропускать встречу с Гарсия ему не хотелось. Пластическая операция была необходима, и Раденбау очень заинтересовало, сумеет ли хирург изменить ему форму глаз и убрать из-под них мешки. Еще ему хотелось знать, сколько все это займет времени и как долго будут заживать шрамы. Раденбау уверил себя, что доктор Гарсия не обидится за опоздание, поскольку ключ у него есть и он будет ждать в номере гостиницы, где сумеет уютно расположиться. Ничего, подождет, в его положении такую работу не каждый день сыщешь.

Сев на заднее сиденье первой в очереди машины, он сказал водителю:

— На Коддинг-авеню есть ресторан, примерно с милю от гостиницы «Фонтенбло». Не помню названия, но место покажу.

Он рассчитывал, что даже после неторопливого ужина с графином вина опоздает на встречу с Гарсия не более чем на полчаса.

Главную часть своей сделки с Тайнэном он выполнил, и можно было теперь немного расслабиться.

Час с четвертью спустя хорошо поужинавший Раденбау чувствовал себя намного лучше и был готов к встрече с доктором Гарсия, чтобы завершить последний этап превращения в Герберта Миллера. Осознавая, что опаздывает уже почти на сорок пять минут, он заспешил на стоянку такси и назвал адрес своей гостиницы.

Когда машина свернула на Уэст Флентчер-стрит, он увидел впереди огромную толпу, пожарную машину и два полицейских автомобиля. Столпотворение происходило прямо у его гостиницы.

— Высадите меня на углу, — сказал он шоферу.

Подойдя ближе, он увидел пожарных, тянувших шланги в вестибюль. Из разбитых окон третьего этажа валил дым. Раденбау вдруг понял, что дым валит из его номера.

Он обратился к стоящему рядом зеваке, молодому бородатому парню в спортивной майке с эмблемой университета Майами.

— Что здесь случилось?

— Примерно час назад что-то взорвалось на третьем этаже и начался пожар. Говорят, разнесло комнат пять и кого-то убило. Есть раненые.

Заметив людей с микрофонами, окруживших начальника пожарной команды, Раденбау торопливо протиснулся сквозь толпу, объясняя всем, что он репортер, и встал за спиной пожарного, прислушиваясь к его словам.

— Значит, один убитый? — переспросил кто-то из журналистов.

— Да, пока что нашли одного, жильца того номера, где произошел взрыв. Погиб, видимо, мгновенно. Всю комнату разнесло в клочья, труп сгорел дотла. Звали его — дайте-ка взглянуть, — звали его Герберт Миллер. Больше о нем ничего не известно.

Раденбау даже пришлось закрыть ладонью рот, чтобы не вскрикнуть от удивления.

— Причина взрыва установлена? — поинтересовался другой журналист. — Утечка газа или бомба?

— Пока делать выводы рано. Завтра постараемся рассказать вам побольше.

Весь дрожа, Раденбау начал протискиваться обратно сквозь толпу. Ошеломленный случившимся, он все же пытался его осмыслить. Нечасто человеку приходится услышать подряд два сообщения о собственной смерти.

Тайнэн убил Раденбау, чтобы воскресить его под видом Миллера. Получив деньги, он решил ликвидировать и Миллера. Официально, по крайней мере, он его уже уничтожил.

Подлая грязная скотина! Но теперь делать нечего, понял Раденбау. Теперь он никто. Теперь его вообще не существует. Но ведь в этом и есть его спасение, вдруг осознал он. Он в безопасности до тех пор, пока в нем не признают ни Раденбау, ни Миллера.

Хирург для пластической операции ему все же понадобится (бедный доктор Гарсия!), и как можно быстрее. Нужно также срочно спрятаться в надежном месте, укрыться у человека, которому можно доверять. Но у кого? И тут он вспомнил, у кого. Он повернулся и снова пошел на стоянку, чтобы взять такси до аэропорта.

Маленький неприметный домик из деревянных панелей на задворках большого особняка на Саут Джесап-стрит в Филадельфии. Раньше он, видимо, использовался как гостевой флигель, а сейчас сдается в наем — очень удобно для нуждающихся в уединении одиноких людей.

Разыскав перед отъездом из Вашингтона адрес Сюзен Раденбау, Коллинз постарался собрать все возможные сведения о ней, но их оказалось негусто. Единственная дочь Дональда Раденбау. Двадцать шесть лет. Выпускница Питтсбургского университета. Работает очеркисткой в газете «Филадельфия искуайэр».

Коллинз позвонил в редакцию, чтобы договориться с ней о встрече. Ему ответили, что Сюзен больна и сидит дома. Неудивительно — ведь она осталась круглой сиротой. Нужно время, чтобы прийти в себя. Звонить ей домой Коллинз не стал. Решил, что обязательно там застанет.

Прилетев в Филадельфию, он дал адрес Сюзен шоферу взятой напрокат машины. Оставив водителя и охранника в машине в квартале от ее дома, Коллинз пошел дальше пешком.

И сейчас, рассматривая флигель во дворе, он размышлял, с чего начать беседу, хотя говорить, собственно, было нечего. Либо она знает что-нибудь о документе «Р», либо нет. Последняя шаткая надежда. Если обрубится и эта нить — тогда все.

Пройдя через двор, он нажал на кнопку дверного звонка и подождал.

Никакого ответа.

Он звонил и звонил, и, когда уже решил наконец, что Сюзен ушла в магазин или к врачу, дверь приоткрылась и в щелку выглянула молодая женщина. Ее миловидное лицо, обрамленное длинными светлыми волосами, выглядело неестественно бледным.

— Мисс Сюзен Раденбау? — спросил он.

Женщина растерянно кивнула.

— Я звонил вчера вам в редакцию, чтобы попросить о встрече, но мне сказали, что вы больны и сидите дома. Я специально прилетел из Вашингтона, чтобы встретиться с вами.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Я хотел бы переговорить с вами о вашем отце. Я искренне сожалею...

— Я ни с кем не могу сейчас разговаривать, — резко ответила явно встревоженная Сюзен.

— Позвольте мне объяснить...

— Кто вы такой?

— Я министр юстиции США Кристофер Коллинз. Я…

— Министр юстиции? Зачем вам...

— Мне необходимо поговорить с вами. Полковник Ной Бакстер был моим близким другом, и я...

— Вы знали Ноя Бакстера?

— Да. Пожалуйста, разрешите мне войти, я отниму у вас всего лишь несколько минут.

Решившись наконец, женщина распахнула дверь.

— Хорошо.

Но не больше. Коллинз прошел за хозяйкой в тесную, со вкусом обставленную комнату, украшенную цветастыми подушками. Дверь налево вела, видимо, в спальню. В сводчатом проходе, ведущем в кухню, стоял обеденный стол.

— Садитесь, — сказала Сюзен, оставшись стоять.

— Я искренне сожалею о смерти вашего отца, — снова сказал Коллинз, усевшись на край кушетки. — Если я могу быть чем-либо полезен...

— Нет, спасибо. Вы действительно министр юстиции?

— Да.

— Вас, случаем, не ФБР прислало?

— Сотрудники ФБР не посылают меня с заданиями, — улыбнулся Коллинз. — Я посылаю их. Нет, я приехал к вам по своей собственной воле. И по личному делу.

— Вы сказали, что дружили с полковником Бакстером?

— Да. И полагаю, что ваш отец тоже с ним дружил.

— Верно. Они всецело доверяли друг другу.

— Поэтому я и приехал к вам, — сказал Коллинз. — Потому что ваш отец был доверенным лицом Бакстера. Умирая, Бакстер завещал мне выполнить важное дело, которому посвятил свои последние слова. С тех пор я только им и занимаюсь. Полковник Бакстер не успел сказать мне всего, но я подумал, что ваш отец кое-что мог узнать от него. Ведь полковник часто делился с вашим отцом самыми сокровенными тайнами.

— Это правда, — согласилась Сюзен. — Но как вы об этом узнали?

— Меня надоумила Ханна Бакстер. И посоветовала посетить вашего отца. Она чувствовала, что ваш отец может помочь моим поискам. Я приехал в Льюисберг два дня назад и узнал о его смерти. Узнал я и то, что вы оставались единственным человеком, с кем он поддерживал отношения. Мне пришло в голову, что он мог посвятить вас в расследуемое мною дело. Поэтому я и решил найти вас.

— Что именно вы хотите знать?

Глубоко вздохнув, Коллинз задал главный вопрос:

— Упоминал ли когда-либо ваш отец о так называемом документе «Р»?

— Что-что? — недоуменно переспросила Сюзен. — Что это такое?

У Коллинза упало сердце.

— Не знаю. Надеялся, что знаете вы.

— Нет, — твердо ответила Сюзен. — Никогда о таком не слышала.

— О, черт, — пробормотал Коллинз. — Простите! Просто я расстроился. Ваш отец и вы были моей последней надеждой. Что ж, я сделал все, что мог. — Он устало поднялся с кушетки. — Не буду больше вам докучать. — Поколебавшись, он добавил: — Позвольте сказать только одно. Полковник Бакстер верил вашему отцу. Он принимал все меры, чтобы добиться его освобождения под залог, и только болезнь помешала ему сделать это. Я рассмотрел дело вашего отца и согласен с Бакстером: его сделали козлом отпущения. Я тоже намеревался освободить его под поручительство и обещал миссис Бакстер переговорить с ним об этом при встрече. Ханна Бакстер обещала написать вашему отцу, попросить его помочь мне. — Он пожал плечами. — Что ж, видно, мне суждено всегда опаздывать.

Вдруг глаза девушки тревожно расширились, она поднесла ко рту руку, глядя мимо него, и в комнате раздался еще один голос:

— На этот раз вы не опоздали.

Круто повернувшись, Коллинз оказался лицом к лицу с незнакомцем, стоявшим в кухонном коридоре. Пожилой человек казался смутно знакомым, но узнать его Коллинз не мог.

Незнакомец шагнул вперед.

— Я Дональд Раденбау, — сказал он тихо. — Вы интересуетесь документом «Р»? Что именно вы хотите знать?

Лишь полчаса спустя речь снова дошла до документа «Р». Сначала Коллинз просто не мог поверить своим ушам.

— Дональд Раденбау воскрес из мертвых. Но обо мне поговорим позже, когда я узнаю побольше о вас и о том, как вы вышли на меня.

Затем настала очередь Сюзен, которая никак не могла успокоиться из-за того, что отец обнаружил свое присутствие.

— Ты не понимаешь, почему я так рискнул, Сюзен? Потому, что, кроме тебя, мне нужен кто-нибудь еще, кому можно доверять. Мне кажется, что мистеру Коллинзу доверять можно. Он говорил обо мне сочувственно, не зная, что я стою за дверью и слышу его. Мне ведь нужна помощь, Сюзен. Может, он сумеет помочь мне, если я помогу ему.

И, наконец, потребовалось преодолеть недоверчивость самого Раденбау, придирчиво расспросившего, откуда Коллинзу стало известно о документе «Р» и о том, что к нему может иметь какое-то отношение Раденбау.

— Я пропустил многое из того, что вы говорили моей дочери, потому что прятался в кухне. В коридор я вышел позже, когда прислушался. Прежде чем мы продолжим беседу, вам придется объяснить, как вы сюда попали.

Коллинз откровенно, честно и подробно рассказал обо всем, что произошло, начиная со дня смерти полковника Бакстера. Рассказал он и о встрече с Ханной Бакстер, которая ничего не знала о документе «Р», но оказала, что Ной мог доверить свои тайны только одному человеку — Дональду Раденбау.

— Да, я получил от нее письмо с просьбой встретиться с вами, — подтвердил Раденбау.

— А я поехал к вам и узнал от начальника тюрьмы, что вы скончались. Но вы здесь.

— Теперь, когда мне стало ясно, как вы сюда попали, — ответил Раденбау, — я расскажу вам, как сюда попал я. И как мне повезло, что сумел сюда добраться. История настолько невероятная, что вам придется поверить мне на слово.

Коллинз слушал Раденбау, раскрыв рот, с трудом веря тому, что слышал.

К концу рассказа Коллинз уже не испытывал абсолютно никаких сомнений по поводу того, что творится сейчас в Калифорнии.

— Тайнэн! — громко сказал он.

— Да, за всем этим стоит Тайнэн, — согласился Раденбау. — И понятно почему: я читал тридцать пятую поправку. Она сделает его самым могущественным человеком в Америке, более могущественным, чем президент. И в то же время я уверен, что никаких улик против него не найти. Коллинз обдумал эти слова.

— Пожалуй, не найти. Вот только если он как-то связан с документом «Р»... Может, мы теперь поговорим о нем?

— Да. Но прежде я хочу просить вас о трех условиях.

— Назовите их.

— Первое: мне надо сделать пластическую операцию. Изменить хотя бы форму глаз. Не думаю, что меня и сейчас легко узнать, но если все-таки это произойдет — мне конец. Тайнэн об этом позаботится. Второе: мне нужно новое имя. Дональд Раденбау скончался в Льюисберге, Герберт Миллер убит во Флориде. Нужны документы на новое имя.

— Сделаем в Денвере, — ответил Коллинз. — Получите через пять дней. Что еще?

— Хочу просить вас торжественно поклясться...

— Продолжайте.

— ...что если однажды станет возможным вскрыть роль Тайнэна в моей мнимой смерти, вы сделаете это, и после того, как я верну мою долю денег, поможете восстановить мое прежнее имя и получить либо амнистию, либо освобождение на поруки.

— Не знаю, представится ли когда-нибудь такая возможность.

— Но если представится?

Коллинз обдумал вставшую перед ним дилемму. Может ли он, первый блюститель закона страны, вступать в сделку с осужденным преступником? Служебный долг обязывал его немедленно вернуть Раденбау в тюрьму, не давая никаких обещаний. Но необычность сложившейся ситуации заставляла его считать, что на нем лежит высший долг — долг служения стране, исполнение которого он считал важнее формальною исполнения буквы закона. Ответ на просьбу Раденбау мог быть только один.

— Если такая возможность представится, я сделаю все, что в моих силах. Да, клянусь помочь вам.

— Что ж, теперь я могу рассказать вам о документе «Р».

И вот наконец для Коллинза настал момент истины.

Раденбау взял у дочери сигарету, улыбнулся ей, прикуривая, и снова повернулся к Коллинзу.

— Всех подробностей не знаю, — сказал он медленно, — но кое-что мне известно. Эти сведения могут вам пригодиться. Тридцать пятая поправка — тайное, никому не известное приложение к которой составляет документ «Р», — появилась на свет еще до моего ареста. Она очень беспокоила Ноя Бакстера — ведь при всех своих консервативных убеждениях он был человеком порядочным. И верил в конституцию. Ему претила мысль о заведомом неправильном ее толковании и о возможных злоупотреблениях. Но преступность в стране росла все больше и больше, на него оказывалось давление, и он чувствовал себя загнанным в угол. Он должен был выполнять свои обязанности, но видел, что сделать ничего не может, что порядок в стране не восстановить, не изменив законов. Тридцать пятую поправку он считал чрезмерно жесткой и всегда был полон сомнений по ее поводу, но все же поддержал ее и, как мне всегда казалось, сожалел потом об этом. Я думаю, что он слишком глубоко увяз, чтобы изменить позицию.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Коллинз. — Я ведь приводил вам его последние слова: «Я должен все рассказать... они не властны надо мной больше... я наконец свободен, мне некого больше бояться...» От кого свободен? И кого или чего он боялся?

— Этого я не знаю, — покачал головой Раденбау. — Знаю только, что втянули его глубоко. И поделиться ему было не с кем, кроме меня. Поэтому под настроение он рассказывал мне то, что считал возможным. Так я впервые узнал о документе «Р». Потом Ной еще несколько раз возвращался к нему. Как он жалел, что позволил Тайнэну втянуть себя в историю с тридцать пятой и с этим документом!

— Тайнэну? — удивленно переопросил Коллинз. — Но я считал, что поправка и все с ней связанное инспирированы президентом Уодсвортом.

— Нет, все это дело рук Тайнэна. Он автор и создатель тридцать пятой поправки и документа «Р», которые ему удалось навязать президенту и конгрессу. По меньшей мере удалось навязать тридцать пятую, потому что вряд ли кто-либо знал о самом существовании документа «Р», кроме Тайнэна, Бакстера и, разумеется, меня.

— Что же он собой представляет, мистер Раденбау?

— «Р» означает «реконструкцию». Документ о реконструкции.

— Реконструкции чего? Соединенных Штатов?

— Совершенно верно. Документ «Р» представляет собой секретный план практического введения тридцать пятой поправки в действие, программу реконструкции на ее основе Соединенных Штатов и превращения их в не знающую преступности страну. Документ состоит из двух разделов. Бакстеру был известен лишь первый раздел. Второй, как он мне объяснил, все еще разрабатывается Тайнэном. Первый же основывался на данных экспериментальной программы ФБР.

— Какой еще программы? — опросил обескураженный Коллинз.

— Сейчас объясню. Как я уже сказал, тридцать пятую поправку изобрел Тайнэн. А мысль о ней родилась у него следующим образом. Пытаясь разработать новые законопроекты для обуздания беспрецедентного роста преступности, Тайнэн решил провести исследования в населенных пунктах, свободных или почти свободных от преступности. Если найдется город с заметно низким уровнем преступности, то путем анализа можно определить, какие причины, какие элементы структуры жизни данного города привели к подобному положению дел.

— Пока что звучит разумно, — ответил Коллинз.

— Пока что да, — согласился Раденбау. — Слушайте дальше. Люди Тайнэна запрограммировали свои компьютеры, компьютеры погудели и выдали список городов, отличающихся почти абсолютным отсутствием преступности. И каждый из них оказался городом какой-нибудь компании.

— Городом компании?

— Америка полна ими, городами, принадлежащими частным компаниям и, как правило, построенными только для того, чтобы обслуживать предприятия той или иной фирмы. Ну вот, например, Моренси в штате Аризона, где «Фелпс Додж» имеет открытые медные рудники. Все дома, магазины, деловые учреждения в городе принадлежат фирме «Фелпс Додж». Все коммунально-административные службы организованы фирмой «Фелпс Додж». Жизнь города целиком и полностью контролируется компанией. Не во всех городах такого типа искоренена преступность, не знаю, какав уровень преступности в Моренси. Но в некоторых из них преступности практически не существует. Обычно это небольшие захолустные городки, где всей жизнью населения самодержавно правит компания или назначенный ею представитель.

— Диктатура.

— Своего рода да. И один из таких городков — Арго-сити — просто очаровал Тайнэна. Преступность а нем практически была искоренена давным-давно. Арго-сити полностью и безраздельно принадлежит компании «Арго смелтинг энд рефайнииг оф Аризона». Тайнэн исследовал Арго-сити тщательнейшим образом и раскрыл его секрет: в этом городе аннулировали почти все положения Билля о правах. Население города против этого не возражало. Жители были удовлетворены полученной взамен экономической стабильностью и физической безопасностью. На основе юридического кодекса, действующего в Арго-сити, Тайнэн и разработал свою тридцать пятую поправку. То, что получилось в Арго-сити, решил он, получится и по всей Америке.

— Фантастический план, — сказал Коллинз. — Или дьявольский.

— Еще более дьявольским было то, что сделал с этим городом Тайнэн. Он хотел увериться, что каждый аспект тридцать пятой поправки окажется эффективным на практике. И он использовал население Арго-сити в качестве подопытных кроликов. Как ему удалось сделать это и передать власть в городе своим сотрудникам? Очень просто. Тайнэн расследовал компанию, которой принадлежит город, и установил, что «Арго смелтинг» годами уклоняется от выплаты налогов. Совет директоров охотно принял предложенную им сделку: Тайнэн не сообщит министерству юстиции о результатах следствия, а компания предоставит ему и его людям полную и безраздельную власть в городе. Поэтому Тайнэн сумел создать в Арго-сити экспериментальный прототип комитета по охране национальной безопасности, который намерен учредить в масштабах всей страны, как только тридцать пятая поправка станет частью конституции. Он просто устроил полигон для ее испытаний.

— Просто невероятно, черт побери! — воскликнул Коллинз. — У нас уже существует город, где отменен Билль о правах?

— Насколько мне известно, да.

— Но в демократической стране такое невозможно! Это же незаконно!

— Но станет абсолютно законным, как только Калифорния примет тридцать пятую поправку, — ответил Раденбау. — Как бы там ни было, результаты этого эксперимента и составляют основу первого раздела документа «Р».

— Что же представляет собой второй раздел?

— Не знаю, — развел руками Раденбау.

Коллинз обдумал услышанное.

— Не могу поверить, что у нас творится такое. Каковы же результаты? Что получилось у Тайнэна в Арго-сити?

— Это надо видеть собственными глазами, — взглянул на Коллинза Раденбау. И добавил после паузы: — Хотите отправиться туда?

— И еще как хочу, черт побери! Я хочу докопаться до самого дна заговора Тайнэна. Слишком многое поставлено на карту. Поездка туда опасна?

— Как я слышал, этот городок редко кто посещает. Но нас всего двое, и мы не привлечем внимания.

— Возможно, нас будет трое.

— Вот втроем будет опаснее.

— Ничего, — сказал Коллинз. — Здесь стоит рискнуть.

Продолжение следует

Сокращенный перевод с английского Ю. Зараховича

(обратно)

Как ремесла спасли Нантакет

Острова, как книги, имеют свою судьбу. Взять, скажем, Нантакет, лежащий в Атлантическом океане в каких-нибудь тридцати милях от побережья американского штата Массачусетс. Островок небольшой, плоский и ничем не примечательный. Ну, когда-то процветал здесь китобойный промысел. Но какой из островов и портов Северной Атлантики не был связан с охотой на китов? Ну, название не англосаксонское, а индейское, присвоенное острову в давние времена племенем вампаноаг. Опять-таки не причина, чтобы островом заинтересовались серьезные энциклопедические издания. И тем не менее судьба оказалась к Нантакету щедра.

Все началось с «маячных корзинок». Или нет. С китов, точнее, с запрета на китовую охоту. Если же докапываться до сути вещей, то было так: после запрета, вызванного, как известно, резким уменьшением китового поголовья и угрозой полного исчезновения этих морских млекопитающих, жизнь на Нантакете начала хиреть (хотя промысел трески и палтуса продолжался), а корзинки подсказали выход из положения.

Появились они лет тридцать назад и своим рождением были обязаны... скуке. В проливе Нантакет курсировали плавучие маяки. Видимо, в долгие часы вахты морякам, обслуживающим их, делать было решительно нечего, и придумали они плести корзинки. Неизвестно, кому первому пришла в голову эта блестящая и, как скоро выяснится, перспективная идея, только поветрие очень быстро охватило все маячные суда. Со временем появился единый стиль, единая форма корзинок, и, что самое удивительное, они начали пользоваться спросом, хотя на суше корзинщиков — пруд пруди. Человеком, который перенес производство «маячных корзинок» с раскачивающихся палуб на твердую почву Нантакета, был выходец из Филиппин Хосе Рейес. Так на острове появилось первое ремесло, не связанное с китовым промыслом.

Хосе Рейес и поныне плетет корзинки. Правда, занимается он этим больше из любви к искусству, чем из желания подработать: годы уже не те и корзинки получаются не совсем «нантакетские».

А ведь фасон стал известен всему миру, уже есть знатоки и эксперты по нантакетским корзинам, подделку изобличат сразу, поэтому «марку фирмы» надо держать высоко. И старый Рейес передал эту марку молодым плетельщикам — супругам Билли и Джуди Сэйл.

— Мы начали самостоятельно работать в 1973 году, — рассказывает Билли Сэйл. — Конечно, поначалу большинство корзин шло в печку — до «маячных» недотягивали. А теперь только успевай: заказы идут со всех сторон. На первый взгляд плетельное дело нехитрое, а в действительности весьма трудоемкое: в неделю выходит полторы, максимум две корзинки. И это при полностью загруженном рабочем дне!

На каркас настоящей нантакетской корзинки годится только дубовая древесина. Затем каркас тщательно и хитроумно переплетается тонкими полосками луба вишни или акажу (1 Акажу — красное дерево. (Примеч. ред.)). По верхнему ободу идет ряд с расчетом вбитых мелких медных гвоздиков. Шарниры крышки делаются из кожи и индейского тростника. И, наконец, на самой крышке обязательно укрепляется пластинка слоновой кости или белоснежная раковина с изящной гравировкой — этот род резьбы называется «скримшо». Только так! Иначе какая же это «нантакетская корзинка»?

В двух шагах от мастерской Билли стоит дом Сэйла-старшего — Чарльза, известнейшего на Нантакете ремесленника. Только «ремесленником» его здесь никто не осмелится назвать — величают Ювелиром, хотя с золотом и драгоценными камнями Чарльз Сэйл, потомственный моряк, никогда дела не имел. Его пристрастие — макеты парусных судов.

К берегам Нантакета Чарльз Сэйл прибился в 1926 году. Увидел с палубы небольшой зеленый остров и тут же решил, что лучшего места, сколько ни плавай, не найдешь, поэтому можно здесь и осесть ненадолго. Это «ненадолго» длится уже более полувека. В периоды между плаваниями Чарльз предавался своему излюбленному занятию — коллекционированию чертежей и рисунков старинных и современных парусников. А потом как-то неожиданно из чертежей родился первый макет. Это была шхуна «Авалон», затонувшая с экипажем у Нантакета в 1927 году.

— Я ведь и сам мог быть на «Авалоне», — не преминет рассказать Сэйл любому, кто посетит его мастерскую. — Но в последнюю минуту почему-то — наверное, по воле провидения — передумал и сошел на берег. В те годы у рыболовных судов была короткая жизнь. А все почему? Спешка! Такие гонки в море устраивали — не приведи господь! Ведь кто первый приходил с уловом в порт, тот и назначал высшую цену. Сотни хороших парней погибли только потому, что слишком уж рвались за денежками... — В этом месте Чарльз Сэйл обычно делает паузу и начинает перечислять на память затонувшие суда: когда было построено, кто автор проекта, где пошло на дно и сколько человек утянуло с собой. А пальцы его в это время — все еще крепкие и поразительно ловкие пальцы 70-летнего ювелира — прилаживают мачты, крепят реи, натягивают штаги, оснащают парусник бегучим такелажем... Рождается новый макет, где все — от киля до топа — должно быть как на настоящем корабле.

Если Чарльз Сэйл строит миниатюрные парусники целиком, то специализация Роберта Сэндсбери — носовые фигуры, зато в натуральную величину. Почему-то в последние годы пошла на них мода. Ставят их и в фермерских домах Массачусетса, и в городских квартирах, даже укрепляют на форштевнях современных туристских яхт, где фигуры эти кажутся совсем неуместными — вроде насмешки над величием парусников нрошлого и незаслуженной регалии парусника нынешних дней. Как бы то ни было, а Роберту Сэндсбери работы хватает. Но есть у него и особое, личное мнение: в рыбацком городе Нантакете, покрытом славой китобойных флотилий минувших лет, считает он, уж обязательно должен быть хотя бы один мастер, знающий толк в носовых украшениях. А еще Сэндсбери делает флюгера. Редкий дом нантакетского рыбака обходится без его творений. И когда на остров налетает крепкий морской ветер, яростно раскручивающий крылья здешних ветряных мельниц, над городом раздается жужжание, тарахтение, дробный стук — это «работают» флюгера Сэндсбери. Стоит ли говорить, что все они — с вертушками, тарахтелками или без — изображают силуэты китов...

Бум ремесел на острове был неожиданным, но неудержимым. И в свой водоворот он втягивал каждого вновь прибывшего, хотя таких на острове в последние годы немного.

...Эл и Бетти Хартиг пускают бумажных змеев. Казалось бы, несерьезное увлечение, да еще в их возрасте: пожилые ведь люди! Однако и это легкомысленное занятие может быть привлекательным, если взяться за него с умом, захватывающим, если учесть силу нантакетских ветров, и даже доходным, если наладить производство прочных и устойчивых в небе змеев. Только не бумажных, иначе проблема прочности никогда не была бы решена.

Последовали эксперименты с хлопчатобумажными тканями, а впоследствии, когда вырисовалась и форма — ее подсказали дельтапланы, — все встало на свои места. Ткань с пропиткой плюс устойчивая в полете «дельта» принесли успех, а вместе с успехом диплом Ассоциации американских змеевиков и насмешливое прозвище, навеки закрепленное нантакетцами за супругами Хартиг: «Змеева парочка».

«Парочка», впрочем, не обижается. Их дом благодаря причуде хозяев стал известен всему Нантакету, и даже любой приезжий без труда отыщет его: над домом день и ночь реет змей-красавец, змей-диво, пестрый, яркий змей-дельтаплан.

А как же морская тематика? Не обошлось и без нее. Одно из созданий «змеевой парочки» — страшенная акула с разинутой зубастой пастью. Разумеется, акула не плавающая, а летающая, как и положено всем бумажным и небумажным змеям.

Десятки ремесел процветают ныне в Нантакете, возвращенном когда-то к жизни бесхитростными «маячными корзинками». Кроме названных, есть еще ткачество, резьба по дереву, упомянутое уже скримшо, резьба по камню, гончарное дело, керамика... Бад Хамблтон, прирожденный скульптор, работает с металлом, хотя мог бы использовать для своих творений любой другой, более податливый материал. Основное орудие Бада — электрическая дуга. Основные приметы — шрамы от ожогов на руках и латаные-перелатаные джинсы. Основное качество — острый глаз.

На траве вокруг дома Хамблтона расставлены десятки металлических статуй, отражающих десятки человеческих состояний. Попадаются и сатирические произведения, доказывающие, что не столь уж благодушно настроены нантакетцы, не замыкаются в идиллии Острова Ремесел, близко к сердцу принимают то, что происходит на континенте и за пределами его. В те времена, когда американцы вели войну во Вьетнаме, в пламени электрической дуги Хамблтона родился Никсон — его Никсон. Президент в одной руке держит собственную голову, а пальцем другой руки изображает букву V — «victory» — «победа». Символика ясна: «Потерял голову президент, желая добиться победы в несправедливой войне». Был скандал, но Хамблтон не сдался и статую отстоял.

«Жизнь на нашем острове вовсе не усыпана розами. — В этом мнении сходятся все мастера Нантакета — и металлист Хамблтон, и Ювелир Сэйл, и «змеева парочка» Хартиги. — Мы можем отстоять наш маленький мир, лишь если будем держаться сообща и помогать друг другу. Численность населения на острове падает, молодежь уходит на континент. Все, на что каждый из нас может надеяться, — это собственные руки и Локоть друга. Зимой про нас часто «забывают»: пролив замерзает, судоходство прекращается, аэродром закрыт, прилетают самолеты и сбрасывают самое необходимое продовольствие, но этот способ доставки далеко не идеален. Мы затягиваем туже пояса и продолжаем работать: в этом — единственное наше спасение...»

Кто знает, может, в скором времени Нантакет заслужит, чтобы энциклопедии уделили ему больше внимания. И тогда в конце короткого описания: географические координаты... площадь... население... «ранее — центр китобойного промысла»... — появится строчка: «На острове развиты разнообразные ремесла».

В. Никитин

(обратно)

Андрей Балабуха. «Гениак»

— Спасибо, — Гранж улыбнулся.

Улыбка у него была обворожительная. Брод тоже улыбнулся, но скупо, краешками губ.

— Пожалуй, это я должен благодарить вас за оказанную честь.

— Вы настолько верите в успех?

— Дело даже не в этом. Благодаря вам я попал в такую компанию... — Брод снова пробежал глазами лежащий перед ним список.

Список и в самом деле был внушительным. Двадцать семь Хортовских лауреатов, шесть Нобелевских...

— И все согласились?

— Не все. — Гранж непонимающе повел плечами. — Трое отказались.

— Почему?

— Брендон сказал, что не хочет рыть могилу самому себе. Кому понадобятся исследователи после рожденил «Гениака»? Акоста отказался, не объясняя причин. Дорти заявил, что считает работы по цереброкопированию недостаточно отработанными, а потому не хочет рисковать своей головой.

Но как раз это-то Брода не смущало: цереброкопированием занимался институт Штамба, а в их работу он верил. Смущало Брода совсем другое... В целом же, надо отдать Гранжу должное, проект был задуман с размахом. Мощная электронно-вычислительная машина с объемом памяти, позволяющим вложить в нее чуть ли не всю информацию, накопленную со времен Адама. Но это только базовая память, мертвая, как библиотека конгресса. А затем — затем в памятные блоки методом цереброкопирования переносятся личности крупнейших ученых века. Первоначально они записываются каждая на отдельный блок, и только потом между ними постепенно возникают связи, объединяющие их в единое целое — «Гениак». Проект изящный. Но...

— Значит, остальные согласились... — повторил Брод. — Когда я буду вам нужен?

— Копирование — процесс сложный и длительный, а нам нужно обработать сорок семь объектов. (Как легко это у Гранжа получилось — «объектов»! Ведь каждый из них — человек...) Думаю, с вами мы займемся месяца через три. Точнее мы сообщим дополнительно.

— Только не позже, чем за три дня, — сказал Брод и поднялся из-за стола, протягивая Гранжу руку...

Сперва Гранж позвонил ему по телефону.

— Простите, что беспокою вас во время уик-энда, Брод. Помните, что вы сказали мне тогда, после копирования?

— Да, — ответил Брод. — Помню, конечно (Тогда, расставаясь с Гранжем, он не удержался и сказал: «Если у вас начнутся какие-либо... м-м... чудеса, сообщите, пожалуйста, мне. Хорошо?») Так что у вас случилось?

— Скажите, вы не смогли бы приехать к нам в Центр?

Брод подумал.

— В понедельник, в четыре часа вас устроит?

— Спасибо, Брод, я вам очень признателен!

И вот теперь они сидели друг против друга в кабинете Гранжа.

— Так что у вас случилось?

— Если бы я знал! Пока мы налаживали коммуникации между отдельными индивидуальностными блоками и подсоединяли их в базовой памяти, все шло очень хорошо. Месяц назад этот этап работы был закончен. И тогда мы поставили перед «Гениаком» первую проблему. Какую не суть важно пока, тем паче что заказчик категорически против разглашения тайны заказа. Мы ожидали чего угодно любого невероятного ответа. А получили.

— Получили?

— Мы сами не знаем, что получили. Вот уже месяц наши программисты пытаются расшифровать ответ, но ничего осмысленного получить пока не удалось. Понимаете, если бы «Гениак» ответил, что дважды два — пять, это могло бы быть или ошибкой, или открытием. Но когда он отвечает, что дважды два — крокодилий хвост ночью...

Брод улыбнулся.

— Неадекватность реакции. Все правильно.

— То есть?

— Я хочу сказать, что примерно так и должно было быть.

— Почему?

— Вы хотели создать сверхинтеллект, Гранж. А создали... Знаете, что вы создали? Сорок семь личностей в одной — это сверхшизофреник, Гранж!

— И вы знали это с самого начала?!

— Знал?.. Нет, пожалуй. Предполагал — это точнее.

— И все-таки молчали? — В голосе Гранжа прорвались какие-то хриплые ноты.

— Вы даже не представляете, как нужен ваш «Гениак» нам, психиатрам...

(обратно)

Путешествие к Юпитеру

В начале марта 1979 года автоматическая межпланетная станция «Вояджер-1» подошла к точке наибольшею сближения с Юпитерам. В это время она находилась на расстоянии всего 350 тысяч километров от центра этой планеты.

При этом на Юпитере были обнаружены полярные сияния. Причем настолько интенсивные, что их зафиксировали даже на дневной, освещенной Солнцем стороне планеты. На ночной стороне Юпитера, кроме полярных сияний, отмечено множество молний. Мощные электрические разряды в атмосфере, содержащей водород, метан, аммиак и воду, мо-пут привести к образованию сложных молекул, предшествующих жизни (некоторые исследователи сейчас предполагают, что в атмосфере Юпитера могла возникнуть и жизнь).

Астрономов столетиями интриговало знаменитое «Красное пятно» — гигантское (четыре диаметра Земли) и стойкое образование на Юпитере. Судя по полученным «Вояджером» данным, Великое красное пятно теперь можно считать метеорологическим явлением. Однако его природа, видимо, уникальна: как показали снимки, в глубинах «Красного пятна» скорее всего находится какой-то мощный поглотитель ультрафиолетового излучения.

Интереснейшие открытия были сделаны также на спутниках Юпитера. Ближайший к нему спутник — Амальтея — оказался не шаром: мощное тяготение планеты-гиганта придало ему сходство скорее с дыней (наибольшая длина Амальтеи вдвое превышает ее ширину). Неожиданной для специалистов и пока не объясненной оказалась слабая отражающая способность Амальтеи.

Когда «Вояджер» находился внутри орбиты Амальтеи, было зафиксировано существование у планеты кольца, подобного тем, которые принадлежат Сатурну и Урану. Кольцо Юпитера образовано мелкими телами, чья плотность крайне невелика, — это и мешало до сих пор открытию. Судя по снимкам, кольцо имеет около 30 километров в толщину и 8 тысяч километров в ширину.

После «свидания» с Юпитером «Вояджер» направился в сторону галилеевских спутников планеты (их, как более крупные, открыл Галилей вскоре после изобретения телескопа). Аппарат прошел в 13 тысячах километров от Ио, небесного тела, сходного по размерам с Луной.

Поверхность Ио, как оказалось, имеет желтовато-коричневую окраску и не покрыта кратерами, столь характерными для других изученных лун. Существенной чертой топографии Ио, очевидно, являются покрытые слоем солей равнины, рассеченные множеством скальных выступав, разломав и плоскогорий. Это не значит, что на Ио совершенно нет метеоритных кратеров: сделанные «Вояджером» снимки доказали их наличие — просто в большинстве случаев эти детали рельефа, вероятно, затянуты соляными образованиями.

Откуда они, однако, взялись? Скорей всего, это следствие вулканической деятельности: съемочные камеры. «Вояджера» запечатлели восемь несомненно действующих вулканов! И не слабеньких, так как их выбросы поднимаются на высоту до 400 километров над поверхностью Ио. Вероятно, именно они являются источником опоясывающих Юпитер облаков серы, которые зафиксировала аппаратура «Вояджера».

Вулканизм Ио — это первый случай наблюдения извержения вне Земли, не считая Луны, где извержения отмечались редко и в весьма слабой форме. Надо отметить, что открытие активного вулканизма в системе спутников Юпитера, как и открытие кольца вокруг планеты-гиганта, не для всех ученых явилось неожиданностью: то и другое задолго до полета «Вояджера» было предсказано группой советских исследователей во главе с профессором С. К. Всехсвятским.

Движущихся лавовых потоков на космоснимках не обнаружено. Однако на некоторых можно различить, что вулканы расположены в цент-ре свежих лавовых образований.

Следующий по удаленности от своей планеты шутник Юпитера — Европа — оказался в стороне от пути «Вояджера». Зато от более далекого — Ганимеда аппарат прошел всего в 5270 километрах. Поверхность Ганимеда оказалась изборожденной кратерами. Один из них окружен лучевыми полосами выброшенных пород длиной в несколько сот километров. Неожиданностью оказалось наличие на Ганимеде хребтов и борозд, напоминающих океанические рифты Земли. Установлено, что средняя плотность Ганимеда вдвое меньше плотности Ио и Европы. Поэтому специалисты предполагают, что этот спутник состоит... из воды. Сверху он одет в ледяной панцирь, ядро его — камвдиое. Но если это так, то с учетом внушительных метеоритных кратеров, — какова же толща льда? Или, быть может, Ганимед кое в чем похож на Землю, то есть оболочку воды и льда, образуя «континенты», местами прорезывают каменные массы ядра?

Всякое успешное исследование не только разрешает недоуменные вопросы, но и ставит новые.

Самый внешний из галилеевских спутников Юпитера — Каллисто — «Вояджер» прошел на удалении 126 тысяч километров. Наиболее примечательным объектом на поверхности Каллисто оказался «бычий глаз» — глубокий кратер диаметром в несколько тысяч километров. Он окружен кольцевыми уступами, напоминающими волны, которые расходятся в пруду от брошенного в него камня. Вообще Каллисто оказался наиболее испещренным кратерами телом солнечной системы. Однако совершенно непонятно, почему все эти кратеры, кроме «бычьего глаза», имеют одинаковые размеры.

Б. Силкин

(обратно)

Оглавление

Щедрость отраженного луча Призрачное счастье гаримпейро Чулуут — долина петроглифов Дом у пика Абориген День за днем на Румейле Охота за детьми Вокруг «бороды» на веслах Преодоление песка Конец «Призрака» Владимир Пестерев. Петрушка Ткут половики в Паломе "Бедные белые" острова Реюньон Ирвинг Уоллас. Документ «Р» Как ремесла спасли Нантакет Андрей Балабуха. «Гениак» Путешествие к Юпитеру