загрузка...
Перескочить к меню

Повелитель бурь (fb2)

- Повелитель бурь (а.с. Слепой-24) 618 Кб, 327с. (скачать fb2) - Андрей Воронин

Настройки текста:



Андрей Воронин ПОВЕЛИТЕЛЬ БУРЬ

ГЛАВА 1

К пяти утра воздух стал сухим и теплым, как в хорошо натопленной комнате, а через пару часов тепло превратилось в изнуряющий зной, от которого не было спасения даже в тени. Воздух напоминал жидкое стекло, разогретое до температуры плавления, он слегка подрагивал, струился, лениво тек снизу вверх, заставляя заметно колебаться очертания предметов. Лес застыл в мертвенной неподвижности, вплавленный в это струящееся раскаленное марево, больше напоминая брошенный запылившийся макет или студийную декорацию. Не было ни шелеста листвы, ни шепота ветра в раскидистых кронах старых сосен, ни птичьего гомона — ни звука, ни шевеления, как будто лес не желал растрачивать по мелочам остатки сил, необходимые ему для того, чтобы противостоять убийственной жаре. Краски казались тусклыми, выцветшими, и даже привычные запахи хвои, разогретой сосновой смолы, мха и грибной прели вовсе отсутствовали. Лес пах горячей пылью, и при одном взгляде на него начинала мучить жажда. Под ногами при каждом шаге трещало, шуршало и похрустывало — трещал мелкий пересохший хворост, шуршала жесткая, будто вырезанная из пыльной бумаги, трава, похрустывал полумертвый от жары мох. Кое-где — редко, очень редко — из него выглядывали сморщенные, заживо мумифицированные шляпки каких-то полоумных сыроежек, чудом вылезших из земли себе на погибель.

В мертвом горячем воздухе разлилось какое-то недоброе напряжение, как будто ожидание и жажда были некими физическими величинами — осязаемыми, весомыми и способными постепенно накапливаться, как статическое электричество. Лес ждал воды — той самой воды, которая где-то далеко топила прибрежные поселки и мутными потоками низвергалась с горных склонов, сметая все на своем пути. Воды не предвиделось, зато огонь прятался где-то рядышком, поджидая удобный момент, чтобы вырваться на свободу и пуститься в бешеную пляску.

Грабарь понимал это как никто, потому что наблюдал эту печальную картину ежедневно. Лес был его рабочим местом, за сохранность коего Грабарь нес всю полноту ответственности — и по долгу службы, и по убеждению. Не то чтобы он был ярым защитником живой природы наподобие парней и девушек из «Гринпис», которые осаждают химические заводы, ядерные электростанции и берут на абордаж нефтеналивные танкеры. Ничего подобного! Андрей Грабарь ушел в лес не для того, чтобы оказаться поближе к деревьям, а для того, чтобы пореже встречаться с людьми. Люди неизменно ставили Грабаря в тупик с тех пор, как он вернулся с войны. Он их совершенно не понимал, а они, похоже, не понимали его, будто вернулся он не с Кавказа, а с другой планеты, и не вернулся даже, а так, прилетел в летающем блюдце с неизвестными целями. Он промучился в городе полтора года, а потом плюнул на все и ушел в лес — надел форменную фуражку с дубовыми листьями и поселился на старом кордоне.

Лес принял его больную душу, и здесь бывший сержант Грабарь обрел относительный покой. С начальством он не конфликтовал: не настолько оно, начальство, сошло с ума, чтобы ссориться с энергичным, исполнительным и непьющим лесником, который — вот чудеса-то! — работал не за страх и даже не за деньги, а вот именно за совесть. Обидишь его чем-нибудь, уйдет он — где потом другого такого найдешь? Что же до порубщиков, браконьеров и прочих нарушителей, то с ними разговор у Грабаря был короткий и жесткий. Под зеленой форменной рубашкой он носил линялый тельник в голубую полоску, а на плече — тяжелую тульскую двустволку, из которой, как было доподлинно известно всем жителям окрестных деревень, мог подстрелить комара на лету. Реакция у Грабаря была отменная, рука тяжелая, и на компромиссы он, как правило, не шел: денег ему хватало, а высказанные в сердцах угрозы местных алкашей — подстеречь, отполировать мослы, подстрелить, спалить и т. п. — вызывали у него только презрительную усмешку. Семьи у Грабаря не было и, похоже, не предвиделось, а за себя лично он не боялся, благо после близкого знакомства с орлами Басаева и Хаттаба здешние вечно пьяные ханурики выглядели безобидными.

В деревне его, мягко говоря, недолюбливали, но Грабарь по этому поводу не переживал. Лесник, егерь, участковый и вообще любой представитель власти, как ни крути, навсегда останется для людей опасным чужаком, притеснителем. Сколько бы он ни юлил, сколько бы ни прогибался, пытаясь сойти за своего, это у него все равно не получится: не тот у нашего народа менталитет. Он, народ, выпьет с тобой и поцелуется, а когда ты отвернешься, с наслаждением харкнет тебе на спину и за глаза обзовет дураком, а то и похлеще. Так стоит ли, в таком случае, прогибаться? Делай свое дело, охраняй лес и будь уверен: уж кто-кто, а деревья и кусты тебя не предадут.

Грабарь неторопливо двигался сухим сосновым бором, привычно придерживая на плече ремень висевшей дулом вниз двустволки и отгоняя веточкой назойливую мошкару, которая так и липла к разгоряченному, потному лицу. Потертый кожаный планшет дружески похлопывал его по левой ягодице, а по ребрам, противно щекоча кожу, медленно сползали струйки горячего пота. Под ногами тихо похрустывал пересохший мох, горячий воздух был густым, как кисель. Лес был сухим, как порох — настолько сухим, что Грабарю все время мерещился запах гари. На самом деле никакого запаха, конечно же, не было, и дыма не было тоже, но Грабарь то и дело останавливался и старательно принюхивался. Он понимал, что фантомный запах лесного пожара — шутка подсознания. В конце концов, если твердо уверовать в то, что в твоем доме поселилось привидение, и все время ждать встречи с ним, рано или поздно ты его обязательно увидишь. То же и с пожаром: Грабарь знал, что лес может загореться в любую минуту, днем и ночью думал, как этого избежать, засыпал с этой мыслью и с нею же вставал, так что не было ничего удивительного в том, что ему повсюду мерещился запах дыма.

Дорога шла под уклон, ежедневный обход участка близился к концу. Оставалось осмотреть только обширную, густо заросшую молодым осинником ложбину, образовавшуюся на месте давно пересохшего торфяного болота, и можно было с чистой совестью поворачивать домой. Грабарь не любил это место: в непролазном чахлом кустарнике не было ни красоты, ни пользы, а то, что лежало под корнями, в данный момент представляло собой реальную угрозу — сухой торфяник мог вспыхнуть от любой случайной искры, превратив остаток лета в сплошной кошмар.

Пологий склон кончился, земля стала ровной. Под сапогами Грабаря зашуршал полумертвый от недостатка влаги черничник с жесткими и темными, будто лакированными, листьями и голубоватыми шариками сморщенных ягод. Не останавливаясь, Грабарь отстегнул от пояса солдатскую фляжку в линялом полотняном чехле, открутил колпачок и поднес к губам горячее алюминиевое горлышко. Вода во фляжке была теплая и отдавала металлом. Грабарь без всякого удовольствия прополоскал ею рот, запрокинул голову, немного побулькал, смачивая пересохшее горло, выплюнул воду и завинтил фляжку.

Впереди сквозь частокол сосновых стволов уже замаячило белесое от жары небо. Грабарь снова прицепил фляжку к поясу, поправил на плече брезентовый ремень ружья (рубашка под ремнем была горячая и влажная от пота) и, хрустя мелкими сучками, двинулся вперед.

Он ловко перепрыгнул вырытую в позапрошлом году противопожарную канаву и выбрался на грунтовую дорогу, на другой стороне которой сплошной стеной стоял подлесок, выросший на месте пересохшего болота. Темная листва безжизненно висела в неподвижном воздухе, над кустами дрожало мутноватое знойное марево. В блекло-голубом небе слепящим белым пятном горело свирепое июльское солнце, белый песок дороги отбрасывал его лучи прямо в лицо. От дороги несло жаром, как от раскаленной печки, в воздухе, казалось, почти не осталось кислорода. Кое-где из подлеска торчали верхушки сосен. Грабарь увидел, как с одной из них сорвалась крупная ворона и, лениво взмахивая широкими крыльями, полетела куда-то в сторону Москвы. Издалека донеслось ее недовольное хриплое «карр!», и снова стало тихо.

Грабарь подозрительно повел носом и тут же чихнул. Он не ошибся: в воздухе висела тончайшая, невидимая глазу дымка поднятой с дороги пыли. Он опустил глаза и увидел следы недавно проехавшего здесь легкового автомобиля. Да, машина прошла тут буквально несколько минут назад, даже пыль еще не улеглась… Кто бы это мог быть?

Вопрос был далеко не праздный. Грибникам и ягодникам совершенно нечего делать в пересохшем, изнемогающем от свирепого зноя лесу. Да и вообще, посторонним в такую погоду в лес лучше не соваться, особенно на машине и особенно если они — горожане. Горожанам почему-то кажется, что расставленные вдоль всех дорог щиты с призывом беречь лес от пожара несут на себе столько же смысловой нагрузки, сколько канувшие в лету транспаранты «Слава КПСС» или «Тебе, родная партия, наш вдохновенный труд!». И если сказано, что от посещений «зеленого друга» в данный момент настоятельно рекомендуется воздержаться, то непременно найдется кто-то, кому вот именно сейчас необходимо отправиться в лес и устроить там пикничок с костерком до неба, с шашлыками и с таким количеством водки, что им можно споить целую деревню. И, что характерно, погода этим «любителям природы» совершенно по барабану: будут потеть, задыхаться, зарабатывать тепловые удары, но костер все равно разведут, потому что не мыслят себе «культурного» отдыха без огня, водки и пьяных танцулек под завывающий магнитофон…

Грабарь тоскливо выругался: меньше всего ему сейчас хотелось играть в следопыта, выясняя, куда поехала какая-то там машина и чем в данный момент заняты ее пассажиры. До кордона было шесть километров лесом — тоже, между прочим, конец немаленький, особенно с учетом погоды. Там, на кордоне, имелся прохладный бревенчатый дом с мягкой постелью, а главное — колодец с журавлем, почти доверху наполненный прозрачной ключевой водой, такой студеной, что ломило зубы и немел лоб. В конце концов, выслеживание автомобилей не входило в его прямые обязанности; он, Грабарь, мог просто не заметить этой колеи, а заметив, не придать никакого значения: мало ли, кто тут мог проехать!

Он еще раз матюкнулся сквозь зубы, поправил на вспотевшей голове форменную фуражку и двинулся по дороге, держа путь прочь от шоссе, которое пролегало километрах в восьми отсюда. Он рассуждал просто: если машина, следы которой ясно виднелись на песке, ехала в сторону шоссе, то есть из леса, то, как говорится, скатертью ей дорога. А вот если она, наоборот, ехала со стороны шоссе в глубь леса, то за ней не мешало бы присмотреть. Понятное дело, он, Грабарь, — не дорожный инспектор, и до каких-то там машин ему дела нет. Но если что, тушить лесной пожар и подсчитывать убытки придется не дорожному инспектору, а ему, Андрею Грабарю… Да, ему жарко, лень, ему, и как и всем, не нужны лишние проблемы, но лес… Лес не виноват, что Грабарю жарко и что некоторые люди, отправляясь на природу, ведут себя как безответственные дебилы.

Метрах в пятидесяти от того места, где он впервые увидел следы, дорога ныряла в глубокую яму, на дне которой виднелась покрытая затейливым узором корка высохшей грязи. На том краю ямы, что был ближе к Грабарю, остался след торможения — здесь водитель погасил скорость, не желая гробить подвеску. Грабарь вздохнул: увы, его догадка оказалась верна, машина ехала со стороны шоссе, оставленная заблокированными колесами борозда в песке указывала на это так же ясно, как старательно нарисованная на дороге стрелка. Что ж, если дерьмо может упасть тебе на голову, то оно непременно так и сделает, это закон природы…

Грабарь решил, что пройдет по следу машины до границы своего участка, и ни метром дальше. Это был разумный компромисс между усталостью и чувством долга. Вернувшись на кордон, можно будет связаться с соседом, сообщить ему о машине и попросить присмотреть за городскими, чтобы не натворили бед. Правда, сосед в такую жару вряд ли захочет оторвать свою задницу от скамейки, но это, черт побери, уже его проблемы.

Он обогнул яму слева, под ногами опять тихонько захрустел сухой мох. «Чертова сушь», — подумал Грабарь и вдруг увидел окурок.

Истлевший почти до самого фильтра бычок валялся на желтоватом песке в каком-нибудь сантиметре от пучка сухой, как порох, мертвой травы. Он еще дымился, на нем нарос длинный кривой столбик пепла — тот, кто выбросил из окна машины дымящуюся сигарету, не выкурил ее и до половины.

На секунду Грабарь прикрыл глаза, чтобы побороть вспышку неконтролируемой ярости. «Твари, — пронеслось в мозгу. — Отморозки, скоты… Закурил, сделал пару затяжек и вышвырнул сигарету в открытое окошко, как будто там, за окошком, — город с его сплошным асфальтом… Идиоты безмозглые! Все их рассуждения сводятся к одному: авось, пронесет. А если не пронесет и лес все-таки загорится, мне-то что до этого? К тому времени, когда пожар заметят, я буду уже далеко, а леса на мой век хватит.

С этого момента он перестал обращать внимание на жару и усталость. Грабарь шел по следу; возможно, со стороны все это выглядело примитивно и глупо, но отступать и поворачивать обратно он не собирался. В мире, где грань, отделяющая друзей от врагов, давно потеряла четкость очертаний, размылась и исчезла, было просто необходимо поддерживать хотя бы видимость порядка. Он, Андрей Грабарь, нуждался в этом, к этому привык и не хотел меняться. Там, в Чечне, отличить своих от чужих было просто; здесь, в лесу, это было не сложнее. Деревья — это были свои, а те, кто разбрасывал в сухом, как порох, лесу тлеющие окурки, находились по другую сторону баррикады. Задача Грабаря была проста: настигнуть, взять с поличным, повязать и доставить к участковому. А дальше… Что ж, дальше пусть решают те, кому доверено решать. Будь на то воля Грабаря, он убивал бы сволочей на месте, без суда и следствия. Почему? Да по кочану, блин! Деревья — они хоть кислород вырабатывают. А что, скажите на милость, вырабатывает человек, кроме дерьма и мусора? Пока он, человек, не приносит прямого вреда, его еще можно терпеть, но, когда он переступает грань дозволенного, вести с ним душеспасительные беседы бесполезно.

Машину он увидел сразу же за поворотом дороги. Это была пятидверная «нива» баклажанного цвета, казавшаяся непропорционально длинной, почти уродливой по сравнению со своим укороченным прототипом. Темно-лиловые крылья были сильно запылены, на них виднелся причудливый узор, оставленный царапавшими борта ветвями. На пыльном капоте сидела лимонно-желтая бабочка, еще одна беспорядочно трепыхалась в пустом салоне, ежесекундно ударяясь о ветровое стекло — видимо, бедолага залетела в машину через приоткрытое для вентиляции окно. Грабарь скользящим охотничьим шагом приблизился к машине и подергал переднюю дверцу. Как и следовало ожидать, та оказалась запертой. Номера на машине были московские, из щели приоткрытого окна тянуло жаром, как из разогретой духовки, и пахло ванилью пополам с табачным дымом. Весь передок машины — бампер, номерной знак, фары, решетка радиатора и массивная защитная дуга с укрепленными на ней дополнительными противотуманными прожекторами — был густо облеплен присохшей мошкарой.

Грабарь отступил на пару шагов, расстегнул клапан планшета, вынул блокнот, ручку и старательно списал номер машины. Лучше всего было бы, конечно, снять номерные знаки, но они были намертво прикручены саморезами, а отвертки Грабарь с собой не прихватил. Да и как ему могло прийти в голову, что в лесу не обойтись без отвертки?

Он огляделся. Поблизости никого не было. На песке отпечатались следы обутых в кроссовки ног, и уходили эти следы вовсе не в лес, что было бы логично, а, напротив, в непролазную чащобу разросшегося на торфянике подлеска, кишевшего мошкарой и свирепыми кровожадными слепнями. Грабарь даже слегка растерялся: какого дьявола? По нужде, что ли, приспичило? Так ведь вокруг — ни единой живой души, можешь оправляться хоть посреди дороги. Зачем же в кусты-то лезть, да еще в такие, сквозь которые не больно-то и продерешься? Да еще, мать твою, почти наверняка с сигаретой. У наших людей одно без другого не бывает: если уж сел орлом, так тут же непременно и сигарета — чтобы, значит, сделать свои дела обстоятельно и со вкусом. Да и комары, опять же, не так пристают…

Грабарь озадаченно почесал в затылке. Лезть в кусты ему не хотелось, но образ удобно расположившегося на корточках со спущенными штанами и дымящейся в зубах сигаретой наглого городского фраера неотступно маячил перед его внутренним взором. О том, куда полетит тлеющий окурок, гадать не приходилось: конечно же, в кусты! В густые, непролазные, перевитые прошлогодней травой, по колено засыпанные мертвой листвой, сухие, как порох, кусты, ждущие случайной искорки, чтобы вспыхнуть и запылать с веселым треском…

Тут ему вдруг вспомнилась ворона, которая без всякой видимой причины сорвалась с верхушки старой сосны. Что ее спугнуло? Вернее, кто? Конечно, невозможно угадать, что взбредет в ее птичьи мозги в тот или иной момент. Надоело торчать на ветке, вот она и улетела. Может быть, так. А может быть, и как-нибудь по-другому…

Пятясь, Грабарь отступил на несколько шагов, задрал голову и отыскал глазами торчавшую над морем чахлого осинника пополам с березняком верхушку сосны. Как он и предполагал, дерево теперь было гораздо ближе к нему, чем в тот момент, когда он увидел ворону. От него до баклажанной «нивы» было метров сто — напрямик, через кусты, — и замеченные Грабарем следы кроссовок уходили примерно в его направлении. Это заставило Грабаря задуматься: вряд ли кто-то взял бы себе за труд, ломясь через путаницу ветвей, продираться в самую гущу зарослей только для того, чтобы справить там нужду. Ну а для чего же тогда? Не грибы же он там собирает, в самом-то деле… Даже самому распоследнему городскому идиоту, уверенному, что картошка растет на деревьях, должно быть ясно, что в такую чертову засуху ни о каких грибах не может быть и речи…

Грабарь снова поднял голову, отыскал взглядом верхушку сосны и старательно зафиксировал в мозгу направление, ориентируясь по солнцу. Компас у него был — как же без компаса? — но возиться с определением азимута для того, чтобы пройти несчастную сотню метров, казалось смешным и глупым. Грабарь решительно передвинул за спину свою полевую сумку, снял с плеча ружье — не потому, что собрался в кого-то стрелять, а просто чтобы не цеплялось, — и, заранее пригибаясь, нырнул в кусты.

В густых осиново-березовых джунглях было особенно душно. Воздух, который и на открытом пространстве дороги казался густым и неподвижным, раскаленной массой струился между чахлых стволов. Пахло баней — странной баней, в которой имелось множество березовых веников и сколько угодно сухого горячего пара, но не было ни капли воды. К знойному аромату березовых веток примешивался запах пыли — не измельченной земли, но гнилого, перепревшего и высохшего органического праха, бывшего некогда листвой, травой и ветвями. Жесткие, как проволока, ветки с громким шорохом цеплялись за одежду и все время норовили хлестнуть по лицу. Землю сплошным ковром устилал сухой хворост, который неприятно напоминал кости. Некоторые из «костей» все еще носили на себе следы огня, который бушевал здесь лет десять назад. Грабарь продирался вперед, борясь со странным чувством, будто шагает по бренным останкам миллионов живых существ, по какому-то фантастическому могильнику, куда десятилетиями сбрасывали трупы. Это жутковатое сравнение навело его на мысль о том, чем мог заниматься впереди водитель баклажанной «нивы». Непролазная чаща перепутанного мелколесья, раскинувшаяся на добрых полтора гектара, была идеальным местом для того, кто хотел избавиться от мертвого тела. Даже он, Грабарь, знаток и, можно сказать, хозяин здешних мест, забирался в эту чащобу всего пару раз, и оба раза горько об этом жалел: посещения торфяника неизменно вызывали у него острое чувство собственного бессилия. В своем нынешнем виде эти джунгли представляли собой тлеющий фитиль, вставленный в пороховую бочку; навести здесь порядок было невозможно, потому как дело упиралось в недостаток финансирования. Грибникам здесь ничего не светило даже в хорошую погоду, ягоды тоже не могли пробиться на свет сквозь переплетение мертвого горелого хвороста, так что нога человека ступала здесь предельно редко — можно сказать, совсем не ступала. Сбрось сюда труп, и он проваляется тут до Страшного Суда. А если еще не полениться и выкопать яму, то тело наверняка не обнаружат — никто, никогда и ни за что…

Осененный этой мыслью, Грабарь даже остановился, пытаясь, наконец, решить, зачем ему все это нужно. Нет, в самом деле, ему что — больше всех надо? Он немного поразмыслил на эту тему, точно зная при этом, что, чем больше уважительных причин, оправдывающих его нежелание идти дальше, придет ему в голову, тем вернее он, Андрей Грабарь, двинется по следу, уводящему в чащу осинника. Пожалуй, даже несколько гипертрофированное чувство ответственности и долга было одним из врожденных недостатков, которые мешали Грабарю нормально жить среди людей. Ну не получалось у него жить по принципу «моя хата с краю»!

Грабарь переломил вертикалку и на всякий случай проверил стволы. Медные цоколи патронов весело поблескивали на солнце, вселяя в душу уверенность. Пластиковые гильзы были заряжены картечью — охотой на мелкую дичь Грабарь не увлекался, а что касается самозащиты, то тут он всегда предпочитал психологическому воздействию убойную силу. В окрестных деревнях об этом знала каждая собака, и застуканные с поличным нарушители никогда не рисковали вступать с Грабарем в пререкания, справедливо полагая, что лучше не испытывать судьбу. Кто его знает, черта бешеного, что ему взбредет в его контуженную башку? Еще, чего доброго, и вправду пальнет… Пускай не в голову и даже не в брюхо, а, к примеру, пониже спины — что толку? В стволах-то у него картечь! Снесет ползадкицы, а она, задница, у человека одна.

Конечно, никаких задниц Грабарь никому не отстреливал, потому что до сих пор во всей округе не нашлось героя, который рискнул бы это проверить. Но с заряженной картечью вертикалкой Грабарь все равно не расставался: лес — он лес и есть. Случись что, постового мента не дозовешься, потому что нет его здесь, этого самого постового…

Стволы стали на место с негромким металлическим щелчком. Грабарь поправил фуражку и двинулся вперед, думая о том, что он, наверное, на самом деле «того». Ну с чего он взял, что здесь имеет место какой-то мрачный криминал? В конце концов, владелец баклажанной «нивы» мог просто заготавливать здесь веники для бани, а так глубоко в кусты забрался в поисках веток, которые, по его мнению, были получше, чем те, что растут с краю. Грабарю показался любопытным тот факт, что это, самое простое и естественное, объяснение пришло ему в голову последним.

«Война не отпускает, — решил он. — Уж сколько лет прошло, а до сих пор жмурики мерещатся. С таким мировоззрением вам, товарищ сержант, в лесу самое место».

Перед ним возник высокий, чуть ли не по пояс, вал, состоявший из кое-как набросанных толстых сосновых стволов — трухлявых, гнилых, местами обугленных, уже наполовину превратившихся в землю, густо заросших крапивой и малинником. Грабарь знал, что обходить этот вал бесполезно — он тянулся в обе стороны как минимум на полкилометра. Рискуя переломать себе ноги в опасном переплетении скользкого гнилья, он преодолел преграду.

Здесь мелколесье было пореже, и древесный мусор под ногами почти исчез. Грабарь узнал это место: пару лет назад тут пытались-таки навести порядок. Восемь человек в поте лица вкалывали здесь целую неделю, собирая гнилые ветки в кучи, чтобы потом вывезти их на какую-нибудь пустошь и сжечь от греха подальше. Но потом, как водится, возникли перебои с горючим, машины не пришли, и начальство махнуло на все рукой: гнил этот мусор десять лет, и пускай себе гниет дальше.

Грабарь распрямился, сориентировался по солнцу и, стараясь не шуметь, зашагал в избранном направлении. Он сомневался, что водитель «нивы» дожидается его, сидя у сосны, но никаких следов на земле обнаружить не удалось, так что волей-неволей приходилось придерживаться намеченного маршрута. Грабарь сознавал, что запросто может разминуться с человеком, которого искал, но это его не беспокоило: в конце концов, никто не ставил перед ним задачи непременно изловить водителя «нивы». Грабарю нужно было убедиться в том, что лесу ничто не угрожает, а что до машины и ее водителя, то в случае необходимости их можно будет разыскать по номеру.

Вскоре впереди показалась широкая прогалина, посреди которой стояла та самая сосна. Теперь Грабарь окончательно вспомнил это место: именно сюда в позапрошлом году он и нанятые лесхозом рабочие стаскивали сухой валежник. Под ногами у него теперь не было ничего, кроме сухих кочек, что давало ему возможность подобраться к прогалине, не производя шума. Не то чтобы он крался, но и заранее предупреждать водителя «нивы» о своем приближении ему не хотелось.

Пройдя еще метров десять, он вдруг остановился и принюхался. Так и есть: в горячем неподвижном воздухе чувствовался запах дыма — на сей раз вполне реальный, горький и едкий запах беды. Грабарь торопливо двинулся вперед и, дойдя до прогалины, осторожно раздвинул осиновые ветки.

Человек, которого он искал, сидел на корточках спиной к нему перед большой кучей сухого валежника и, старательно размахивая каким-то журналом, раздувал лениво лизавший мертвые ветки огонь.


***

Иван был доволен жизнью, хотя и понимал, что радоваться, по большому счету, нечему. Нет, в самом деле, смешно: взрослый, самостоятельный, неглупый мужик, а радуется, как пацан, которому добрый дядя дал порулить. А впрочем… Впрочем, насчет своей самостоятельности Иван в последнее время начал сильно сомневаться, да и насчет ума тоже. Уж очень упорно ему в последнее время не везло — так упорно, что он поневоле начал задумываться: полно, да в невезении ли дело? Если здоровый, крепкий мужик к тридцати пяти годам ухитрился растерять то немногое, что у него было, то ему, наверное, есть о чем задуматься. Самостоятельный человек не пошел бы на поводу у приятеля, который втянул его в поганую историю и был таков. Умный нашел бы выход из положения. Да и не попал бы он в такое положение, умный-то… Что там еще осталось? Взрослый, да? Эх!.. Взрослый человек — это тот, кто способен отвечать за свои поступки, тот, кто может постоять за себя. Некоторые и в двенадцать лет достаточно взрослые, чтобы не нуждаться ни в чьей помощи и покровительстве, а некоторые — вот, как Иван Зубов, к примеру, — так и помирают от старости, не успев войти в настоящий разум.

Подобное самобичевание, не свойственное здоровой натуре Зубова, было вызвано вполне тривиальными причинами. Пару лет назад он ударился в мелкий бизнес — то есть, попросту говоря, заделался челноком. Поначалу дела у него шли прилично — не хуже, во всяком случае, чем у иных прочих, — но потом черт его дернул связаться с дружком. Дружок убедил его, что бизнес надо расширять, заставил взять в банке приличный кредит под залог недвижимости — Ивановой квартиры, — а потом слинял вместе с денежками, да так основательно, что не нашелся по сей день.

Квартиры и машины Иван, ясное дело, лишился. Слава богу, что хоть гараж уцелел… Там, в гараже, Иван и поселился, переоборудовав подвал под временное жилье. Председатель гаражного кооператива вошел в его бедственное положение и оформил Ивана сторожем. Ну разве это работа для молодого, здорового мужика? Горе одно… Вот с горя Иван и запил, да так, что иногда самому страшно делалось. Словом, с этого момента любой дурак мог расписать дальнейшую биографию Ивана Зубова, как по нотам, до самого бесславного конца. Он и сам мог, да только не хотелось ему этим заниматься, и думать ни о чем не хотелось. И пропал бы он, наверняка, сдох бы, как собака, под каким-нибудь забором, если бы не Удодыч, добрая душа.

Вертя баранку, Иван бросил быстрый взгляд на сидевшего рядом Удодыча. Удодыч был, как всегда, гладко выбрит, краснолиц, спокоен и благоухал хорошим одеколоном. Одет он был, как всегда, в армейский офицерский камуфляж. Закатанные почти до локтя рукава куртки открывали мощные волосатые руки, заканчивавшиеся мясистыми короткопалыми пятернями. На безымянном пальце правой руки поблескивало массивное обручальное кольцо, на запястье левой неброско сверкали потертым отечественные часы на потемневшем от пота кожаном ремешке. Плотная коренастая фигура Удодыча заполняла сиденье целиком, излучая спокойствие и уверенность в том, что все будет тип-топ.

— Слышь, Удодыч, — нарушил молчание Иван, — а почему у тебя погоняло такое странное — Удодыч?

Удодыч повернул к нему широкое красное лицо с мутноватыми, болотного цвета глазами и едва заметно усмехнулся уголком рта.

— П-п-п-погоняло, — с неопределенной интонацией повторил он, будто пробуя на вкус незнакомое кушанье. — Ну что ж, п-пожалуй, что и п-погоняло. Тут, брат, т-такое дело… В моем возрасте людей обычно по отчеству кличут — ну, там, Иваныч, П-петрович… А у меня отчество, понимаешь, такое… некруглое, с-словом. Н-немвродович я, п-понял? Такое не каждый трезвый в-выговорит, а уж после вт-торого стакана и подавно. Как только меня, понимаешь, не об-обзывали! Один умник сообразил: з-здорово, г-говорит, Уродыч, как дела? Ну я ему показал Уродыча… Сам месяц в уродах ходил, н-недотыкомка… В-вот… Ну, и к-кто-то Уродыча в Удодыча п-переделал — п-потом, п-позже. Т-так и п-прилипло.

Иван покивал, избегая смотреть на Удодыча. Хороший он был мужик, этот Удодыч, со всех сторон хороший, но вот это его заикание… Разговаривать с ним было одно наказание, особенно без привычки, и обычно Иван предпочитал Удодычу вопросов не задавать, да еще таких, как этот — нескромных и, в общем-то, совершенно ненужных. Впрочем, может, и хорошо, что не постеснялся, спросил. Во-первых, узнал кое-что про Удодыча, а во-вторых, то, как Удодыч ответил, ясно показало, что к Ивану он относится с уважением, по-товарищески, носа перед ним не дерет и понимает, что в жизни с людьми всякое случается.

Удодыч, если разобраться, был Ивану никем — так, здрасьте — до свидания, как делишки, да не хотите ли по стопарику за все хорошее?.. Сосед по гаражу, в общем. Работал он, кажется, водителем какой-то спецмашины, но какой именно и где, Иван не спрашивал, в общем, как-то к слову не пришлось. Да и какая разница, кто где работает, если человек хороший? Это у них, у американцев всяких, главное — работа, бизнес. А у нас, у русских, главное — душа. А чем человек себе на жизнь зарабатывает, не так уж и важно. Да пусть хоть дерьмо лопатой ковыряет, лишь бы сам дерьмом не был!

Словом, когда Иван переселился к себе в гараж и начал там, что называется, фестивалить без просыпу, Удодыч некоторое время молчал, а потом, улучив момент, выставил пару пивка, воблой угостил и как бы между делом поинтересовался: что, мол, с тобой, парень? И как-то так он это спросил — без подковырки, душевно, с искренним участием, — что Иван не удержался — выложил все, как на духу. Да и что скрывать, когда и так все видно? Шила в мешке не утаишь, как ты его, этот свой мешок, ни сворачивай, как ни комкай…

Удодыч тогда обещал что-нибудь придумать, и вот, поди ж ты — придумал! И двух недель не прошло, как он уже предложил Ивану заработок. Правда, пока разовый, но вполне приличный, и потом, как говорится, лиха беда начало. С такой анкетой, как сейчас у Ивана — без жилья, без прописки, с опухшей мордой — кто рискнет взять его на постоянную работу? Сначала надо себя проявить, доказать, что ты не рвань подзаборная, не алкаш конченый, а серьезный человек, трудяга. Тогда и разговор с тобой будет совсем другой. Удодыч, правильный мужик, примерно так Ивану и сказал: ты, сказал, Ваня, не обижайся, а только ручаться я за тебя сейчас не могу, не имею права. Допустим я даже рискну своим добрым именем, поручусь за тебя перед начальством. Пожалуйста, мне не жалко, я в тебя верю, знаю, что не подведешь. Так ведь начальство у меня, брат, непростое и на слово никому не верит…

Это Иван хорошо понимал, поскольку его собственный печальный опыт как раз к этому и сводился: верить на слово в наше время нельзя никому, ни одной собаке. Поэтому ни на Удодыча, ни на его недоверчивое начальство он обижаться не стал, однако, извинившись, потребовал аванса. И странное дело: Удодыч без возражений полез в карман, вынул оттуда портмоне, отслюнил сто баксов и торжественно вручил их Ивану, поставив единственное условие — перед работой не напиваться. Честно говоря, Ивану показалось, что денежки Удодыч ему отдал свои, кровные. В связи с этим ему подумалось также, что сумма, о которой в действительности шла речь, была Удодычем сильно занижена; однако выбирать не приходилось, и Иван согласился, толком даже не зная, что, собственно, ему предстоит совершить. Эх!.. И ведь совсем, совсем недавно эти сто долларов, которым он теперь так радовался, были для Ивана Зубова сущей безделицей, пшиком — дневной выручкой, и притом не в самый удачный день. Да, жизнь…

Встречу ему Удодыч назначил почему-то не в гараже, что было бы логично и очень удобно, а у черта на рогах, возле станции метро «Сокол». Иван не стал спорить: во-первых, решал тут не он, а во-вторых, к этому времени Удодыч обрисовал ему предстоящую миссию, и просвещенный Иван вынужден был согласиться, что в таком деле лишней секретности не бывает. Дело и впрямь было тайное. Ивана прямо распирало от сознания собственной значимости и предвкушения неизбежного триумфа. Предвкушение это, чего греха таить, не было лишено определенного злорадства. Ну а как же иначе-то? Ему, маленькому, незаметному и никчемному человечишке предстояло собственноручно проверить, на самом ли деле так могущественно одно солидное министерство, как об этом говорят, или оно только пускает пыль в глаза президенту и даром проедает народные деньги. Роль ему досталась малюсенькая — не больше, чем у блохи, которая суетится в шерсти крупного сенбернара, — но от того, как отреагирует упомянутый сенбернар на едва ощутимый блошиный укус, зависела, по словам Удодыча, дальнейшая судьба упомянутого министерства.

В общем, из слов Удодыча можно было сделать вывод, что он, Удодыч, с утра до ночи вращается в высших правительственных кругах и облечен в этих кругах некоторым, понимаете ли, доверием. В принципе, Иван не видел в этом ничего невозможного. Как-то раз ему довелось посмотреть по телевизору (естественно, тогда, когда телевизор у него еще был) передачу, посвященную кремлевскому гаражу и водителям, которые там работают. Передача называлась «Кремль-9». Естественно, лиц кремлевских водителей по телевизору не показывали, да и вообще, в тот момент передача показалась Ивану довольно скучной. Но теперь, после туманных и значительных намеков Удодыча, Иван вдруг подумал, что его сосед по гаражу запросто может оказаться одним из героев той передачи. А что? Почему бы и нет? Те ребята, которые возят президента, — обыкновенные живые люди, которые утром встают, завтракают и отправляются на работу. Они, как и все простые смертные, живут со сварливыми женами, воспитывают детей, которым на все плевать, и любят в свободный вечер посидеть перед телевизором с баночкой пивка. И у них, у этих засекреченных парней, тоже имеются соседи — и по лестничной площадке, и по даче и, что характерно, по гаражу… Всегда так было, во все времена: хороший водитель для начальника значит больше, чем все его окружение. Водитель — это доверенное лицо, которому известны такие секреты хозяина, что даже подумать страшно. И вот, если бы, скажем, даже и сам президент захотел проверить, как работает некое министерство — проверить негласно, без официальной шумихи и утечки информации, на конкретном, отдельно взятом примере, — он, как стреляный воробей, искушенный в закулисных политических интригах, мог бы обратиться со своей проблемой к человеку проверенному и в то же время далекому от политики — то есть к своему персональному водителю.

Удодыч ничего подобного, естественно, не говорил: ну, еще бы — секретность! — но чувствовалось, что догадки Ивана близки к истине. Поэтому всякие конспиративные заморочки, сопутствовавшие предложенной работе, Иван воспринял как должное. В назначенный час он явился в условленное место, одетый, как было велено, по-походному, трезвый, как стеклышко, и полный решимости наилучшим образом выполнить поставленную перед ним задачу. Удодыч просил никому ничего не говорить об этом деле; мог бы и не просить — Иван и сам понимал, что языком болтать не следует. Да и не перед кем ему хвастаться своей важной и ответственной миссией. Стоя на краю тротуара в ожидании Удодыча, Иван чувствовал себя непривычно трезвым, чистым и… значительным. Впервые за много-много дней у него не только завелась в кармане живая копейка, но и появилось некое дело — серьезное, важное и даже секретное, о котором знали только трое: он сам, Удодыч и тот человек, который это дело им поручил. Высматривая в пестром потоке катившихся по Ленинградке машин белую «ладу» Удодыча, Иван совсем размечтался и почти уверился в том, что таинственным шефом Удодыча был не кто иной, как сам президент.

«Клево, — думал Иван, затягиваясь сигаретой и косясь при этом на часы. — Был бомж, а стал личным порученцем президента. Специальным, понимаете ли, агентом заделался… Может, орден дадут? Это, конечно, вряд ли, да и на кой ляд он мне нужен, этот орден? Лучше бы квартиру дали — пускай однокомнатную, завалящую, но все-таки свою. Надоело в подвале жить, надоело из пластиковой бутылки умываться и пользоваться старым ведром вместо унитаза…»

Он высматривал белую «шестерку», но Удодыч приехал почему-то на новенькой, с иголочки, пятидверной «ниве» баклажанного цвета, сплошь обвешанной серебристыми пластиковыми накладками, защитными дугами, дополнительными фарами и прочей дребеденью, делавшей ее похожей на настоящий джип. Иван решил, что это служебный автомобиль Удодыча, и, не удержавшись, спросил, так ли это. Удодыч в ответ лишь пожал мощным плечом, и Иван смутился: действительно, если разобраться, это не его собачье дело. Удодыч, похоже, заметил возникшую неловкость и, видимо, в качестве компенсации предложил ему сесть за руль. И вот теперь Иван вел новехонькую «ниву» по лесной дороге, довольный собой и окружающим миром. Правда, когда Удодыч подробно растолковал ему, в чем, конкретно, заключается возложенная на них секретная миссия, радость несколько потускнела. Иван забеспокоился: проверка проверкой, но засуха держалась уже целый месяц, лес высох, как порох, и в нем было страшно даже курить, а не то что разводить какие-то костры. Снова не удержавшись, он поделился Удодычем своими сомнениями, и тот ответил в присущей ему спокойной, немного снисходительной манере:

— Я что, п-по-твоему, д-дурак? Д-диверсант? Вредитель к-какой-нибудь? С-сказано т-тебе: проверка. За нами с-следят, все б-будет п-п-путем. Да я т-тебя не неволю. Х-хочешь н-на попятную — п-пожалуйста, вывылезай. П-подхвачу тебя на обратном п-пути. Аванс м-можешь оставить с-себе.

Пристыженный Иван молча помотал головой и заставил себя успокоиться. В самом деле, если операция спланирована наверху, то ему, Ивану Зубову, беспокоиться не о чем. Все наверняка учтено и предусмотрено, и приняты все меры к тому, чтобы ситуация оставалась под контролем. Чтобы, значит, максимально приближенные к боевой обстановке учения не превратились ненароком в настоящее стихийное бедствие…

Постепенно он взял себя в руки и проникся предназначенной в этом спектакле ролью. Он даже внес в сценарий небольшой штрих, призванный усилить правдоподобие: закурив сигарету и сделав несколько коротких затяжек, взял да и выкинул ее в открытое окно. Заметив этот маневр, Удодыч одобрительно кивнул: дескать, молодец, парень, так держать.

За поворотом он велел Ивану остановить машину. Они вышли и окунулись в густую неподвижную жару. Поднятая колесами пыль щекотала ноздри, от машины пахло горячим железом и бензином, по спине тек пот. Слева от дороги стоял сосновый лес, а справа сплошной стеной тянулись непролазные заросли лиственного молодняка. Удодыч молча кивнул в сторону этих зарослей: пошли. Иван тайком вздохнул: лезть в кусты не хотелось, но его спутник, наверное, был прав. Уж если проверять пожарников на вшивость, так по полной программе, без поддавков. И потом, сосна — как-никак, деловая древесина, ее ради какой-то там проверки губить жалко. А кусты, березняк этот, осинник бесполезный, даже если и пропадет, так черт с ним, невелика потеря.

Продираться через кусты пришлось довольно долго, но в конце концов они выбрались на прогалину, посреди которой росла старая сосна. При их приближении с верхушки сосны сорвалась и, лениво размахивая крыльями, улетела куда-то в сторону Москвы ворона. На прощание она хрипло каркнула, и Иван сердито погрозил ей вслед кулаком.

— Я тебе каркну, — сказал он.

— К-кажется, здесь, — сказал Удодыч. — К-классное местечко. То, что надо.

Иван огляделся. Местечко действительно было классное — тихое, укромное и с большим запасом горючего материала. Огромная куча выбеленного временем и непогодой хвороста была свалена прямо посреди прогалины, будто кто-то заготовил ее нарочно.

— Д-давай, — сказал Удодыч, — приступай. А я отойду на минутку. Надо д-доложить.

Иван остался на прогалине один. Солнце беспощадно палило с выгоревшего, похожего на застиранную тряпку неба, вокруг было тихо, как в огромном пустом помещении. Некоторое время еще слышался производимый удалявшимся Удодычем хруст и треск, но потом и эти звуки исчезли, затерялись вдалеке. Ивану вдруг сделалось неуютно. Показалось, что Удодыч больше не вернется, что он бросил напарника на произвол судьбы. Доложить он пошел… Кому доложить? О чем доложить? Ведь не сделано же еще ни черта, а он — доложить…

Иван вдруг представил, как Удодыч выбирается из кустов, садится за руль и спокойно уезжает, оставив его здесь наедине с пустым раскаленным лесом и собственными сомнениями. Да и только ли с сомнениями? А вдруг здесь полно тайных соглядатаев, готовых наброситься на Ивана, заломить руки и защелкнуть наручники, как только он чиркнет спичкой?

Эту тему они с Удодычем тоже успели вкратце обсудить. Удодыч ясно дал понять, что беспокоиться Ивану не о чем. Застукают — беги, как настоящий нарушитель, а если поймают, не дергайся, через час уже будешь на свободе с честно заработанными деньгами в кармане. Учения! То, что в разговоре выглядело несерьезной чепухой, теперь, когда дошло до дела, представало в ином, пугающем свете. Поймают… Если поймают, то сгоряча могут ведь и ребра посчитать. Они ведь не знают, что это только проверка, учения, что все это не всерьез.

Удодыч все не шел — видно, его доклад получился длинным. Иван поскреб в затылке, озадаченно покрутил головой: да, брат, нервишки у тебя ни к черту! Верно говорят, что у страха глаза велики. Только дай себе волю — такого насочиняешь, что небо с овчинку покажется. А на самом-то деле все проще пареной репы: взялся за гуж — не говори, что не дюж. Аванс вытребовал? Вытребовал. Деньги взял? А то как же! Деньги брать — на это ни большого ума не требуется, ни особенной храбрости, тут все смелые, все решительные. А как до дела дошло, так что же — в кусты? Удодыч, между прочим, и не обещал, что все время будет рядом. У него, у Удодыча, наверняка есть своя собственная задача, потому что, если бы нужно было всего-навсего развести костерок, он управился бы с этим один, без Ивана. Недосуг ему с Иваном нянчиться, он свою работу делает. Делает и думает, между прочим, что Ваня Зубов в это время занят тем же, что и он — выполняет взятые на себя обязательства.

Записываться в волосяные гниды, терять остатки самоуважения и подводить соседа Ивану не хотелось. Он присел на корточки возле груды хвороста и принялся сгребать в кучку сухую траву, прошлогодние листья и веточки, которые помельче. Потом он вспомнил, что у него с собой имеется кое-что получше прелых листьев, и вынул из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо журнал «Техника молодежи» за тысяча девятьсот восьмидесятый год. Этой «Техники молодежи» у него в гараже хранилась целая пачка, когда-то Иван просто обожал такое чтиво и был постоянным подписчиком журнала. Правда, с тех пор утекло уже очень много воды, и теперь толстенная подшивка драгоценного журнала служила Ивану, в основном, источником бумаги для бытовых нужд. Первое время он еще откладывал в сторону страницы, на которых были напечатаны произведения советских и зарубежных фантастов, а потом махнул рукой: что толку в этих сказках? Сплошное вранье, запудривание мозгов. Вся эта писанина только на то и годится, чтобы селедку в нее заворачивать.

Он неаккуратно выдрал из журнала несколько страниц, скомкал их, чтобы лучше горели, присыпал бумажный комок мелкими веточками и чиркнул спичкой. Старая толстая бумага горела неохотно, но, когда пламя добралось до хвороста, дело пошло веселее. Сухие ветки вспыхивали одна за другой — быстро, радостно, словно только того и ждали. Бледное при дневном свете пламя взметнулось сантиметров на пятнадцать и тут же опало, мгновенно сожрав мелкий хворост. Иван заторопился и второпях навалил в костер слишком много толстых сучьев. Пламя мигнуло в последний раз и погасло, оставив после себя только тонкую струйку едкого белого дыма. Иван присел на корточки и принялся дуть на тлеющие угольки. У него сразу закружилась голова — очевидно, давала знать несусветная жара. Тогда он сменил тактику: снова сел на корточки и принялся размахивать журналом, действуя им, как веером. Погасший было огонек снова поднял голову, окреп, лизнул голую серую древесину. Старая кора скукожилась, почернела и вспыхнула, как трут. Иван продолжал ожесточенно работать журналом, раздувая пламя и между делом прикидывая, есть ли у Удодыча в машине топор, лопата и огнетушитель на случай, если затеянная ими проверка даст отрицательный результат, и сюда никто не приедет, чтобы потушить огонь.

Потом он вдруг почувствовал, что, кроме него, на прогалине есть кто-то еще. Иван не слышал ни малейшего шума, кроме потрескивания огня, и не видел никакого движения, кроме пляски бледных язычков пламени и струек белого дыма. Но за спиной у него явно кто-то стоял, и, не успев даже удивиться или испугаться, Иван обернулся, уверенный, что увидит Удодыча.

Никакого Удодыча позади не оказалось.

Первым делом Иван увидел глаза. Их было почему-то целых четыре штуки: два, как и положено, располагались по горизонтали, слегка затененные сверху лакированным козырьком форменной фуражки, а еще два слепо таращились на Ивана огромными, черными, поставленными по вертикали, как лампы в светофоре, пустыми зрачками. До него не сразу дошло, что он смотрит прямиком в стволы охотничьего ружья, а когда дошло, Иван похолодел. Впрочем, он почти сразу успокоился, разглядев кокарду на форменной фуражке, линялую рубаху армейского образца и плоскую полевую сумку на бедре незнакомца. Перед ним был то ли егерь, то ли лесник — словом, представитель власти, а не какой-нибудь бандит. Из этого следовало, что все идет по плану, вот только об огнестрельном оружии Удодыч ничего не говорил. А с другой стороны, гладкоствольный охотничий дробовик — это, строго говоря, никакое не оружие, да и стрелять из него никто не станет, разве что в воздух, для устрашения: стой, дескать, стрелять буду… Так ведь Иван и не собирался никуда бежать. Что ему, делать больше нечего — бегать по кустам, рискуя получить горсть дроби пониже поясницы?

— Стоять! — сказал лесник, хотя Иван и так стоял, не зная, что предпринять. — Не двигаться. У меня в обоих стволах медвежья картечь. Дернешься — разнесу в клочья.

Лицо у лесника было молодое, гладко выбритое, твердое, и выражение этого лица нравилось Ивану тем меньше, чем дольше он его разглядывал. Судя по нехорошему прищуру глаз, лесник действительно был готов стрелять на поражение. Да, точно, хотел, но пока что сдерживался, памятуя о том, что он — лицо официальное.

— Да стою я, стою, — поспешно заверил Иван. — Ты, командир, поаккуратнее с гармонью, а то, боже сохрани, пальнешь ненароком, потом отвечать придется.

С этими словами он шагнул к леснику — не столько к леснику, сколько подальше от своего костерка, который тем временем уже набрал силу и припекал Ивану ягодицы. Это невинное действие вызвало неожиданный эффект: лесник вдруг опустил стволы ружья пониже, и в следующее мгновение ружье бабахнуло, как полевая гаубица. Прямо перед кроссовками Ивана взлетел высокий фонтан земли пополам с клочьями дерна, по штанинам зло хлестнул вздыбленный картечью песок. Зубов застыл в нелепой позе, как будто они с лесником затеяли детскую игру в «замри — отомри».

— Ты чего? — с трудом шевеля онемевшими губами, пробормотал Иван, не рискуя пошевелиться, — больной, что ли? А если бы в ногу?

— Туши, — не вступая в дискуссию, приказал лесник, вместо разъяснений указав дымящимися стволами ружья на костер. — Быстро!

Ружье сразу же вернулось на место, снова уставившись Ивану в живот слепыми дырами стволов. Иван увидел, что дым ленивой синеватой струйкой течет только из одного ствола, из верхнего, а нижний оставался холодным и пустым — то есть не пустым, а, наоборот, заряженным верной смертью. Чтобы не смотреть в этот гипнотизирующий змеиный зрачок, Иван повернулся к нему спиной и увидел, что, пока они мило беседовали с лесником, огонь не терял времени даром.

— Как я это потушу-то? — с раздражением спросил он, оглянувшись через плечо на лесника. — У меня в мочевом пузыре столько воды не наберется.

— Живее, — отозвался лесник. — Туши, как хочешь. Даю тебе три минуты. Через три минуты я начну тушить сам, но сначала я тебя все-таки грохну.

— Посадят, — осторожно огрызнулся Иван.

— А кто узнает? — резонно возразил лесник и вдруг упер приклад в плечо и приник к нему щекой, сощурив левый глаз, а правым уставившись на Ивана поверх гладкого вороненого ствола. — Ну?!

— Хрен гну, — проворчал Иван и принялся, обжигаясь, растаскивать груду горящих сучьев.

Он топтал их ногами, сбивая пламя, забрасывал землей, тушил, гасил, расшвыривал подальше друг от друга, кашляя от дыма, обливаясь потом и мысленно проклиная ту минуту, когда согласился участвовать в этой авантюре. Хотя, если разобраться, все было в порядке вещей. Они с Удодычем хотели проверить, готовы ли соответствующие службы на местах к такой вот нештатной ситуации, так? Ну, вот и проверили. Службы готовы, честь им и хвала — как говорится, флаг в руки и паровоз навстречу. Только где же Удодыч, черт бы его побрал? Пора кончать с этим спектаклем!

Будто услышав мысленный призыв Ивана, появился Удодыч. Он вышел из кустов совсем не с той стороны, куда удалился несколько минут назад, и, поскольку лесник его не видел, значительно покашлял в кулак. Лесник резко обернулся и отступил на пару шагов, став так, чтобы держать под прицелом и Удодыча, и Ивана.

— Стоять! — резко выкрикнул он. — Кто такой? Документы!

Этот псих вел себя не как лесник, а как какой-нибудь омоновец. Иван подумал, что нынче среди молодежи развелась тьма вот таких отморозков. А все Чечня виновата, да еще телевизор…

— Легче, легче, б-браток, — сказал Удодыч. — Все нормально, с-свои.

Он вынул из кармана камуфляжной куртки какое-то удостоверение в красном коленкоровом переплете и протянул его леснику. Тот взял его левой рукой, правой продолжая сжимать ружье, развернул, бросил взгляд вовнутрь и удовлетворенно кивнул.

— Очень кстати, — сказал он и опустил, наконец, ружье. — А главное, вовремя. Даже странно. Откуда вы взялись?

— Оттуда же, откуда и всегда, — довольно расплывчато ответил Удодыч, убирая удостоверение в карман. — Что тут у вас? П-поджог?

Он скользнул по лицу Ивана чужим, неузнающим взглядом. Иван неуверенно улыбнулся, но его улыбка тут же увяла. Он, конечно, понимал, что Удодыч продолжает разыгрывать спектакль, но уж очень натурально это у него получалось. И, главное, зачем? Проверка окончена, огонь, можно сказать, потушен, лесник оказался на высоте, так какого рожна ему еще надо? Впрочем, они ведь хотели проверить не лесника, не руководство лесхоза, а совсем другое ведомство. Так, может, Удодыч сейчас объяснит этому придурку с ружьем, в чем тут соль, и они втроем доведут проверку до конца? Ведь, если разобраться, лесник тоже должен быть в этом заинтересован…

— А где остальные? — спросил лесник.

— Сейчас подтянутся, — пообещал Удодыч.

Он неторопливо вынул из кармана сигареты, сунул одну в зубы, снова пошарил по карманам и извлек оттуда некий предмет из вороненой стали, при виде которого у Ивана глаза полезли на лоб. Это был маленький револьвер с куцым стволом. Через секунду до Ивана дошло, что это, скорее всего, зажигалка, а в следующее мгновение Удодыч вдруг быстро прицелился этой зажигалкой в лесника и спустил курок. Зажигалка звонко бахнула, лесник выронил ружье и опрокинулся навзничь, прижимая к груди ладонь с судорожно растопыренными пальцами. Иван заметил выступившую между пальцами кровь, и ему стало чертовски неуютно: разыгранная Удодычем сцена выглядела чересчур естественно.

Лесник приподнял голову и зашарил по земле свободной рукой, пытаясь нащупать ружье. Удодыч шагнул к нему, вытянул руку с револьвером и нажал на спуск. Ничего не произошло. Удодыч спохватился, взвел курок большим пальцем и нажал еще раз. Револьвер — несерьезный какой-то, будто самодельный, — зло подпрыгнул у него в руке, и Иван увидел, как на лбу у лесника вдруг появилась черная отметина, будто муха села. Лесник уронил голову, пару раз судорожно перебрал ногами и затих.

Иван открыл рот, чтобы спросить, что это значит, но слова утонули в зловонной клокочущей массе, вдруг подкатившей к горлу и в мгновение ока заполнившей рот. Иван сложился пополам, и его завтрак — первый настоящий, плотный завтрак за много месяцев — с отвратительным плеском вырвался наружу. Кашляя, отплевываясь и утирая тыльной стороной ладони испачканный рот, Иван разогнулся и увидел Удодыча, который, наклонившись, подбирал что-то с земли.

Удодыч выпрямился, держа в руках ружье убитого лесника. Он переломил стволы, проверил патронники и вернул стволы в исходное положение. Стволы стали на место с металлическим щелчком.

— Вот, брат, какое дело, — спокойно, с легким оттенком печали сказал Удодыч. — Вот оно как порой случается. Живет человек, живет, а потом — раз, и нет человека. Будто и не было никогда.

Стволы ружья приподнялись и начали описывать плавную кривую, нацеливаясь прямиком на Ивана.

— Удодыч, — пробормотал тот, отказываясь верить собственным глазам. — Удодыч…

— Вот такая петрушка, Ваня, — сказал Удодыч, и Иван только сейчас заметил, что он больше не заикается.

Иван круто развернулся — так круто, что запутался в собственных непослушных ногах и упал. Он тут же вскочил и бросился бежать без оглядки, ни о чем не думая, почти ничего не видя перед собой, мечтая только об одном — поскорее убраться отсюда на максимально возможное расстояние.

Далеко убежать ему не удалось. Удодыч небрежно вскинул ружье и спустил курок. Тяжелая медвежья картечь кучно ударила Ивана в спину между лопаток, во все стороны полетели клочья окровавленной материи и тяжелые красные брызги. По инерции Зубов сделал еще два неровных шага и с шумом завалился головой в кусты.

Удодыч неторопливо закурил, держа под мышкой разряженный дробовик, и принялся за дело. Для начала он вернулся к трупу лесника и положил ружье возле его руки. Потом он подошел к Ивану. Тот еще дышал: остатки белой футболки на развороченной картечью спине потемнели от крови. Над раной деловито жужжали слетевшиеся на запах крови мухи. Удодыч бросил рядом с ним на землю свой тупоносый револьвер, нырнул в кусты и выволок оттуда тяжелую, маслянисто булькающую канистру. Когда он откинул пробку, по прогалине разлился одуряющий запах нагретого бензина. Действуя умело и сноровисто, Удодыч окатил бензином валежник, поплескал на траву, на кусты, в последний раз огляделся, проверяя, все ли в порядке, бросил окурок в бензиновую лужу и, повернувшись спиной к взметнувшемуся пламени, двинулся к дороге.

Через некоторое время Иван пришел в себя. Он попытался уползти от обступавшего его со всех сторон огня, но сил не было, они ушли в землю с кровью, Он прополз от силы метра полтора, а потом пламя настигло его. Иван хотел закричать, но звука не получилось.

Тогда он потерял сознание, убежав от боли в спасительную темноту.

К тому моменту, когда Удодыч остановил на шоссе попутную машину, Иван Зубов был мертв.

ГЛАВА 2

Перед тем как зайти на посадку, самолет плавно развернулся, делая круг и постепенно теряя высоту. Наверху, в неправдоподобно голубом небе, весело сверкало солнце, а снизу расстилалась какая-то серая муть — то ли туман, то ли низкие облака. Глеб, разбуженный призывом стюардессы пристегнуть ремни, сонно поморгал, глядя в иллюминатор, будучи не в силах сообразить, что это за дымка. Прогноз погоды как будто был благоприятным. Туман? В такое время суток, в такую погоду? Странно…

— Ты смотри, что делается, — сказали позади него.

— Да, — откликнулся другой голос, — леса горят. Горят, горят… Каждый год горят, и никому дела нет.

Окончательно проснувшись, Глеб защелкнул на животе пряжку привязного ремня. Ремень был потертый, с тусклой от долгого употребления оловянной пряжкой и заметно разлохмаченными краями. На матерчатом чехле переднего сиденья красовалось большое жирное пятно. Смотреть на него почему-то было неприятно. Глеб отвернулся к иллюминатору.

Теперь самолет шел еще ниже, давая возможность убедиться в том, что серая муть, поначалу принятая за туман, оказалась дымом лесного пожара. Дым косматым ватным одеялом застилал землю почти до самого горизонта. Порой в серой дымке встречались просветы, в которых можно было разглядеть то черную щетину леса, то нитку шоссе, то кажущиеся с высоты неправдоподобно ровными квадратики возделанных полей. Потом промелькнувший ландшафт снова заволакивался непрозрачным серым маревом. Глеб потянул носом: ему почудилось, что в салоне пахнет горелым.

— Ай, что творится! — сказали где-то впереди. — Давно такого не было. Страшное дело — пожар на торфяниках.

Какой-то разговорчивый пассажир, не спрашивая ничьего согласия, принялся пространно и с излишними подробностями излагать, какая это страшная штука — пожар на торфяниках. Он говорил, что провалившийся в горячий торф человек мгновенно превращается в головешку, горстку раскаленного праха, в ничто. Некоторое время Глеб боролся с острым желанием встать и попросить добровольного лектора заткнуться, а потом усилием воли отключил внимание и закрыл глаза. Болтовня разговорчивого пассажира сразу превратилась в назойливое бормотание, лишенное всякого смысла, и, устранив досадную помеху, Глеб стал думать об Ирине.

В изолированном мирке, который Глеб создал для себя за опущенными веками, было темно и тихо. Голос самозванного лектора и гудение двигателей сливались в сплошной монотонный гул, сильно ныл задетый пулей бок, и в болезненной полудреме Глебу казалось, что боль и доносившиеся снаружи звуки находятся в какой-то странной взаимосвязи: не то боль звучала, как крупная навозная муха, не то, напротив, гудение и жужжание вызывали боль в боку. Он упрямо заставлял себя думать о том, как вернется домой и встретит Ирину, пытался представить ее в домашнем платье на пороге или в фартуке у плиты, или в вечернем наряде за столиком дорогого ресторана, но изображение почему-то получалось плоским и размытым, как на скверной газетной фотографии. Ирино лицо все время норовило смениться другим лицом — широким, почти квадратным, с приплюснутым носом и густыми, черными с проседью усами. Мутноватые глаза, упрятанные, как у ящерицы, в кожистых складках и морщинах, смотрели с холодной угрозой. Это лицо выглядело живым, хотя его обладатель был мертв уже в течение сорока восьми часов.

Глеб сдался. В конце концов, его последнее задание, хоть и было выполнено, заслуживало того, чтобы о нем призадуматься. Пуля из безотказного «вальтера», оцарапавшая ему ребра, одним махом превратила поставленную Глебом жирную точку в многозначительное многоточие. Глеб под диктовку генерала Потапчука написал: «Конец», пользуясь снайперской винтовкой вместо шариковой ручки, а некто, пожелавший остаться неизвестным, при помощи старого девятимиллиметрового «вальтера» зачеркнул эту надпись и дописал снизу: «Продолжение следует». Это было чертовски неприятно. Глеб терпеть не мог историй с продолжениями, более того, его работа как раз и заключалась в том, чтобы беспощадно раз и навсегда отсекать всякие продолжения.

«Так оно и бывает, — подумал Глеб. — Так оно бывает всякий раз, когда работаешь по чужой наводке, по разработанному без твоего участия неизвестному плану. Так оно и происходит, когда соглашаешься на роль тупого исполнителя: поехал, куда сказано, сел, где велено, и шлепнул того, кто изображен на фотографии. А потом оглянуться не успеешь, как за тобой уже тянется хвост длиной в километр, и какие-то небритые типы, вынырнув из-за угла, палят в тебя из музейных пистолетов…

Усилием воли он подавил вспыхнувшее раздражение. Давая ему это задание, генерал Потапчук наверняка знал, что делает и, если использовал своего лучшего агента втемную, то, видимо, имел на то веские причины. Как говорится, меньше знаешь — лучше спишь; но в данном случае из-за своей неосведомленности Глеб едва не уснул навеки, и данное обстоятельство его ничуть не радовало.


***

…В Екатеринбурге стояла несусветная жара, солнце сверкало так, что Глеб с его повышенной чувствительностью к свету не снимал темные очки даже в помещении. Одноместный люкс в обветшалой гостинице послевоенной постройки был раскален, как духовка газовой плиты, и мог вызвать острый приступ клаустрофобии даже у моллюска. Глеб провел в этой обшарпанной душегубке полдня и часть ночи, но ему показалось, что эта пытка тянулась год. Выйти из номера и просто прогуляться по городу он не мог — Потапчук запретил лишний раз высовываться за дверь во избежание неожиданностей. Все действия Глеба были заранее расписаны по минутам; в принципе, это было привычное явление, если не считать того, что расписание составил не сам Глеб, а какой-то анонимный умник в полковничьих погонах. А может, и не в полковничьих, а в майорских или даже капитанских… Судя по результатам, профессиональный уровень человека, который составил план, оставлял желать лучшего.

Поначалу все шло, как по нотам. В назначенный час Глеб занял позицию на плоской крыше какого-то промышленного сооружения, имевшего заброшенный вид. Длинный брезентовый сверток обнаружился в условленном месте, а именно за широкой квадратной трубой вентиляции, третьей с краю в длинном ряду точно таких же склепанных из оцинкованной жести труб. Развернув брезент и дотронувшись до вороненой стали казенника, Глеб про себя отметил, что контора, кажется, начинает выходить из многолетнего кризиса. Направляясь сюда, он не без оснований побаивался, что длинная цепочка исполнителей где-нибудь даст сбой, возникнет привычная путаница, и ему придется срочно искать выход из положения, а то и вовсе возвращаться в Москву ни с чем. Но, вопреки его ожиданиям, этого не случилось: громоздкий механизм федеральной службы на сей раз сработал без осечки, и агенту по кличке Слепой оставалось только добросовестно выполнить свою часть работы.

Времени у него было сколько угодно и Глеб воспользовался этим, чтобы не торопясь, обстоятельно проверить свой «инвентарь». Механизм и оптика винтовки были в полном порядке, в магазине маслянисто поблескивали патроны, цифровая камера тоже функционировала нормально — Глеб проверил это, засняв безрадостную панораму покинутой промышленной зоны. После этого он установил штатив, прикрепил к нему камеру и стал ждать, от нечего делать используя оптический прицел винтовки в качестве подзорной трубы.

За час до контрольного времени прибыли быки. Они приехали на старом белом джипе, загнали свое корыто в ворота соседнего цеха и затаились где-то внутри. Их было пятеро, но Глеб сразу сбросил их со счетов: цех, в котором они засели, был одноэтажный, и со своего места Сиверов отлично видел его плоскую, пятнистую от многочисленных заплат крышу. Засечь его снизу быки не могли, так что о них можно было забыть — на время, а может быть, и навсегда. На всякий случай Глеб заснял все что можно — и цех, и быков, и белый джип, и даже его номер крупным планом, — хотя понимал, что генерала Потапчука подобная информация, скорее всего, не заинтересует.

Потом объявился клиент. Он прикатил на тяжелом, вызывающе белом мерседесовском лимузине с тонированными стеклами в сопровождении двух джипов, набитых вооруженными людьми. Дождавшись, пока машины остановятся, Глеб навел на них и намертво зафиксировал камеру. При этом он не преминул отметить про себя, что Потапчук, кажется, не зря вмешался в это дело самолично, не передоверяя его местным органам: судя по повадкам, клиент набрал в здешних местах такую силу, подмял под себя весь край, и укоротить его можно было только так, и никаким иным способом. Местным властям он был не по зубам, потому что давным-давно сам стал властью и мог свысока поглядывать на суетящихся внизу людишек в погонах.

Глеб проверил, ведется ли запись, и перешел к выполнению более привычных для него обязанностей. Затвор винтовки привычно клацнул, дослав в патронник первую порцию верной смерти. И сейчас же, как будто щелчок затвора явился неким условным сигналом, на подъездной дороге появилась еще одна группа автомобилей — широкий плоский «линкольн» в сопровождении двух «мерседесов». Глеб на мгновение оторвался от прицела и бросил взгляд на часы. Участники встречи прибывали в точном соответствии с расписанием, прямо как троллейбусы на идеально отлаженной линии. Это хорошо. Он пронаблюдал всю процедуру встречи почти до самого конца, и, когда договаривающиеся стороны сошлись посередине замусоренной асфальтированной стоянки, плавно потянул спусковой крючок. Винтовка издала характерный хлесткий звук, и клиент — коренастый, начавший грузнеть мужчина с блестящей лысиной в обрамлении благородных седин — тяжело опустился на землю, пачкая серый асфальт темной кровью, которая текла из пробитой лысины.

Его визави хищно присел на полусогнутых ногах, продолжая цепляться за плоский серебристый кейс, и неуловимым движением извлек откуда-то из-под пиджака большой, солидный пистолет. Перекрестие прицела подрагивало где-то возле выреза его белой рубашки, но Глеб увел ствол винтовки в сторону, нашел другую мишень и положил рядом с трупом клиента тело его помощника, который тоже сжимал в руке некий кейс. На запястье этой руки что-то блеснуло, и Глеб понял, что кейс был прикован к руке наручниками.

В обойме оставалось еще целых восемь патронов, но дело было сделано. Внизу поднялась отчаянная пальба. Потрепанный белый джип, пулей выскочив из ворот заброшенного цеха, с ходу протаранил приземистый «линкольн». Стрельба достигла пика, на стоянке с грохотом разорвалась граната. Глеб спокойно отложил в сторону отслужившую винтовку, встал, выключил камеру, снял ее со штатива и не спеша зашагал к лестнице. Проходя мимо жестяного оголовка вентиляционной трубы, он стащил с ладоней и бросил в оцинкованный короб перчатки, которые беззвучно канули вниз.

Беспощадная война на взаимное уничтожение была объявлена. С этого момента ликвидация двух крупнейших преступных группировок в данном регионе стала делом времени. Местные власти могли ускорить этот процесс, но даже при условии их полного бездействия повернуть его вспять было невозможно. Глеб покинул промышленную зону, стараясь не думать о том, что своей меткой стрельбой положил начало очередному переделу собственности. Два человека, набравшие чересчур большую силу, были выведены из игры, и теперь их место, наверное, займут другие — менее самостоятельные, более сговорчивые и, возможно, зависимые от ФСБ. Впрочем, его это уже не касалось; те двое, которых он застрелил, и все остальные, кого убили и еще убьют с его подачи, заслуживали самой суровой кары. Закон был бессилен против них, но Глеб Сиверов давно понял, что законы пишутся не для всех. Да и как может быть иначе? Правила, установленные для стада, не годятся для пастухов. Если стерегущая отару овчарка вдруг начнет проповедовать непротивление злу насилием, овцам не позавидуешь. Быть овцой, конечно, спокойнее, и хлопот поменьше, но, если родился овчаркой или волком, трава тебе в глотку уже не полезет…

Вернувшись в город, он зашел в интернет-кафе, адрес которого ему еще в Москве дал генерал Потапчук, отыскал там нужного человека и через две минуты получил все, что ему требовалось. Вскоре сделанная им запись, превратившись в набор электронных импульсов, ушла по телефонным проводам в Москву, чтобы практически мгновенно оказаться на жестком диске установленного в кабинете генерала Потапчука компьютера. Глеб понятия не имел, зачем генералу понадобилась эта запись. Оставалось только предположить, что у Федора Филипповича были личные счеты с кем-то из главных героев этого ролика, и снятый Глебом кровавый сюжет был нужен генералу исключительно для собственного удовольствия. Такое предположение выглядело весьма сомнительно, но ничего другого Глебу не приходило в голову: обычно Потапчук не требовал от него доказательств того, что работа выполнена.

Да нет, подумал Глеб, — при чем тут доказательства? Подробный отчет об этой бойне наверняка выйдет в эфир уже в вечернем выпуске новостей, так что доказательств будет предостаточно и без моего любительского фильма. Тогда в чем дело?

Закончив передачу, Глеб наведался в мужской туалет этого же кафе, извлек из камеры кассету, сломал пластиковый корпус и сжег в унитазе пленку. Выходя из кабинки, он неожиданно наткнулся на небритого типа с «вальтером». Тип не стал вступать с ним в переговоры, не стал требовать у Глеба кошелек в обмен на жизнь, а просто поднял пистолет и спустил курок. Глеб метнулся в сторону раньше, чем мозг успел до конца осознать увиденное, но перегородка кабинки остановила его, не дав полностью уйти с линии огня, и тупоносая пистолетная пуля, вспоров кожу на боку, с противным скрежетом скользнула по ребрам. В правой руке у Глеба по-прежнему была компактная цифровая видеокамера, и этой камерой он с размаху ударил киллера по лицу, вложив в удар все, что мог. Небритый стрелок с рассеченной скулой отлетел к стене и впечатался лопатками в грязноватый кафель. Глеб прыгнул следом, отбросив в угол разбитую камеру, и первым делом придавил к стене запястье, сжимавшее пистолет. Киллер рванулся, но его ход уже был сделан, причем неудачно, так что все остальное не заняло много времени.

Перед уходом Глеб старательно собрал с пола все пластмассовые обломки, на которых могли сохраниться отпечатки его пальцев. Легкая спортивная куртка была у него в сумке, и он надел ее, хотя на улице стояла такая жара, что хотелось выскочить вон из собственной кожи. В ближайшем аптечном киоске он купил все необходимое для перевязки и обработал рану, как только смог уединиться.

Больше ничего не произошло, но и того, что уже случилось, ему показалось достаточно. До самого вечера Глеб кружил по городу, пытаясь засечь слежку, но так ничего и не обнаружил. Все это было чертовски странно и, несмотря на рану в боку, он отправился домой кружным путем. В результате дорога, которая должна была занять несколько часов, отняла у него четверо суток. Это были не самые лучшие дни в его жизни. Оставленная пулей борозда все-таки воспалилась. Но гораздо больше, чем боль, ему досаждали собственные мысли о причинах неудавшегося на него покушения. Что это было? Почему? Как киллеру удалось на него выйти? Там, в промышленной зоне, Глеб все сделал чисто, и хвоста за ним не было. На подходах к кафе он тоже не заметил ничего подозрительного, и все-таки убийца настиг его там — пожалуй, с некоторым опозданием, но все-таки настиг. Вряд ли тот тип с «вальтером» был обыкновенным маньяком; скорее всего, это был рядовой и не слишком квалифицированный исполнитель, посланный туда специально, чтобы убрать столичного гостя. Но кто мог знать о его приезде? Но об этом знал тот, кто оборудовал для Глеба огневую позицию…

Такой вывод не нравился Глебу, потому что напрямую связывал неизвестного организатора покушения с генералом Потапчуком. Впрочем, Сиверов решил не пороть горячку: во-первых, у Федора Филипповича не было причин желать ему смерти, а во-вторых, если бы такие причины и существовали, то генерал ФСБ Потапчук повел бы дело совсем не так. Скорее всего, решил он, несмотря на все меры предосторожности, где-то произошла утечка информации, и кто-то, имевший заинтересованность в этом деле, попытался сделать ответный ход. Сделано это было из рук вон плохо, и тот факт, что Глеб до сих пор оставался в живых, служил тому наилучшим подтверждением. Ведь если там, в Екатеринбурге, Глеба взяли под колпак, то шансов добраться до дома живым у него практически не было. Он был у своего невидимого противника как на ладони: хочешь, сразу придави, а хочешь — посмотри, в какую сторону побежит. Да и чего смотреть-то? Противник и так знал, откуда Глеб приехал и куда намерен уехать. Возможно, этот человек знал даже, кто он такой.

Но слежка отсутствовала. В этом Глеб был уверен. Его путь из Екатеринбурга был таким извилистым и непредсказуемым, он столько раз менял направление движения, пересаживаясь из угнанных автомобилей в электрички, с электричек на поезда дальнего следования, а из поездов на «кукурузники» местных авиалиний, что уследить за ним, оставшись при этом незамеченным, не смог бы даже человек-невидимка.

…Через двадцать минут самолет благополучно приземлился. Смешавшись с толпой пассажиров, Глеб быстро спустился по трапу. Был полдень, но солнце едва пробивалось сквозь туманную дымку, которой было затянуто все вокруг. Было жарко и сухо, но висевший в воздухе мутный кисель создавал ощущение, что на дворе не август, а вторая половина октября — время сырых туманов и листопада. И, как это часто бывает в октябре, пахло горьким дымом, как будто тысячи дворников, сговорившись между собой, разом подожгли миллионы тонн опавших листьев, собранных в огромные кучи.


***

Генерал Потапчук тяжело опустился в кресло, поставив рядышком свой заметно обносившийся портфель. Вид у генерала был не ахти, но Глеб все-таки рискнул предложить кофе. Федор Филиппович отрицательно покачал головой, и Сиверов снова поразился тому, как сильно Потапчук сдал за то время, что они не виделись. И ведь прошло-то всего несколько дней!

— Не хочу я твоего кофе, — озвучил генерал свой отказ. — Обоняние у меня уже не то, что в юности…

— А при чем тут обоняние? — удивился Глеб, выключая пыхтящую кофеварку и сливая содержимое прозрачной колбы в большую керамическую кружку. Изящные фарфоровые чашки, которые он приготовил для себя и генерала, остались нетронутыми.

— Все труднее становится различать оттенки запахов, — пояснил генерал. — Есть очень похожие запахи, есть просто похожие, есть отдаленно похожие… А для меня теперь все едино — что кофе, что жареные подсолнухи, что… гм… горелый торф. Вот у меня где этот запах! — Он резко провел ребром ладони по кадыку. — Вот смотрю сейчас на тебя и не могу избавиться от ощущения, что ты пьешь торфяной отвар.

— Гм…

Глеб отставил в сторону кружку, успев сделать всего пару малюсеньких глотков. Желание выпить по-настоящему хорошего кофе, донимавшее его на протяжении всей поездки, бесследно улетучилось. Ему вдруг показалось, что его любимый напиток и впрямь воняет дымом горящих торфяников. Он покосился на окно. Сквозь планки горизонтальных жалюзи сочился жемчужно-серый, с неприятным желтоватым оттенком свет — ни дать, ни взять, раннее осеннее утро, прямо как в романсе: утро туманное, утро седое… Глеб взглянул на часы: четырнадцать тридцать. Ч-черт…

— Спасибо, Федор Филиппович, — сказал он. — Вот это, между прочим, и называется: сам не гам, и другому не дам.

Генерал вдруг полез в нагрудный кармашек светлого летнего пиджака и вынул оттуда тонкую стеклянную трубочку с какими-то пилюлями. Поддев ногтями, вынул пластмассовую пробку, выкатил на ладонь таблетку, резким жестом бросил ее под язык, снова закупорил флакон и убрал его на место. Глеб мысленно присвистнул.

— Что это? — встревоженно спросил он. — Вам нехорошо?

— Мне просто превосходно, — причмокивая, проворчал генерал, — а это — мятные пилюли. Освежает… Пей свой кофе, сколько влезет, кто тебе запрещает? А я вот «холодок» пососу…

Глеб осторожно потянул носом, хотя и без этого видел, что генерал неумело лжет, даже не слишком заботясь о правдоподобии. Его ноздрей коснулся слабый, почти неуловимый запах, действительно отдаленно напоминавший запах мяты. Похоже, генерал Потапчук на глазах у Глеба сосал самый обыкновенный валидол, делая вид, что получает от этого процесса удовольствие.

— Федор Филиппович, — осторожно сказал Глеб, — а может, вам лучше поехать домой? Полежите, отдохнете… А отчет я вам представлю в письменном виде. Могу даже в трех экземплярах.

— А может, тебе и форму выдать? — продолжая причмокивать, проворчал генерал. — Погончики, фуражечку… Явишься на Лубянку, в мою приемную, запишешься у секретаря… А? Отчет… Отчетность и документация — дело хорошее, но, увы, не в нашем с тобой случае. И потом, я же видел видеозапись. Все было проделано в твоем стиле — быстро, красиво и чисто. Поэтому остается только гадать, где тебя носило целых четыре дня, и почему у тебя бок забинтован.

Глеб удивленно поднял брови. Генерал, хоть и смотрел куда-то в сторону, заметил это движение и криво, с явным трудом усмехнулся.

— А ты думал, я не замечу? Думал, рубашечку навыпуск надел, и все шито-крыто? Не у одного тебя глаза имеются, Глеб Петрович. Давай, рассказывай, в чем дело. Я же вижу, тебе есть чем поделиться.

— А надо ли? Все хорошо, что хорошо кончается. По-моему, вам сейчас не до этого.

— А вот это уж не тебе решать, — отрубил Потапчук. — Вот станешь директором ФСБ, тогда и будешь указывать, до чего мне есть дело, а до чего нет. Да и тогда, пожалуй, я оставлю за собой право окончательного решения по этому вопросу.

— А субординация как же? — деланно всполошился Глеб.

— Вот о ней, родимой, я и говорю. Докладывай.

Несмотря на тревогу, вызванную состоянием здоровья генерала, Глеб не удержался от смеха.

— Надо же, как вы меня подловили! — сказал он.

— А ты думал, — усмехнулся генерал. — Практика! Так я тебя слушаю.

Глеб пожал плечами и стал докладывать. Теперь, в уютной полутьме конспиративной квартиры, его недавние приключения выглядели далеко не такими опасными и загадочными, какими казались еще несколько часов назад, но Потапчук, наверное, был прав: благодушествовать не стоило.

Когда Слепой закончил, генерал усмехнулся, покачал головой и полез было в боковой карман пиджака, но тут же спохватился и положил руку на подлокотник кресла.

— Сигареткой угостишь? — спросил он.

— Если вы настаиваете, — сказал Глеб. — Но ведь у вас есть свои. Они вам, наверное, привычнее.

— С чего это ты взял, что у меня есть сигареты? — вскинулся Потапчук. — Ты же знаешь, я бросил.

Глеб повторил его движение, потянувшись рукой к несуществующему карману.

— Привычка — вторая натура, Федор Филиппович, — с улыбкой сказал он. — Раньше вы всегда носили в этом кармане сигареты. Да у вас и теперь на нем клапан завернут. Сразу видно, что вы туда частенько лазите. Нехорошо, товарищ генерал.

— Что нехорошо? — огрызнулся Потапчук.

Сейчас он до смешного походил на школьника, которого застукали с поличным во время курения в туалете.

— Чередовать сигареты с валидолом, — ответил Глеб. — Очень нездоровое занятие.

Потапчук закряхтел, полез в карман и выложил на стол пачку облегченных сигарет.

— Я, в общем-то, и не курю, — смущенно сказал он. — Так, иногда только, когда прижмет по-настоящему… Надоело, понимаешь, у подчиненных стрелять. Ну и для тренировки воли, сам понимаешь. Сунешь руку в карман, пощупаешь пачку — лежат, родимые! Ну и пусть лежат… Не люблю я из-под палки действовать. А так сохраняется иллюзия свободы: дескать, захочу — закурю, а не захочу — не буду.

— М-да, — сказал Глеб. — Слышал я такие истории. Сначала человек выдержку тренирует, а потом, глядишь, задумался, заспорил с кем-нибудь, забыл про эту самую свободу воли, а рука тем временем шмыг в карман… Очнулся, а перед тобой уже полная пепельница бычков. Ну а дальше все ясно: дескать, один черт, все равно сорвался, так пропади оно пропадом, это воздержание!

— Ай-яй-яй, — сварливо проворчал Потапчук, — какие мы проницательные, какие всеведущие! Яйцо курицу учит… И потом, какой смысл себя истязать? От этого дыма хоть какое-то удовольствие, а там, — он кивнул в сторону окна, — никто не спрашивает, хочешь ты глотать отраву или не хочешь.

Тем не менее, руку, которая уже была готова выудить сигарету, генерал все-таки убрал, хотя Глеб догадывался, чего ему это стоило.

— Так вот, — продолжал Потапчук, с усилием отводя взгляд от лежавшей на столе пачки, — по поводу твоих дорожных приключений… Должен тебя огорчить: зря ты с продырявленным боком по всей стране колесил. Тот парень с «вальтером» был запоздалой и неумелой попыткой одного мерзавца спасти свою шкуру. Жест отчаяния, так сказать… И то, что тебя все-таки задело, не делает тебе чести. Стыдно с твоей квалификацией подставляться под пулю какого-то уголовника. Стыдно!

— Стыдно, — согласился Глеб. — И довольно болезненно. А о каком мерзавце вы упомянули?

— Сотрудник регионального отделения, — скривился генерал. — Сволочь с двойным дном. Один из моих спецов опознал его на видеозаписи, которую ты передал. Потому тебя и не преследовали, что он к тому времени уже был арестован и начал давать показания. Не мог он никого за тобой послать, так что следы ты путал совершенно напрасно. Впрочем, может, оно и к лучшему. Целых четыре дня за пределами этой душегубки, — он снова кивнул на окно, — это, Глеб Петрович, очень даже недурственно.

Сиверов встал с дивана, подошел к окну и, раздвинув планки жалюзи, выглянул наружу. Дом на противоположной стороне улицы был виден совсем не четко, а в перспективе очертания строений совершенно терялись в дыму. Машины медленно крались по окутанным удушливым туманом улицам, буравя дымную мглу размытыми огнями включенных фар, редкие пешеходы передвигались едва ли не перебежками, торопясь поскорее оказаться в наглухо закупоренном помещении. Несмотря на жару, Глебу не удалось увидеть ни одной открытой форточки.

— Давно такого не было, — повторил он услышанную в самолете фразу.

— Конец света, — согласился генерал. — Вчера один полковник рассказывал: приехал к нему родственник из глубинки и по привычке полез в метро. Заходит, а там никого. Час пик, а в метро пусто, но при этом все открыто, свет горит, цифры на табло мигают — словом, все как положено, только людей нет, пропали куда-то. Стоит бедняга на перроне и не может сообразить, что это за петрушка такая. Потом видит: бежит по перрону мужик и крестится, крестится… Что, думает, за ерунда, куда все подевались? И вдруг чувствует, что дышать-то ему нечем! Насилу выбрался…

— Угарный газ тяжелее воздуха, — сказал Глеб. — А система вентиляции в метро древняя, установленная еще при Иосифе Виссарионовиче. Ничего удивительного. В общем-то, зная элементарные законы физики, этого можно было ожидать.

— Физики! — сердито передразнил генерал. — Вот ты, к примеру, много думаешь о законах физики, когда спускаешься в метро?

— Да, — согласился Глеб. — Обычно думаешь о том, как бы поскорее добраться до места. А в родной метрополитен москвичи верят сильнее, чем в Господа Бога. И уж наверняка сильнее, чем в какую-то там физику. Представляю, как они были удивлены, когда метро превратилось в душегубку. Жертв много?

— Не без того, — неохотно сказал Потапчук. — Естественно, о них нигде не сообщалось.

— Естественно, — кивнул Глеб и вернулся на диван. Ему хотелось закурить, но он решил не дразнить генерала.

— Ты знаешь, — после непродолжительной паузы сказал Потапчук, — наши аналитики кое-что подсчитали… Это по поводу погоды.

— Вот уж никогда бы не подумал, что ваше управление станет интересоваться метеорологией! — удивленно воскликнул Глеб.

— Представь себе, я тоже. Честно говоря, ознакомившись с отчетом аналитического отдела, я решил, что это, как говорится, горе от ума. Совсем, думаю, крыша поехала у моих яйцеголовых, пора их на курорт отправлять — всем отделом, со строевой песней.

— Ну, это, положим, давно пора, — сказал Глеб и все-таки закурил. Он чувствовал, что генерал вот-вот скажет что-то интересное, и боялся его спугнуть. Поэтому он даже не стал ничего говорить, когда Федор Филиппович, будто невзначай, сунул в зубы сигарету и потянулся к нему за огоньком, а просто чиркнул зажигалкой. — Кому я всю жизнь завидовал, так это аналитикам. Сиди себе в теплом, сухом, хорошо проветриваемом помещении, ковыряй в ухе, нажимай одним пальцем на клавиши и устанавливай взаимосвязи между нашествием полевых мышей в колхозе «Последний путь Ильича» и провалом нашей агентурной сети в Южной Африке. Но погода… Они что, ухитрились путем анализа количества атмосферных осадков выведать планы Господа Бога?

— Тебе все шуточки, — сказал Потапчук, с жадностью затягиваясь сигаретой. Глеб нашел глазами пепельницу, потянулся, не вставая, и поставил ее на стол. — Кто-то когда-то сказал, что есть ложь, беспардонная ложь и статистика. Сказано остроумно, и доля правды в этом утверждении тоже имеется, но все-таки статистика — это, как ни крути, наука. Вот, гляди.

Он полез в портфель и положил на стол рядом с пепельницей какой-то график, распечатанный на цветном принтере. На графике были две кривые — красная и зеленая. Обе упрямо карабкались вверх, но красная выглядела намного круче, а ее правый конец и вовсе задирался кверху, как траектория истребителя, который вознамерился сделать «петлю Нестерова». Никаких условных обозначений на графике не было — только ровные, без разметки, оси координат и две жирные линии, которые могли обозначать все что угодно.

— Красиво, — сказал Глеб, отодвигая от себя график. — На мой вкус немного пестро, вместо зеленой линии я бы нарисовал, скажем, синюю или коричневую, но это не принципиально. Хорошая вещь — компьютер! Нажал кнопочку — получай картинку. Удобно! И что, по мнению ваших аналитиков, должны обозначать эти разноцветные червячки?

— Не паясничай, Глеб Петрович, — сказал Потапчук, — это тебе не идет. Эти, как ты выразился, червячки отображают соотношение роста количества стихийных бедствий — пожаров, наводнений, горных обвалов, схода лавин и прочей петрушки в этом роде — и глобальных климатических изменений. Зеленая линия обозначает среднюю прогнозную величину, красная — реальное положение вещей. Как видишь, разница есть, и притом существенная.

Глеб снова взял график в руки, повертел его перед глазами и, пожав плечами, положил на стол.

— Говоря по-русски, — задумчиво сказал он, — зеленый червячок показывает, сколько стихийных бедствий должно было произойти с учетом глобального потепления климата, а красный — сколько их произошло на самом деле. Так? Ну и что? Насколько я понимаю, точность такого анализа оставляет желать лучшего. Чересчур много факторов, причем таких, которые с большим трудом поддаются учету. А то и вовсе не поддаются… В такой ситуации неизбежны ошибки. Не мне вам объяснять, что при подобных вычислениях даже самая ничтожная ошибка в исходных данных при построении графика даст чертовски большое отклонение. Тут не написано, к какому периоду времени относятся использованные данные. Сколько это — пятьдесят лет, сто? При умножении на сто ошибка в один миллиметр даст отклонение в десять сантиметров.

Потапчук медленно покачал головой и с отвращением раздавил в пепельнице окурок.

— Трава, — с сожалением произнес он. — Ненавижу эти облегченные. С таким же успехом можно палец сосать. Или карандаш… Дай свою, если не жалко.

Глеб молча протянул ему пачку. Генерал закурил, сделал глубокую затяжку и закашлялся.

— Отвык, — сказал он, утирая выступившие на глазах слезы. — Так тебя интересует период времени? Пять лет. Пять последних лет, Глеб Петрович. Причем заметь, в начале обе линии, можно сказать, совпадают, а потом появляется расхождение, и оно все время увеличивается. А под конец… Ну сам видишь. Просто фонтан какой-то. Погоди, не перебивай. Все твои возражения мне известны, я их сам высказывал вчера. Но эти черти быстро заткнули мне рот. Вот, взгляни-ка.

Он снова полез в портфель и выложил рядом с первым графиком еще два.

— Это такие же графики по Западной Европе и Соединенным Штатам, — сказал он. — Чувствуешь разницу? Данные, как ты сам понимаешь, взяты за тот же период.

Глеб посмотрел на графики и задумчиво потер переносицу под дужкой дымчатых очков. Да, разница была видна невооруженным глазом. На двух последних графиках красная и зеленая линии почти совпадали, причем местами красная проходила даже ниже зеленой.

Генерал молчал, с интересом разглядывая озадаченное лицо собеседника. Глеб чувствовал, что от него ждут ответа, но не понимал, что нужно сказать. «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить», — вертелось у него на языке, но это были не те слова, которых ждал от него генерал.

— Человеческий фактор, — сказал он наконец. — Вот чего не учли ваши аналитики. Широкая русская душа. В стране бардак, и всем на все плевать. Здесь бросили окурок, там не отремонтировали плотину… Понятно, что при таких условиях ущерб от стихийных бедствий будет на несколько порядков выше, чем в цивилизованных странах.

— Речь идет не об ущербе, — возразил Потапчук — а о самих стихийных бедствиях. На территории России они возникают в несколько раз чаще, чем должны даже по самым пессимистичным прогнозам. Фактор материального ущерба был намеренно исключен из набора предварительных данных. А вот человеческий фактор, как мне объяснили, наоборот, был учтен, и притом, что называется, с запасом. Кстати, уже по моей просьбе ребята сделали такой же анализ по республикам бывшего Союза. Графики я брать не стал, чтобы не запутаться, но поверь моему слову: такого, — он постучал пальцем по первому графику, — нет ни на одном из них. Все они выглядят примерно одинаково, везде фактическое положение вещей почти полностью соответствует прогнозу. А что касается бардака, так его у нас стало заметно меньше за последние пять лет.

— С последним утверждением я мог бы поспорить, — сказал Глеб. — Бардака стало меньше в Москве, а края продолжают разваливаться. Государство воюет с чеченцами, а господам олигархам жаль тратиться на поддержание в должном порядке каких-то противопаводковых систем и противоселевых заграждений. На кой черт им это нужно? Они-то при любом раскладе даже ног не замочат!

— Только не надо политических диспутов, — поморщился Потапчук. — К тому же, естественный износ защитных сооружений тоже был учтен при составлении графика.

— Ну тогда я не знаю! — Глеб развел руками. — Тогда и впрямь остается предположить, что у Господа Бога в отношении нас имеются свои собственные планы, и притом самого радикального свойства. Такие ребусы не по моей части, поскольку Господа Бога трудновато поймать на мушку.

— Гореть тебе в аду за такие слова, — шутливо предупредил генерал, Глебу показалось, что шутил он только наполовину. — И потом, есть кое-что, чего не знают даже наши аналитики. Я тут порылся в милицейских сводках и обнаружил кое-какие данные… Понимаешь, месяц назад при тушении лесного массива пожарники обнаружили посреди горящего торфяника два трупа. Один из них был опознан как работник местного лесхоза. Опознали его по ружью — вернее, по тому, что от ружья осталось. Ну и еще по кокарде… Второй — неизвестный, застреленный из этого самого ружья. Возле него нашли газовый револьвер, переделанный под мелкокалиберный патрон. Две пули из этого револьвера обнаружились в теле лесника — одна в груди, а другая — в голове. Там же нашли обгоревшую жестяную канистру, а на дороге — остов «нивы». «Нива» эта к тому времени уже неделю числилась в угоне. Официальная версия такова: какой-то сумасшедший приехал туда на угнанном автомобиле и пытался поджечь лес. Лесник его застукал, между ними завязалась перестрелка, в результате которой оба погибли.

— Изящно, — сказал Глеб. — А главное, никого не надо искать. Сумасшедший, значит? Знаете, у Станислава Лема есть повесть, где один герой говорит, что безумие вроде мешка, в который не слишком компетентные следователи склонны складывать все преступления, мотивы коих им непонятны. Боюсь, для сумасшествия это чересчур громоздко: угнанная машина, канистра с бензином, да еще и револьвер… Странно. Ни один псих не стал бы так тщательно готовиться к обыкновенному, да еще и совершенно бесцельному поджогу.

— Это ерунда, — сказал генерал. — Откуда нам знать, к чему стал бы готовиться псих. Я точно знаю одно: ни один псих не смог бы всадить в человека две пули подряд из плохонького самодельного револьвера, перед этим получив заряд медвежьей картечи между лопаток. И ни один лесник, пусть даже с самым героическим прошлым, не смог бы вести прицельный огонь с дырой во лбу. Там наверняка был кто-то еще. Я не знаю, кто это был, что он там делал, и сколько трупов на его совести, один или два. Я лишь уверен, что он там был и что ушел он оттуда почему-то пешком, не воспользовавшись машиной, которая находилась в его распоряжении. Это уже само по себе наводит на размышления, не так ли? Особенно если вспомнить о графиках и учесть то безобразие, которое ты можешь увидеть, выглянув в окно. Налицо стихийное бедствие, и организовал его вовсе не господь бог.

Глеб снова пожал плечами.

— Вероятно, но недоказуемо, — сказал он. — Да полно, Федор Филиппович, к чему вы это ведете? Забудьте вы об этом!

— Не могу, — вздохнул генерал. — Как говорится, и рад бы в рай, да грехи не пускают. Начальство получило копию отчета аналитического отдела и поручило мне расследование.

— Расследование пожаров на торфяниках?

— А также наводнений, сходов лавин, селевых потоков, прорывов дамб,.. Ну, и так далее. Словом, я уже второй день подряд отвечаю за погоду в стране. На пенсию, что ли, уйти? Вгонят они меня в гроб, умники эти… Понятия не имею, с какого конца за это дело взяться. И, между прочим, мне прозрачно намекнули, что было бы очень кстати обнаружить в этом деле чеченский след. Я вот тут подумал: а может, это и вправду ичкеры? В принципе, организовать сход лавины или внести некоторые изменения в конструкцию дамбы на водохранилище не так уж трудно…

— Я так не думаю, — возразил Слепой. — Чеченцы прячут от нас своих преступников, но об их преступлениях трубят на весь свет, как о великих подвигах во имя Аллаха. А здесь картина совсем другая. Прячут не преступника, а само преступление, придают ему вид стихийного бедствия, над которым люди не властны. А может статься, что никто ничего не прячет, и преступлений никаких нет. Во всяком случае, на вашем месте я бы не стал официально вешать всю эту бодягу на горцев. Смеяться над вами весь мир будет, Федор Филиппович, а начальство, которое само же все это и затеяло, останется недовольно: дескать, Потапчук контору опозорил, да что там контору — всю страну!

Генерал вздохнул.

— Помощи от тебя… Я ведь и сам отлично знаю, чего не следует делать. Не курить, не сорить, не пороть горячку и не давать сделать из себя козла отпущения… Это все не содержит в себе ничего конструктивного.

Глеб взял со стола кружку с остывшим кофе, отхлебнул и поморщился — ну торф и торф!

— Давайте не будем ходить вокруг да около, — предложил он. — Вы хотите, чтобы я взялся за это дело?

Потапчук помедлил с ответом, с озабоченным видом заталкивая в портфель свои графики.

— Нет, — ответил он, защелкнув замок. — Нет, Глеб Петрович. Это дело и впрямь не по твоей специальности. Во всяком случае, пока. И вообще, я очень надеюсь, что никакого дела в действительности не существует. Словом, не обращай внимания на стариковскую воркотню. Генералы — тоже люди. Хочется иногда, понимаешь ли, просто поговорить с приятным человеком, на жизнь пожаловаться: дескать, начальство глупостями донимает, и подчиненные — сплошное дурачье… На самом-то деле все совсем не так, однако…

Он оборвал себя на полуслове, махнул рукой и завозился, убирая в карман сигареты, с намерением встать и уйти.

— Коньяк, — как бы между делом сказал Глеб. — Где-то здесь у меня стояла бутылка хорошего коньяка. Если вы, товарищ генерал, в мое отсутствие не использовали квартиру для оргий с манекенщицами, она должна была меня дождаться.

— Это меняет дело, — сказал Потапчук, снова опуская на пол свой неразлучный портфель. — Какой же русский откажется выпить?

Глеб встал и, повернувшись к генералу спиной, принялся возиться у бара, доставая коньяк и рюмки. На его губах играла невеселая улыбка. Потапчук мог сколько угодно прикидываться этаким простоватым дядечкой, которого вдруг потянуло на откровенность, но Сиверов знал генерала не первый год и отлично видел, что вся эта метеорологическая история была рассказана не просто так, а с неким умыслом. Знать бы еще, с каким…

— Если позволите, — произнес он, выставляя бутылку и рюмки на стол, — я могу высказать кое-какие предварительные соображения по этому делу. Вдруг да пригодятся?

— Ну-ну, — сказал Потапчук с таким видом, будто затеял разговор вовсе не для этого. — Попытайся. Это даже любопытно. Голова у тебя светлая, мышление свободное, без этих шор, которые рано или поздно появляются в мозгах у любого должностного лица… А лимончик-то подсох!

— Подсох, — согласился Глеб, разливая коньяк по рюмкам. — Но другого нет. Так вот, Федор Филиппович, относительно этого вашего дела… Мне кое-что пришло в голову. А что, если расследовать его так, будто уже доказано, что преступление имело место? Что, если начать действовать по классической схеме — то есть попытаться определить мотив?

— Это банально, — сказал генерал. — Я ждал от тебя большего. И потом, какой мотив может быть у лесного пожара? Или, скажем, у наводнения? Такое мог бы учинить маньяк, но, поскольку речь идет не об одном отдельно взятом случае, а о регулярной деятельности в масштабах всей страны… Словом, одному человеку такое просто не под силу. Организация маньяков? Что-то я о таких не слышал.

— Ну да?! — изумился Глеб. — Да их сколько угодно! Аль-Кайеда, РНЕ или, к примеру, коммунистическая партия… Ба! Да вы же сами в ней состояли! А говорите, не слышали… Но в одном вы правы: бескорыстные маньяки бывают, а вот о бескорыстных организациях и группировках современной науке и впрямь ничего не известно. Поэтому на первое место автоматически выступает традиционный вопрос любого следствия: кому выгодно?

— Банально, — повторил генерал. — Ну и кому, по-твоему, может быть выгодно наводнение? Мародеру, который шарит по брошенным домам в поисках добычи?

— Не только, — уточнил Глеб. — Представьте, что вы идете по улице и у вас оторвалась подошва. Кому это может быть выгодно?

Генерал рассеянно выпил коньяк, сунул в рот мумифицированную дольку лимона и принялся жевать с отсутствующим видом, не отдавая себе отчета в том, что делает. Он жевал лимон вместе с кожурой. Глеб поморщился, услышав хруст перемалываемой генеральскими челюстями лимонной косточки, и поспешно плеснул в рюмку Потапчука еще немного коньяка: у генерала должно было возникнуть острое желание хоть чем-нибудь запить хинную горечь.

— Однако, — сказал, наконец, Федор Филиппович и залпом осушил рюмку. — Мыслишь ты действительно широко. Даже, я бы сказал, слишком широко… Этого же просто не может быть!

Глеб улыбнулся и закурил.

— Естественно, не может, — сказал он. — Хотите послушать музыку?

ГЛАВА 3

Дмитрий Алексеевич Вострецов вернулся с работы в десятом часу вечера. Самочувствие у него было так себе: в последние годы Дмитрий Алексеевич начал заметно полнеть и стал плохо переносить жару. А тут еще этот дым…

Дымом провоняло буквально все вокруг, горький запах гари чудился Дмитрию Алексеевичу даже там, где его заведомо не могло быть. Это не был навевающий романтические воспоминания дым костра, Москва насквозь пропиталась тяжелым удушливым смрадом тлеющего торфа, и, сколько бы дорогого французского одеколона ни выливал Дмитрий Алексеевич с утра на свой костюм, к вечеру тот все равно издавал слабый запах пепелища.

Услышав звук открывшейся двери, жена вышла в прихожую, приняла у Дмитрия Алексеевича портфель, чмокнула его в подставленную щеку и сама подставила для поцелуя длинную, белую, слегка тронутую увяданием шею. Вострецов скользнул губами по бархатистой, как кожура персика, коже, которая издавала дразнящий аромат духов, буркнул что-то невразумительное и принялся стаскивать с распаренных ступней жаркие кожаные полуботинки.

Увидев, что супруг и кормилец не в духе, жена аккуратно поставила драгоценный портфель на полку под зеркалом и молча удалилась на кухню разогревать ужин. Она давно не возбуждала у Дмитрия Алексеевича никаких чувств, кроме легкого раздражения — так же, впрочем, как и он у нее. Ее дежурные поцелуи в прихожей — один утром, перед уходом на работу, и еще один вечером, по возвращении с оной — были ему скорее неприятны, но, если бы жена не вышла его проводить или встретить, он бы очень удивился. Дмитрий Алексеевич по натуре своей был большим консерватором, и любые перемены автоматически вызывали в нем определенное внутреннее сопротивление, даже если речь шла о переменах к лучшему.

Намыливая руки над раковиной в ванной и разглядывая свое отражение в большом, идеально чистом зеркале, он вдруг задумался: а бывают ли они вообще, перемены к лучшему? Ведь, если как следует разобраться, каждое улучшение имеет свою обратную сторону, и его негативные последствия порой оказываются так велики, что лучше бы никакого улучшения и вовсе не было. И ведь это повсюду так, что ни возьми: нарушение статус-кво ведет только к лишним хлопотам и неприятностям. Вот взять, к примеру, семейную жизнь. Встречаются два молодых человека — здоровых, красивых, веселых, жизнерадостных. Гормоны у них в крови бурлят, и чего-то хочется — большого, красивого и светлого. И начинается: цветы, танцульки, первый поцелуй, любовь-морковь… свадьба. Радостное, в общем-то, событие, но вот последствия… Или, скажем, дети. Поначалу от них сплошная радость, если не считать грязных пеленок. А потом сын садится в тюрьму за убийство в пьяной драке, а дочь ворует у тебя деньги на аборт, и ты уже не рад, что в свое время не сообразил записаться в евнухи…

Или деньги. Ведь ясно же, что, чем их больше, тем больше от них хлопот и головной боли. Но люди все равно изо всех сил стараются осложнить свою и без того сложную жизнь: женятся, разводятся, рожают детей, делают карьеры, зарабатывают деньги…

Дмитрий Алексеевич вынужден был признать, что ничто человеческое ему не чуждо. Хорошего в этом было мало, и он скорчил своему отражению в зеркале неприязненную гримасу. Отражение ответило ему тем же. У него, у отражения, было гладкое лицо с глубокими залысинами на лбу, маленьким розовым ртом, напоминавшим куриную гузку, и излишне, не по возрасту, живыми карими глазами, начавшими понемногу тонуть в припухлостях румяных щек. Редкие русые волосы были старательно зачесаны назад в безуспешной попытке придать физиономии хотя бы видимость одухотворенности, на левой щеке темнела родинка — маленькая, аккуратная, по-женски кокетливая и совершенно здесь неуместная.

Ужин уже поджидал его на столе, сервированный так, будто они собрались принимать гостей. Прежде чем сесть к столу, Дмитрий Алексеевич нашел пульт дистанционного управления и включил телевизор: было время вечерних новостей, а новости он не пропускал, хотя в некоторых вопросах внутренней политики был информирован получше большинства телевизионных обозревателей, не говоря уже о дикторах.

Действуя в строгом соответствии с заведенным порядком, жена открыла холодильник и водрузила на середину стола запотевший хрустальный графинчик. Дмитрий Алексеевич рассеянно кивнул в знак благодарности, вынул притертую пробку и сделал приглашающий жест горлышком графина в сторону жены. В зависимости от настроения, жена могла выпить за компанию с Вострецовым, а могла и отказаться. Сегодня она отказалась, и Дмитрий Алексеевич осушил свою стопку в гордом одиночестве.

Пока по телевизору показывали новости из-за рубежа, в которых сегодня не было ничего интересного, супруги обменивались стандартными фразами, строго регламентированный набор которых в большинстве случаев заменял им общение. Разговор напоминал ленивое, от нечего делать, перебрасывание через стол наполовину сдувшегося резинового мячика. Это была привычная, вялая и опостылевшая обоим игра, в которой никто не проигрывал и не побеждал. Удовольствия от этой игры ни один из супругов не получал, но приемлемой альтернативы такому общению они не видели. Изображать бурную страсть при полном отсутствии интереса друг к другу было бы неприлично, а ссориться и разводиться — глупо. Развод оправдан, если хотя бы одна из сторон преследует какую-то цель — например, соединиться с любовником или, наоборот, избавиться от ненавистного человека. А в отсутствие каких бы то ни было чувств друг к другу гораздо проще и приличнее сохранять статус-кво. Равнодушие давно стало в семье Вострецовых залогом мира и спокойствия. Дмитрий Алексеевич обеспечивал жене безбедное существование, к которому она привыкла, а она, со своей стороны, поддерживала в доме идеальный порядок и выполняла представительские функции — иными словами, с ней было не стыдно показаться на люди. Дмитрий Алексеевич привык к жене, как к удобному предмету обстановки, и относился к ней со сдержанной теплотой, как относятся к поношенному, но все еще вполне приличному, идеально облегающему фигуру костюму. Жена платила ему тем же.

Косясь одним глазом на экран телевизора, а другим — на выглядывавшее из-под юбки гладкое колено жены, Дмитрий Алексеевич старательно пережевывал пищу и между делом думал о том, что сегодня, пожалуй, было бы неплохо тряхнуть стариной и склонить жену к исполнению супружеского долга. Когда, бишь, они в последний раз этим занимались? Ну-ка, ну-ка… Да, так и есть, прошло уже десять дней, сегодня — одиннадцатый. Пора, брат, пора… Жена возражать не станет, поскольку она тоже живой человек и имеет определенные потребности, в том числе и физиологические…

Тут на экране сменилась картинка, и взору Дмитрия Алексеевича представилось до отвращения знакомое зрелище: за спиной у вооруженного микрофоном корреспондента виднелась задымленная улица. Дым на экране напоминал густой туман, он почти полностью скрывал очертания предметов. У Вострецова привычно екнуло сердце: да, дела… Бывало такое и раньше, конечно, бывало, но масштаб… Огромную Москву с ее пятнадцатимиллионным населением затянуло дымом, как какую-нибудь богом забытую лесную деревушку.

«Да, — подумал Дмитрий Алексеевич, невнимательно слушая корреспондента, который эмоционально и очень неточно пересказывал долгосрочный прогноз синоптиков. — Да-а-а… Вот это и есть грубое нарушение статус-кво. Отсюда, между прочим, следует вполне закономерный вопрос: на фига козе баян? Зачем зайцу холодильник, если он не курит? Связался черт с младенцем… Надо же, во что он меня втравил! И как это ему удалось, ума не приложу…»

Аппетит у него пропал, будто по волшебству, и, чтобы восстановить пошатнувшееся душевное равновесие, Дмитрий Алексеевич плеснул себе еще водочки. Он наколол на вилку кусок ветчины, поднял рюмку и вдруг замер, не донеся ее до рта. Жена проследила за направлением его остановившегося взгляда и увидела на экране телевизора знакомое лицо.

— Ой, — сказала она, — смотри, Максима показывают!

— Вижу, — неотрывно глядя на экран, процедил Дмитрий Алексеевич. — Вижу… Черт бы его побрал!

С этими словами он выплеснул в себя водку и целиком затолкал в рот болтавшийся на вилке изрядный кусок ветчины, забыв даже разрезать его на части. Энергично работая челюстями и продолжая пялиться в телевизор, Вострецов снова наполнил рюмку, на этот раз до краев. Жена хотела напомнить, что при его комплекции, да еще в такую несусветную жару, злоупотреблять спиртным не стоит, но, посмотрев на лицо Дмитрия Алексеевича, решила воздержаться от комментариев.

— Что-нибудь произошло? — осторожно спросила она.

Вострецов не ответил, но выражение его гладкого лица неуловимо переменилось, из чего можно было сделать вывод, что Дмитрий Алексеевич считает вопрос жены глупым и не заслуживающим ответа. Этот знак явного пренебрежения нисколько не задел мадам Вострецову.

Между тем на экране телевизора человек, которого жена Дмитрия Алексеевича назвала Максимом, рассказывал зрителям о трудностях борьбы с огнем, ненавязчиво упирая на недостаток финансирования, оборачивающийся нехваткой жизненно необходимого спасателям оборудования и техники. Лицо у него было решительное и мужественное — не лицо, а эталон, по которому следует равняться каждому, кто выходит на суровую борьбу со стихией. На говорившем был тяжелый огнеупорный комбинезон, жесткие черные волосы на непокрытой голове слиплись от пота, на щеке чернело какое-то пятно — вероятнее всего, то была сажа. Дмитрия Алексеевича это пятно почему-то окончательно вывело из себя: он был уверен, что герой репортажа испачкал лицо нарочно — если не по собственной инициативе, то наверняка по указке умников с телевидения. На заднем плане сквозь вездесущую дымовую завесу можно было разглядеть красно-белый борт пожарной машины и тугие струи воды, которые, плавно изгибаясь, хлестали в черную землю, курящуюся горячим паром.

— Всем нам, — говорил человек на экране, — и в особенности правительству, давно пора понять, что, пока мы решаем какие-то свои вопросы, занимаемся согласованиями на уровне министерств и ведомств, выгадываем и экономим, вокруг нас происходят необратимые вещи. Лес, который вы видите за моей спиной, уже погиб, и восстановить его удастся очень не скоро — дай бог, чтобы наши правнуки до этого дожили. В Московской области только за последний месяц уничтожены сотни гектаров лесных угодий, и конца этому не видно. Пожарные расчеты валятся с ног, техника не выдерживает, а нам говорят: «Плохо работаете, надо бы лучше!» Но надо же понимать, что МЧС не в состоянии обеспечить порядок и благополучие на всей огромной территории Российской Федерации. Мы делаем все, что в наших силах, но силы наши, увы, не безграничны. Это не значит, что мы отказываемся выполнять свои обязанности! Ничего подобного! Мы просим только об одном: не мешайте нам вас спасать! Не ставьте палки в колеса! Люди могут какое-то время работать бесплатно, но технику, увы, разговорами с места не сдвинешь. Технике нужны запчасти, нужен бензин и солярка, а у нас зачастую нет даже этого.

— Весьма эмоциональная речь, — заметил невидимый репортер. — И, увы, не лишенная горькой правды. Но скажите, Максим Юрьевич, неужели все так безнадежно?

— Разумеется, нет! — Человек в пожарном комбинезоне рассмеялся, блеснув белоснежными зубами на закопченном лице. — Оснований для паники нет, к Москве мы огонь не пропустим, да и большинство подмосковных населенных пунктов пока что в безопасности. Я лишь хотел напомнить, что на дворе двадцать первый век, В наше время уже не модно совершать подвиги в духе двадцати восьми героев-панфиловцев. Пора перестать затыкать бреши в экономике человеческими телами. Тем более что прогресс не стоит на месте. Вот, например, буквально на днях к нам обратился изобретатель, который утверждает, что с помощью построенного им прибора можно, так сказать, приманивать циклоны. Возможно, это звучит как анекдот, но я лично присутствовал на испытаниях и могу засвидетельствовать: через двенадцать часов после включения прибора в сеть над полигоном собрались тучи, и пошел дождь.

— Фантастика! — воскликнул репортер. — Но что же мешает широкому применению этого чудо-прибора?

Пожарник сделал печальное лицо и пожал огнеупорными плечами.

— Боюсь показаться однообразным, — сказал он, — но ответ остается прежним: недостаток финансирования. Ну и еще всевозможные бюрократические препоны. А тем временем некоторым нашим расчетам приходится возить воду за десятки километров. Мы используем авиацию, ежедневно сжигаем сотни тонн горючего, тратим тысячи человеко-часов на то, с чем превосходно справился бы хороший затяжной дождь. То, что льется из наших брандспойтов, только с виду кажется водой. По своей стоимости эта субстанция приближается к высококачественному бензину. Мы попросту бросаем деньги на ветер — вернее, в огонь, — в то время как от нас требуются самые решительные действия.

— Оратор, — проворчал Дмитрий Алексеевич. — Трибун, мать твою… Видала Цицерона? — обратился он к жене.

Та пожала красивым плечом.

— А что? По-моему, он прав. Да ты же сам мне это сто раз говорил, и почти теми же словами. Не понимаю, чем ты недоволен.

— Да как ты не поймешь! — взорвался Дмитрий Алексеевич. — Я говорил это тебе! Тебе, а не в камеру! Это же разные вещи!

Он снова налил себе водки и выпил, как лекарство. Его пухлые щеки раскраснелись, на лбу выступила нездоровая испарина, шея над воротником рубашки приобрела кирпичный оттенок.

— Популизм, — тоном ниже проворчал он. — Хуже нет, когда официальное лицо, представитель власти начинает принародно заниматься какими-то разоблачениями, выпендривается, выносит сор из избы… Делом надо заниматься, а не языком болтать, тогда и будет порядок.

— Ну, не знаю, — сказала жена. — Не хочу с тобой спорить, но, согласись, тебе не пристало обвинять Максима в бездействии. Ты сидишь у себя в кабинете и перебираешь бумажки, а он тем временем идет в огонь.

— Тьфу, — с горечью промолвил Дмитрий Алексеевич. — В огонь он идет… Морду себе пеплом любой дурак может испачкать. Я же говорю, популизм чистой воды. Вот уж не думал, что даже ты на это клюнешь. Чертов прощелыга, авантюрист! Ты хотя бы понимаешь… — Он оборвал себя на полуслове и безнадежно махнул рукой. — А, что ты можешь в этом понимать!

— Ничего, — невозмутимо ответила жена. Голос у нее был чистый, хорошо поставленный и как нельзя лучше соответствовал ее внешности — яркой, идеально сохранившейся, но какой-то замороженной. — Ни-че-го! — повторила она по слогам. — И понимать не хочу. Твоя работа — не моего ума дело…

— Естественно, — испытывая почти непреодолимое желание затеять ссору и тем самым хоть на ком-нибудь сорвать злость, сварливо перебил ее Вострецов. — А то как же! Зачем это тебе — разбираться в моих проблемах? Ты и без того живешь как в сказке. Вернее, как в анекдоте. «Откуда ты деньги берешь?» — «Из тумбочки». — «А в тумбочку их кто кладет?» — «Я». — «А откуда ты их берешь?» — «Так из тумбочки же!»

Он чувствовал, что напрасно затеял этот разговор. Жена тут была ни при чем, и попрекать ее деньгами, пожалуй, не стоило. Равновесие в их семье было достаточно устойчивым, и все-таки Дмитрий Алексеевич чувствовал, что так некстати пришедший ему на ум старый еврейский анекдот запросто мог это равновесие нарушить. Раньше он никогда не опускался до столь мелочных оскорблений, но сегодня в него будто дьявол вселился. Виновата в этом была жара, да еще вездесущий дым, но Вострецов отлично понимал, что если жена решит отомстить, то отомстит она не жаре и не дыму, а ему, Дмитрию Алексеевичу Вострецову. Мстить жена умела просто превосходно, коготки у нее были острые, и при этом ей всегда удавалось каким-то непостижимым образом сохранять хладнокровие и манеры великосветской дамы.

И она отомстила.

Обычно она давала вареву хорошенько отстояться в горшке и наносила ответный удар спустя несколько часов, а то и дней, когда Дмитрий Алексеевич уже забывал о ссоре и не ожидал нападения. Но сегодня акция возмездия последовала незамедлительно — очевидно, жара и дым дурно повлияли не только на Дмитрия Алексеевича.

— Право же, — своим кристально чистым контральто произнесла жена, — ты сегодня превзошел самого себя. Можно подумать, ты ему завидуешь. Но поверь, на его месте и в его наряде ты смотрелся бы просто смешно.

Дмитрий Алексеевич подавил острое желание грохнуть ножом и вилкой об стол и медленно, словно боясь что-то расплескать, откинулся на спинку стула. Немного успокоившись, он взглянул на жену, и в этом взгляде сквозило откровенное любопытство, как будто господин Вострецов только что узнал о своей супруге что-то непристойное. Жена выдержала его взгляд, умудрившись сохранить при этом спокойствие и невозмутимость. Дмитрий Алексеевич беззвучно хмыкнул, налил себе еще водки и переключил внимание на экран.

Предмет их спора уже успел уступить свое место перед камерой какому-то грузному и нескладному субъекту с большой лысиной и длинным унылым носом. Перескакивая с пятого на десятое, субъект излагал общий принцип действия какого-то прибора, который он называл генератором туч. Очевидно, это был тот самый изобретатель, о котором минуту назад упоминал предыдущий герой репортажа. Камера скользнула по небольшому серому жестяному параллелепипеду, утыканному какими-то шкалами и переключателями, — надо полагать, это и был хваленый прибор. Изобретатель косноязычно плел что-то про биополя и электрические импульсы, способные эти биополя изменить, придав им заранее заданные свойства. Дмитрий Алексеевич спокойно пропустил всю эту белиберду мимо ушей: он ждал главного вопроса, ради которого кое-кто, похоже, и затеял данное представление. Вопрос этот касался, естественно, стоимости изобретения; в свой час он был задан, и ответ на него был единственной фразой, которую изобретатель сумел произнести четко. Дмитрий Алексеевич старательно запомнил сумму, удержавшись от искушения записать ее на салфетке, спокойно закончил ужин, вежливо поблагодарил жену и удалился в маленькую спальню, которая служила ему кабинетом. Здесь он включил компьютер и в течение полутора часов производил какие-то сложные подсчеты.

Закончив работу, он некоторое время задумчиво смотрел на покрытый столбцами цифр экран, потом распечатал результат и тщательно уничтожил файл. Распечатку он бережно сложил вчетверо и засунул во внутренний карман своего рабочего пиджака, стараясь не думать о том, что его действия лишены какого бы то ни было смысла: к какому бы выводу он ни пришел, что бы ни решил в результате своих размышлений, это уже ничего не меняло. Машина была запущена, и остановить ее Дмитрий Алексеевич уже не мог.


***

Дмитрию Алексеевичу Вострецову грешно было жаловаться на судьбу: проблему, которая уже давно не давала ему ни сна, ни покоя, он нажил по собственной инициативе, и винить в своих бедах ему было некого, кроме себя самого. Да и бед настоящих у него, по сути дела, не было, имелась одна проблема, и звали эту проблему Максимом Юрьевичем Становым.

Макса Станового Дмитрий Алексеевич знал с детства, лет, наверное, с десяти, если не с восьми, и уже тогда Становой был законченным шкодником — не пакостником, а шкодником — веселым, изобретательным, хотя и не всегда безобидным. Вечно ему не сиделось на месте, вечно он куда-то спешил и что-то затевал, казалось, внутри у него на бешеных оборотах работает какой-то моторчик. Он никогда не бегал, не прыгал и не орал во все горло просто так, от избытка энергии, как это делают другие мальчишки. Его энергия всегда текла по вполне определенному руслу и была направлена на решение конкретных задач. Но что это были за задачи!

В возрасте десяти лет Макс Становой обчистил школьный буфет. Сделано это было вовсе не с голодухи, не ради денег и вообще не из корыстных побуждений. Просто однажды, стоя в очереди за булочками, Макс неожиданно для себя понял, что знает, как обчистить буфет и остаться при этом непойманным. Увы, этот парень не любил откладывать дела в долгий ящик, и в ту же ночь буфет был обчищен в лучшем виде. Приехавшие утром милиционеры разводили руками, качали головами и твердили, что здесь работал профессиональный взломщик высочайшей квалификации. Собака, которую они привезли с собой, не нашла ничего похожего на след, зато, когда все отвернулись, стащила и в мгновение ока умяла лежавший на столе батон вареной колбасы, по какой-то причине не заинтересовавший ночного воришку. Колбасу втихаря приплюсовали к списку похищенного, и тем бы дело и кончилось, если бы Макс Становой затеял все это по корыстным мотивам. Но мотивы отсутствовали — и корыстные, и какие бы то ни было вообще, — так что, провернув рискованное дельце, удачливый взломщик понятия не имел, что ему делать с добычей. В его распоряжении оказалось три поддона с булочками и калачами, ящик свиного фарша, четыре десятка яиц и сорок два рубля восемьдесят четыре копейки — вся вчерашняя выручка буфета.

Фарш он скормил собакам — всем, которых сумел отыскать, включая свирепого кобеля кавказской овчарки, который жил в соседнем подъезде и которого боялся даже его собственный хозяин. Собаки после этого еще долгого молились на Макса и среди них не нашлось ни одной суки, которая побежала бы в милицию стучать на своего благодетеля.

С булочками оказалось сложнее, не говоря уже о деньгах и яйцах. Поначалу Макс пытался предлагать булочки собакам, которые, помня его доброту, ходили за ним табуном. Но после свиного фарша зажравшиеся барбосы смотрели на булочки косо, и подпольный богатей принялся скармливать свои запасы приятелям, знакомым и вообще всем подряд. Чтобы начавшие черстветь булочки легче пролезали в горло, он покупал лимонад и мороженое. Но люди, в отличие от собак, плохо помнят добро и, что еще хуже, наделены даром речи. Кто-то проболтался родителям, и Макса повязали в тот самый момент, когда он, заняв огневую позицию на крыше дома, готовился начать обстрел прохожих сырыми яйцами.

Отпираться было бессмысленно; ходили упорные разговоры о колонии, специнтернате и прочих неуютных местах, но все обошлось. Родители Макса возместили буфету ущерб, а сам герой этой криминальной истории отделался педсоветом да исключением из славных рядов пионерской организации имени Ленина.

Эта глупая история возымела должный эффект: Макс Становой сделал из нее правильные выводы и больше никогда не опускался до банальной уголовщины. Это вовсе не означало, что он угомонился: подобный подвиг был ему не под силу. Круглые сутки его буквально распирало от самых неожиданных и безумных замыслов, это был один из тех людей, которые, сидя на травке и ковыряя щепочкой в ухе, способны выдумать теорию относительности или изобрести новый вид взрывчатки. Учителя от него буквально плакали, особенно те, что помоложе, потому что Макс Становой никогда не ограничивался теорией: каждое свое изобретение, каждую свою идею он непременно должен был воплотить в жизнь. При этом злым он не был и, когда однажды ночью ему во сне привиделась новая конструкция парашюта, он провел испытания не на живом объекте, а на уведенном из кабинета биологии человеческом скелете. Это было незабываемое зрелище, длившееся, увы, совсем недолго: примерно на середине парящего спуска с крыши ближайшего к школе высотного здания в парашюте что-то разладилось, и отважный, хотя и несколько костлявый покоритель воздушного океана с рассыпчатым грохотом рухнул прямо на террасу летнего кафе, где в тот момент было полно народу.

В десятом классе он сорвал экзамен по алгебре. Не пожалев времени и собственных карманных денег, этот юный изувер модернизировал классную доску таким образом, что она реагировала на каждое прикосновение взрывами идиотского хохота, как будто ее одолевала щекотка. На это ушло полтора десятка стандартных «хохотунчиков», купленных на рынке, и четыре часа свободного времени. Доказать виновность Станового, как всегда, не представлялось возможным, хотя все отлично понимали, чьих рук это дело. Впрочем, особо вдаваться в подробности никто не стал: весь педагогический коллектив школы с нетерпением ждал момента, когда можно будет вздохнуть с облегчением, избавившись, наконец, от этого чудовища.

Однако это была только внешняя, наиболее активная и бросающаяся в глаза, но далеко не главная сторона кипучей натуры Максима Станового. В возрасте четырнадцати лет он сделал великое открытие: оказалось, что играть можно не только неживыми предметами, но и людьми. Он обнаружил, что наиболее утонченное и полное, ни с чем не сравнимое удовольствие можно получить только одним способом, а именно путем экспериментов в области прикладной психологии. Это было его любимое занятие, о котором мало кто догадывался: моделировать ситуации, строить отношения между людьми, заставлять их ссориться и мириться, совершать благородные поступки или, наоборот, демонстрировать окружающим собственное свинство — словом, Макс Становой любил подергать за невидимые веревочки, приводящие окружающих в движение. Все остальные его проделки были просто маскировкой, способом завоевать любовь и доверие приятелей — любовь и доверие, которые позволяли легче управляться с веревочками.

Равных ему в искусстве управлять людьми не было, и впервые Макс столкнулся с коллегой уже в армии.

Коллегой этим оказался полковой особист. Подполковник Петров был в этом деле профессионалом и сразу распознал в серой толпе новобранцев талантливого любителя-самоучку. Распознал, заприметил и аккуратно взял под крыло — так аккуратно, что привыкший управлять ближними по собственному усмотрению рядовой Становой (еще в карантине получивший прозвище Станок) даже не заметил, что кто-то забрал в собственный кулак все веревочки.

В армии Максу Становому не понравилось, и он принялся исподволь переделывать окружение на собственный лад — то есть, попросту говоря, изменять окружающую среду в соответствии со своими вкусами и потребностями. Это привычное и не такое уж сложное с его точки зрения дело неожиданно пошло туго. Это было какое-то наваждение: все, чего Макс добивался за день, наутро оказывалось перечеркнутым. Его популярность среди сослуживцев вырастала ценой неимоверных усилий — только для того, чтобы позже каким-то непостижимым образом превратиться во всеобщее презрение, почти ненависть, а дружеские похлопывания по плечу — в унизительные избиения за углом казармы. Мириться с подобным положением вещей Становой не мог, поскольку оно больно ранило его самолюбие. Уходя на службу, он был уверен, что в армии не пропадет, и вот, пожалуйста — пропадал ни за грош, как какой-нибудь тупой, трусливый и неумелый стукач. Он удваивал, утраивал, удесятерял свои не всегда безобидные усилия, а служба между тем шла своим чередом, и была она не игрушечной. И в один прекрасный день Макс оказался перед перспективой загреметь на целых три года в дисциплинарный батальон.

Дело было нешуточное: радиотелеграфист Становой ухитрился во время боевого дежурства поставить на уши весь военный округ, объявив боевую тревогу. Такая шутка была под силу не каждому офицеру — уж очень серьезная требовалась подготовка, чтобы обойти, обмануть, запутать многочисленные страховочные цепи и системы тройной проверки. Доведенный до полного отчаяния сплошными неудачами Максим Становой стремился пошутить так, чтобы его неординарность была, наконец, замечена, и это ему удалось — он дошутился. Отдыхая на гауптвахте, он впервые за восемь месяцев службы получил возможность спокойно, без спешки, подумать. Поразмыслив, Макс очень удивился. Как это он ухитрился загнать себя в такой крысиный угол?

Здесь, на гауптвахте, он впервые встретился с глазу на глаз с подполковником Петровым. Профессиональный кукловод не спешил раскрывать карты. Он понимал, что парень — настоящий самородок, и не торопился, боясь спугнуть удачу неосторожным словом. Для начала он напустил на себя грозный, совершенно идиотский вид и деревянным голосом растолковал растерянному, совершенно сбитому с толку сопляку, что тот сотворил, к чему могла привести его, с позволения сказать, шутка и каковы будут последствия этой шутки для него, младшего радиотелеграфиста Станового, лично. Шалость зарвавшегося Макса была им квалифицирована как попытка диверсии, которая почти удалась. Все тем же дубовым слогом подполковник из особого отдела выразил сомнение в том, что недавний выпускник учебного центра мог самостоятельно измыслить и подготовить столь сложную многоходовую комбинацию, которая лишь по счастливой случайности (так он сказал) не привела к боевому запуску ракет, нацеленных на Западную Европу. Он предположил, что радиотелеграфист Становой был марионеткой в руках опытного вражеского шпиона. (В этом предположении была изрядная доля правды: Макс действительно впервые в жизни оказался в роли марионетки, только никакими шпионами тут даже не пахло, и особист об этом прекрасно знал.) Будучи по сути своей просто выряженным в солдатскую форму мальчишкой, он, как и все его сверстники, полагал себя человеком взрослым, военным, более того, строго засекреченным — то есть представляющим несомненный интерес для всех западных разведок. Его спросили, знает ли он, как называется его поступок. Макс знал, что имеет в виду особист, но произнести эти слова вслух было выше его сил. Тогда подполковник Петров произнес их сам. «Государственная измена», — замогильным голосом провозгласил он и тут же, без перехода, заорал, сильно подавшись вперед и дико тараща глаза: «Сколько тебе заплатили?! Кто?! Говори, щенок!»

Это была проверка: Подполковник уже убедился в том, что его протеже умен, изобретателен, инициативен, прекрасно умеет ладить с людьми и не пасует перед трудностями, которые давно заставили бы другого искать спасения в петле или в дезертирстве. Оставалось лишь узнать, достаточно ли крепкие у него нервы. Нервы у Максима Станового оказались в порядке. Он, конечно, не мог и предположить, что подполковник попросту валяет дурака, проверяя его на вшивость, но поведение особиста все равно показалось ему довольно странным. По его понятиям подполковник КГБ просто не мог быть такой дубиной, какой он казался в данный момент, а когда тот принялся жутко орать, брызгая слюной и стуча по столу пудовым кулаком, Макс окончательно убедился, что дело нечисто. По наивности своей он решил, что на него хотят повесить всех собак. Такая перспектива ему не улыбалась, и он, собрав в кулак все свое мужество, перешел в контратаку, ровным голосом заявив, что получил сто тысяч долларов мелкими купюрами от начальника политотдела дивизии полковника Штанько, который на самом деле является резидентом ЦРУ, заброшенным к нам на парашюте в возрасте трех месяцев и осуществляющим подрывную деятельность под воздействием сделанного ему еще в материнской утробе постгипнотического внушения. «Вы знаете, — спросил он у особиста, — что в нашей казарме все время засоряется угловое очко туалета? А знаете, почему? Я спрятал там доллары и взрывчатку», — признался он покаянным тоном.

Подполковник шутки не принял, но орать перестал и предложил уже распрощавшемуся со свободой Становому альтернативу, Макс задумчиво полез пятерней в затылок, хотя думать тут было особенно не о чем. Вряд ли кто-то на его месте, выбирая между дисциплинарным батальоном и школой КГБ, выбрал бы первое. Но все-таки он колебался, поскольку уже в ту пору его отношение к конторе было, мягко говоря, неоднозначным. Видя эти колебания и отлично понимая их природу, подполковник взял себе за труд кое-что разъяснить перспективному абитуриенту. Просто и доходчиво, на доступных примерах он показал Максиму разницу между крепким профессионалом и талантливым самоучкой, то есть между собой и Максом.

«Если ты создан, чтобы из-за кулис управлять людьми, — сказал он, — какого черта нужно зарывать талант в землю? Даже если мы сейчас замнем эту историю, — добавил он, — рано или поздно ты все равно влипнешь в другую, еще хлеще нынешней, потому что у тебя шило в заднем проходе, и сидеть тихо ты не сможешь — ни за что не сможешь, как бы ни старался. Шила в мешке не утаишь, гены пальцем не раздавишь. Грешно упускать такую возможность применить свой талант на пользу обществу, да и себе тоже».

И Максим понял, что подполковник прав. Понял он и еще кое-что: устроенный им переполох действительно МОГ привести к боевому запуску. Точнее, мог бы, если бы Макс Становой располагал кое-какой необходимой информацией, получше подготовился и, главное, на самом деле хотел шваркнуть ракетой, скажем, по Брюсселю. Власть! Вот что предлагал ему подполковник, вот на что он намекал. Прямо он этого, конечно, не говорил, но нужно было быть полным идиотом, чтобы не догадаться, о чем идет речь.

Так Максим Становой стал чекистом.

…И, конечно же, на деле все оказалось совсем не так радужно, как расписывал речистый подполковник в тесной камере гарнизонной гауптвахты. Да, контора была властью — мощной, закулисной, в конечном итоге, решающей все. Он оказался в самом низу пирамиды, и при взгляде отсюда контора представлялась гигантской, собранной с тысячекратным запасом прочности и оттого неуклюжей, тупой и бездушной машиной. Коэффициент полезного действия этого варварского механизма казался Становому несоразмерно низким, как у какой-нибудь древней паровой машины. Пружинки сжимались и разжимались, клапана закрывались и открывались, кто-то кого-то выслеживал, подсиживал и сдавал; это была постылая механическая рутина — тем более постылая, что в этом сложном коловращении лейтенант Становой играл роль мелкого винтика, от которого ничто не зависело и на котором, увы, ничего не держалось.

Возможно, это тоже было испытанием. Во всяком случае, Становой, хорошенько все обдумав, решил до поры до времени считать это испытанием, которое рано или поздно закончится. Говорят, человек — хозяин собственной судьбы. В случае Максима Станового это утверждение оказалось верным. Не признаваясь даже самому себе, что, похоже, занимается чем-то не тем, лейтенант Становой намертво стиснул зубы и стал служить — служить так, как он это умел, когда хотел.

И он выдержал испытание, не поддался на искус, не опустил руки. Инициативного молодого лейтенанта быстро заметили и начали продвигать. Через год он стал старшим лейтенантом, еще через два — капитаном, к двадцати семи годам надел майорские погоны и готовился стать подполковником. Дурацкую историю с ГКЧП он пережил легко и без потерь, потому что был умен, чуял, откуда дует ветер, умел делать правильные выводы даже из самых незначительных намеков и заранее позаботился о том, чтобы во время путча оказаться где-нибудь подальше от центра событий. В Москву он вернулся уже не майором КГБ, а подполковником ФСБ — одним из самых молодых и перспективных подполковников во всей Федеральной Службе.

Все это не означало, что ему удалось изменить свой беспокойный нрав. Энергия по-прежнему била из него ключом, он был, как и в юности, полон идей и проектов, порой настолько смелых, что руководство только руками разводило: надо же, молодой да ранний! Подчиненных себе он выбирал сам — была ему дарована такая привилегия; и вообще, начальство к нему благоволило, хотя позволял он себе порой чересчур много.

И он слегка расслабился, почувствовав себя важной, неотъемлемой деталью сложного механизма, а может быть, даже и не деталью, а одним из тех, кто этим механизмом управляет и поддерживает его в рабочем состоянии. Он решил, что получил долгожданную свободу мыслей и поступков, и развернулся в полную силу. Bо время первой чеченской кампании он спланировал операцию, которая в случае успеха могла оказать существенное влияние на исход войны. Начальство план не одобрило, но Становому в начальственном отказе почудилась некая недосказанность, он решил рискнуть и проиграл.

Операция была спланирована и выполнена идеально: подполковник Становой умел видеть последствия и просчитывать все на десять ходов вперед. В результате этой операции был уничтожен один из многочисленных каналов, по которым оружие широким потоком текло с тульских заводов прямиком в руки боевиков.

Апофеозом операции стал захват эшелона со стрелковым оружием, минометами и боеприпасами. Становой лично возглавлял отряд спецназа, пустивший по ветру упомянутый эшелон, потому что любил действовать наверняка.

Он вернулся в Москву, уверенный, что победителей не судят, и только здесь понял, что это не так: перекрывая канал, он, увы, не знал, КОМУ этот канал принадлежит. Он пытался узнать это, когда планировал операцию, но след никуда не привел, и Становой тогда решил, что это не суть важно: главное, чтобы тульские автоматы не стреляли по своим. Вот в этом-то и заключалась его ошибка — единственная, но губительная. Теперь ему стал понятен смысл уклончивости начальства во время обсуждения плана злополучной операции — увы, с большим опозданием.

Короче, о нем говорили где-то там, наверху, и по его вопросу было «вынесено постановление». Позже он часто думал, почему его просто не прикончили, ограничившись вместо этого арестом, и пришел к единственному возможному выводу: не рискнули. Операция была проведена не только профессионально и четко, но и с блеском, присущим всему, что делал Становой. О ней ходили легенды, и просто взять и на глазах у всех пристрелить героя столь блестящей виктории, сочли нецелесообразным. Или, может быть, непедагогичным. Гораздо полезнее с точки зрения морали и нравственности было уличить вчерашнего героя в незаконном хранении наркотиков, нарушении служебного долга, граничащем с предательством, и прочих мерзопакостях, несовместимых с высоким званием офицера российских спецслужб.

Долгих четыре месяца его мурыжили в следственном изоляторе. Под конец следователь почти прямо заявил, что чистосердечное признание спасет Становому жизнь. Становой уперся намертво. Он ни в чем не был виноват и не желал облегчать следователю задачу. Каждый вечер, засыпая на нарах, он был уверен, что больше не проснется, и каждое утро, проснувшись, досадливо морщился: ну какого хрена тянете?

А потом его вдруг отпустили. Просто отпустили, ничего не объясняя и, уж конечно, не извиняясь. Это было загадкой, но Становой больше не хотел ломать голову. Возможно, там, наверху, что-то переменилось; возможно, он больше не представлял угрозы чьему-то благополучию; возможно, кто-то хорошо к нему относился и решил, что с него уже хватит. Все, на что он раньше старательно закрывал глаза, увлеченный разработкой и осуществлением своих дерзких планов, теперь встало перед ним в полный рост: государство не нуждалось в его способностях, ему были нужны послушные исполнители. Да и что такое государство, родина? Просто абстрактные понятия, за которыми, как за ширмой, прячутся ловкие пройдохи, озабоченные только собственным благополучием. Ум? То-то и оно, что главным признаком ума служит умение притворяться идиотом… Раньше Становой игнорировал это обстоятельство, за что и поплатился.

В те дни он много думал, пытаясь понять, почему его судьба сложилась так, а не иначе. Казалось бы, он имел все, что нужно для процветания и успеха, но чего-то все же не хватало — какой-то мелочи, которую он упустил в самом начале, не придав ей значения. Неприятности по сути дела были не стоящей упоминания ерундой: их не было бы, если бы Становой сидел спокойно и ни во что не совался. Но подполковник Петров, ныне уже почти забытый, был прав: сидеть спокойно Становой не умел, так что неприятности были неизбежны. Но почему, черт возьми, все так однобоко? А где же другая сторона медали, где почет, слава, успех — где деньги, наконец?

И он докопался-таки до первопричины, отыскал пустячок, испортивший ему жизнь. Он ушел управлять людьми, заставлять их делать то, чего ему хотелось, но для него этот процесс всегда был просто игрой. Становой пришел к выводу, что с детством пора расставаться. Он и так потерял вагон времени, забавляясь игрушками, делая никому не нужную карьеру и вкалывая на государство, которое в знак благодарности вытерло об него ноги и вышвырнуло за порог, как ненужную тряпку. Что ж, у него еще был шанс все поправить. Становой был сравнительно молод, здоров и точно знал, чего хочет. Оставалось лишь сообразить, с какой стороны взяться за решение проблемы, и выбрать подходящую точку приложения силы.

И такая точка незамедлительно нашлась, как будто некая высшая сила, сочувствуя Становому, организовала встречу со старым школьным приятелем. Это действительно напоминало чудо: они не виделись полжизни и совершенно случайно встретились в центре многомиллионного города именно в тот момент, когда в этой встрече возникла нужда. Выслушав историю Станового, Дмитрий Алексеевич Вострецов слегка расчувствовался — ровно настолько, чтобы составить однокашнику протекцию для поступления на работу. Дмитрий Алексеевич тогда уже возглавлял отдел в финансовом управлении МЧС, так что со знакомствами у него был полный порядок, и процесс трудоустройства бывшего чекиста прошел как по маслу.

Ну что тут скажешь? Бес попутал, и больше ничего…

ГЛАВА 4

Секретарша принесла кофе, опустила поднос на специально предназначенный для этого столик в углу и, повинуясь нетерпеливому кивку хозяина кабинета, вернулась в приемную. Дмитрий Алексеевич выбрался из-за своего рабочего стола, пересек кабинет, бесшумно ступая по ворсистому ковру, и опустился в удобное кресло возле кофейного столика.

Два других кресла были уже заняты посетителями. Выполняя обязанности радушного хозяина, Дмитрий Алексеевич наполнил чашки. При этом он старался не слишком заметно хмуриться. Честно говоря, он предпочел бы короткий и сухой деловой разговор в чисто официальном формате. Для этого было бы достаточно просто оставаться на своем рабочем месте. Как и для всякого бюрократа, письменный стол был для Дмитрия Алексеевича своего рода укреплением — окопом, траншеей, несокрушимым бастионом, за стенами которого он чувствовал себя неуязвимым. Это был символ благополучия и власти, и теперь, почти насильно извлеченный из своего укрытия, Дмитрий Алексеевич чувствовал себя улиткой, которую бесцеремонно выковыряли из раковины. Низкий кофейный столик, вокруг которого они теперь сидели, предполагал дружескую беседу на равных и был предназначен как раз для того, чтобы продемонстрировать демократичность хозяина кабинета. В данный момент Дмитрий Алексеевич не испытывал ни малейшей потребности в такого рода демонстрациях, но в последнее время его мнение учитывалось все реже.

Становой уселся напротив, свободно раскинувшись в кресле и наблюдая за Дмитрием Алексеевичем с едва заметной усмешкой. Несомненно, он видел Вострецова насквозь, и то, что он видел, казалось ему чертовски забавным. Он снова развлекался, умело совмещая приятное с полезным. В этом деле ему не было равных: он, как никто, умел превращать людей в лабораторных крыс. Даже поза Станового вызывала у Дмитрия Алексеевича бешеное раздражение: предельно свободная и непринужденная, она в то же время не была развязной.

Такая поза хороша на дружеской вечеринке, в гостях, дома и даже в кабинете, но в своем собственном, а никак не в чужом, да еще при посторонних. Дмитрий Алексеевич чувствовал себя оскорбленным, причем оскорбленным намеренно, с умыслом.

Протеже Станового сел рядом, заполняя все кресло своей оплывшей тушей. Он не был очень толст — скорее уж, полноват и несуразен. Его крупное тело имело грушевидную форму, заметно расширяясь книзу и переходя в непропорционально огромные, косолапые ножищи со ступнями сорок седьмого размера. Плечи у него были узкие, покатые, и к этим почти женским плечам мать-природа шутки ради присобачила мосластые лапищи, которые были под стать ногам. Голова посетителя повторяла форму тела, и в целом он здорово смахивал на человечка, кое-как слепленного из двух груш — большой и маленькой — и нескольких воткнутых в более крупную грушу веточек. Мутноватые поросячьи гляделки, расположенные по бокам длинного унылого носа, испуганно моргали на Дмитрия Алексеевича, светлая рубашка с коротким рукавом под мышками потемнела от пота, и на лысине, слегка прикрытой жидкой прядью волос, тоже поблескивали крупные капли. Словом, это был тот самый изобретатель, которого Дмитрий Алексеевич видел накануне по телевизору. Да, Становой привык действовать быстро, по-суворовски: с момента выхода передачи в эфир минуло не больше полусуток, а это нелепое, обильно потеющее создание уже сидело в кабинете Вострецова и хлебало его кофе, свободной рукой прижимая к животу потрепанный матерчатый портфель — судя по виду, пустой. «Для денег он его, что ли, приготовил? — подумал Вострецов, косясь на портфель. — Ну так это он зря».

— Итак? — осторожно сказал он с вопросительной интонацией, поднося к губам чашку с кофе.

Он сделал глоток и внутренне содрогнулся: кофе был отвратительный. Новая секретарша Дмитрия Алексеевича никак не могла освоить нехитрую науку обращения с кофеваркой, и бурда, которой она поила своего босса, по вкусу напоминала жидкое дерьмо с примесью гудрона. Девчонка вообще была бестолкова и не имела в своем активе никаких достоинств, кроме стройных ножек, вертлявой попки и умеренно смазливой мордашки. Дмитрия Алексеевича она безумно раздражала, но он понимал, что иначе нельзя. Становой был прав, когда привел ему эту девку вместо опытной, вышколенной, но чересчур проницательной Антонины Егоровны. Прежняя секретарша Вострецова готовила отменный кофе и содержала делопроизводство в идеальном порядке. За долгие годы работы она так поднаторела в своем деле, что могла бы, пожалуй, на какое-то время с успехом заменить своего шефа. В этом-то и состоял ее главный недостаток: она слишком много видела и понимала, и в последнее время Дмитрий Алексеевич начал все чаще ловить на себе ее озадаченный взгляд. Он уже начал подумывать о том, чтобы найти благовидный предлог для ее увольнения, но тут Антонина Егоровна, возвращаясь домой в день получки, нарвалась на уличного грабителя, и нашли ее, когда тело уже совершенно окоченело. Это в высшей степени печальное событие пришлось настолько кстати, что Дмитрий Алексеевич впоследствии не раз ловил себя на мысли: а было ли оно случайным?

Становой к кофе не притронулся, потому что бывал здесь не раз и, в отличие от Вострецова, никогда ничего не забывал. Зато посетитель хлебал это пойло как ни в чем не бывало, да еще и задирал с видом знатока и ценителя свои жиденькие брови. Можно было подумать, что кофе ему действительно нравится; впрочем, могло оказаться, что этот нелепый человек попросту недурно воспитан. Услышав вопрос Вострецова, он слегка вздрогнул, с видимым сожалением поставил чашку на блюдце и, собираясь с мыслями, испуганно заморгал глазами. Вострецов подумал, что пытаться делать дела, имея такую морду, — затея пустая, безнадежная. Такие не умеют требовать — только униженно просить, да и то в рамках приличий. «Извините, пожалуйста, скажите, пожалуйста, не могли бы вы, если вас не затруднит… Нет? Ах, ну что же, простите великодушно, на нет и суда нет.

— Видите ли, — неуверенно начал посетитель, — я как-то даже не знаю… Я полагал, что вы в курсе, и… э… собственно…

— Простите, Артур Вениаминович, — на мгновение сверкнув своей обаятельной улыбкой, перебил его Становой. — Дмитрий Алексеевич, скорее всего, не в курсе. Это моя вина, я просто не успел посвятить его в подробности. Если позволите, я сделаю это сейчас.

Вострецову захотелось сердито поморщиться, но он сдержался, хотя это стоило ему немалого труда. Не хотел он знать никаких подробностей, и изобретателя этого видеть не хотел. И не хотел он браться за это дело, от которого за версту разило очередной авантюрой — как, впрочем, и от всего, что затевал его неугомонный приятель.

— Одну минуту, — сказал он, для убедительности поднимая кверху пухлую белую ладонь. — Боюсь, технические вопросы находятся вне моей компетенции. Я ведь, по сути дела, обыкновенный главный бухгалтер, что бы там ни было написано на моей двери. Признаюсь, я видел телевизионную передачу с вашим участием… — Тут он бросил неприязненный взгляд на Станового и получил в ответ такую же быструю, почти незаметную улыбку, всколыхнувшую в нем улегшееся было раздражение. — Признаться, то, что говорилось в ней о вашем изобретении, вызвало у меня… ммм… ну, скажем, легкое недоверие. Какая-то жестяная коробка… ну, пускай две коробки… И вы утверждаете, что это… гм… приспособление способно притянуть на себя циклон?

Во время разговора он смотрел не столько на изобретателя, сколько на Станового, и вид последнего ему не понравился. В глазах у друга Макса прыгали знакомые веселые чертики, означавшие, что у него уже все решено и подписано. Друг Макс был не из тех, кто откладывает дело в долгий ящик, и вчерашнее выступление по телевизору было, скорее всего, не началом, а завершением какой-то очередной комбинации. Раз уж Становой выставил на всеобщее обозрение это бледное чучело, значит, дело зашло достаточно далеко и спорить с ним бесполезно. Собственно, Вострецов понял это сразу, как только посмотрел репортаж по телевизору, и уже произвел все необходимые расчеты, оставалось лишь узнать, что конкретно затеял Становой и каким образом он намерен все это провернуть.

— Способно, — на долю секунды опередив изобретателя, сказал Становой и, откинувшись на спинку кресла, с чрезвычайно довольным видом скрестил руки на груди. — Еще как способно! Я сам это видел. Да, кстати, Артур Вениаминович, я забыл спросить: а как насчет нежелательных последствий?

— Извиняюсь, — с запинкой проговорил изобретатель и пожал покатыми плечами. — Какие же могут быть нежелательные последствия? Нужен вам дождь — включаете установку, не нужен — не включаете…

— Ну а все-таки? — не отступал Становой. — Если, к примеру, кто-то по халатности, скажем, забудет выключить аппарат или, я не знаю, даст слишком большое напряжение… Не превратится ли наш дождик во всемирный потоп, ветерок — в ураган, а гроза — в конец света? Понимаю, что вас от такой постановки вопроса, мягко говоря, коробит, но вы уж простите нам с Дмитрием Алексеевичем наше невежество. Ведь это вы — ученый, изобретатель, светлая голова, а мы — технари, приземленные практики. Дмитрий Алексеевич, как он сам верно заметил, имеет дело в основном с финансовыми документами, а я, если разобраться, и вовсе простой пожарник. Видите, какая складывается ситуация: фактически, я намерен купить у вас… э… ну, скажем так, усовершенствованный огнетушитель. Дмитрий Алексеевич должен выделить на это необходимые финансовые средства, а вы, уж будьте так добры, не сочтите за труд растолковать нам, неграмотным, чего от этого вашего огнетушителя ждать. Ведь, насколько я понимаю, прибор не только не прошел сертификацию, но его пока как бы вообще не существует, не так ли?

Изобретатель развел руками. Вострецов заметил, что ладони у него поблескивают от пота.

— Ну если вы так ставите вопрос… Да нет, конечно, никакого конца света не будет. Поймите, моя установка вовсе не создает дождь или, там, грозу из ничего. Она просто притягивает к себе ближайший циклон — то есть, попросту, создает наиболее благоприятные для него условия, и он, грубо говоря, соскальзывает в образовавшуюся атмосферную воронку, как бильярдный шар в лузу. При этом его, скажем так, внутренние свойства нисколько не изменяются. Ну а что вы притянете — просто дождик или какой-нибудь торнадо, — зависит только от вас. Чтобы избежать, как вы выразились, нежелательных последствий, достаточно поддерживать связь с синоптиками.

— Ага. — Становой удовлетворенно кивнул и энергично потер ладони. — Благодарю вас. Вы меня успокоили.

— Да уж, — медленно произнес Дмитрий Алексеевич.

Становой в ответ лишь мило улыбнулся. Несомненно, он предвидел реакцию Дмитрия Алексеевича, и реакция эта не имела для него ровным счетом никакого значения, потому что яма уже была вырыта, и Вострецову оставалось только скатиться в нее — как бильярдный шар в лузу. Это была обычная манера Станового решать важные вопросы и с некоторых пор он вообще перестал утруждать себя соблюдением приличий и субординации. Все ниточки, с помощью которых можно было заставить Дмитрия Алексеевича совершать те или иные действия, давно находились в кулаке у этого обаятельного чудовища.

Изобретатель пропустил двусмысленное замечание Вострецова мимо ушей: похоже, упоминание о сертификации, патенте и прочей бумажной волоките основательно выбило его из колеи. Это, конечно же, тоже было сделано неспроста. Упоминание о необходимых бумагах, которых у изобретателя не было и в помине, способствовало смягчению его позиции; так размягчают перед употреблением вяленого леща, стуча им по краю стола. Строго говоря, без бумаг с ним вообще не о чем было разговаривать — по крайней мере, на официальном уровне. Поэтому Дмитрий Алексеевич, привычно подыгрывая Становому, начал деловой разговор именно с вопроса о документации, за что был вознагражден одобрительным взглядом Макса.

Впрочем, Становой немедленно перехватил нить разговора и занял позицию этакого благодетеля, чуть ли не мецената. Он толково и со знанием дела объяснил Дмитрию Алексеевичу суть возникших затруднений. Затруднения заключались том, что прибор, о котором шла речь, находился пока в стадии разработки. Разрабатывали его даже не в России, а в Белоруссии, в каком-то Институте Погоды, и милейший Артур Beниаминович, этими разработками руководивший, привез свое детище в Москву для полевых испытаний. Проклятая жестянка даже не была запатентована, и оставалось только гадать, как этому нелепому человеку удалось протащить свой груз через таможню. Впрочем, на сей счет у Дмитрия Алексеевича имелись кое-какие догадки, и догадки эти немедленно подтвердились: Становой заявил, что, случайно узнав о перспективной разработке белорусского ученого, лично пригласил его в Москву, где в его изобретении имелась острая нужда.

— Ну хорошо, — произнес Вострецов, выслушав весь этот бред. — И что вы, собственно, предлагаете? Купить кота в мешке?

Тут же выяснилось, что никакого кота ему никто не предлагает и что продавать прибор у изобретателя и в мыслях не было. Он приехал сюда для того, чтобы провести испытания своей установки и по ходу устранить обнаруженные конструктивные недостатки. А поскольку в процессе испытаний горящие торфяники вокруг Москвы будут, вероятнее всего, благополучно потушены, ему, изобретателю, было бы неплохо компенсировать некоторые расходы и выплатить соответствующее вознаграждение.

— Каким образом? — перебил Вострецов. — Из собственного кармана? Учтите, в государственный карман меня без документов не пустят. Я не храню наличные в ящике стола. В этом кабинете вообще не бывает живых денег, а бухгалтерия с наличными не расстанется даже под угрозой оружия, если вы не представите ей все необходимые бумажки.

Это была правда, но правда официальная. При желании Дмитрий Алексеевич мог по собственному усмотрению распоряжаться весьма приличными суммами. Это требовало почти акробатической ловкости, но в подобных трюках он поднаторел еще до появления на горизонте Станового с его безумными затеями и маниакальной страстью к рискованным предприятиям. Он давно научился отщипывать от плывущей через его руки огромной денежной массы малые крохи, незаметные в масштабах министерства. А как же без этого? Каждый выживает, как может, и чиновник, который не умеет погреть руки, пользуясь служебным положением, попросту обречен на вымирание. А потом появился Становой, осмотрелся, пообвык и однажды пришел к Дмитрию Алексеевичу с идеей. Нарисованные им перспективы показались чертовски заманчивыми. И ведь не обманул его Становой! Ни словом не солгал, и получили они оба даже больше, чем могли вообразить вначале, но аппетит у Макса рос не по дням, а по часам, и в последнее время Дмитрий Алексеевич начал его побаиваться.

Впрочем, данный конкретный случай ничем особенным, похоже, не грозил. По сравнению с другими аферами Станового это была сущая безделица, затеянная между делом, по принципу «ни одна блоха не плоха». Носатому изобретателю вовсе не обязательно было выплачивать живые деньги — он был из тех, кому достаточно посулить энную сумму по окончании работы. Ну а когда дело дойдет до выплаты, тогда и видно будет, как с ним поступить. Генерирование туч? Притягивание циклонов? Полноте, это же какая-то чепуха, ненаучная фантастика! Откуда мне знать, пошел дождик благодаря действию вашей установки или сам по себе, по собственной, так сказать, инициативе? Этого даже вы, уважаемый Артур Вениаминович, не можете утверждать с полной уверенностью, а посему — извините…

Вот таким путем. Да ведь до этого, глядишь, и вовсе не дойдет. Мало ли, что может приключиться с гостем из братской республики в большой и беспокойной Москве! Вот будет он сидеть в лесу, генерировать свои тучи, а из леса вылезет какой-нибудь… медведь, к примеру. Или браконьер с ружьем. Пиф-паф, ой-ей-ей… Пропал изобретатель, и установка его пропала, и деньги, которые были выделены на испытания этой установки, тоже пропали, и искать их негде, да и недосуг.

Для вида Дмитрий Алексеевич еще немного поупирался, но потом все-таки уступил и пообещал денег дать. Накануне он прикинул, по какой статье проведет расходы на испытание этого хваленого «генератора туч», и чисто техническое решение проблемы у него было готово заранее. Существовала еще проблема дипломатического характера — как ни крути, а выделение денег нужно было согласовать с начальством, — но дипломатия была епархией Станового, и Дмитрий Алексеевич сильно подозревал, что у друга Макса в этом вопросе полный ажур. Становой был у начальства на очень хорошем счету и занимал должность, предполагавшую большую степень свободы при принятии ответственных решений. В тех случаях, когда решения все-таки приходилось согласовывать, Максим Юрьевич как никто умел убедить оппонентов в собственной правоте, без зазрения совести пользуясь своим неотразимым обаянием.

Когда посетитель, наконец, ушел, нелепо загребая по паркету своими неуклюжими ножищами, Дмитрий Алексеевич вздохнул с облегчением и, хмуро глядя на Станового, спросил:

— Ну и что сие означает? Ты что, посоветоваться не мог?

Становой потянулся всем телом, хрустнув суставами, и широко улыбнулся.

— Брось, Дмитрий Алексеевич. Ну чего ты надулся? Некогда мне было с тобой советоваться, извини. Да и времени не было. Я же тебя, перестраховщика старого, знаю, как облупленного. Ты бы начал тянуть резину, колебаться, выдумывать какие-то несуществующие препятствия… А так — раз-два, и дело в шляпе! Как у зубодера. Две минуты страха, зато потом — полные штаны удовольствия.

— Но на кой черт тебе это понадобилось? Риска много, а прибыль копеечная… Ты что, веришь в этот его «генератор туч»?

Становой усмехнулся, вынул из кармана сигареты и закурил. Сделано это было с таким вкусом, что даже некурящему Вострецову захотелось стрельнуть у него сигаретку.

— Веришь, не веришь, — сказал Становой. — Верят в Бога, Дима. А этот приборчик работает. Я сам это видел, и интересуют меня в данном случае не столько деньги, сколько сам прибор. Он мне нужен.

— Зачем? — скривился Вострецов.

— Например, чтобы справиться с огнем. Вы тут, в министерстве, все время забываете, что огонь действительно представляет серьезную угрозу, и пожарные расчеты с ним действительно не справляются. — Каждое «действительно» он выделял голосом и подчеркивал коротким рубящим движением крепкой загорелой ладони. — Вчера под Москвой сгорела деревня. Дотла сгорела, понял? Люди еле успели разбежаться, а от имущества остались рожки да ножки. А ты спрашиваешь, зачем нужен дождь…

Вострецов поморгал на него глазами. Все-таки были вещи, к которым он никак не мог привыкнуть.

— Ты это серьезно?

— В окно посмотри, — посоветовал Становой. — Это, по-твоему, шутка?

Дмитрий Алексеевич автоматически повернул голову и посмотрел в окно. За тройным поляризованным стеклом висела серая муть, в которой почти без остатка тонули очертания дома напротив.

Становой встал и одернул китель, сидевший на нем с непринужденным изяществом. Уже дойдя до дверей, он остановился, обернулся, сделал два быстрых шага назад и сказал:

— Что-то давно наводнения не было. Тебе не кажется, что назревает нечто в этом роде? У меня предчувствие… А у тебя?

Дмитрий Алексеевич испытал острое желание трусливо закрыть глаза и для надежности еще заслонить их рукой. Вместо этого он лишь покачал головой и спросил:

— Мне готовиться?

— Не сейчас, — послышалось в ответ.

— Сейчас — вряд ли. Обстановка не та. Жарко, сухо… Откуда ему взяться, наводнению? Это, так сказать, долгосрочный прогноз. А что касается ближайшей перспективы, то, на мой взгляд, очень вероятно какое-нибудь несчастье в горах — лавина, сель, сход какого-нибудь ледника… Лично мне так кажется.

Вострецов подавил мученический стон и выдавил из себя некое подобие улыбки.

— Тебе бы аналитическим отделом заведовать, — сказал он. — Или бюро прогнозов. Цены бы тебе не было.

— Согласен, — ответил Становой. — Но ты же знаешь, я — человек действия. Не могу я штаны в кабинете просиживать.

— В кабинете — не на нарах, — не удержался Дмитрий Алексеевич.

Становой вдруг поугрюмел, как-то сгорбился, потемнел лицом и, неприятно дернув ртом, глухо произнес:

— Про нары я знаю как-нибудь побольше твоего. На этот счет ты можешь быть спокоен: я туда больше не пойду. Сам не пойду и тебя не пущу, толстяк.

Он ушел, а Дмитрий Алексеевич остался гадать, скрывалась ли в последних словах Станового холодная угроза, или ему только почудилось.


***

— Ты прямо как джинн из арабской сказки, — сказала Ирина.

Присев на изъеденный ветром и солеными брызгами обломок скалы, она вытянула уставшие ноги и запрокинула голову, подставляя лицо теплым лучам вечернего солнца — уже не обжигающим, мягким. Волосы тяжелой темной волной рассыпались по ее плечам, закатные лучи придали ее коже красивый бронзовый оттенок.

Глеб наклонился, подобрал плоский камешек и, изогнувшись, запустил его в море почти параллельно поверхности. Камешек запрыгал по воде с отчетливыми шлепками и зарылся в ленивую прозрачную волну.

— Восемь, — сказала Ирина.

— «Спартак» — чемпион! — ответил Глеб и гулко постучал себя кулаком в выпяченную грудь, другой рукой незаметно массируя бок, который напомнил о себе вспышкой не слишком острой, но очень неприятной боли. — А почему, собственно, джинн? Насколько я помню, джинны — существа не слишком симпатичные.

— Зато мастера по части исполнения желаний, — возразила Ирина. — Еще утром я дышала дымом, как какой-нибудь шаман с Чукотки, и мечтала о глотке свежего воздуха. И тут же — оп! — моя мечта сбылась. Причем как раз в присущей джиннам манере: море, пальмы, мраморные дворцы и сколько угодно этого самого воздуха.

Глеб покосился направо, где в отдалении из облака пышной субтропической зелени выступали белые корпуса одного из старейших в стране санаториев, усмехнулся и закурил. Да уж, подумал он, и впрямь «Тысяча и одна ночь».

Он осторожно пощупал бок. Рубашка была сухая, и повязка под ней, кажется, не сбилась.

— А это обязательно? — щурясь на закатное солнце, спросила Ирина.

— Что именно?

— Курить. Портить восхитительный свежий воздух. В Москве дымом не надышался?

— Это для адаптации, — сказал Глеб, втаптывая длинный окурок поглубже в песок. — Чтобы переход к свежему воздуху не был таким резким. И потом, у джиннов вечно валит дым из ноздрей.

— А вот и неправда, — заспорила Ирина. — Это не у джиннов дым из ноздрей, а у ифритов. И вообще, ты не классический джинн, а… Ну вроде старика Хоттабыча.

— В адаптированном, значит, варианте.

Легкая волна ласково шлепала в каменистый берег, качала спутанные бороды водорослей. В отдалении, держа курс на санаторский пляж, протарахтела моторка. Она тащила за собой на буксире разноцветный парашют. Кто там, под куполом, отсюда было не разглядеть, но доносившийся издалека азартный визг был женским.

— Здорово, — сказала Ирина. — Вот бы полетать!

— Прямо сейчас? — спросил Глеб.

Ему было лень вставать и тащиться на пляж. Кроме того, ему там было совершенно нечего делать. В воду нельзя — повязка размокнет, а сидеть среди голых людей в рубашке — глупо…

Ирина, как всегда, чутко уловила его настроение.

— Сейчас не желаю, — заявила она. — И вообще, я их до смерти боюсь, этих парашютов. На работе одна дама рассказывала, как ее в прошлом году приземлили не в воду, а прямо на пляж. Представляешь? Кругом лежаки, зонтики, и она с разгона прямо в самую гущу — бряк! И пляж галечный…

— Кошмар, — сказал Глеб, чувствуя, как спину пригревает тепло, исходящее от нагревшихся за день камней. Отношение к горам у него было особое. Горы были как старый враг — настолько старый, привычный и достойный, что сделался едва ли не ближе любого друга.

— Это еще что, — продолжала Ирина. — Я однажды сама видела, как одна дамочка от удара о воду потеряла… ну, в общем, деталь туалета.

— Сережку, наверное, — лениво предположил Глеб. — Или шапочку.

— Она же не головой вниз приводнялась, — резонно возразила Ирина.

— Да, действительно… Ну, тогда случай и впрямь печальный. Надо же, какая это опасная штука — парашюты!

Ирина перестала жмуриться и подозрительно посмотрела на него. Сиверов улыбался.

— Тебе все шуточки, — притворяясь, что сердится, сказала Ирина. — А это действительно опасно! Ты сам-то пробовал?

— Никогда, — спокойно солгал бывший офицер парашютно-десантных войск Глеб Сиверов. — Я высоты боюсь.

— Ты? Впервые слышу, что ты чего-то боишься.

— Ну, так ведь я еще и скромный. Не люблю, понимаешь, хвастаться.

— Это я знаю. — Ирина вздохнула. — Слушай, скромник, я есть хочу. Ты джинн или не джинн?

Пока они карабкались по камням, выбираясь с дальнего конца мыса, солнце как-то незаметно зашло, и сразу же, практически без перехода, на курортное местечко упала бархатная южная ночь. На набережной зажглись фонари, и в черной воде загорелись их подвижные, зыбкие отражения. Открытые террасы многочисленных ресторанчиков и кафе сияли в ночи, как наполненные драгоценностями хрустальные ларцы, отовсюду доносились обрывки музыки, разговоры и смех. Чуткое ухо Глеба то и дело ловило в брошенных мимоходом фразах напевный московский акцент. Что ж, в этом не было ничего удивительного: стоял самый разгар курортного сезона, и все, кто имел возможность покинуть задыхающуюся в едком торфяном дыму Москву, сделали это незамедлительно.

— Мчатся к морю электрички, просто благодать, — пробормотал Сиверов, с трудом проталкиваясь через густую толпу веселых, пестро и легкомысленно одетых людей ко входу в ближайший ресторан.

— Едут пухлые москвички в Гагры загорать, — подхватила Ирина.

Глеб грозно нахмурился.

— Это еще что такое?! — тоном рассерженного мавра спросил он. — Ты, женщина, знаешь такие песни? Позор на мои седины!

— Там лимоны, апельсины, сладкое вино, — дразнясь, пропела Ирина, — там усатые грузины ждут давным-давно!

— Да, — сказал Глеб. — В идее раздельного обучения все-таки что-то было.

— А кто виноват? — сказала Ирина. — Эмансипацию придумали мужчины. Просто взяли и от нечего делать высосали из пальца. Слушай, мне почему-то кажется, что у тебя плохое настроение.

— Не люблю толкучку, — сказал Глеб. — Человеки меня удручают, когда вокруг их слишком много.

— Мизантроп.

— Увы. Но, должен тебе заметить, у меня отличная компания. Эйнштейн, например, утверждал, что лучше всего работать смотрителем маяка.

— Эйнштейн, говоришь?

— Ага.

— Да, — подумав, с уважением сказала Ирина. — Твоя скромность действительно превыше всяческих похвал. Эйнштейн, Сиверов и… Кто там еще в вашей компании? Потапчук?

— Тс-с-с, — приложив палец к губам? прошипел Глеб. — Не поминай черта, да еще на ночь глядя.

Ирина молча кивнула: она была согласна, что поминать генерала Потапчука лишний раз не стоит. Она до сих пор не могла поверить свалившемуся на нее счастью — десять дней на побережье наедине с любимым человеком, вдали от мрачных тайн, которые составляли суть его работы, без недомолвок, неожиданных исчезновений, постоянной сосущей тревоги… Десять дней счастья, купленного ценой крови. Да, именно ценой крови. Ирина не сомневалась, что, если бы не рана в боку, у генерала Потапчука непременно нашлось бы для Глеба какое-нибудь срочное, неотложное дело.

Она печально улыбнулась собственным мыслям, вспомнив наивную попытку Глеба скрыть от нее свое очередное ранение. Она заподозрила неладное сразу же, как только увидела его на пороге, а уж когда он, невзирая на дьявольскую духоту, попытался улечься спать в пижаме, все стало ясно. Ей тогда многое захотелось сказать, но Сиверов, этот хитрец, заметив, как сузились у нее глаза, сразу пошел с козырного туза, выложив на стол два билета до Сочи. Крыть было нечем, и она промолчала, решив отложить неприятный разговор до подходящего случая. Впрочем, уже тогда она отлично понимала, что такого случая, скорее всего, просто не будет: уж Глеб позаботится о том, чтобы у нее не возникло желания испортить и без того короткий отдых глупой ссорой. Да и смысла ссориться не было никакого: Сиверова все равно не переделаешь. Слишком долго его били тяжелым молотом, бросали в огонь и снова били, выковывая из него идеальное оружие, чтобы теперь можно было уговорить его превратиться в бюргера, проводящего дни в какой-нибудь конторе, а вечера — с газетой в руках перед телевизором. Да и зависит это, в конечном итоге, совсем не от него и даже не от его приятеля-генерала. Пока существует нужда в стрелках, настоящие мужчины охотнее будут браться за оружие, чем за что-то другое…

Они поднялись на открытую террасу и уселись за освободившийся столик. Плутоватого вида официант, говоривший с утрированным грузинским акцентом, зажег на столике свечу в бокале, принял заказ, взмахнул не первой свежести салфеткой и исчез в направлении кухни. Табачный дым голубыми слоями плавал под полосатым тентом, красиво подсвеченный разноцветными фонарями. Глеб тоже закурил, наслаждаясь покоем. Наверное, это хорошая идея: бросить все и на полторы недели уехать к морю, где тебя никто не знает, никто в тебе не нуждается и, главное, не жаждет твоей крови. Несмотря на утверждения Потапчука, который уверял, что екатеринбургская история закрыта, Глеб ощущал себя не очень уютно: где-то остались люди, которые знали о его существовании и дорого бы дали за его голову…

Принесли вино. Живой оркестрик — не ансамбль, не группа и не академический струнный квартет, а именно оркестрик, прямо как в послевоенном доме отдыха, — наигрывал легкую музыку. Официант наполнил бокалы, дождался одобрительного кивка Глеба и снова исчез. К ним подошел какой-то мужчина. Глеб слегка напрягся, но тот всего лишь хотел пригласить Ирину на танец. Ирина вежливо отказалась, сославшись на то, что хотела бы сначала перекусить. Глебу немедленно вспомнился старый анекдот, описывающий весьма схожую ситуацию, и он не удержался от улыбки. Увидев смеющиеся глаза Ирины, он понял, что она думает о том же, мысленно повторяя эффектную концовку: «А ты, лахудра, молчи, когда джигиты разговаривают!» Собственно, не вспомнить этот анекдот было просто невозможно, поскольку галантный кавалер, все еще медливший уходить от их столика, разговаривал с ярко выраженным кавказским акцентом.

Этот тип все еще стоял возле стола, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Глебу это в конце концов надоело, он поднял голову и в упор посмотрел на навязчивого сына гор.

— Что-нибудь не так? — спросил Глеб, на всякий случай мысленно прикидывая, как бы половчее сбить этого джигита с ног, не вставая с места и так? чтобы, упаси бог, не потревожить свои несчастные травмированные ребра.

Очевидно, он чересчур расслабился на отдыхе и в какой-то мере утратил контроль над своим лицом, потому что джигит поспешно отступил на шаг и, прижав к сердцу густо поросшую жестким черным волосом коричневую ладонь, сказал:

— Нет, все в порядке. Извините. Наверное, я обознался. Прошу прощения.

Он ушел. Глеб проводил его взглядом и увидел, как он опустился за столик в дальнем конце террасы. Кажется, он был здесь один, без многочисленных друзей и родственников.

«Черт подери, подумал Глеб, а ведь мне и вправду необходим отдых. Не нервы, а какие-то старые, разлохмаченные бечевки. Каждый кавказец — негодяй и потенциальный террорист, и каждый незнакомец, приблизившийся на расстояние пистолетного выстрела — наемный убийца… А с другой стороны, было бы, наверное, неплохо провести месячишко на каком-нибудь заброшенном маяке, на скалистом острове, где нет ничего, кроме моря, неба, чаек и камней. Вот только Ирина там наверняка заскучала бы. Ведь это ей только кажется, что, если я неотлучно буду рядом с ней, все будет просто расчудесно. На самом-то деле я предельно скучный тип, наедине со мной, наверное, свихнуться можно от тоски…»

Он покосился через плечо на человека, послужившего причиной этих невеселых размышлений, и увидел, что тот, совершенно не таясь, смотрит в их с Ириной сторону. Тут ему вспомнились слова незнакомца, произнесенные в ответ на его раздраженный вопрос, и он насторожился: что значит «обознался»? Обознался — значит, спутал постороннего человека с кем-то хорошо знакомым. Так кого же он спутал и с кем? Ирину? Его, Глеба? Или это было сказано просто от растерянности, чтобы хоть что-нибудь сказать? Ну в таком случае хватило бы и обычного «извините».

— Смотрит, — сказала Ирина, проследив за направлением его взгляда.

— Угу, — откликнулся Глеб. — Черт, до чего неприятно! Терпеть не могу толпу. В ней обязательно отыщется кто-нибудь, считающий своим долгом испортить человеку аппетит. Ей-богу, этот сын гор переходит всякие границы. То, как он на тебя пялится, попросту неприлично.

— На меня?! — Ирина казалась искренне изумленной. — Если ты так считаешь, то ты и вправду слепой.

— Ну не на меня же, — сказал Глеб.

— Именно на тебя, — уверенно возразила Ирина. — И не спорь, пожалуйста. Женщина всегда в состоянии понять, смотрит мужчина на нее или мимо.

— М-да? — с кислым видом сказал Глеб. Причин не доверять женскому чутью Ирины у него не было, но повышенное внимание, проявляемое горцем к его персоне, выглядело более подозрительным, чем нормальный, вполне объяснимый интерес горячего кавказца к красивой женщине. Впрочем, джигит попросту мог усмотреть в отказе Ирины и не слишком приветливом тоне ее спутника оскорбление своего достоинства и теперь, возможно, прикидывал, как ему расквитаться с обидчиком. У Глеба сразу же заныл раненый бок, явно не желавший, чтобы его хозяин ввязывался в потасовку.

Минут пять Глеб делал вид, что не замечает пристального внимания со стороны кавказца, целиком сосредоточившись на Ирине, а потом все-таки не утерпел и резко обернулся. Кавказец сидел к нему вполоборота, не спуская с Глеба своих черных, занавешенных густыми кустистыми бровями глаз. Сиверов думал, что, застав наблюдателя врасплох, вынудит его отвернуться, но не тут-то было.

Нерешительно крутанув ус, незнакомец вдруг встал и, непринужденно лавируя между столиками, направился прямо к Глебу, уже издалека смущенно улыбаясь и опять прижимая к сердцу ладонь.

— Если он опять насчет танцев, — сказал Глеб Ирине, — я ему ноги переломаю. Поглядим, как он спляшет лезгинку на руках.

— Вряд ли, — отозвалась Ирина. — Он на меня даже не смотрит.

Голос у нее был напряженный, и это очень огорчило Глеба. Называется, отдохнули… И, главное, в первый же вечер!

Глеб напряженно вглядывался в лицо приближавшегося кавказца, пытаясь понять, что это за человек и что ему надо. Кавказец был как кавказец — высокий и стройный, одет без претензий и, пожалуй, лет на пять, а то и на все семь моложе Глеба. Знаменитой, вошедшей во множество анекдотов кепки на нем, конечно, не было, но Глеб и без кепки видел, что перед ним, скорее всего, грузин. Да и акцент у него был скорее грузинский, чем какой-то еще — чеченский, к примеру…

Кавказец остановился у их столика, продолжая прижимать ладонь к левой стороне груди и смущенно улыбаться. Все-таки грузин, окончательно решил Глеб и тоже шевельнул губами, обозначив улыбку — вежливую, но холодную. В глазах незнакомца в этот момент что-то мигнуло, как будто улыбка Глеба произвела на него неожиданно сильное впечатление.

— Простите еще раз, — сказал грузин, — не хочу вам мешать. Один вопрос можно? Скажите, уважаемый, мы с вами нигде не встречались?

— Вряд ли, — сказал Глеб. — А что, я вам кого-то напоминаю?

Грузин развел руками. Он либо очень умело притворялся, либо и впрямь был чертовски обескуражен.

— Ничего не понимаю! — с кавказской горячностью воскликнул он. — Не понимаю, нет! Лицо совсем чужое, никогда не видел, а глаза… улыбка… голос… Не понимаю!

— Бывает, — вежливо и равнодушно сказал Глеб.

Это было совсем короткое слово, но, еще не успев выговорить его до конца, Сиверов вдруг понял, что этот человек тоже ему знаком. Впрочем, «знаком» — это было не совсем то слово. Знакомство их было такого рода, что соединяет людей крепче родственных уз, и теперь Глебу Сиверову предстояло сию же минуту, не сходя с места и не тратя времени на раздумья, решить, как ему с этим знакомством поступить. Долг — вернее, то, что агент по кличке Слепой уже много лет подразумевал под этим словом, — повелевал ему решительно откреститься от собственной памяти. Время меняет людей, и воспоминания почти двадцатилетней давности редко соответствуют действительному положению вещей. Человек, растерянно улыбавшийся Слепому с высоты своего немалого роста, помнил совсем другого Глеба Сиверова — того, который давно умер и был похоронен в пыльных чужих горах. Да и в нем самом наверняка осталось очень мало от того зеленого пацана, который готов был пойти под трибунал, но не сбрить свои жиденькие черные усики, как того требовал старшина роты. И не сбрил, между прочим. Вон, какие из них усищи получились! Да? ничего не скажешь, настоящий джигит вырос. А ведь мог бы и не вырасти. Мог бы так и остаться там вместе с лейтенантом Сиверовым…

Какого черта, подумал Глеб. Какого черта?! Те, кто превратил меня в зомби, в ожившего мертвеца с приросшим к руке пистолетом, сами давно мертвы. Их планы, их цели и замыслы умерли вместе с ними и погребены под обломками рухнувшей империи. Так какого дьявола я должен во всем следовать программе, которую они в меня когда-то заложили? Даже в такой мелочи… А мелочь ли это? Ведь это одна из тех мелочей, по которым судят о человеке: вот этот — настоящий, а тот — дерьмо собачье. Ну да, конечно, быть дерьмом при моей профессии как-то безопаснее, да только… А, к черту!

— Бывает, — медленно повторил он и характерным жестом сунул в зубы сигарету. Глаза у грузина сделались совсем круглые — очевидно, этот жест тоже показался ему мучительно знакомым. — Всякое бывает, генацвале. Бывает, похоронишь человека, а лет этак через пятнадцать-двадцать сталкиваешься с ним в каком-нибудь шалмане и ну голову ломать: он или не он? Так-то, Арчил Вахтангович. Так-то, кацо.

Он щелкнул зажигалкой и погрузил кончик сигареты в ровный голубоватый огонек, краем глаза заметив удивленный, и слегка встревоженный взгляд Ирины. Ему вдруг стало легко, тепло и немного грустно. Он знал, что принял верное решение, и грустил оттого, что не испытывает по этому поводу той радости, какую, по идее, должен был испытывать.

— Вай, — тихонько проговорил, почти пропел грузин. — Вай! Командир, дорогой, это правда ты?

Последний вопрос прозвучал уже как вопль. На них начали оглядываться, и Глеб поспешно дернул Арчила Вахтанговича за штанину, силой усадив его на свободный, стул.

— Тише ты, джигит, — сказал он. — Чего орешь-то?

— Вай, узнаю! — немного тише, но все еще гораздо громче, чем нужно, запел грузин, — Узнаю командира! Такой вежливый, такой ласковый, клянусь! Слушай, я сплю, нет? Как такое может быть, э? Глазам не верю! Ущипни, меня, генацвале, клянусь!

Глеб с удовольствием выполнил его просьбу. Грузин подскочил и затих, потирая предплечье.

— …а, — сказал он, — теперь вижу, что живой. Поверить трудно, но… Нам сказали, ты погиб. Теперь своими глазами вижу: нет, не погиб, живой. Кому верить — тому, кто сказал, что ты мертвый, или собственным глазам? Слушай, так можно с ума сойти! Где другое лицо взял, слушай? Я Москву посмотреть хотел, но у меня лицо не той национальности, понимаешь? Куплю себе другое, буду ходить, все мне будут улыбаться, милиция честь отдавать станет. Скажи, где брал, сколько платил?

— Где брал, там больше нет, — сказал Глеб, — А сколько платил… Другое лицо — другая жизнь, Арчил. Прежней жизнью я и расплатился. Так что мой тебе совет, живи с тем лицом, которое папа с мамой подарили. Тем более что оно тебе очень идет. И, умоляю, перестань орать. Люди же кругом! Не заставляй меня жалеть о нашей встрече.

Грузин на мгновение погрустнел, крякнул, — крутанул ус. — Понимаю, дорогой, — сказал он. — Прости…

— Ни черта ты не понимаешь, — перебил его Глеб. — И не надо. Я очень рад тебя видеть. Познакомься, это Ирина. Ирина, это Арчил.

Грузин опять вскочил, галантно склонился над протянутой Ириной рукой и темпераментно приложился к ней губами, после чего немедленно затянул горячий и продолжительный монолог, сплошь состоявший из цветистых комплиментов и выражений преданности и восхищения. Монолог сей вполне органично перешел в тост и, только произнеся его до конца, Арчил Вахтангович обнаружил, что в руке у него нет стакана с вином. Он пошарил глазами по столу, не нашел третьего бокала и принялся гортанно вопить, призывая официанта.

Жуликоватая личность с грязной салфеткой немедленно материализовалась рядом с ним из табачного дыма, и между двумя сыновьями одной нации произошел короткий, непонятный окружающим, очень эмоциональный разговор. Не прошло и трех минут, как стол перед Ириной и Глебом волшебным образом преобразился. Теперь он напоминал скатерть-самобранку — в представлении кавказца, разумеется.

После третьего стакана вина возникшая было неловкость бесследно улетучилась, чему немало способствовала горячая и дружелюбная болтовня грузина, не касавшаяся личных обстоятельств и странно изменившейся внешности Глеба. Слушая своего бывшего взводного сержанта, смеясь его шуткам и отвечая на ничего не значащие вопросы, Сиверов думал о том, что парень по-настоящему умен и чертовски проницателен, раз сумел сразу же подавить любопытство. Впрочем, события двух последних десятилетий кого угодно могли научить не задавать лишних вопросов. На фоне миллионов исковерканных судеб, множества смертей и границ, которые пролегли через дружбы и семьи, чье-то изменившееся лицо было не такой уж важной деталью, чтобы обращать на нее особое внимание.

— Сам-то как, кацо? — спросил Глеб, вклинившись в паузу между двумя тостами. — Чем занимаешься? Бизнес?

Арчил махнул рукой и заметно помрачнел.

— Какой бизнес, командир? О чем говоришь? Тут, недалеко, в горах турбаза. Инструктор, проводник… Туристов на лошадях катаю, понимаешь? Был бизнес, теперь весь вышел. Какой может быть бизнес в наше время? Арчил, дорогой, возьми автомат, стреляй абхазов, жди, когда надо будет русских стрелять… Почему не хочешь, генацвале? Ты что, не грузин? Ты не кавказец, да? Сам ты не кавказец, обезьяна, сын осла! Кавказец в брата стрелять не станет! Кто будет в русских стрелять — Арчил Гургенидзе? Сейчас, дорогой, бегу! Только галоши надену, клянусь! Если бы не один русский, где бы сейчас Арчил Гургенидзе был, кому бы ты свой автомат в руки давал?

— Ну-ну, — сказал Глеб. — Не горячись, Арчил.

— Почему же? — вмешалась Ирина. — По-моему, все правильно. И где был бы Арчил Гургенидзе, если бы не один русский?

— Вай, не спрашивай! Как подумаю, где бы я был, плакать хочу, клянусь! Этот человек меня с того света на руках вынес.

— Арчил, — с нажимом повторил Глеб.

— Что, дорогой? Я неправду говорю? Десять километров по горам кто меня на спине тащил?

— Кто? — заинтересованно спросила Ирина. Грузин повернул к ней носатое лицо и расплылся в широкой улыбке.

— Вах, красавица! Не женщина — солнце! Не знаешь, кто? Он сейчас тут сидит, вино пьет, шашлык кушает. Смотри, какой хмурый. Не любит, когда про него хорошо говорят. Ему неинтересно, что Арчил почти двадцать лет мучился, горевал: вай, Арчил, вай, ишак, месяц без памяти лежал, не успел брату «спасибо» сказать! Зачем такой ишак живой остался, если брата убили?

— Считай, что сказал, — хмуро перебил его Глеб, испытывавший мучительную неловкость от этих горских песнопений в его честь. — Может, хватит об этом?

— Как скажешь, дорогой. Уйду в горы, песни петь буду, пускай меня камни слушают, если ты не хочешь. Слушай, пошли со мной! Я здесь случайно, всего на одну ночь. Завтра забираю группу туристов и — домой, на базу. Поехали, генацвале! У меня там хорошо, тихо. Посидим, вина выпьем настоящего, шашлык сам сделаю, поговорим, вспомним наших ребят… А? Я хорошо придумал, клянусь! Зачем вам этот курорт?

Глеб посмотрел на Ирину. Предложение было заманчивое, но вот море…

— Там же моря нет, — сказал он неуверенно.

— Озеро есть, — быстро возразил Гургенидзе. — Не вода — хрусталь! Посмотришь — пить хочется, купаться страшно. А воздух! Сладкий, как молодое вино, клянусь!

— Кислятина это ваше молодое вино, — сказал Сиверов.

— Зачем обижаешь? Сначала пробуй, потом говори! Ты такого вина в жизни не пил! И не выпьешь, если Арчил тебя не угостит.

— Да? — с сомнением обронил Глеб. Он действительно не знал, как поступить.

— Ты же сам мечтал о заброшенном маяке, — напомнила Ирина. Она была очарована Арчилом Гургенидзе и обрадовалась возможности побольше разузнать о прошлом своего мужа. Впрочем, Глеба это не слишком шокировало: в том, что Арчил мог бы рассказать о нем Ирине, не было ничего постыдного или секретного. «Засекреченная» жизнь Слепого началась уже после того, как душманская граната разлучила лейтенанта Сиверова и сержанта Гургенидзе — как им обоим тогда казалось, навеки.

— Ладно, — сказал он. — Считай, что договорились. Только учти, джигит: если ты опять начнешь вокруг меня хороводы водить, ноги моей там не будет в течение часа.

ГЛАВА 5

Артур Вениаминович Ляшенко открыл глаза и вместо белого потолка гостиничного номера увидел у себя над головой ярко-желтый полог палатки. Сквозь затянутое частой сеткой окошечко в матерчатой стенке проникало непривычно яркое солнце, и было на удивление тихо.

Артур Вениаминович спросонья почмокал пересохшими губами, несколько раз моргнул слипшимися глазами и попытался протереть их кулаком, как это делает любой человек, проснувшийся в незнакомой обстановке и не понимающий, как он, собственно, здесь очутился. Протереть глаза ему не удалось: не поднималась рука. Ляшенко попробовал шевельнуть второй рукой, и с тем же успехом. Не то чтобы он не чувствовал своих конечностей: и руки, и ноги послушно отзывались на посылаемые мозгом нервные импульсы, но что-то стесняло движения, словно он был громадной мухой, которую спеленал паутиной неведомый современной науке паук. Придя к такому выводу, Артур Вениаминович отчаянно забился в мягком коконе, и ценой неимоверных усилий выпростал из него правую руку.

Успех немного окрылил его и успокоил, первая волна неконтролируемой паники схлынула, и Ляшенко обнаружил, что никакой паутины на нем нет, а есть обычный спальный мешок — правда, очень хороший, теплый и мягкий, почти невесомый, из какой-то немнущейся, приятно поблескивающей ткани, напоминающей на ощупь шелк, но, несомненно, синтетической. Такого спального мешка у Артура Вениаминовича никогда не было, да и палатка, которой он пользовался во время полевых испытаний аппаратуры, была, мягко говоря, попроще — обыкновенный брезентовый шатер армейского образца, без пола, вмещавший в себя пять человек и натягивавшийся на вырубленные в ближайшем лесу сосновые колья.

Артур Вениаминович только было собрался удивиться, как вдруг ему стало не до удивления, не до испуга и вообще ни до чего. Неведомо откуда взявшаяся волна тошноты и головной боли — зверской, немилосердной, убийственной — накатила на него и накрыла с головой, заставив бессильно опрокинуться навзничь и закрыть глаза, которые, казалось, готовы были выскочить из орбит.

Когда приступ прошел, оставив после себя только слабость и легкую дурноту, Артур Вениаминович дрожащей рукой распустил застежку спального мешка и огляделся, почти уверенный, что увидит больничную палату. Пробуждение в незнакомой палатке, скорее всего, было обыкновенным болезненным бредом. Где же это его так угораздило?

Увы, чужая палатка была на месте, и солнце по-прежнему заглядывало в забранное частой сеткой окошечко. В этом солнце было что-то неправильное; у Артура Вениаминовича сложилось впечатление, что никакого солнца за окошком быть не должно, а должна быть какая-то серо-желтая туманная мгла, душная муть… дым, одним словом.

Дым!

В голове у Артура Вениаминовича прояснилось — не настолько, впрочем, чтобы он понял, куда и каким образом его занесла нелегкая. Зато он вспомнил, где был и чем занимался до того, как в его воспоминаниях образовался непонятный провал.

Он приехал в Москву по приглашению сотрудника российского МЧС — симпатичного и разговорчивого дядьки по имени Максим Юрьевич, командира какого-то там не то отдельного, не то мобильного отряда. В сопровождении этого мобильного Максима Юрьевича Артур Вениаминович посетил заместителя директора финансового управления МЧС Вострецова и получил от него «добро» на проведение испытаний генератора туч под эгидой МЧС — точнее, под крылом все того же Максима Юрьевича. Да, Максим Юрьевич был золотой человек. Это он устроил все так, что никому не известный изобретатель из Минска мог опробовать свое изобретение в деле, и притом не за собственный счет, как это пришлось бы делать дома, а за деньги МЧС. Да еще и получить за это материальное вознаграждение, которого ему при условии некоторой экономии могло хватить на год безбедной жизни… Благодетель! И ведь, что ни говори, как ни иронизируй, а так оно и есть: без Максима Юрьевича ничего бы у Ляшенко не получилось. Этот надутый индюк Вострецов ни в какую не хотел давать деньги под сомнительный с его точки зрения эксперимент. По-своему, по-чиновничьи, тот был прав. Это он, Артур Вениаминович, точно знал, что его детище — не плод фантазии, не подведет, будет работать именно так, как требуется. А чиновнику подавай бумаги — патенты, технические описания, заключение компетентной комиссии, акт о сертификации… Чиновники, конечно, правы, но где взять все эти бумажки, если прибор не испытан? А испытывать его без бумажек не разрешают, вот и получается замкнутый круг…

Итак, с этим все ясно. Договоренность была достигнута, срок испытаний назначен, а вот что произошло потом? Судя по палатке и спальному мешку, Артур Вениаминович находился за городом — надо полагать, на тех самых испытаниях, ради которых приехал в Москву. Но вот как он сюда попал и что вообще происходит, он, как ни бился, вспомнить не мог. Ну ладно, провалы в памяти случались с ним и раньше, и возникали они при совершенно определенных обстоятельствах. Вызывала их, как правило, обыкновенная водка, употребленная сверх меры. Но обычно Артур Вениаминович хотя бы помнил, где, с кем и, главное, по какому поводу пил. А тут…

А тут еще эта палатка. Испытания прибора? Ну-ну. Допустим, испытания. Допустим, импровизированный банкет по случаю их успешного завершения… Тем более что за окном — ни дыма, ни туч, ни дождя, одно только солнышко и свежий, кристально чистый воздух. Это сколько же надо было выпить, чтобы длившиеся не меньше двух недель полевые испытания вылетели из памяти, как будто их и вовсе не было? Ведь ничего же не осталось, ровным счетом ничегошеньки! В Москву он приехал один, без помощников — из экономии, естественно. Значит, рядом с ним все это время были какие-то посторонние люди. Какие? И где они все? Водка, что ли, была паленая? Так ведь такую амнезию способен вызвать далеко не каждый нервно-паралитический газ, ей-богу…

Или испытания еще не начались? Точно! Артуру Вениаминовичу вдруг вспомнилось, что после визита к Вострецову они с Максимом Юрьевичем решили, как водится, слегка спрыснуть это дело. Выходит, спрыснули не слегка, а очень даже основательно, и господина изобретателя пришлось транспортировать к месту проведения испытаний волоком, как дубовое бревно. Вот позорище-то! Называется, дорвался до бесплатного…

Хотя, позвольте! Если это место испытаний, то где же вездесущий дым? Где горящие торфяники, ждущие проливного дождя? Опять ничего не понятно, опять концы с концами не сходятся…

Артур Вениаминович еще немного полежал, пережидая дурноту и слабость. Если бы не это чудовищное похмелье, он давно выбрался бы из палатки и осмотрелся на местности. Тогда, по крайней мере, прояснилось бы хоть что-то, а так… Среди роившихся в его голове полубредовых идей неожиданной жемчужиной блеснула, например, такая: развеселый Максим Юрьевич, находясь под воздействием алкоголя, решил слегка пошутить и уложил своего гостя спать в палатке, которую для смеха разбил в хорошо освещенном лампами дневного света помещении с кондиционированным воздухом. Дескать, пускай гость, проснувшись, поломает себе голову, а потом вместе посмеемся над его испугом…

Версия была заманчивая, хоть и глупая. Вот только воздух, который вдыхал Артур Вениаминович, не был похож на охлажденную мертвую смесь, подающуюся в закрытое помещение через пыльную решетку кондиционера. Воздух был живой, свежий, и даже ветерок как будто угадывался…

Он снова осмотрелся, упрямо пытаясь отыскать разгадку в предметах окружающей обстановки. Да нет, на розыгрыш не похоже — во всяком случае, на пьяный розыгрыш. На дюралевом каркасе палатки было понавешено множество всякой всячины, начиная от незнакомой брезентовой куртки и кончая масляной лампой наподобие шахтерской. Был тут и мощный электрический фонарь, и потертый офицерский планшет на длинном ремне, и даже устрашающего вида охотничий нож с роговой рукояткой, наполовину засунутый в лежавшие на легком складном столике меховые ножны. Словом, привычная походная обстановка была здесь воссоздана до мелочей, и Артур Вениаминович очень сомневался, что кто-то, пребывая в подпитии, пошел бы на такие хлопоты ради одной лишь глупой шутки.

Так что же это, черт подери, было?!

Его бесцельно блуждавший взгляд вдруг наткнулся на заляпанные дощатые ящики, похожие на те, в которых перевозят боеприпасы. «Не кантовать! Не бросать! Хрупкие приборы!» — криком кричали надписи. Ящиков было два, и они показались Артуру Вениаминовичу подозрительно знакомыми. Он окончательно проморгался и понял, что смотрит на свое собственное имущество, которое романтически настроенный телерепортер окрестил «генератором туч». Поверх ящиков лежал потрепанный дорожный чемодан, также принадлежавший Артуру Вениаминовичу и содержавший в себе, помимо его личных вещей и туалетных принадлежностей, драгоценные монтажные схемы, чертежи и спецификации установки.

Забыв о своем странном, трудно объяснимом с точки зрения медицины похмелье, Ляшенко кое-как выдрался из пуховых объятий импортного спальника и на четвереньках подбежал к чемодану. Папка с бумагами лежала на прежнем месте — под стопкой нижнего белья и свежих рубашек; заначка, состоявшая из ста двенадцати долларов и нескольких сотен российских рублей, тоже никуда не исчезла, так что беспокойные мысли об ограблении, похищении и т. п. можно было смело отбросить. На всякий случай Артур Вениаминович заглянул в оба ящика. Серые жестяные коробки приборов с виду были в полном порядке, похоже к ним никто не прикасался с тех пор, как Ляшенко собственноручно упаковал их после пробной демонстрации, так впечатлившей милейшего Максима Юрьевича.

Он наспех оглядел себя и обнаружил, что одет в свой единственный приличный костюм, выглядевший так, будто его в течение нескольких дней не снимали даже на ночь. При этом подбородок Артура Вениаминовича оказался гладко выбритым. Ляшенко провел ладонью по щекам и зачем-то поднес ее к носу. Ладонь пахла одеколоном — не самым дорогим, конечно, но и не какой-нибудь «Гвоздикой». Это было загадочно.

Он кое-как присел на корточки, встал, разогнулся и ткнулся головой в матерчатую крышу палатки. Снова согнувшись, Артур Вениаминович на непослушных ногах добрался до выхода, отдернул полог и зажмурился, ослепленный ярким солнечным светом.

Впрочем, жмурился он не только от света. Представшая перед ним картина показалась Артуру Вениаминовичу настолько фантастической, что он не поверил собственным глазам, решив, что все-таки спит и видит необыкновенно яркий, изобилующий правдивыми деталями сон.

Палатка стояла на небольшом, поросшем травой скалистом выступе. Вокруг, доставая, казалось, до самого неба, громоздились огромные массы дикого камня, далеко внизу по крутым склонам рваным зеленым покрывалом курчавился лес, похожий отсюда на макет из крашеной стружки, а над всем этим раскинулось неправдоподобно синее небо с белыми мазками полупрозрачных перистых облаков.

Артур Вениаминович снова закрыл глаза и про себя сосчитал до десяти, страстно мечтая только об одном: поскорее проснуться в гостиничном номере — пускай с больной головой, но в более или менее здравом рассудке. Того, что он видел перед собой, просто не могло быть. В свободное от основных занятий время инженер-исследователь Ляшенко любил поваляться на диване со сборником научно-фантастических рассказов. Ситуация, в которой он очутился, была словно взята оттуда: мгновенный перенос в пространстве, а может быть, чем черт не шутит, даже и во времени. Ничем иным невозможно было объяснить его странную амнезию: кажется, всего минуту назад он, потирая руки, усаживался за накрытый стол в приятной компании улыбчивого Максима Юрьевича, а в следующее мгновение открыл глаза в незнакомом месте, притом таком, где ему совершенно нечего было делать.

Пока изобретатель генератора туч стоял перед палаткой с закрытыми глазами, подул ветерок, и откуда-то потянуло дымком. Ага, мысленно сказал себе Артур Вениаминович, вот это уже на что-то похоже. Кажется, я начинаю просыпаться. Вот и паленым запахло — из форточки, надо полагать. Сейчас мы осторожно откроем глаза и увидим обшарпанные желто-зеленые обои, гостиничную тумбочку с перекошенной дверцей и фотографию храма Христа Спасителя в рамочке под засиженным мухами стеклом…

Он осторожно открыл глаза, но не увидел ничего из того, что так мечтал увидеть. Перед ним по-прежнему расстилался дикий горный пейзаж, откуда-то по-прежнему тянуло дымком — не удушливой вонью медленно тлеющего под спудом торфа, а уютным дымком мирного туристского костра.

Уже ничего не желая, совершенно оглушенный непонятностью происходящего, Ляшенко со стоном повернул голову и увидел костер, возле которого сидел на корточках плотный коренастый мужчина лет пятидесяти или около того. На нем были заметно поношенные камуфляжные брюки, уже не новые кроссовки и выцветший полосатый тельник без рукавов. Ловко орудуя перочинным ножом, мужчина потрошил крупную, серебристо поблескивающую рыбину. Плоский камень, заменявший собою стол, потемнел от крови, из чего следовало, что рыбина была далеко не первая. Над костром, подвешенный на металлической треноге, аппетитно булькал закопченный котелок. Артур Вениаминович даже не попытался понять, откуда в горах могла взяться свежая рыба; единственное, что он в данный момент понимал, так это то, что мужчина у костра ему решительно не знаком. Камуфляжные штаны этого плечистого гражданина опять навели Артура Вениаминовича на дикую мысль, что он похищен чеченскими террористами с целью получения за него и за изобретенный им прибор солидного выкупа. Что с того, что и белорусское, и российское правительства плевать хотели и на прибор, и на того, кто его изобрел? Чеченцы, вероятно, составили по данному вопросу свое собственное мнение, и Артур Вениаминович очень сомневался, что ему удастся переубедить этих диких горных баранов.

Услышав слабый, полный сдержанной муки стон Артура Вениаминовича, мужчина повернул голову. У Ляшенко немного отлегло от сердца: кем бы ни оказался незнакомец, кавказцем он не был наверняка. Начавшие редеть на лбу русые волосы были откинуты назад, открывая кирпично-красное, нуждавшееся в бритье, но типично славянское лицо с насмешливыми серо-зелеными глазами.

— А! — неизвестно чему обрадовавшись, весело воскликнул незнакомец. — С д-добрым утром! Ну, б-брат, и зд-д-доров же ты д-дрыхнуть! Нам работать п-пора, а тебя не д-добудиться.

Бред продолжался, и конца ему не было видно.

— Простите, — еле ворочая непослушным языком, пробормотал Артур Вениаминович. — Я, собственно… Работать? Извините, а… мы знакомы? Я как-то не припоминаю…

Мужчина с плеском бросил рыбину в котелок и медленно вытер об штаны испачканные кровью и чешуей ладони. Вид у него был озадаченный.

— Т-то есть, как это — не п-припоминаешь? Т-ты что же — ничего не п-помнишь?

Ляшенко отчаянно замотал гудящей головой. Ему было мучительно стыдно, и к стыду примешивался страх, испытываемый всяким нормальным человеком, неожиданно обнаружившим, что у него явные нелады с психикой.

— Эк т-тебя взяло. — Незнакомец почесал в затылке и вынул из кармана сигареты. — Да, брат… Что же, и как водку в д-деревне покупали, т-тоже не помнишь?

— В какой деревне? — с огромным трудом подавляя внезапно возникший позыв к заиканию, уныло спросил Ляшенко. — Где мы, а? Что я тут делаю?

— Т-так. Н-надо же, а! Мне вчера с-сразу показалось, что водка п-паленая. Это же не водка, а нервно-п-паралитический г-газ! А что ты п-помнишь?

Ляшенко развел руками. Ноги у него вдруг ослабели, и он сел прямо на траву. Трава была жесткая, колючая и шуршала, как оберточная бумага.

— Москву помню, — сказал он. — Максима Юрьевича помню. Такси…

Незнакомец протяжно присвистнул и от полноты чувств звонко хлопнул себя ладонями по бедрам, выбив из своих пятнистых штанов небольшое облачко пыли.

— Ни хрена с-себе! Т-так это же т-три дня назад б-было! А Максим Юрьевич, Становой его фамилия, мой шеф. Он меня т-тебе в помощники определил, чтоб тебе, значит, не с-скучно б-было. Вчера мы тут лагерь разбили, о-отметили это д-дело, как п… п… полагается,.. В-вот так отметили! У т-тебя же память начисто отшибло! Т-три дня п-потерял! Впервые слышу про такое. С-сам, бывает, не помню, что под банкой вытворяю, но чтобы т-так…

Артур Вениаминович принялся раскачиваться из стороны в сторону, как от сильной зубной боли. Стыд понемногу таял под лучами доброжелательной улыбки косноязычного незнакомца, зато страх подступающего сумасшествия, тоскливого прозябания в нищем загородном интернате для умалишенных неимоверно разросся, заслонив и вытеснив собой все остальные эмоции.

— Господи, — простонал Артур Вениаминович, — да что же это?! Где я? Почему горы?

— Да какие это горы, — небрежно сказал незнакомец. — Г-горы — это о-го-го! А здесь т-так, чепуха на п-постном масле, Валдайская в-возвышенность.

Несмотря на весь ужас своего положения, Артур Вениаминович нашел в себе силы горько улыбнуться.

— О боже! — воскликнул он. — Что вы несете? Где вы видели на Валдае снежные вершины?

В доказательство своих слов он ткнул пальцем в видневшуюся на недалеком горизонте дымчато-синюю остроконечную глыбу, увенчанную, как на картинке, треугольной снеговой папахой.

— В ней же тысячи три будет, а то и все четыре, — добавил он. — Какой же это, к чертям собачьим, Валдай? За кого вы меня принимаете? Что это за идиотский розыгрыш?

Озадаченный этой резкой отповедью, незнакомец в камуфляжных штанах немного помедлил с ответом, делая вид, что помешивает в котелке и подкладывает в костер щепки, без которых тот вполне мог обойтись.

— Ты вот что, друг симпатичный, — сказал он, наконец, сурово и почему-то не заикаясь. — Я так тебе скажу: твое дело какое? Твое дело — прибор испытать. Тебе деньги заплатили?

— Пообещали, — буркнул Артур Вениаминович, почти уверенный, что незнакомец сейчас снова примется вешать ему лапшу на уши, уверяя, что деньги он получил сполна, а потом забыл об этом.

Тут его окатило новой волной страха: а вдруг и вправду заплатили? Заплатили, а он их взял и потерял. Или, к примеру, пропил, отсюда и амнезия… Да нет, пропив такие деньги, он бы, наверное, вовсе не проснулся…

Вопреки его ожиданиям, незнакомец ничего подобного говорить не стал.

— Раз пообещали, значит, заплатят, — уверенно заявил он. — Наш Юрьич — золотой мужик, слово держать умеет. Заплатит сполна, да еще и от себя что-нибудь подкинет, если все будет тип-топ. Даже не сомневайся. От тебя что требуется? Машинку опробовать, верно? Ну, и пробуй себе на здоровье. А где пробовать — какая разница? Тебе, что ли, не все равно, где под дождиком мокнуть? Палатка у нас мировая, будешь сухой, как ковбой «Хаггис». У начальства, браток, свои резоны имеются, и нам в их дела нос совать — последнее дело. Твое дело — на скрипке пиликать и не задавать лишних вопросов. Нажимай свои кнопки и ни о чем не беспокойся. На-ка вот, поправь голову-то…

С этими словами он извлек откуда-то из-за спины солдатскую фляжку, вынул из лежавшего под рукой открытого рюкзака пластиковый стаканчик, плеснул в него и протянул Артуру Вениаминовичу. Ляшенко шарахнулся от стакана, как от рассерженной гадюки, но незнакомец продолжал настойчиво протягивать ему угощение, и он, подумав, все-таки решил выпить. В стаканчике оказалась водка. Ляшенко проглотил ее с отвращением, как горькое лекарство, и водка, в отличие от лекарства, помогла мгновенно. Тошнота и дрожь в коленях сразу пошли на убыль, и все происходящее, хоть и не сделалось более понятным, обрело и резкость очертаний. Иными словами, Артуру Вениаминовичу перестало казаться, что он спит или бредит. Горы? Ну, что ж, горы так горы. В конце концов, сам, по собственной инициативе и за свой счет, он бы в горы никогда не выбрался. Это все, конечно, странно, но выбирать, похоже, не приходится…

Незнакомец забрал у него пустой стаканчик, помешал алюминиевой ложкой в котелке и с видимым удовольствием втянул ноздрями поднимавшийся от варева душистый пар. Артур Вениаминович тоже принюхался и неожиданно для себя понял, что умирает от голода. Рот его наполнился слюной, и он непроизвольно сглотнул. Заметив это, незнакомец понимающе усмехнулся.

— Ушица — первый сорт, — заявил он. — Скоро поспеет. Давай, браток, умойся, причешись, а то глядеть на тебя противно. Там, за палаткой, ведро с водой. Перекусим и за работу. Да веселей гляди! Ну, перебрал маленько, ну, водка попалась поганая, так что ж теперь — вешаться? Ты не бойся, я не из болтливых. Могила! Да и о чем тут рассказывать? Со всеми случается…

Артур Вениаминович мысленно махнул на все рукой и побрел за палатку умываться. Положение его более или менее разъяснилось — скорее менее, чем более, но он полагал, что торопить события не стоит. Судя по всему, ему предстояло узнать много нового и о себе, и об окружающем мире, а такую информацию лучше получать мелкими порциями, чтобы ненароком не свихнуться. Всему свое время, а пока что лучше всего было последовать совету незнакомца в камуфляжных штанах: привести себя в порядок, перекусить и браться за работу, которая, как известно, является наилучшим лекарством от всех скорбей.

Он отыскал ведро, до краев наполненное идеально прозрачной водой. Вода была ледяная — скорее всего, из какого-то горного ручья. Артур Вениаминович снял мятый, лопнувший под мышкой пиджак и закатал рукава несвежей рубашки. Наклоняясь над ведром, он привычным жестом поддернул закатанные рукава повыше и вдруг замер, расширенными глазами уставившись на сгиб левого локтя.

Там, в укромной, незащищенной впадинке, виднелся преизрядный синяк неприятного багрового оттенка, и посреди этого синяка чернели предательские точки — закупоренные корочками запекшейся крови отверстия, оставленные иглой для внутривенных инъекций.


***

Гроза бушевала где-то высоко в горах, давая о себе знать только редкими бледными вспышками молний на фиолетовом фоне неба да невнятным ворчанием далекого грома. Там, наверху, наверняка хлестал ливень, а здесь, над турбазой, небо было бледно-серым, и по нему время от времени проплывали рваные клочья дождевых облаков. Из них периодически сеялся мелкий занудливый дождик — шуршал по шиферу двускатных крыш, тихонько бормотал в водостоках, шептался в траве, каплями сползал по оконным стеклам, оставляя на них извилистые дорожки. В крытом загоне, изредка переступая ногами, скучали над кормушками лошади. Оттуда доносилось звучное фырканье, хрупанье, перестук копыт; заглушая эти звуки, бренчала плохо настроенная гитара — собравшись на веранде одного из домиков, туристы нестройным хором, но с большим чувством пели походные песни в ожидании погоды.

Слушая хоровые завывания про «солнышко лесное», Глеб начинал жалеть, что поддался на уговоры и дал затащить себя в это гиблое место. Впрочем, здесь действительно было сказочно красиво, а что до погоды, так в течение всей последней недели она оставалась одинаковой — что здесь, что внизу, на побережье. Ну а туристы… Поразмыслив, Слепой пришел к выводу, что туристы все-таки лучше курортников — хотя бы тем, что их меньше. Если бы не эти песни под гитару, их можно было бы вообще не замечать.

К неоспоримым плюсам пребывания здесь, а не у моря, относилось также присутствие неунывающего Арчила Гургенидзе, который буквально расшибался в лепешку, стараясь услужить дорогим гостям и при этом ухитряясь быть ненавязчивым. Он ужасно переживал, когда испортилась погода, и многословно извинялся перед Ириной и Глебом. В целом они беззаботно проводили время, а бесконечно возникавшие в поле их зрения туристы были просто неизбежным злом. В минуты раздражения Глебу начинало казаться, что на планете развелось чересчур много народа, так что спастись от посторонних, наверное, уже не удастся даже на верхушке заброшенного маяка.

Они с Ириной много гуляли по окрестностям — и верхом, и пешком. Первое время Арчил старался сопровождать их, опасаясь, что они заблудятся в горах, но потом успокоился и занялся своими прямыми обязанностями, убедившись, что его командир по-прежнему помнит, как вести себя среди скал и ущелий.

Время близилось к полудню, хотя из-за серых туч, скрывших вершины гор, казалось, будто вот-вот наступит вечер. Глеб спешился у загона, набросил поводья на перекладину ограды и помог Ирине слезть с мокрого седла. «Взорвется в небе самолет, сгорит автомобиль, и лишь турист везде пройдет, глотая пыль», — доносилась со стороны веранды веселая разноголосица. Сиверов поморщился: эта песенка показалась ему немного странной еще в те далекие времена, когда он услышал ее впервые. В ту пору никто и слыхом не слыхал о террористических актах, а теперь развеселая мелодия в сочетании с подобными словами звучала кощунственно. «Традиция, — подумал Слепой. — Святое дело — традиция! Песня старая, обкатанная несколькими поколениями туристов-гитаристов, и скажи им сейчас, что в наше время она звучит как гимн мусульманских камикадзе, ребята наверняка удивятся и даже обидятся».

— Потонет в море пароход, состав с путей сойдет, и лишь турист идет вперед, поскольку он урод, — не удержавшись, пробормотал Глеб, дергая намокшую, жесткую, как дерево, подпругу.

— Старый ворчун, — сказала Ирина. — Людям весело, а ты недоволен.

— А чему радоваться? — поинтересовался Глеб, снимая с лошадиной спины мокрое седло.

— Как это — чему? — удивилась Ирина. — Людям весело без водки, это ли не повод для радости?

Слепой пожал плечами, взгромоздил седло на коновязь и принялся расседлывать вторую лошадь.

— Не знаю, — ответил он из-под лошадиного брюха. — Я не нарколог и не постовой милиционер, так что мне трудно об этом судить. Например, с точки зрения производителей спиртных напитков в таком веселье нет ничего хорошего.

— Ну эти-то внакладе не останутся! — воскликнула Ирина. — А с чего это ты о них так беспокоишься? Неужто Потапчук в свободное время разводит в гараже технический спирт водой и развозит поддельную водку по торговым точкам на служебном автомобиле?

— Тише, тише! Зачем же разглашать государственные секреты? Это строго между нами, договорились? — обратился он к лошадям и снова повернулся к Ирине. — Ты в душ?

— Ага.

— Ну давай. А я найду Арчила, расскажу ему про ручей.

Необыкновенно чистый ручей, питавший водой не только турбазу, но и несколько расположенных ниже селений, был местной достопримечательностью. Он брал начало в горном озере — действительно кристально чистом и необыкновенно красивом. Говорливый Арчил ни капельки не врал, превознося красоты этого водоема и утверждая, что в нем страшно купаться. Купаться действительно было страшно: бездонный провал в скалах был до краев заполнен такой ледяной водой, что соваться в нее было равносильно самоубийству. Малейшая судорога привела бы к неминуемой гибели, поскольку дно в озере действительно отсутствовало — во всяком случае, нащупать ею никому до сих пор не удалось.

От базы до ручья было чуть больше километра. Здесь, на берегу, был сооружен примитивный водозабор, из которого вода по трубам подавалась на турбазу — точнее, в установленную на столбах двухтонную емкость, откуда она поступала в водопроводные краны и питьевые фонтанчики. Никакой нужды в столь сложном способе получения воды не было, и причиной сооружения этого, с позволения сказать, водопровода послужило желание прежней администрации турбазы, во-первых, освоить бюджетные средства, а во-вторых, успокоить некоторых излишне цивилизованных туристов. Они, видите ли, никак не могли понять, как это можно пить воду прямо из ручья, не прогнав ее предварительно по ржавым трубам и не выдержав несколько суток в не менее ржавой бочке. Единственным достоинством этого водопровода была предельная простота устройства, благодаря которой он безотказно функционировал на протяжении нескольких десятков лет.

Ирина и Глеб любили гулять вдоль ручья — это был один из самых живописных маршрутов. Сегодня прогулка оказалась испорченной, поскольку выяснилось, что ручей пересох. По каменистому дну, извиваясь между мокрыми валунами, текла тоненькая струйка дождевой воды, и это было все. На турбазе этого до сих пор не заметили благодаря двухтонному запасу воды и тому обстоятельству, что в дождь гораздо меньше хочется пить. Тем не менее, Глеб не на шутку встревожился. Действительно, пересохший ручей выглядел крайне загадочно, особенно если учесть, что в горах уже целую неделю гремели грозы и шумели едва ли не тропические ливни. Еще позавчера вода в ручье заметно поднялась, норовя выйти из берегов, а сегодня…

Он отыскал Арчила в комнате. Задрав ноги в ботинках на спинку кровати, тот сладко спал, оглашая помещение заливистым храпом абсолютно здорового человека, которому не о чем волноваться. Можно было подумать, что всю ночь он бродил по горам или разгружал вагоны с цементом. Глеб, однако, точно знал, что это не так: они с Ириной жили в соседнем домике, и храп Арчила Вахтанговича всю ночь долетал до них через открытую форточку, временами перекрывая далекие громовые раскаты. Поэтому Сиверов не стал деликатничать и, остановившись на пороге, во всю глотку гаркнул:

— Рота, подъем! Тревога!

Он хорошо помнил времена, когда подобный выкрик мгновенно поднял бы Гургенидзе на ноги. С тех пор, однако, утекло уже очень много воды, и Гургенидзе ограничился тем, что вздрогнул и открыл глаза. Его черные щетинистые усы поползли вверх и в стороны, из-под них сверкнула полоска белых, очень крупных зубов — Арчил Вахтангович улыбался.

— А, командир? Что такое, дорогой? Зачем кричишь? Палец поранил?

Глеб сжато, но исчерпывающе, объяснил Арчилу Вахтанговичу, почему кричит и что произошло. Гургенидзе спустил ноги с кровати, сел и шибко почесал заросший затылок. Вид у него сделался озабоченный.

— А ты уверен, дорогой? — спросил он, дослушав до конца. — Так-таки и пересох? В такой дождь? А может быть, ты немного заблудился — совсем чуть-чуть,

— он показал пальцами, на сколько, по его мнению, мог заблудиться Глеб, — и нечаянно вышел на старое русло? Оно здесь совсем недалеко, километра три, три с половиной. А что такое несчастные пять километров, когда рядом с тобой красивая женщина? Вах! С такой женщиной я бы прошел тысячу и ничего не заметил, кроме ее красоты! А потом удивлялся бы, спрашивал прохожих: скажи, дорогой, откуда возле моего дома тайга? Зачем белые медведи?

Примерно на середине этой речи он пришел в великолепное расположение духа, и к концу ее уже не столько говорил, сколько пел, сверкая черными глазами и оживленно жестикулируя. На Глеба, однако, его декламация не произвела никакого впечатления.

— Ты дурака-то не валяй, — сказал он. — Сначала разберись, куда у тебя из-под носа ручей подевался. Вот выпьют твои «солнышки лесные» всю воду из цистерны, будешь тогда рассказывать, что это им только кажется, будто воды нет. Небось, к озеру с ведрами не набегаешься. Десять километров — не шутка, а Ирину я тебе в сопровождающие не дам. И, кстати, в тайге белые медведи не водятся.

— Ну, бурые, — уже без прежнего запала поправился Гургенидзе и нехотя поднялся. — Какая разница? Так, говоришь, не заблудился? Ну да, конечно, такой, как ты, не заблудится, даже если ему заплатить… Хорошо, сейчас поеду, посмотрю. Наверное, где-то обвал случился, русло засыпало. Вообще-то, ничего страшного. Завал рано или поздно размоет.

— А если не размоет?

— А если не размоет, вода в ручье поднимется, перельется через завал и потечет дальше.

— А если ее наберется слишком много?

— Э, генацвале, зачем пугаешь нервного человека? Если ее наберется слишком много… Как унитаз работает, знаешь? Пшшшш!!! — Арчил губами, руками, глазами и вообще всем своим телом изобразил, как бурно низвергается в унитаз вода из смывного бачка. — Вот так и здесь. А мы с тобой сейчас находимся на дне этого унитаза.

— Очень мило, — сказал Глеб. — Спасибо, кацо. Утешил.

— Э, шутка! — Гургенидзе махнул длинной рукой. — Я же говорю, ничего страшного нет. Но на всякий случай надо проверить. На всякий случай, понимаешь? Я горы люблю, жить без них не могу, но знаю, что пакости от них всегда можно ждать. Они как красавица с плохим характером, понимаешь? Люби ее, на руках носи, песни пой, а она все равно так и норовит тебе в волосы вцепиться. А бросить нельзя, потому что — любовь.

Он открыл стенной шкаф, в самый последний момент ловко подхватив и прислонив к стене дверцу, которая вознамерилась обрушиться ему на голову.

— Э, шалишь! — со смехом воскликнул грузин, обращаясь к дверце. — Один раз ты меня поймала, больше не получится! Дождешься, возьму молоток и забью тебя наглухо!

Он вынул из шкафа брезентовую куртку с капюшоном и решительно протолкнул руки в жесткие, как пожарные шланги, рукава.

— Подожди, я с тобой, — сказал Глеб. — Только предупрежу Ирину, и поедем.

— Ничего подобного, — возразил Гургенидзе. — Посмотри на себя, весь мокрый. Полдня под дождем гулял, сам намок, Ирину вымочил, а теперь еще хочешь ее одну здесь оставить? Смотри, командир, пока ты будешь по камням ползать, как бы к ней какой-нибудь красавец с гитарой не подкатился. Ты вернешься, а у них уже дуэт…

— Чепуха, — отмахнулся Глеб. — Если у меня здесь и есть конкурент, так это ты.

— Вай! — с притворным испугом воскликнул Арчил. — Откуда знаешь, кто сказал? Сам заметил, да? Что делать будешь? Зарежешь? Вай, пропал Арчил, совсем пропал!

— Кончай художественную самодеятельность, сержант, — сердито сказал Глеб. — Одному в горах опасно. Пойдем вместе.

Гургенидзе перестал улыбаться и крепко взял Глеба за плечо.

— Скажи, командир, откуда на свете берется порядок? Что это такое — порядок? Это совсем просто, слушай! Кому положено работать — работает, кому положено отдыхать — отдыхает, и кругом полный порядок! А когда кто-то берется не за свое дело, тогда получается художественная самодеятельность. Опасно! Кому в горах опасно — мне? Слушай, вот ты у себя в Москве из дома в булочную выходишь, это опасно? А когда в ванную идешь — опасно? Ты у себя дома, какая может быть опасность? А я — у себя дома, понимаешь? Все, все, не спорь! Здесь я командир, мои приказы не обсуждаются. Иди к Ирине, корми, пои, песни пой, руки целуй, от меня привет передавай. Вечером вернусь, шашлык кушать будем!

Глеб понял, что спорить бесполезно. Понял он и то, о чем Гургенидзе умолчал из деликатности: там, наверху, под проливным дождем, отвыкший от скользких горных троп москвич мог оказаться для профессионального проводника не столько помощью, сколько обузой. У Сиверова было, что возразить по этому поводу, но он решил оставить возражения при себе: спор отнял бы слишком много времени, и в ходе этого спора ему пришлось бы познакомить Гургенидзе с некоторыми фактами своей биографии, о которых лучше было помалкивать. Поэтому он молча проводил Арчила до коновязи, посмотрел, как тот сноровисто седлает свежую лошадь, и только когда тот уже всунул в стремя носок ботинка, спросил:

— А оружие?

Гургенидзе посмотрел на него непонимающим взглядом, потом лицо его просветлело, он вынул ногу из стремени и убежал в инструментальную кладовую. Глеб посмотрел на хлипкий дощатый сарайчик, в котором скрылся Арчил, и озадаченно поскреб макушку: они что, хранят огнестрельное оружие в этой собачьей конуре? О, времена, о, нравы!

Вскоре грузин вернулся, неся на плече длинный брезентовый чехол, в котором глухо брякало какое-то железо. В этом чехле, пожалуй, мог бы без труда уместиться ручной пулемет, и даже не один, но, когда Арчил принялся укреплять чехол позади седла, Глеб увидел только деревянный черенок лопаты и плоский конец увесистого стального лома.

— Вот спасибо, командир, — приговаривал Гургенидзе, ловко затягивая узлы. — Ай, молодец, как вовремя напомнил! Что бы я там делал без инструментов?

— Так и поедешь без оружия? — почему-то чувствуя себя пристыженным, буркнул Сиверов. — А вдруг это диверсия?

Гургенидзе уже сидел в седле — сидел прямо, нарочито небрежно, с врожденным изяществом настоящего джигита.

— Какая диверсия? — усмехнулся он. — Прости, командир, но вы там, в Москве, помешались на террористах, клянусь! Где Чечня, а где мы?

Сиверов махнул рукой. Умом Глеб понимал, что Гургенидзе прав на все сто процентов, и наверху, в горах, его не подстерегали никакие опасности, кроме тех, к которым он давно привык и с которыми справлялся чисто автоматически, не напрягаясь.

Арчил тронул каблуками лошадиное брюхо и выехал из-под навеса. Застоявшаяся кобыла с места взяла ровной рысью. Дождь радостно забарабанил по надвинутому брезентовому капюшону. Гургенидзе хлестнул лошадь плеткой и запел что-то гортанное, переливчатое.

— Рацию! — крикнул вслед ему Глеб, — Рацию возьми, Арчил!

Гургенидзе не услышал. Копыта его лошади глухо простучали по сырой каменистой почве, и через секунду он уже скрылся из виду.

ГЛАВА 6

Максим Юрьевич Становой затормозил у тротуара, выключил двигатель и посмотрел на часы, сверив их с теми, что были на приборной доске. Часы шли минута в минуту, и Становой удовлетворенно кивнул: он любил точность в мелочах, хотя в больших делах, как правило, предпочитал работать по наитию, вдохновенно — что называется, «с брызгами». Порой случалось так, что, начиная скрупулезно продуманную операцию, он по ходу дела увлекался новой идеей, принимался вносить поправки в детально разработанный план, украшать его новыми подробностями, залихватски перекраивать на ходу, и в результате вместо того, что затевалось изначально, получалось нечто иное, зачастую прямо противоположное. Результаты этих его затей всегда были на удивление успешными, а рутинная, по большому счету, работа превращалась в праздник, в веселый карнавал с фейерверками, перевоплощениями и коллективным разгадыванием шарад. Сам Становой в этом ничего удивительного не усматривал: ведь поправки вносились в план именно для его улучшения! Но вот его пухлощекий приятель Димочка Вострецов, великий финансист и большой почитатель порядка, не раз говорил, что Становой когда-нибудь доведет его до сердечного приступа. Он очень не любил новшества и вообще всякое беспокойство, и с выходками Макса Станового его примиряло только то обстоятельство, что все эти самоуправства неизменно приносили солидную прибыль. И, тем не менее, даже держа в руках живые деньги, заработанные для него Становым, этот зануда не уставал повторять, что превыше всего должен стоять Его Величество План.

В общем-то, умом Становой понимал, что толстяк во многом прав. Планы для того и составляются, чтобы свести к минимуму неприятные последствия всяческих неожиданностей, все предусмотреть и иметь запасные варианты на любой случай жизни. Начиная на ходу вносить поправки в скрупулезно составленную диспозицию, Максим Юрьевич всегда испытывал легкое сопротивление: у него была отличная память, и он не забыл, к чему приводили порой его художества. Но сомнения посещали его только в минуты раздумий; стоило Максиму Юрьевичу начать действовать, как от колебаний не оставалось и следа. Процесс увлекал его, затягивал в водоворот событий, и позже, благополучно вынырнув из этого водоворота, Становой всякий раз вместе с радостью победы испытывал легкое разочарование из-за того, что все закончилось.

За окнами машины неподвижно висела густая дымная муть, воздух попахивал гарью. От этого запаха не было спасения, он проникал повсюду, и Становой с большим удовольствием думал о том, что очень скоро ему придется уехать из Москвы в горы, на свежий воздух. Там будет чертовски много грязной работы, но Максим Юрьевич не боялся трудностей, потому что любил свою работу. Пророчество армейского особиста сбылось: Макс Становой нашел-таки место, где мог с полной отдачей применить способности на пользу людям, не забывая в то же время о себе. Единственное, о чем он сейчас жалел, так это о том, что не сможет быть на месте в момент, когда витиевато закрученная пружина его плана, наконец, развернется, дав толчок событиям. Мысленно он сравнивал себя с автором гениальной пьесы, не попавшим на триумфальную премьеру своего творения и вынужденным довольствоваться гонорарами и хвалебными статьями театральных критиков. Да что там автор! Максим Становой не мог даже признаться в своем авторстве.

Нет, подумал он, не то. Он не драматург и не режиссер, он нечто большее…

Сравнение самого себя с Господом Богом показалось ему забавным, хотя и несколько рискованным. Там, наверху, такое сравнение могло кое-кому не понравиться. А с другой стороны, что ж тут такого? Человек давно научился творить чудеса не хуже своего создателя. Вот, например, автомобиль. Конечно, Богу под силу заставить груду мертвого железа двигаться одним лишь усилием мысли, а человеку для этого потребовались столетия упорного труда, ну и что с того? Важен результат, а результат — вот он.

Он снова посмотрел на часы, распахнул дверцу и вышел из машины. Сейчас было самое время закурить, но дыма в воздухе хватало и без сигареты. Становой запер дверцу и не спеша направился к зеленевшему поодаль скверу. Редкие прохожие равнодушно скользили взглядами по его высокой стройной фигуре, одетой в демократичный полевой камуфляж. Люди в камуфляже уже очень давно перестали привлекать внимание москвичей; даже белый «лендровер» с мигалками на крыше, оставленный Становым у края проезжей части, никого не удивлял, кроме разве что каких-нибудь гостей столицы, приехавших из самой что ни на есть глубинки.

До сквера он добрался минута в минуту и сразу же увидел, как с другого конца аллеи навстречу ему торопится Вострецов. Наблюдать за Вострецовым вот так, на вольном воздухе, Становому приходилось нечасто, и сейчас он от души веселился, глядя, как этот увалень, пыхтя он непривычных усилий, перебирает своими жирными короткими ногами. По-настоящему толстым Вострецов не был, но его полнота уже достигла той степени, когда она начинает доставлять человеку определенные неудобства. Издалека Дмитрий Алексеевич выглядел так потешно, что Становой не отказал себе в удовольствии продлить это зрелище. С этой целью он уселся на первую же подвернувшуюся скамейку, предоставив Вострецову самостоятельно преодолеть разделявшее их расстояние.

Правильно истолковав его маневр, Вострецов сбавил ход и пошел не спеша, с солидной неторопливостью знающего себе цену, высокопоставленного московского чинуши. Несмотря на чертово пекло, он был в темном костюме и даже при галстуке, а в правой руке держал солидный матерчатый портфель. Даже издали было отлично видно, что лицо и шея у него побагровели от жары, и, разглядев это, Становой улыбнулся. В своем стремлении во что бы то ни стало избежать любых мыслимых и немыслимых неприятностей Дмитрий Алексеевич Вострецов доходил до смешного. Он был образцовым чиновником, которого впору помещать под стекло в каком-нибудь музее делопроизводства. Сюда вписывались не только надетые в жару костюм и галстук, но даже и портфель. Насколько было известно Становому, Дмитрий Алексеевич всю жизнь предпочитал натуральную кожу, но, как только движение в защиту братьев наших меньших набрало силу и вошло в моду, одним из первых сменил свой кожаный кейс на такой вот черный демократичный портфельчик из прочной синтетической ткани. Даже брючный ремень у него был матерчатый, не говоря уже о часовом ремешке.

Тут Максим Юрьевич мысленно приструнил себя: не стоит, пожалуй, так веселиться, право же, не стоит. Если уж докапываться до самой сути, то они с Вострецовым не так уж и отличались друг от друга: делали общее дело, подвергались одним и тем же опасностям, и методы, при помощи которых они этих опасностей избегали, тоже были, в общем-то, одинаковыми. Форма была разная, а вот содержание — общее. Потрепанный, без знаков различия, полевой камуфляж Максима Юрьевича был сродни темному официальному костюму Вострецова. Оба стремились стать образцами для подражания, оба хотели выглядеть в глазах руководства безупречными и незаменимыми, каждый по-своему, но с одинаковой целью — чтобы, когда дело дойдет до подозрений, подозрения эти коснулись их в последнюю очередь.

Словом, сколько бы Становой ни потешался над своим другом и благодетелем, как бы ни презирал его в глубине души, связь между ним и Вострецовым была едва ли не крепче той, что держит вместе сиамских близнецов, и Максим Юрьевич об этом прекрасно знал.

Дойдя до скамейки, Вострецов тяжело опустился на сиденье, положив на колени портфель и скрестив на нем белые, не тронутые загаром ладони. На его покрасневшем лбу блестели бисеринки пота, и он раздраженно стер их клетчатым носовым платком.

— Чертова жарища, — пробормотал он. — А все твои дурацкие затеи!

— Мои? — преувеличенно изумился Становой. — Позволь, но при чем же тут я? Даже если бы господину президенту вздумалось своим указом назначить меня ответственным за климат, я все равно не смог бы превратить зиму в лето и наоборот.

— Перестань, — брюзгливо проворчал Дмитрий Алексеевич. — Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Где этот твой изобретатель? Где дождь, который он обещал? Я уже перевел деньги, но, учти, за них придется отчитываться!

— Отчитаешься, — легкомысленно заявил Становой. — Впервой тебе, что ли, толстяк? Будет тебе дождь, не волнуйся. Установка проходит полевые испытания.

— Где? — сварливо спросил Вострецов. — Где она проходит испытания? Насколько я понял, работа установки должна сопровождаться выпадением осадков. Ну, и где они, твои осадки? Что я скажу министру?

— А он что, спрашивал тебя об этом? Можешь объяснить ему, что предварительные испытания проводятся на максимальном удалении от Москвы. Во избежание нежелательных эксцессов, понял? Как только я буду уверен, что установка работает как надо, я верну ее сюда. А пока что с пожарами пусть борются пожарные. Чем, черт подери, ты недоволен? Огонь тушится, денежки капают…

— Я хочу знать, где установка и человек, который ее привез, — упрямо стоял на своем Вострецов. — Собственно, на установку мне плевать, меня волнует изобретатель. Он видел тебя, видел меня, был у меня в кабинете…

— Ну и что? — спросил Становой. — Ты что, за этим оторвал меня от работы?

— От работы, — передразнил Вострецов. — Рисуешься, как… Как…

— Как ты, — закончил за него Максим Юрьевич. — И не рисуюсь, а вот именно работаю. Если не веришь, загляни в мое личное дело. Там сплошные благодарности, в том числе и от министра. Что-то я не пойму, чего ты сегодня такой взъерошенный? Случилось что-нибудь?

— Представь себе, — понемногу остывая, проворчал Дмитрий Алексеевич. — Я сегодня был у шефа, и он поручил мне проверить финансовую отчетность за последние пять лет. Как ты думаешь, зачем?

— Чтобы выявить факты злоупотреблений, — сказал Становой. — Я угадал? Значит, началось… Что ж, если дерьмо может упасть кому-нибудь на голову, оно непременно упадет, это обусловлено законом всемирного тяготения. Ну а ты-то чего взвился? Проверяй себе на здоровье, только особенно не увлекайся. В конце концов, министр неглупый человек и мог додуматься до того же, до чего в свое время додумались мы с тобой. Вот он и проверяет, нет ли где-нибудь поблизости такого же сообразительного парня, как он сам. Может, возьмем его в долю?

— Ты напрасно шутишь, — сказал Дмитрий Алексеевич, с крайне недовольным видом утирая платком взмокшую шею. Закончив, он посмотрел на платок и брезгливо поморщился — платок был влажный и заметно потемнел от грязи. — В этом нет ничего смешного. Инициатива, увы, исходит не от министра, а… — Он многозначительно поднял к небу указательный палец.

Становой поднял брови, изображая удивление, которого на самом деле не испытывал.

— Странно, — прежним легкомысленным тоном сказал он. — Ему что, больше делать нечего?

— Черт побери, — прошипел Вострецов. Его голос сейчас напоминал шипение вырывающегося из перегретого котла пара. — Пойми, наконец, что время шуток кончилось! Кое-кто обратил внимание на статистику стихийных бедствий за последние пять лет и сообразил, кому это может быть выгодно.

— Ну, естественно, — лениво откликнулся Становой. — Принимая во внимание прежнюю профессию нашего президента, этого можно было ожидать. Конторе нынче лафа. Чуть что, можно бежать за советом прямо к большому боссу, он по старой памяти выслушает и поможет. Но ты зря перепугался. Это же недоказуемо. Одни высосанные из пальца предположения, и больше ничего. Подумаешь, статистика! На компьютере, небось, считали, графики чертили… Ну и что? Климат меняется, идет глобальное потепление, атмосфера сходит с ума, и черта с два ты загонишь ее капризы в рамки средних статистических значений.

Это были пустые слова. Максим Юрьевич отлично знал, откуда дует ветер, и занимался демагогией с единственной целью: выяснить, что известно Вострецову.

Оказалось, что Вострецову известно многое — пожалуй, все, что имело значение в данном конкретном случае.

— А покойники с пулями в голове в эти рамки вписываются?! — свистящим шепотом вскричал Дмитрий Алексеевич, резко поворачиваясь к собеседнику всем телом. — А канистры из-под бензина, найденные на пепелище? В какие рамки вписываются они?!

— В обыкновенные рамки психических отклонений, — невозмутимо парировал Становой. — Или, к примеру, в рамки терроризма. Не понимаю, что ты бесишься? Подумаешь, парочка покойников и пустая канистра! Даже если бы на ней были твои отпечатки, они бы все равно сгорели.

— Так, — внезапно успокаиваясь, сказал Вострецов. Спокойствие его казалось хуже самого громкого крика, потому что за ним легко угадывалась зажатая в стальных тисках воли ярость. — Парочка, говоришь? Значит, ты с самого начала был в курсе. И даже не подумал предупредить!

— А зачем? Ты бы только зря волновался.

— А затем, что меня сегодня у министра чуть кондрашка не хватила! Послушай, Макс, это уже не лезет ни в какие ворота. Твои люди совсем расслабились и начали оставлять следы. Я тебя предупреждал, что когда-нибудь это плохо кончится. И вот, пожалуйста, этим делом занимается ФСБ!

— Ага, — удовлетворенно хмыкнул Максим Юрьевич и все-таки закурил, несмотря на висевший в воздухе дым. — Я так и думал. Что ж, толстяк, нам с тобой нечего волноваться. Признаться, я слегка побаивался, что они пойдут другим путем, начнут копать исподтишка, молча собирать информацию, расставлять ловушки — словом, действовать по всем правилам. А они пошли напролом, по команде. Какой-то очкастый майор доложил полковнику, полковник — генералу, генерал тоже не захотел брать на себя ответственность, побежал к шефу, и пошло, и поехало… Докатилось до президента и рикошетом пошло вниз. А рикошет — он и есть рикошет, убойная сила у него не та. Раз дело получило определенную огласку и решается на уровне министров, значит, кончится оно ничем. Покричат и успокоятся, потому что для них главное — не выносить сор из избы. Свалят все на чеченцев и дело с концом. МЧС сейчас на пике популярности, это один из костылей, на которые опирается власть, и ни один дурак не отважится из-под нее этот костыль вышибить. Это же скандал на весь мир! А скандалов нам и без того хватает. Так что не переживай, все обойдется.

— Ах, как у тебя все просто! — язвительно воскликнул Дмитрий Алексеевич. — Излагаешь, как по писаному. Черт меня дернул с тобой связаться! Доведешь ты меня до тюрьмы! Уже, можно сказать, довел.

— Успокойся, — приказал Становой. — Возьми себя в руки, баба! Конечно, денежки считать проще! Только откуда бы они взялись, твои денежки, если бы не я? Прекрати метать икру. Вся эта бодяга с расследованием скоро закончится, поверь. Буквально на днях произойдет кое-что, что раз и навсегда замажет этим умникам глотки. Они могут думать, что им угодно, проводить какие угодно анализы, но уже сейчас каждому обывателю ясно, что с МЧС хорошо, а без МЧС — плохо. А вскорости без МЧС станет невозможно. Помяни мое слово, не пройдет и недели, как вся эта чепуха с проверками финансовой отчетности будет отменена личным приказом президента.

Дмитрий Алексеевич подозрительно посмотрел на собеседника, сделавшись до смешного похожим на дореволюционную классную даму, только что услышавшую от своих воспитанниц, что было бы неплохо нюхнуть кокаина и заняться групповым сексом.

— На что это ты намекаешь?

— На генератор туч, — спокойно ответил Становой. — На тот самый приборчик, который сейчас проходит полевые испытания в предгорьях Кавказа.

— Где?!

— На Черноморском побережье, примерно между Новороссийском и Сочи. Я мог бы назвать точные координаты, но тебе они, как я понимаю, ни к чему.

— Нет, ты точно сошел с ума! — Дмитрий Алексеевич даже руками всплеснул от возмущения. — Ведь там и без всяких генераторов уже целый месяц льет, как из ведра!

— Лило, — поправил его Становой. — Сначала лило, потом перестало, а теперь снова льет.

— Но какого дьявола?! Ведь там же нечего тушить!

Становой вздохнул, уронил на асфальт окурок и старательно растер его подошвой.

— Все-таки ты удивительно узко мыслишь, толстяк, — со вздохом сказал он. — С тобой скучно иметь дело! Ну что это такое: зажег торфяники — потушил торфяники, разрушил дамбу — восстановил дамбу… Тоска, рутина, скучища! И вот от скуки, от нечего делать, кто-то где-то начинает подсчитывать, сколько стихийных бедствий должно было произойти по прогнозам синоптиков, и сколько их произошло на самом деле. А когда в одном месте горит, в другом заливает, а в третьем камни на голову сыплются, вот тогда становится не до подсчетов. Тогда все как-то сразу понимают, что жалеть деньги на нужды МЧС — глупость, граничащая с самоубийством. Тогда вносятся поправки в бюджет, министр с мужественным и усталым лицом выступает по телевизору, личные представители президента мотаются по всей стране и уговаривают народ потерпеть, дождаться, пока явятся хорошие парни из МЧС и решат все их проблемы… Какие тут, к черту могут быть расследования! Кстати, ты не знаешь, где достать парочку тектонических бомб? Что-то давно у нас не было хорошего землетрясения!

Дмитрий Алексеевич издал предсмертный стон, откинулся на спинку скамьи и, дрожащей рукой вынув из кармана пиджака мятый носовой платок, вытер заново вспотевший лоб.

— Ну шучу, шучу, — сжалился над ним Становой. — Хотя в каждой шутке, как известно, есть доля правды. Над этой идеей стоит поразмыслить. Нужно изобретать новые ходы, толстяк! В нашем деле повторение — мать разоблачения. Но такая операция нуждается в тщательной подготовке, ее с кондачка не провернешь, Поэтому о землетрясениях можешь пока забыть. Готовься финансировать крупномасштабные спасательные работы на Черноморском побережье Кавказа, да не забудь вовремя подставить карман, когда бюджетные денежки посыплются на тебя изо всех щелей.

Вострецов вздохнул. Теоретический спор, как всегда, закончился ничем. Вернее, он закончился победой Станового: дав Дмитрию Алексеевичу выговориться, выплеснуть свой испуг и раздражение, дружище Макс спокойно повернул разговор в нужное ему русло. Главное было уже сказано, оставалось уточнить кое-какие мелкие детали.

— Когда? — спросил Дмитрий Алексеевич, между делом прикидывая, не отдыхает ли сейчас в районе предстоящего стихийного бедствия кто-нибудь из его близких родственников. Получалось, что не отдыхает, и Вострецов снова вздохнул: по правде говоря, он не отказался бы увидеть имя своей любимой тещи в списке погибших или пропавших без вести.

— Скоро, — пообещал Становой. — Буквально на днях. Может быть, даже завтра. А может быть, это происходит прямо сейчас, сию минуту. Мой человек имеет приказ действовать по обстановке.

Дмитрий Алексеевич задумчиво почесал переносицу, пытаясь понять, как это получилось, что, вызвав Станового сюда с целью уговорить на время затаиться, он против собственной воли оказался втянутым в очередную аферу, еще более головокружительную, чем предыдущая. Да и к чему играть словами? Это были никакие не аферы, а преступления, последствия которых по своим масштабам не уступали последствиям небольшой войны.

— А этот… изобретатель? — спохватившись, спросил он.

— А что изобретатель? — рассеянно откликнулся Становой, сосредоточенно разглядывая ноги проходивших мимо девушек. Девушки, украдкой поглядывая на него, о чем-то шушукались и громко хихикали. Они явно были не прочь познакомиться с таким видным мужчиной, но Становой лишь ласково, по-отечески улыбнулся им и повернулся к Вострецову. — При чем тут изобретатель?

— Н-ну-у… Он ведь тоже там? Я имею в виду, что твоему человеку вряд ли удастся долго скрывать от этого Ляшенко, чем они там занимаются на самом деле. И вообще, как ты его туда заманил?

— Ты уверен, что тебе это интересно? — спросил Становой.

— Конечно! — воскликнул Дмитрий Алексеевич. Потом он увидел странную усмешку Станового и поспешно поправился: — Конечно, нет.

— Я так и думал, — подытожил Становой.


***

С самого утра, едва рассвело, Удодыч сгонял на плотину и убедился, что все идет по плану и даже с некоторым опережением графика. За ночь вода в устроенном им искусственном водоеме поднялась почти до верха каменного завала и продолжала уверенно прибывать. Она уже размыла ближайший склон; прямо на глазах Удодыча порядочный кусок травянистой почвы оторвался от берега и с громким плеском обрушился в сооруженное при помощи серии точно рассчитанных микровзрывов водохранилище. Судя по некоторым признакам, это был не первый кусок и, наверное, не последний. На дне пруда они превращались в жидкую грязь, готовую при первой же возможности вырваться на волю, сметая все на своем пути.

Для порядка Удодыч спустился в обмелевшее русло ручья и проверил установленные накануне заряды. Заряды были в порядке. К сожалению, подавляющее их большинство — те, которые должны были взломать монолитную каменную чашу горного озера, — уже находилось под водой, и проверить их не представлялось возможным.

Выбравшись на берег, Удодыч еще немного постоял у плотины, наблюдая за тем, как прибывает вода. Ее уровень рос буквально на глазах и Удодыч понял, что может с чистой совестью собирать вещички. Оба генератора уже были отключены, демонтированы и убраны в предназначенные для транспортировки деревянные ящики. Приборы сделали свое дело — дождь лил, как из ведра, вершины гор кутались в сырые одеяла грозовых туч, раскаленные добела ветвистые молнии то и дело втыкались в их мокрые каменные бока. Тогда в воздух поднимались целые облака пара, летели горячие осколки, а гремело так, будто две враждующие армии затеяли в этих горах оживленную артиллерийскую дуэль. Северо-западный циклон мертво завис прямо над головой Удодыча и явно не собирался уходить.

Удодыч не мог утверждать, что причиной этого погодного катаклизма и впрямь послужила пара серых жестяных ящиков с кнопками и шкалами вкупе с системой мудреных телескопических антенн. Ляшенко, покуда был жив, несколько раз пытался объяснить ему принцип действия своей дьявольской игрушки — электризация, ионизация, потенциалы, биополя всякие (или энергополя?) — словом, сплошная заумь, в которой сам черт ногу сломит. Нет, насчет био— и энергополей Удодыч более или менее усвоил, но вот чего он усвоить так и не смог, так это, каким образом серая жестянка размером с посылочный ящик может приманить к себе грозовые тучи. По его разумению, изобретатель Ляшенко был чуточку не в себе, а его хваленая установка представляла собой набор списанных радиодеталей, кое-как скомпонованных в два одинаковых ящика и призванных щелкать, загораться, дрожать и показывать числа, которые ничего не означали. А дождик… Что ж, в течение нескольких миллиардов лет дождик как-то ухитрялся лить без помощи электроники, так почему бы ему не идти здесь и сейчас? Да он ведь и шел, без малого месяц поливал горы до приезда сюда господина изобретателя. Спору нет, перед самым их приездом небо расчистилось, а когда Ляшенко включил свою радиолу, откуда-то опять приползли тучи, но это ведь могло быть простым совпадением.

Правда, изобретатель опровергал это мнение буквально с пеной у рта. Он сыпал учеными словами, рисовал на земле какие-то схемы, которые немедленно размывало дождем, крутил перед собой руками, силясь показать взаимодействие каких-то там энергетических полей (или биологических все-таки?), обзывал Удодыча Фомой неверующим и даже топал на него ногами. Эта биоэнергетическая бодяга тянулась с утра до вечера, изо дня в день, даже во время еды, даже за бутылкой водки, не говоря уж о проводимых за игрой в «дурака» вечерах. В конце концов, Удодыч окончательно удостоверился в том, что делит палатку с законченным психом, и даже немного обрадовался, когда господин изобретатель попытался задать стрекача, прихватив чемодан со своими вещичками и чертежами.

Да, на деле он оказался совсем не таким блаженным, каким выглядел. Конечно же, он быстро раскусил наспех сочиненную Удодычем сказочку про паленую водку и испытания. Да и как было не раскусить, когда на левой руке у него живого места не осталось — сплошные дырки от уколов, как у законченного наркомана! Так что вся его трепотня насчет энергополей, переворота в метеорологии и Нобелевской премии, которая поджидает его в ближайшем будущем, была пустой болтовней, сочиненной только для того, чтобы запудрить Удодычу мозги и усыпить его бдительность.

Вот тут-то он и просчитался. Тягаться с Удодычем по части бдительности было трудновато. Одной дождливой ночью — они все были дождливые, черт бы их побрал, — господин изобретатель тихонько вылез из спальника, покосился на громко храпевшего Удодыча, взял из угла чемодан и подался вон из палатки. Удодыч, который еще утром без труда прочел все намерения господина изобретателя на его грушевидной физиономии и потому даже и не думал спать, спокойно спросил у него, куда это он навострился на ночь глядя.

В общем-то, мог бы и не спрашивать. Управляться с прибором Удодыч научился лучше самого Артура Вениаминовича. Неважно, что он при этом думал, но ручки крутить да кнопки жать — дело нехитрое, этому даже обезьяну можно научить. Что же до самого Ляшенко, то по поводу него Удодыч еще в Москве получил конкретное распоряжение. Теперь, когда этот мешок с дерьмом намылился сделать ноги, настало самое время это распоряжение выполнить. Отныне господин инженер превратился в обузу — проку от него не стало никакого, зато хлопот не оберешься: следи за ним, чтобы не убежал, спиной к нему не поворачивайся, чтобы топором не тяпнул… И вообще, на кой черт его, бугая такого, кормить?!

Короче, разговаривать с ним Удодычу было уже не о чем, но он все-таки заговорил, просто из спортивного интереса: любопытно, что он скажет? Все-таки с выешим образованием человек, башковитый — а ну как что-нибудь умное завернет?

Увы, ничего умного Ляшенко не завернул — наверное, не успел придумать, да и растерялся, видимо, с перепугу, от неожиданности.

— По нужде, — брякнул господин изобретатель первое, что пришло в его ученую голову.

Удодыч даже огорчился за него. Ну, разве ж так можно? А еще образованный человек… Срамота!

— Это с чемоданом-то? — сказал он и полез из спальника. — Погоди-ка, браток. Брось, утром сходишь.

Заикание его пропало без следа, как это бывало всегда в минуты душевного подъема, связанного с рискованным делом. Ляшенко делил с Удодычем палатку на протяжении целых пяти дней и уже успел узнать об этой его особенности. Услышав гладкую, без единой запинки, речь своего тюремщика, он понял, что шутки кончились, и неуклюже выдернул из кармана пистолет.

Пистолет он выкрал из лежавшей на столе кобуры, когда решил, что Удодыч заснул. По правде говоря, Удодыч не ожидал от него такой прыти. Мало того, что он стащил пистолет и даже отважился этим пистолетом воспользоваться; вопреки ожиданиям Удодыча, этот книжный червь даже не забыл снять оружие с предохранителя и передернуть затвор. Это было приятное разочарование. Удодыч даже удивился, но потом вспомнил, что перед ним как-никак дипломированный инженер — то бишь, человек, который по роду своей деятельности просто обязан с первого взгляда разбираться в любых механизмах. Да и военной кафедры ему в студенческие годы было не миновать, так что старикашка ПМ был господину изобретателю наверняка знаком.

Но человек, даже шибко ученый, это всего лишь человек, а не Господь Бог, и всего предусмотреть не может. Удодыч об этом всегда помнил, а вот Ляшенко впопыхах забыл начисто.

— Не подходи, убью! — взвизгнул он, тыча в Удодыча пистолетом.

— И чего дальше? — лениво поинтересовался Удодыч, делая шаг вперед. — Ты ж пропадешь без меня, блаженный. Заблудишься в горах, и привет. Или на чеченов нарвешься. Ну вот куда ты собрался посреди ночи, в грозу?

— Пойду вниз по ручью, — заявил Ляшенко, демонстрируя удивившую Удодыча смекалку. — Рано или поздно выйду к людям.

— Не выйдешь, — возразил Удодыч и снова шагнул вперед.

— Стоять! — грозно тявкнул Ляшенко. — Это почему же я к людям не выйду?

— Потому что покойники не ходят, — объяснил Удодыч и пошел на него, заранее отводя для удара правую руку.

Ляшенко попятился, обо что-то споткнулся, но устоял на ногах и торопливо, явно боясь передумать, спустил курок. Боек сухо щелкнул, упав на пустой патронник. Патроны лежали в кармане удодычевых брюк, но Удодыч не стал тратить время на то, чтобы просветить своего противника. Он еще дальше отвел правую руку, а потом неожиданно и страшно ударил левой. Изобретатель упал, нечленораздельно скуля и прижимая обе руки к расколотой, как гнилой орех, нижней челюсти. Удодыч наклонился над ним, безжалостно, с хрустом вывернул из ослабевших пальцев пистолет, схватил Ляшенко за воротник и выволок под дождь. Он задержался буквально на мгновение, чтобы зашвырнуть обратно в палатку чемодан с чертежами, а когда снова повернулся к изобретателю, тот уже стоял на коленях и, кажется, пытался подняться на ноги. Удодыч свалил его пинком в ребра и принялся вдумчиво и очень сильно обрабатывать ногами. После третьего удара Ляшенко начал невнятно молить о пощаде, но Удодыч продолжал расчетливо избивать его своими тяжелыми ботинками до тех пор, пока не отвел душу. За эти пять дней изобретатель безумно надоел ему, и экзекуция получилась весьма продолжительной. На десерт Удодыч вложил в ствол пистолета один патрон, тщательно прицелился и добил Ляшенко выстрелом в висок.

Руки у него все еще мелко дрожали от ярости, и Удодычу пришлось выпить целую бутылку водки, чтобы успокоиться. Конечно, до полусмерти избивать изобретателя ногами ему никто не приказывал, но и запрета на такие действия тоже ниоткуда не поступало, а значит, Удодыч был в своем праве. Ишь, чего удумал — пистолетом грозить… А были бы патроны — убил бы, как пить дать, убил!

Наутро он вырубил, разобрал и упаковал установку, оттащил труп подальше от лагеря, завалил его камнями и отправился сооружать плотину. Проще было бы сбросить тело инженера в озеро, но Удодыч не стал этого делать из обыкновенной брезгливости: в конце концов, он сам пил из ручья, который вытекал из упомянутого водоема.

И вот теперь, похоже, настало время сматывать удочки. Наконец-то! Честно говоря, эти залитые бесконечным дождем горы за неделю опостылели Удодычу хуже горькой редьки. Он страстно мечтал вернуться в Москву, пройтись по ровному асфальту, посмотреть на человеческие лица, зайти в нормальный магазин, посидеть в уютном кафе, в баню сходить, наконец. Да и гонорарчик за это дело получить тоже не мешало бы, заработал…

Удодыч сноровисто перетащил ящики с установкой в заранее присмотренную впадинку в каменистом склоне. Впадинке этой оставалось всего ничего, чтобы превратиться в небольшую пещеру — этакая червоточина, вроде дырки в швейцарском сыре, метров двух в длину, полутора в ширину и высоты как раз достаточной для того, чтобы вползти туда на четвереньках. Внутри было тесно, пыльно и сухо; при наличии очень большой нужды здесь можно было скоротать ночь, а о лучшем тайнике даже мечтать не приходилось. Главным же достоинством этого тайника являлось то, что находился он чуток повыше озера, и, какой бы катаклизм ни приключился в районе упомянутого водоема, содержимое тайника при любом раскладе было в безопасности. Риск, что тайник случайно обнаружат спасатели или местные жители, тоже был минимальным: склон с пещеркой находился в стороне от пути будущего селя, спасателям здесь делать нечего, а у местных, по разумению Удодыча, в ближайшее время должна была появиться масса собственных проблем.

Разобравшись с тонкой аппаратурой, которую было велено беречь, как зеницу ока, Удодыч принялся сворачивать лагерь. Начал он, как всякий здравомыслящий человек, с самого тяжелого — тяжелого и в прямом, и в переносном смысле. Установка Ляшенко жрала довольно много электроэнергии, которую Удодыч, не мудрствуя лукаво, извлекал из страшно дорогого японского дизельного генератора. Генератор этот официально считался переносным, но весил не меньше центнера и не отличался особенной компактностью, так что таскать его на себе по скользким каменистым откосам оказалось делом нелегким. Сюда, в горы, Удодыча доставили вертолетом, а уходить ему предстояло пешком, в гордом одиночестве; никакой научной ценности генератор собой не представлял, и по поводу него Удодыч получил те же указания, что по поводу Ляшенко — убрать с глаз долой, чтоб не отсвечивал.

Честно говоря, генератора Удодычу было жаль. Машинка была импортная, новая, солярки жрала мало, шумела и дымила умеренно, и при других обстоятельствах Удодыч как-нибудь исхитрился бы уберечь ее и доставить, к примеру, к себе на дачу с целью последующей продажи. И никто бы слова ему поперек не сказал, потому что шеф Удодыча, Максим Юрьевич Становой, мелочиться не привык. Он велел уничтожить все следы пребывания Удодыча в горах, а как именно уничтожить — это уже было не его дело, Генератор был Становому без надобности, а Удодыч нашел бы применение такой хорошей вещи. Но вынести эту вещь на собственном горбу из зоны предстоящего стихийного бедствия было невозможно.

Битых два часа Удодыч потратил на разборку генератора, сняв с него все, что можно было снять. После этого он по частям перетаскал эту груду замасленных железок на берег озера и принялся за остальное — мебель, палатку, посуду и прочее, без чего попавшему на лоно дикой природы горожанину было не обойтись. Все это хозяйство он завернул в палатку, утяжелил разобранным на части генератором, надежно перевязал капроновой веревкой и спихнул неимоверно тяжелый и громоздкий сине-желтый тюк с обрыва. Рябая от непрекращающегося дождя поверхность озера с громким плеском расступилась. Тюк камнем пошел ко дну, булькнул, выпустив пару пузырей, и на поверхности расплылось небольшое масляное пятно, как будто в бездонных глубинах потерпела аварию миниатюрная подводная лодка. Теперь никакие спасатели, никакие водолазы не сумели бы найти то, что спрятал Удодыч, и в этом была привычная грусть: по роду своей деятельности Удодыч очень часто совершал необратимые поступки, но это вовсе не означало, что они ему так уж сильно нравились.

Он вернулся к месту, которое в течение недели служило ему домом. Нескончаемый дождь барабанил по жесткому брезентовому капюшону, как по крыше сарая, вода струилась по пропитанной водоотталкивающим составом ткани и, поскольку Удодыч держал руки в карманах, затекала туда, норовя промочить сигареты. Камуфляжные брюки намокли и облепили ноги, высокие армейские ботинки, хоть и были густо намазаны кремом, выглядели сырыми и разбухшими, как будто неделю пролежали в тазу с водой. В воздухе было столько влаги, что Удодычу казалось, будто он, как рыба, дышит водой.

Удодыч всю неделю старательно следил за порядком, зная, что прибираться здесь придется самому, поэтому мусора почти не осталось. Там, где раньше стоял навес с генератором, теперь торчала косо воткнутая в землю саперная лопатка. Ее деревянная ручка мокро поблескивала от дождя. Ковырять под дождем каменистую почву не хотелось, но Удодыч хорошо помнил разнос, устроенный ему Становым после того прокола в подмосковном лесу, и потому решил на сей раз сделать все чисто. Основная часть работы осталась позади, за неделю их с Ляшенко никто не обнаружил, так что теперь ему оставалось уничтожить последние следы своего пребывания в этом богом забытом месте.

Он тщательно закопал мокрое черное пятно кострища, набросал повсюду мелких камней, маскируя оставленные антеннами и кольями палатки дырки в земле. Работал он тщательно, не спеша, потому как торопиться ему было некуда. Акцию Удодыч решил осуществить ближе к ночи — для пущего эффекта. Беда кажется вдвое страшнее, когда она приключается в темноте, да и возможность преждевременного обнаружения сводилась к минимуму — можно даже сказать, к нулю. Не то чтобы Удодыч был таким уж законченным душегубом и получал большое удовольствие от того, чем ему приходилось заниматься, но и особых угрызений совести он не испытывал. Пожары, наводнения, землетрясения и прочие стихийные бедствия сплошь и рядом приключаются сами по себе, без вмешательства человека. Одним больше, одним меньше — какая разница? Все, что ни делается — к лучшему; когда погибнут люди, когда многое будет разрушено и безжалостно сметено с лица земли, все снова вспомнят о скромных ребятах из МЧС, которые всегда готовы прийти на помощь и у которых, к сожалению, не хватает финансовых средств, чтобы оказать эту помощь быстро и квалифицированно. Авторитет министерства, и без того высокий, поднимется еще выше, и денег подкинут непременно — хватит и на технику, и на горючее, и на спецсредства, и Становому с Удодычем останется…

Максим Юрьевич Становой был Удодычу больше, чем начальником. Их связывали самые теплые отношения, какие только могут связывать быстро идущего в гору офицера и водителя его служебной машины. Личным водителем Станового Удодыч стал еще в ту пору, когда оба, не щадя живота своего, служили в госбезопасности. Становой, как уже было сказано, сам подбирал людей в свою группу, вот и в Удодыче он разглядел нечто такое, что могло пригодиться ему впоследствии. Обязанности Удодыча в группе Станового были намного шире и доставляли гораздо больше хлопот, нежели в гараже, зато служить под началом Максима Юрьевича оказалось веселее и денежнее. О собственной выгоде Становой в ту пору нисколько не пекся, зато о подчиненных никогда не забывал, и любой из них готов был в лепешку расшибиться для своего любимого шефа. Пристроившись в МЧС, Становой переманил следом за собой Удодыча, и бывший прапорщик ФСБ ни разу об этом не пожалел. Удодыч любил и уважал Станового. Тем не менее, по укоренившейся привычке он никогда не поворачивался к своему шефу спиной и, между прочим, ни разу не видел, чтобы плативший ему взаимностью Становой повернулся спиной к нему, Удодычу. С точки зрения какого-нибудь слезливого романиста, такая дружба, должно быть, выглядела довольно странно, но прагматичному Удодычу подобное положение вещей казалось единственно возможным. Он честно выполнял поручения шефа, а шеф честно платил ему за работу и при этом не драл носа, так чего, спрашивается, ему было еще желать?

Покончив с уборкой, Удодыч посмотрел на часы. Водонепроницаемый хронометр показывал начало третьего пополудни. На плоском стекле дрожали дождевые капли, дробя отражения цифр и стрелок, простой кожаный ремешок разбух от вездесущей влаги. Удодыч протер лезвие саперной лопатки пучком жесткой травы и вложил лопатку в висевший на поясе брезентовый чехол.

Он сходил к тайнику в пещере, вынул оттуда рюкзак и затолкал в него все лишнее, оставив на ремне только нож, пистолет и фонарик. Помимо инструментов, в рюкзаке лежали чертежи Ляшенко, которые Удодыч не рискнул оставлять в тайнике. Внутри пещерки было сухо и, казалось, намного теплее, чем снаружи, но из-за чертовых ящиков места там почти не осталось, и Удодыч, пятясь и бормоча ругательства, вынужден был выбраться из укрытия под дождь.

Вход в тайник он завалил камнями — тоже, между прочим, пришлось повозиться. Камни были тяжелые, угловатые, мокрые и не слишком чистые, так что к концу этой операции Удодыч вымазался, как черт, целый день окунавший грешников в кипящую смолу.

Покончив с этим делом, Удодыч вернулся к своей плотине и забрался под заранее присмотренный скалистый выступ, напоминавший козырек над крыльцом подъезда в многоквартирном доме. Гроза кончилась, ветра почти не было, но дождь валил сплошной стеной, но если прижаться спиной к скале, брызги долетали только до носков ботинок. Ботинки все равно промокли насквозь, так что в этом плане терять Удодычу было нечего. Он снял со спины рюкзак, уселся под выступом по-турецки, вынул сигареты и закурил, жалея лишь о том, что нельзя развести костерок. В общем-то, к холоду и сырости он был равнодушен, потому как видывал и не такое, но с костерком было бы веселее. Сидеть в этом, с позволения сказать, укрытии ему предстояло аж до темноты, Удодыч глянул на часы и мысленно чертыхнулся: времени оставалось еще много. Становилось скучно. От нечего делать Удодыч отстегнул клапан рюкзака, развязал тесемки, порылся внутри и вынул оттуда увесистую металлическую коробку, без затей выкрашенную в защитный цвет. Он отложил коробку в сторону и с прежней обстоятельностью завязал рюкзак. Несмотря на свои небольшие размеры, коробка весила добрый килограмм, и тащить ее с собой Удодыч не собирался.

Коробочка была отечественного производства. На одном из ее торцов виднелся серый металлический выступ, вроде шляпки крупного гвоздя. Это был кончик телескопической антенны. Удодыч без всякой надобности выдвинул антенну на всю длину и погладил подушечкой большого пальца красный пластмассовый колпачок, выделявшийся на верхней крышке коробки. Колпачок был заперт на ключик, который лежал у Удодыча в кармане. Отпирать замок и поднимать колпачок Удодыч не стал. Сидеть на камне было холодно и скучно, точных сроков ему никто не назначал, и он чувствовал, что, откинув колпачок, вряд ли сумеет удержаться от искушения нажать на кнопку и разом покончить с этим надоевшим ему делом.

Между тем вода в запруде продолжала подниматься. Удодыч видел, что, если дождь не стихнет, она очень скоро начнет переливаться через край, размывая плотину. Еще немного, и природа сделает все за него, даже заряды не понадобятся. Это было бы, в принципе, неплохо, но Удодыч боялся, что тогда процесс пойдет медленнее и разрушения получатся недостаточно большими. «Рвану, когда польется через край, — решил он, оглаживая красный колпачок. — Или когда стемнеет, одно из двух».

Он убрал антенну, отложил пульт управления в сторонку, подальше от греха, закурил еще одну сигарету и стал для поднятия настроения вспоминать все анекдоты, какие знал. Поначалу дело шло туго, но потом ему вспомнился довольно глупый и очень неприличный анекдот про двух лиц кавказской национальности, уронивших в бане мыло, и неожиданно для себя Удодыч действительно развеселился.

И вот тут, словно иллюстрируя пришедший ему в голову анекдот, в поле зрения Удодыча появилось некое лицо ярко выраженной кавказской национальности. Лицо это поднималось вверх по течению обмелевшего ручья, ведя на поводу мокрую и понурую верховую лошадь. Лица как такового было не разглядеть, из-под низко надвинутого капюшона штормовки виднелись лишь черные щетинистые усы да нависавший над ними крупный кавказский нос. Удодыч разглядел притороченный к седлу брезентовый мешок с лопатой и ломом и понял, зачем сюда явился этот тип, за секунду до того, как вновь прибывший с громкими гортанными выкриками, звучавшими как ругательства, бросился к запруде.

Удодыч поглядел вниз по течению ручья, но там больше никого не было. Тогда он шепотом выругался, раздавил окурок об камень, на котором сидел, встал и начал неторопливо спускаться к запруде, левой рукой нашаривая за пазухой удостоверение сотрудника МЧС, а правой отстегивая клапан висевшей на бедре кобуры.

ГЛАВА 7

Глеб Сиверов раздавил окурок в переполненной пепельнице и посмотрел на часы, хотя в этом не было нужды: он и так видел, что начинает темнеть. В горле у него саднило от табачного дыма, нервы дребезжали, как плохо натянутые струны — вернее, как разлохмаченные бечевки, натянутые вместо струн на гитарный гриф. Время шло к вечеру, а Арчила Гургенидзе все еще не было, и сколько Глеб ни уговаривал себя, что с этим сыном гор все должно быть в порядке, интуиция подсказывала совсем другое.

Стоп, мысленно сказал себе Слепой. Давай-ка на время оставим интуицию в покое и попытаемся рассуждать логически. Как будто в горы ушел не Арчил, а совершенно посторонний, безразличный мне человек.

Итак, рассуждая логически, он давно должен был вернуться. Даже если бы шел в оба конца пешком, а не ехал верхом, все равно все мыслимые сроки давно вышли. Значит, что-то случилось. И рацию не взял, дурак…

Он слез с подоконника, подошел к дверям и снял с крючка влажную куртку. В соседней комнате Ирина смотрела телевизор — или делала вид, что смотрела. Вот жизнь, подумал Глеб. Все не как у людей. Даже любимую женщину превратил в какого-то секретного агента, и черта с два теперь поймешь, о чем она думает, спокойна она или волнуется, знает, что у тебя на уме, или нет…

— Ты далеко? — спросила Ирина, не поворачивая головы.

— Прогуляюсь к ручью, — ответил Глеб, натягивая сырую куртку и кладя сигареты в нагрудный карман рубашки, подальше от дождя. — Ты сиди, незачем тебе лишний раз мокнуть.

— Ладно, — сказала Ирина.

Голос у нее был спокойный, в меру равнодушный. Казалось, она увлечена мелодраматическими переживаниями мелькавших на экране латиноамериканцев, но Глебу в это почему-то не верилось. Впрочем, вдаваться в подробности было недосуг, и он, еще раз повторив, что скоро вернется, вышел под дождь.

До ручья он добрался быстро. Каменистое ложе по-прежнему оставалось безводным, если не считать той влаги, которая падала с неба, собираясь в лужицы между камней. Глеб посмотрел на темнеющее небо и снова попытался рассуждать логически.

Арчил ушел вверх по ручью, чтобы выяснить, куда подевалась вода. Скорее всего, где-то там, в горах, действительно произошел обвал, запрудивший русло. Иное объяснение подыскать было трудно, и Глеб решил принять версию с завалом за аксиому.

Итак, русло было наглухо запружено, и в этом месте наверняка образовалось что-то вроде пруда. Когда пруд переполнится, вода либо потечет через верх плотины, либо прорвет ее и обрушится вниз всей свой немалой массой, набирая по дороге ускорение и силу, прихватывая с собой камни, почву, вывороченные с корнем кусты, деревья и прочий мусор. Это называется сель и хорошего в этом мало. Арчил понял это раньше всех и отправился к озеру. Он взял с собой лопату и лом, чтобы открыть воде дорогу. Ему давно пора было вернуться, а между тем в пределах видимости до сих пор не наблюдалось ни Арчила Гургенидзе, ни воды, будь она неладна. Значит, одно из двух: либо с Арчилом что-то случилось по дороге, либо задача оказалась ему не по зубам. Тогда он или до сих пор долбит своим ломом намертво сцепившиеся каменные глыбы, или отправился за помощью…

Подумав о помощи, Глеб недоверчиво покачал головой. В первый же день своего пребывания здесь он досконально изучил местную топографию и точно знал, что ближайшим от озера местом, где Гургенидзе мог бы получить помощь, была турбаза. Идти Арчилу было некуда, следовательно, он либо продолжал сражаться с завалом в одиночку, не имея при себе ни рации, ни хотя бы фонаря, либо лежал где-то под дождем со сломанной ногой — опять же, без рации, без какой бы то ни было возможности позвать на помощь.

Глеб так и этак повертел свои предположения, проверяя, не порет ли горячку. Получалось, что никакой горячки он не порет: Арчил до сих пор оставался наверху, и вода в ручье по-прежнему отсутствовала, а это были факты, не допускавшие двоякого истолкования. Сиверов посмотрел на затянутое тучами потемневшее небо. Горы все-таки поймали его на удочку! Ему вовсе не улыбалось снова вступать с ними в схватку, но спор оставался неоконченным, и горы, похоже, не собирались выпускать его, не померившись с ним силами еще разок.

Он сходил в домик, где жил Арчил, взял фонарь, рацию и ракетницу. Ракетница хранилась в запертом шкафчике, и Глебу пришлось варварски взломать дверцу, поскольку времени на поиски ключей не осталось. Подумав, он прихватил еще один фонарь — для Арчила — и торопливо зашагал к загону с лошадьми. По дороге ему пришло в голову, что надо бы предупредить Ирину, но небо темнело буквально с каждой минутой. Глеб знал, что в этих широтах сумерек практически не бывает, ночь опускается в мгновение ока, так что времени у него действительно не оставалось. Он понимал, что вряд ли успеет до наступления темноты удалиться от турбазы хотя бы на километр, но в нынешней ситуации и километр нельзя было сбрасывать со счетов.

У коновязи, плохо различимая за пеленой дождя и сумерек, возилась какая-то фигура. Человек в зеленой штормовке с низко надвинутым капюшоном что-то делал с наброшенным на спину лошади седлом — не то затягивал подпруги, не то, наоборот, ослаблял. У Глеба радостно екнуло сердце, но в следующее мгновение человек обернулся на звук его шагов, и Сиверов увидел, что это не Арчил.

— Это что еще за фокусы?! — сердито спросил он, узнав Ирину, отодвигая ее в сторону и рывком затягивая подпругу, с которой та не могла справиться. — Даже и не мечтай никуда двигаться!

— По-моему, это ты размечтался, — в тон ему ответила Ирина и принялась пристраивать седло на спину другой лошади. — Сначала выбейся в начальники, заведи себе подхалимов и командуй ими, сколько влезет. Ты конституцию читал? У нас с тобой равные права, голубчик.

— Я читал конституцию, — еле сдерживаясь, произнес Глеб. — Жалко, что горы ее не читали. Они, понимаешь ли, неграмотны, и в суд за дискриминацию по половому признаку на них не подашь. Ну что на тебя нашло? Не волнуйся! Я быстренько, туда и обратно. Только взгляну, чего он там застрял, и сразу же вернусь.

— Конечно, — с подозрительной кротостью согласилась Ирина. — Ты только забыл сказать, что там, в горах, я буду тебе обузой. И не только это.

— Что же еще я забыл? — терпеливо спросил Глеб, с ужасом ощущая, как уходит время.

— Ты забыл, что едешь искать человека, который совсем недавно говорил тебе то же самое и буквально теми же словами: и насчет посмотреть, и насчет вернуться, и насчет лишней обузы. Так вот, я предпочитаю поехать с тобой сразу, сейчас. Это лучше, чем посреди ночи идти туда одной, не зная дороги. А я пойду, не сомневайся.

Глеб открыл рот, но Ирина не дала ему заговорить.

— И не надо мне рассказывать, что от меня будет больше пользы, если я посижу у рации, — сказала она. — Во-первых, я не умею с ней обращаться, а во-вторых, я предупредила наших соседей по домику, и, если мы не вернемся к утру, они сами вызовут спасателей.

Крыть было нечем — вернее, некогда. Спорить на эту тему можно было бесконечно, но именно сегодня Глебу почему-то не хотелось спорить. Сосущее чувство тревоги почему-то росло, и ту же тревогу он читал в расширенных зрачках Ирины. Поэтому он молча оседлал вторую лошадь, сунул Ирине запасной фонарь и забрался в седло. На лошади он держался вполне прилично, но, в отличие Ирины, не испытывал от процесса верховой езды ни малейшего удовольствия. Было странно ощущать под собой не автомобиль или хотя бы мотоцикл, а нечто большое, теплое, наделенное определенным интеллектом и начиненное мощными, плавно перекатывающимися под мохнатой шкурой мускулами. А хуже всего было то, что лошади чутко улавливали отношение к ним седока и все время пытались игнорировать его команды, а то и вовсе сбросить со спины надоевший груз. Поэтому всякий раз, садясь в седло, Глеб вынужден был изображать уверенность, которой вовсе не испытывал.

Они выехали со двора, никем не провожаемые и даже, наверное, никем не замеченные. По правде говоря, Глеб вовсе не рассчитывал на то, что кто-то из отдыхавших на турбазе любителей бардовской песни станет всю ночь торчать возле рации, ожидая, когда они с Ириной выйдут на связь. Он был уверен, что те, кого Ирина просила об этом, забыли а ее просьбе, стоило ей выйти за дверь. Он тут же мысленно упрекнул себя в предвзятом отношении к людям, которые не сделали ему ничего плохого, но стыдно ему почему-то не стало: он слишком часто убеждался, что, имея возможность кого-нибудь крупно подвести, подставить или просто оставить в беде, люди ее, как правило, не упускают.

За этими размышлениями он не заметил, как стемнело. Лошадь под ним споткнулась раз, потом второй, да так, что Глеб с трудом удержался в седле. Долетевший сзади стук камней и приглушенный вскрик Ирины свидетельствовали о том, что она испытывает аналогичные трудности. Глеб натянул поводья, слез с седла и зажег фонарь.

С тропы они еще не сбились, но двигаться дальше верхом явно было невозможно. Скользкие от дождевой воды камни опасно поблескивали в лучах фонарей, и Глебу чудились на них многообещающие надписи: «Вывих», «Перелом», «Смещение шейных позвонков»… Он не стал зачитывать эти воображаемые надписи Ирине, но и проверять их правдивость ему не хотелось.

— Лошадей придется оставить, — сказал он, помогая Ирине спешиться. — Покалечатся — Арчил с меня голову снимет.

Ирина молча кивнула. Глеб подумал, что согласился бы часами слушать эмоциональную ругань грузина в свой адрес, лишь бы с тем все было в порядке. Увы, с каждой проходившей минутой его надежда на то, что Гургенидзе жив и здоров, слабела.

Они привязали поводья к нижней ветке какого-то корявого, утыканного длиннющими шипами куста неизвестной Глебу породы. Смирные рабочие лошадки, привыкшие катать на себе туристов и стойко сносить все сопряженные с этим малопочтенным занятием невзгоды и лишения, вдруг заартачились, забили копытами по камням, ежесекундно оскальзываясь, строптиво задирая головы, дико выкатывая глаза и оглашая окрестности испуганным ржанием и храпом.

— Тпру! — повиснув на поводьях, взмолился Глеб. — Да что вы, с ума посходили? Куст, что ли, не понравился? Ну, извините, ребята, другой искать некогда.

— Может, отпустить их? — предложила Ирина, когда лошади немного утихомирились.

Глеб посмотрел назад. Огни турбазы давно скрылись за поворотом тропы. Ему показалось, что он видит слабое, размытое дождем электрическое сияние в той стороне, но это, скорее всего, был обман зрения.

— Ничего не выйдет, — сказал он. — Ноги переломают, убьются… Разве что отдать им наши фонари и объяснить, как ими пользоваться. Но тогда, боюсь, убьемся мы. Я же говорил тебе: оставайся. Может, вернешься все-таки? Заодно и лошадей бы отвела. Эх? зря я их взял! Можно же было сообразить…

— Мы так и будем здесь стоять? — деловито спросила Ирина. — Или, может быть, все-таки пойдем? Если, конечно, ты уже закончил свой спич.

В самом деле, с неловкостью подумал Глеб, на ощупь находя ее мокрую холодную ладонь и трогаясь с места. В самом деле, что-то я сегодня… мямлю, как витязь на распутье: налево пойдешь — ничего не найдешь, направо пойдешь — коня потеряешь, прямо пойдешь — шею свернешь…

Они шли вперед еще около часа. Гроза наверху закончилась еще днем, но дождь все никак не унимался. Глеб периодически светил фонарем в сторону ручья. Теперь в русле появилась вода — мелкая, мутная, явно дождевая. Глядя на этот жалкий грязный ручеек, Глеб думал о сотнях и тысячах тонн воды, неумолимо копившихся где-то над их головами, и, чем больше он об этом думал, тем меньше ему нравилась ситуация. В конце концов нервы у него так расходились, что он начал незаметно для себя забирать правее, карабкаясь по неровному осыпающемуся косогору и увлекая за собой Ирину. Шедшая вдоль ручья тропа осталась в стороне и ниже, Глебу приходилось попеременно светить то на нее, то себе под ноги, чтобы не оступиться и не пропустить Гургенидзе, который мог лежать или сидеть… словом, находиться на тропе или рядом с ней. Несмотря на опасность переломать себе ноги, он все ускорял шаг. Ирина не отставала и не жаловалась, хотя Глеб отчетливо слышал позади себя ее тяжелое прерывистое дыхание. Судя по этим звукам, вскоре им предстоял привал.

Интересно, подумал Глеб, а где же лошадь Арчила? Потеряв седока, она, по идее, должна была вернуться домой. Или она привязана? Впрочем, черт их разберет, этих травоядных. Это в приключенческих романах лошадь с окровавленным седлом вбегает во двор, тем самым поднимая на ноги многочисленных друзей и родственников своего потерянного наездника. А на деле это жвачное может мирно щипать травку на каком-нибудь зеленом склоне, в то время как седок лежит поблизости и не может шевельнуться. А могло ведь случиться и так, что проклятая скотина оступилась и упала, покалечившись сама и придавив своей тяжеленной тушей всадника. Представив себе эту картину, Глеб недоверчиво поморщился: такое могло бы случиться с ним, но никак не с Арчилом. На днях, выпив молодого вина, Арчил расхвастался перед Ириной своими навыками наездника. Ирина сделала недоверчивое лицо, Глеб ввернул пару слов, его поддержали присутствовавшие при разговоре туристы, и тогда совершенно раздухарившийся грузин оседлал жеребца и битых полчаса демонстрировал пораженной публике настоящие чудеса джигитовки. Так что травма, полученная им при падении с лошади, выглядела, мягко говоря, сомнительно. Впрочем, подумал Глеб, каждый год на московских улицах гибнет уйма пешеходов и водителей, многие из которых профессионалы, а некоторые — настоящие мастера, асы. Да, мастерство мастерством, а от случайностей никто не застрахован…

Луч его фонаря внезапно уперся в отвесную стену, торчавшую прямо из каменной осыпи у него на пути. Край этой стены косо спускался по склону, почти смыкаясь со смутно белевшей внизу тропой. Глеб провел лучом вверх: кажется, скалистый выступ можно было обойти справа, верхом, не спускаясь к руслу неизвестно куда подевавшегося ручья.

— Послушай, — словно угадав его мысли, спросила Ирина, — в чем дело? Почему ты не хочешь идти по тропе?

— Не знаю, — сдерживая желание нервно закусить губу, процедил Глеб. — Не знаю. Не нравится мне все это, понимаешь? Ты посмотри на эту тропу. Это же готовая западня! Я это место помню. Километра полтора придется идти между двумя отвесными стенами. Случись что, не выберешься.

— Да что?! — воскликнула Ирина. — Что, по-твоему, может случиться?

— Я же говорю — не знаю. Что угодно может случиться, ведь это горы…

— А ты уверен, что мы сможем пройти поверху? — спросила Ирина, шаря лучом фонарика по серой поверхности мокрого камня.

Пляшущее пятно бледного электрического света выхватывало из мрака какие-то трещины, уступы, пятна ржавого мха, пучки жесткой травы, торчавшие из расселин, чахлый куст, похожий на моток ржавой проволоки, ухитрившийся укорениться на отвесной стене…

— Ни в чем я не уверен, — сказал Глеб. Ему приходилось тщательно выбирать выражения, потому что вертевшиеся на языке слова по большей части не предназначались для женских ушей. — Ну, Арчил! Ну, джигит! Найду — выщиплю усы по волоску. Возьму у тебя рейсфедер, которым ты брови щиплешь, и повыдергаю его мужскую гордость.

Он шутил, но внутри у него все дрожало от непонятного волнения. Напряжение нарастало. Что-то должно было случиться — вот-вот, или, может быть, чуть погодя…

— Кто тебе сказал, что я щиплю брови? — возмутилась Ирина, женским чутьем угадав желание Глеба разрядить обстановку. — Рейсфедером чертят! Ты еще не забыл, что я архитектор?

— Чертежи ты делаешь на компьютере, — рассеянно возразил Глеб. — И потом, если рейсфедером чертят, его держат в готовальне, а не в косметичке или на полочке под зеркалом. Без держателя, без винта…

— Клещей из-под кожи вытаскивать, — подсказала Ирина. Сиверов все никак не трогался с места, будучи не в состоянии решить, куда идти — вверх или вниз.

Это было настолько на него непохоже, что Ирина засомневалась: а не был ли весь этот балаган просто благовидным предлогом, чтобы дать ей небольшую передышку?

— Ага, — совсем уже рассеянно откликнулся Глеб. — Клещей — это да… Ты ничего не слышала?

— Н-не знаю, — неуверенно протянула Ирина. — Кажется, гремело что-то… Так ведь в горах гроза.

— Гроза давно кончилась. Значит, говоришь, гремело? А я думал, мне послышалось…

— Ну и что, что гроза кончилась? Как кончилась, так и началась.

— А молнию ты видела?

Ирина не успела ответить, потому что теперь громыхнуло гораздо ближе, отчетливее и громче — раз, и еще раз, и еще… Удары раз от раза становились все сильнее, их можно было не только слышать, но и ощущать сквозь подошвы ботинок, а небо при этом оставалось темным, непроницаемым.

— Что это? — спросила Ирина.

— Странная гроза, правда? — сказал Глеб. — Грома сколько угодно, и при этом ни одной молнии.

Последний громовой раскат был тише предыдущих и ощущался не столько ушами, сколько ногами. Каменистый откос вздрогнул, затрясся мелкой дрожью, каменное крошево зашевелилось, сдвинулось, поползло вниз, и конца этому странному движению не было видно. Одновременно с этим где-то наверху родился и начал нарастать, явно приближаясь, глухой невнятный рев.

— Что это?! — повторила Ирина. — Землетрясение?

— Хуже, черт! — закричал Глеб, который вдруг понял все. — Быстро наверх! Наверх, и хватайся за что-нибудь, иначе унесет!

Он бросился вверх по осыпающемуся, дрожащему крутому откосу, волоча за собой Ирину, слыша за спиной нарастающий гул, треск и какое-то мокрое чавканье, как будто по руслу ручья с топотом неслось огромное стадо динозавров, пожирая все на своем пути.

Осыпь неожиданно кончилась, дорогу преградили скалы. Легкого пути наверх больше не было, времени тоже. Глеб посмотрел назад и ничего не увидел. Ручей и тропа остались далеко внизу — так далеко, что даже Слепой не мог их разглядеть, но недостаточно далеко, чтобы они с Ириной могли чувствовать себя в безопасности. Пожалуй, по-настоящему безопасного места сейчас не найти на многие километры вокруг.

Он рывком зашвырнул Ирину на ближайший скалистый выступ. Она охнула от боли и выронила фонарик. Тот не разбился и даже не погас — покатился вниз, мелькая слепящим пятнышком электрического света, выхватывая из темноты то россыпь беспокойно подрагивающих камней, то дрожащий, скрюченный куст, и застрял меж двух камней метрах в десяти ниже по склону. Ирина инстинктивно потянулась за ним.

— Некогда! — крикнул Глеб, влезая следом за ней на скальную полку и подталкивая испуганную женщину еще выше.

Ужасный шум, волной катившийся сверху, надвинулся, вырос до неимоверных размеров, без остатка поглотив все остальные звуки. Скала сильно вздрогнула, когда многотонная масса воды, грязи, камней и растительного мусора с разгона ударила в нее, норовя опрокинуть. Узкий каменный уступ ударил Глеба по ногам; Глебу даже почудилось, будто камень выгнулся дугой, как спина норовистой лошади, пытающейся сбросить седока. Он вцепился одной рукой в корявый корень замеченного несколько минут назад куста, прилепившегося к отвесной стене, а другой — в едва заметную трещину, и распластался по скале, прижав к мокрому шершавому камню Ирину, заслонив ее своим телом и отлично понимая при этом, насколько призрачна такая защита.

В следующее мгновение тысячетонная масса жидкой грязи, вырвавшись из узкого каменного жерла ущелья, заполнила русло ручья, взметнулась кверху невидимой в темноте косматой волной, вздыбилась, круша и размывая склоны, захватывая с собой тонны земли и щебня, рухнула с плеском, больше похожим на гром, и покатилась вниз, сметая все на своем пути. В течение нескольких бесконечно долгих секунд страшная сила тянула и толкала Слепого, силясь оторвать его от скалы и увлечь за собой, а потом она отступила, оставив ощущение пустоты и легкости в мокром, избитом теле.

Глеб разжал пальцы, выпустив наполовину выдранный из щели в скальной стене куст, и оглянулся. Он по-прежнему хорошо видел в темноте, но то, что он разглядел внизу, позади себя, заставило его пожалеть о своих необычных способностях: по правде говоря, этого лучше было не видеть.

Каменистое русло ручья, шедшая вдоль него тропа и большая часть каменной осыпи, по которой они с Ириной карабкались в течение получаса, исчезли. Теперь на их месте бесновался бурный поток, и даже в темноте Глеб видел, что это не вода, а жидкая грязь, по консистенции больше напоминавшая кисель. На поверхности потока то и дело мелькали вырванные с корнем деревья, нелепо растопырившие искривленные, облепленные грязью, измочаленные ветки. Выветренные скалы не выдерживали ударов этого потока, крошились, обламывались, падали, вздымая фонтаны липких брызг, и, тяжело кувыркаясь, катились, увлекаемые потоком, вниз, к побережью.

— Что это? — перекрикивая рев стихии, снова спросила Ирина.

В рычании, плюханье и треске Глебу послышалось предсмертное ржание оставшихся на тропе, привязанных к кусту и не имеющих возможности спастись лошадей, но это, конечно, только почудилось: он едва слышал собственный голос.

— Сель! — крикнул он. — Это сель!

Тут он вспомнил о турбазе и схватился за карман штормовки, в котором лежала рация. Карман оказался вывернут наизнанку и забит жидкой грязью. Рация исчезла, и фонарь исчез вместе с ней. За поясом осталась ракетница, но патроны, которые лежали в другом кармане штормовки, исчезли.

Он спрыгнул с уступа вниз, на каменную осыпь, от которой осталась только покрытая скользким налетом узкая полоска шириной не более трех метров, и помог спуститься Ирине. Склон под ногами продолжал слегка вибрировать, как будто где-то в кедрах горы работал гигантский дизельный движок. Глеб ждал, что поток вот-вот спадет, но грязевая река никак не иссякала, и он понял, что скопившейся где-то дождевой водой дело не ограничилось: похоже, монолитная каменная чаша горного озера по какой-то причине дала трещину, и теперь ее содержимое беспрепятственно вытекало наружу.

Он машинально полез в нагрудный карман. Сигареты оказались на месте — вернее, то, что от них осталось. В пачке плавала какая-то неопределенная каша из разбухшего табака и раскисшей бумаги, и в этой каше болтались невредимые упругие цилиндрики фильтров. Только теперь до Глеба дошло, что первая волна селя захлестнула его и Ирину по самые плечи. То, что они остались в живых, можно было считать чудом Господа Бога.

— Что делать? — спросила Ирина.

Из-за того, что ей приходилось перекрикивать шум потока, вопрос прозвучал излишне агрессивно, как будто женщина намеревалась затеять ссору, обвиняя своего спутника в нежданно свалившейся на них беде. Глеб знал, что это не так, но отделаться от смутного ощущения вины ему все равно было трудно, Он с отвращением отбросил раздавленную пачку и пожал плечами. Ирина повторила свой вопрос, и Слепой сообразил, что она не разглядела его жеста.

— Ждать до утра, — ответил он и обнял Ирину за плечи. — Больше ничего не остается. Лазить в темноте по горам — нездоровое занятие.

Они тесно прижались друг к другу, чтобы сохранить хоть капельку тепла, и уселись на мокрый камень в двух шагах от ревущего, плюющегося жидкой грязью потока. Сверху продолжал монотонно сеяться холодный дождь, и, чтобы отделаться от назойливой мысли о наступившем всемирном потопе, Глеб стал думать о своем последнем разговоре с генералом Потапчуком — разговоре, который касался участившихся, как перед концом света, стихийных бедствий.


***

Перепрыгивая с камня на камень, Удодыч спустился к запруде. Камни были скользкие от дождевой воды и все время норовили вывернуться из-под ног. Низко надвинутый капюшон штормовки сильно сужал поле зрения и, как это всегда бывает с капюшонами, оставался в прежнем положении, когда Удодыч поворачивал голову. Здесь ограниченная видимость грозила, как минимум, переломом обеих ног, и капюшон пришлось откинуть.

Дождь радостно забарабанил по коротко стриженной макушке Удодыча и холодными струйками пополз за воротник. От соприкосновения с разгоряченной кожей струйки приобретали температуру тела и ощущались уже не как затекшая за воротник вода, а как некие мелкие живые существа — например, насекомые, — неторопливо и нахально ползавшие по спине и вызывавшие острое желание почесаться.

По дороге Удодыч немного подвигал лицом, выбирая наиболее приличествующее случаю выражение — подозрительность, хмурая деловитость, официальная строгость, кретиническая приветливость типа «здорово, братан!», — но так и не смог остановиться на чем-то конкретном. Он не знал, кем был человек, с остервенением ковырявший ломом сооруженный им завал, и как с ним разговаривать. В конце концов, Удодыч пришел к единственно правильному, наиболее приемлемому в сложившейся ситуации решению: не вступать в разговоры вообще. Поблизости на многие километры не было ни одного зрителя, ради которого стоило бы разыгрывать спектакль, так что стараться, разводя никому не нужную дипломатию, пожалуй, и впрямь не было смысла. Поэтому бывший прапорщик ФСБ перестал насиловать лицевую мускулатуру, вынул из кобуры пистолет, передернул затвор и спрятал руку с пистолетом в сырой карман штормовки.

Конечно, будь у него винтовка, сейчас ему не пришлось бы мокнуть под дождем и козлом прыгать по скользким камням. Да что винтовка! Даже имея при себе какой-нибудь пожилой «вальтер», Удодыч попытался бы покончить с делом, не выходя из укрытия. Но он имел то, что имел: около пятидесяти метров расстояния, табельный ПМ, из которого было сложно попасть в сарай уже с двадцати пяти метров, и незнакомого кавказца, который изо всех сил старался свести на нет плоды его усилий.

Потом ему пришло в голову, что кавказец мог прийти сюда не один. Возможно, где-то поблизости околачивались его приятели, и тогда то, что намеревался сделать Удодыч, могло выйти ему боком. Бывший прапорщик закусил губу и мысленно проклял все на свете, В последнее время ему хронически не везло: сначала не в меру бдительный лесник, теперь этот тип с ломом… Судьба словно нарочно воздвигала на пути Удодыча все новые препятствия, постоянно заставляя его ходить по краю пропасти: один неверный шаг, и все пропало. Спускаясь по скользким камням к запруде, Удодыч подумал, что удивляться тут нечему: в последнее время его шеф совершенно махнул рукой на осторожность — видно, окончательно уверовал в собственную безнаказанность. Становому всегда удавалось вывернуться из самых, казалось бы, безнадежных ситуаций. Высокий авторитет МЧС, созданный прессой и телевидением буквально из ничего, немало тому способствовал: даже в случаях, когда все выглядело очевидным, никому даже в голову не приходило заподозрить славных парней из спасательной службы. Да их, по большому счету, и не в чем было подозревать: они действительно честно выполняли свою нелегкую работу, рискуя при этом собственными жизнями и творя чудеса. Они всегда оказывались рядом, когда в них возникала нужда — шли в огонь, прыгали в ледяную воду, лезли в горы, разбирали завалы, на руках выносили потерпевших.

Да, они всегда оказывались поблизости, готовые прийти на помощь, и в этом была немалая заслуга Максима Юрьевича Станового. Он обладал настолько незаурядными способностями, что этого не могли не заметить даже засевшие в министерских кабинетах чинуши. Молодая, быстро растущая структура МЧС остро нуждалась в решительных, инициативных, талантливых людях, как Становой, и Максим Юрьевич очень быстро добился своего — стал командиром отдельного мобильного отряда, укомплектованного отборными специалистами и любой необходимой техникой — от кислородных масок до вертолетов. Подразделение Станового было универсальным; это была группа быстрого развертывания, готовая в любой момент вылететь на место происшествия и сразу же приступить к работе, не дожидаясь прибытия подкреплений. На счету этого подразделения было множество спасательных операций, о которых потом долго трубили газетчики. О Становом и его отряде ходили легенды, и существовало немало мест, где имя Максима Юрьевича чтили едва ли не наравне с именем господа бога. Перелистав подшивки множества региональных газетенок, можно было найти в них десятки фотографий Станового: Максим Юрьевич с извлеченной из-под обломков рухнувшего дома девочкой на руках, Максим Юрьевич, помогающий какой-то измученной женщине с забинтованной головой забраться в машину «скорой помощи», Максим Юрьевич, руководящий раздачей теплых вещей жертвам наводнения, Максим Юрьевич на носу спасательного катера, Максим Юрьевич на подножке полевой кухни, в дверях вертолета, за рулем забрызганного грязью белого «лендровера»… Максим Юрьевич мало-помалу становился лицом спасательной службы, и его личный водитель по прозвищу Удодыч не видел в этом ничего предосудительного: у Станового было открытое, мужественное, в меру красивое лицо, в самый раз для телеэкрана.

Он действительно спасал людей и ничего не требовал для себя лично. Но зато требовать для своего отряда, для своих людей Максим Юрьевич не стеснялся, и в его подразделении давно забыли, что это такое — недостаток финансирования. В министерстве его считали уникальным работником. Он вкалывал, как проклятый и не стремился осесть в собственном просторном кабинете. Последнее обстоятельство было особенно ценным в глазах начальства. Удодычу было доподлинно известно, что в течение последних полутора лет его шеф отклонил не менее десятка крайне заманчивых предложений, связанных с кабинетной работой в министерстве. Он оставался верен отряду, который создал собственными руками, и Удодыч, пожалуй, догадывался о причинах такой верности. Максим Юрьевич не торопился сделаться мелкой министерской сошкой, он ждал настоящего предложения, которое одним махом забросило бы его на самый верх служебной лестницы, где он мог бы по-настоящему развернуться. И дело, судя по всему, к тому и шло; Удодыч смекал, что при первой же крупной рокировке в министерстве его шеф взлетит на небывалую высоту.

Честно говоря, даже Удодычу с его стальными нервами и предельно гибкими принципами страшно было подумать, что может натворить Максим Юрьевич, вскарабкавшись на самый верх. Уж если отсюда, снизу, он ухитряется управлять горными обвалами и разливами рек, то из министерского кресла этот тип, чего доброго, растопит антарктические льды или сдернет с неба Луну, чтобы потом с мужественной улыбкой спасти всех, кого она не раздавила при падении.

При всем при том сумасшедшим Максим Юрьевич не был и наверняка получал от своей бурной деятельности не только моральное, но и материальное удовлетворение. Гонорары, которые перепадали Удодычу после каждой удачно проведенной акции, были очень даже приличными, и накладные расходы Становой оплачивал так, что Удодычу во время его частых командировок не приходилось стесняться в средствах. Из этого можно было заключить, что Максим Юрьевич научился не только организовывать стихийные бедствия, но и получать от них определенный доход. В самых общих чертах Удодыч представлял себе, как должна выглядеть принципиальная схема этого сложного процесса, и догадывался, что у Максима Юрьевича есть помощник в министерстве, засевший где-то рядом с окошечком для выдачи денег. Этот человек был чем-то вроде отводного краника, врезанного в магистральную трубу, по которой бюджетные деньги текли на счета МЧС, а Становой, в свою очередь, поддерживал в трубе постоянное давление, раз за разом ненавязчиво ставя правительство перед необходимостью финансировать широкомасштабные спасательные и восстановительные работы. По воображаемой трубе с приятным шорохом текли миллиарды, и Удодычу оставалось только гадать, какая часть этих денег уходила через отводной краник, который смастерил хитрый на выдумку Максим Юрьевич.

В общем, жаловаться Удодычу было не на что, за исключением одной маленькой детальки: выполнять мудреные задания Максима Юрьевича становилось все труднее. Сложность заключалась в том, что Удодычу очень редко удавалось нанять исполнителя на стороне. В самом деле, не подойдешь ведь к незнакомому человеку, не скажешь ему: дескать, вот тебе деньги, иди и разрушь плотину на водохранилище! Или, скажем, спусти с перевала ледник, а то сам он что-то не торопится… Даже конченый отморозок вряд ли удержится от вполне резонного вопроса: а зачем? Ты ему: дескать, не твоего ума дело, тебе что, деньги не нужны? А он тебе в ответ: нужны-то нужны, так ведь зарезать, к примеру, кого-нибудь, это одно дело, а плотину взорвать — совсем другая статья. Это, брат, уже терроризм, за него по головке не погладят, и амнистии потом до самой смерти ждать будешь.

Вот и весь разговор. После такого разговора остается только одно: придушить собеседника в темном уголке, чтобы ненароком не сдал, а на кой черт Удодычу лишний грех на душу брать, да еще и бесплатно? Потому-то и приходилось ему самолично нырять с аквалангом в ледяную, мутную от дождей водичку, поливать бензином сухой валежник на торфяниках, лазить по горам, закладывать пиропатроны, поджигать бикфордовы шнуры и периодически вышибать мозги случайным свидетелям. Такая работа хороша в двадцать лет, когда человеку здоровье девать некуда, когда веселая молодая лихость так и прет из него в разные стороны. А когда тебе вот-вот стукнет пятьдесят, рисковые дела из удовольствия превращаются в дьявольски тяжкий, однообразный труд, и в голову лезут невеселые мысли о близком конце карьеры. А при такой работе конец может быть только один…

Поэтому, приближаясь к бешено орудующему ломом Арчилу Гургенидзе, Удодыч не испытывал привычного нервного подъема. Говоря по совести, он обдумывал предстоящие действия с неохотой, только лишь в силу необходимости, а на заднем плане, создавая унылый серый фон и портя настроение, все время маячила навязчивая мысль: вот бы соскочить! Соскочить, отойти от дел, найти тихое местечко и мирно крутить баранку до самой пенсии. Старость он себе уже обеспечил, лишнего ему не надо, да только как объяснишь все это Становому? Максим Юрьевич недаром столько лет тянул лямку сначала в КГБ, а потом в ФСБ, и главную заповедь всех без исключения спецслужб — «в нашем деле бывших не бывает» — он усвоил предельно четко. Отойдешь от дел, и в тот же вечер у тебя дома случится пожар, и ты зажаришься в собственной постели, а потом про тебя скажут, что ты пьяный уснул с зажженной сигаретой, и все поверят, потому что это самое обыкновенное дело, таких смертей каждый месяц — вагон и маленькая тележка…

Удодыча так и подмывало просто подойти к кавказцу со спины и пальнуть ему в затылок, разом решив все вопросы. Но вдруг он все-таки не один? Вдруг на выстрел сбегутся его отставшие приятели? Тогда тут начнется такая кутерьма, что не приведи господи, и Становой опять будет недоволен. Да и сам Удодыч на его месте за подобный прокол стер бы неряшливого исполнителя в порошок. Велено ведь было сделать все тихо и натурально…

Может, ножом?

Удодыч присмотрелся к незнакомцу повнимательнее и решил, что с ножом может ничего не получиться. Кавказец был высокий, под метр девяносто, длинноногий и длиннорукий, но при этом какой-то очень ладный, и двигался он подозрительно легко, как будто не камни ломом долбил, а лезгинку танцевал. Высокий рост немного скрадывал ширину его плеч, в кавказце не было даже намека на громоздкость, присущую фигурам качков и тяжелоатлетов, но в каждом его движении чувствовалась сдержанная сила. Удодыч часто видел такие вот длинные, обманчиво хрупкие с виду фигуры, когда служил в конторе. Людей с такими фигурами было полно среди оперативников, и почти все они в свое время отслужили срочную в ВДВ, морской пехоте или частях специального назначения.

Бывший прапорщик на глаз прикинул возраст своего противника и понял, что не ошибся: срочную этот парень служил еще при Брежневе и, судя по хватке, не на складе и не в солдатском клубе. Скорее всего, тому довелось понюхать пороха, и пытаться заколоть его, как свинью, вряд ли было разумно: того и гляди, сам окажешься на месте упомянутого животного…

В нем с новой силой вспыхнуло раздражение. Какого черта?! Всего-то и осталось, что подождать несколько часов, и вот, пожалуйста, полюбуйтесь! Приперся какой-то фраер с фигурой бывшего десантника и мордой, напоминающей молодого Вахтанга Кикабидзе, и теперь, хочешь не хочешь, придется что-то с ним делать. Наверное, перекрывать ручей не стоило, хватило бы и той воды, что в озере, но ведь хотелось сделать все наверняка… Словом, хотелось, как лучше, а получилось, как всегда.

Поэтому, приблизившись к кавказцу, Удодыч сердито кашлянул в кулак и, когда тот быстро обернулся на звук, посмотрел на него хмуро и неприветливо, как и полагается смотреть представителю власти, заставшему лицо кавказской национальности за каким-то странным занятием: то ли клад он тут ищет, то ли вообще диверсию замышляет…

— Ну и чем это вы тут з-занимаетесь? — спросил Удодыч, по-прежнему держа руки в карманах и борясь с искушением пальнуть прямо сквозь куртку.

— Гамарджоба, уважаемый, — вежливо, но настороженно произнес кавказец.

Его глаза быстро пробежались по колоритной фигуре Удодыча, разом зафиксировав и его камуфляжные штаны, и альпинистскую непромокаемую штормовку, и надетый поверх этой штормовки офицерский ремень с саперным тесаком в ножнах и с водонепроницаемым фонариком в чехле. Этот взгляд очень не понравился Удодычу: было в нем что-то профессиональное. Он понял, что не ошибся насчет прошлого этого парня; возможны были небольшие отклонения в деталях, но в целом диагноз оказался верным: перед Удодычем стоял тертый калач, и обходиться с ним следовало осторожно, как с поставленной на боевой взвод гранатой.

— П-повторяю вопрос, — сурово сказал Удодыч. — Чем вы т-тут занимаетесь? Д-документы предъявите.

Грузин несколько раз озадаченно моргнул, и Удодыч понял, что выиграл первый раунд.

— Подожди, генацвале, — растерянно сказал грузин, — какие документы, зачем? Кто в горы с документами ходит, слушай?

— Я, например, х-хожу, — сказал Удодыч и вынул из кармана руку — не ту, в которой был пистолет, а ту, в которой он держал удостоверение.

Грузин не сразу перевел взгляд на удостоверение. Сначала он довольно долго смотрел Удодычу в лицо, потом еще дольше разглядывал его спрятанную в кармане правую руку и лишь потом взглянул на удостоверение. Это снова не понравилось Удодычу: горец был начеку и нисколько не заблуждался относительно причин возникновения запруды.

Но удостоверение, как всегда, сделало свое дело наилучшим образом.

— Министерство чрезвычайных… — вслух прочитал грузин, и лицо его просветлело. — Вай, уважаемый, как же ты вовремя! Ты видишь, что делается? Слушай, надо воду аккуратно спустить, иначе половину области смоет в море! Слушай, где твои люди, где техника? Вай, как вовремя, вай, как оперативно!

Удодыч усмехнулся, убирая удостоверение в карман. Что-то очень похожее он слышал совсем недавно, и при весьма схожих обстоятельствах.

— Люди и т-техника на подходе, — заявил он. — Д-дороги размыло, д-дождь, будь он неладен… А т-твои г-где?

— Какие такие мои? — экспансивно воскликнул грузин, рукавом размазывая по смуглой физиономии дождевую воду и грязь. — Один, совсем один, как в анекдоте! Теперь ты пришел, двое стало. Вдвоем справимся, медаль получим, нет? Давай, генацвале, бери лопату, помогай! И поторопи своих людей, а то я рацию не взял… Что делается, слушай! Эти камни сюда не сами упали, кто-то нарочно взорвал, ручей запрудил. Не понимаю, чем думал, обезьяна, сын осла? Люди могли погибнуть, слушай! Неужели эти шакалы из Чечни и сюда добрались?

Продолжая гортанно восклицать и сыпать эмоциональными ругательствами, грузин вернулся к прерванной появлением Удодыча работе. Заостренный конец стального лома с глухим лязгом вонзился в узкую щель между двумя каменными глыбами. Стеная от напряжения и скаля большие, очень белые зубы, грузин всей своей тяжестью навалился на железный прут. Камень шевельнулся, как живой, и Удодыч увидел выступившую из-под него воду. Она стремительно собралась в лужицу, заполнив собой впадинку в соседнем камне, перелилась через край и заструилась по шершавой поверхности. Удодыч понял, что чертов грузин близок к успеху: еще немного, и ему действительно удастся спустить устроенный Удодычем искусственный водоем. Конечно, почуяв волю, вода разнесет запруду и хлынет вниз мутной многотонной волной, но по сравнению с тем, что задумал бывший прапорщик, это будет сущий пустяк — парочка вырванных с корнем деревьев и, в самом лучшем случае, какой-нибудь снесенный нужник или перевернутый автомобиль, брошенный беспечным хозяином вблизи ручья.

Удодыч посмотрел на зажатый в руках грузина лом. Кавказец орудовал десятикилограммовой железкой так, словно та вовсе ничего не весила, и протянувшаяся было к ручке тесака рука прапорщика снова скользнула в отсыревший карман штормовки, где лежал пистолет. Конечно, в случае чего списать ножевую рану на естественные причины было бы легче, а труп с пулей в голове, если его обнаружат, даст обильную пищу для подозрений, но выбирать не приходилось. Не вынимая руки из кармана, Удодыч нащупал большим пальцем рубчатое железо и осторожно взвел курок.

Грузин все еще давил на лом, пытаясь раскачать каменную глыбу, которая весила, наверное, центнера три, а то и все четыре. Где-то рядом с ней проходил небрежно замаскированный мелкими булыжниками провод. Удодыч поймал себя на странном желании: ему вдруг захотелось плюнуть на все, как-нибудь незаметно зашвырнуть пистолет в озеро и помочь грузину разобрать запруду. Еще пару дней Становой его не хватится, а когда это, наконец, произойдет, Удодыч будет уже очень далеко вместе со всеми своими сбережениями.

Виноват во всем был, конечно же, грузин. Он казался симпатичным парнем, с которым при иных обстоятельствах Удодыч с большим удовольствием посидел бы за накрытым столом и поговорил о том, какой паршивой стала в последние годы жизнь. Отец Удодыча прошел всю войну бок о бок с грузином из Батуми и прожужжал сыну этим своим грузином все уши. Вроде бы тот грузин спас ему жизнь, а сам погиб, что ли…

Э, подумал Удодыч, при чем тут грузин? Просто я начинаю стареть и, как говорится, думать о душе. Эх, грехи наши тяжкие! И много же вас, и тяжелы же вы, и каждый следующий грех оказывается вдвое тяжелее предыдущего…

Потом он вспомнил Станового, его проницательный, все замечающий и все понимающий взгляд, эту его улыбочку, которая появлялась всякий раз, когда разговор заходил о деле, и понял, что это минутная слабость. Уйти от Станового?.. Ох, сомнительное это дело! Найдет, из-под земли достанет и обратно в землю вобьет…

Удодыч подошел поближе к грузину и вынул из кармана пистолет. Тот стоял боком к нему — не столько стоял, сколько висел на торчащем из запруды ломе, — и не замечал угрозы, целиком уйдя в неравное единоборство с мертвым, спрессованным под собственной тяжестью камнем. Бывший прапорщик аккуратно, как в тире, вытянул перед собой руку и навел пистолет в покрытый крупными дождевыми каплями висок. Прицеливаясь, он заметил, что ствол пистолета тоже стал рябым от мелких капелек влаги.

В это мгновение грузин обернулся и увидел наведенный на него пистолет.

— Ты что, генацвале? — удивленно спросил он, и по его тону чувствовалось, что он до сих пор не понимает сути происходящего. — Лопату бери, эту стенку ты из пистолета не прострелишь… Что за странные шутки, слушай? Тебя мама не учила, что в людей целиться нельзя?

От волнения и усталости его кавказский акцент усилился, и эта коротенькая речь прозвучала почти комично.

— Да какие уж тут шутки, кацо, — сказал Удодыч. Его заикание опять прошло, как по волшебству, и бывший прапорщик с горьким удовлетворением подумал, что старый конь борозды не портит. Вот таким и надлежит быть старому служаке: что бы он ни думал, какое бы у него ни было настроение, когда доходит до дела, бывалый вояка соберется и сделает все, как надо…

— Черт тебя сюда принес, братишка, — добавил он. — Чего тебе дома не сиделось?

Черные глаза кавказца разом потемнели, заледенели и нехорошо сузились — до него, наконец, дошло. Толстые черные усы с дрожавшими на них дождевыми каплями шевельнулись, губы искривились в презрительной гримасе.

— Шакал, — процедил он, выпрямляясь. Правой рукой он все еще держался за конец лома, а ладонью левой провел по лицу, собрав в горсть смешавшуюся с потом воду. — Давай, стреляй, — он длинно выругался по-грузински, — чего ждешь?

— А куда торопиться? — сказал Удодыч. — На тот свет не опаздывают. Хотя, наверное, ты прав. Долгие проводы — лишние слезы, так, что ли? Ну, не поминай лихом. Зря ты сюда пришел.

Грузин вдруг одним резким рывком высвободил из каменной щели лом и попытался наотмашь огреть им Удодыча, На какую-то долю секунды Удодыч даже растерялся: он видел, конечно, что имеет дело с серьезным противником, но все-таки не ожидал от него такой прыти. Тяжелый стальной лом с лязгом выскочил из каменных тисков и описал стремительную дугу в горизонтальной плоскости.

Однако это все-таки был не прутик, а лом, и взмах получился недостаточно быстрым. Удодыч успел опомниться и спустить курок прежде, чем смертоносное железо описало хотя бы половину широкой дуги, которая должна была закончиться на черепе бывшего прапорщика, чуть повыше левого виска. Грузин стоял на полметра выше Удодыча, и пуля ударила его в горло, снизу вверх. Мгновенно прошив мягкое небо, кусочек одетого в медную рубашку свинца прошел через мозжечок и на выходе разворотил половину затылка, Рука Гургенидзе разжалась, лом выпал из мертвых пальцев и с лязгом запрыгал по камням.

— Сучара, — сказал Удодыч, со второго раза загоняя пистолет в кобуру и застегивая клапан.

Это прозвучало устало, совсем не зло. В богатой практике Удодыча было не так уж много случаев, когда безоружный человек пытался защищаться, видя прямо у себя перед носом заряженный пистолет. Подобное поведение заслуживало уважения, и Удодыч после недолгих колебаний присел над трупом. Он закрыл мертвецу глаза, заметив при этом, что глазницы уже успели наполниться дождевой водой. После этого Удодыч поднял штормовку, которую Гургенидзе снял, чтобы не мешала работать, и накрыл ею лицо убитого.

Потом он словно очнулся, внезапно осознав всю нелепость собственного поведения. Все, что от него требовалось, это спрятать труп подальше от посторонних глаз, а он устроил над телом какую-то погребальную церемонию.

Он медленно встал и огляделся. Небо уже начало темнеть, дело шло к вечеру. Дождь все не прекращался, вода в запруде продолжала прибывать. Удодыч видел многочисленные струйки, которые просачивались сквозь каменное тело плотины. Дождь размывал алевшую на камнях кровь и глухо барабанил по мокрому брезенту куртки, которой был накрыт труп. Тело лежало у самой запруды. Удодыч прикинул, как лягут после взрыва камни, и решил, что не станет трогать покойника: рухнувшая плотина должна была похоронить его раз и навсегда.

Тут он сообразил, что плотина может рухнуть в любой момент и похоронить и его заодно с грузином, наспех проверил шедшие к зарядам провода и заторопился в свое укрытие. По дороге он отвел в безопасное место лошадь, на которой приехал грузин, резонно рассудив, что ехать верхом намного веселее и приятнее, чем плестись за тридевять земель на своих двоих.

Он кое-как скоротал время до темноты, стараясь не смотреть туда, где, сливаясь с пестрым каменным ложем ручья, лежало накрытое потемневшим от воды брезентом тело. Когда окончательно стемнело, Удодыч для верности выждал еще минут сорок, а потом откинул заветный пластмассовый колпачок и вдавил пальцем податливую кнопку.

Темноту разорвали длинные полотнища мрачного багрового света, ударная волна припечатала бывшего прапорщика к скале, и в вернувшемся мраке он услышал грозный рев вырвавшейся из плена воды — голос зарождающегося селя.

ГЛАВА 8

Как и следовало ожидать, турбаза, на которой Глеб и Ирина провели последнюю неделю, была сметена с лица земли. При этом, как ни странно, никто не пострадал. Оставшихся на базе любителей бардовских песен фактически спасла Ирина: вопреки ожиданиям Слепого, ее просьба подежурить на рации была воспринята ими вполне серьезно. Поскольку коллектив подобрался дружный, дежурство выглядело весьма своеобразно: вся компания, в которой насчитывалось пятнадцать человек, расположилась со своими гитарами на веранде административного корпуса. Окно кабинета, где стояла рация, они открыли настежь, чтобы не пропустить вызов, и сидели вокруг плотной кучкой.

Поэтому, когда с гор, ревя и чавкая, покатился сель, на базе никто не спал. Голос стихии был услышан и безошибочно узнан, и, к счастью, среди ночных певунов нашелся решительный человек, который, не медля ни секунды загнал своих коллег на ближайший склон, откуда они и наблюдали гибель турбазы. Вместе с полудюжиной дощатых домиков погибло также все имущество отдыхающих, включая деньги и документы; стоявшие в загоне лошади тоже погибли, но на фоне того, что сель натворил внизу, на побережье, их гибель так и осталась никем не оплаканной.

Спасатели прибыли уже на рассвете. Продрогших и насмерть перепуганных людей вертолетом эвакуировали с разоренной турбазы на не менее разоренное побережье. По дороге они рассказали сопровождавшим их спасателям, что три человека ушли накануне в горы и до сих пор не вернулись. Выгрузив их, вертолет лег на обратный курс. Идя вдоль занесенного грязью русла ручья, пилот очень быстро разыскал пропавших и доложил о своей находке по радио. Сесть ему было негде, и навстречу потерпевшим была выслана группа горноспасателей с носилками, медикаментами и сухой одеждой. Одежды взяли три комплекта, поскольку пилот вертолета видел троих человек — именно столько, сколько было пропавших. Увы, один из комплектов не пригодился, поскольку тот, для кого он был предназначен, оказался мертвым.

Горноспасателей вел сам Максим Юрьевич Становой лично. Прежде, чем отправиться в горы, он убедился, что его подчиненные на побережье смогут обойтись без него. Его решение самолично возглавить маленькую группу, перед которой стояла конкретная задача, никого не удивило: Максим Юрьевич всегда предпочитал находиться на самом острие атаки, а там, куда он шел, помимо всего прочего, располагалась колыбель, из которой минувшей ночью вырвался разрушительный поток. Было ясно, что заниматься расследованием причин катастрофы придется так или иначе, и желание человека, возглавлявшего спасательные работы, взглянуть на место, где родилась беда, казалось вполне оправданным. В конце концов, никто не мог поручиться, что за первой волной не последует вторая — может быть, завтра, а может быть, через минуту.

Идти было трудно. Сель уничтожил тропу, похоронив ее под толстым слоем густой, лениво ползущей сверху грязи. Люди не столько шли, сколько брели по колено в этой дряни, поминутно оступаясь на камнях. Временами им приходилось сходить с тропы и карабкаться по крутым осыпающимся склонам. Становой без видимых усилий шагал впереди с таким видом, будто вышел на прогулку. Это была одна из свойственных ему особенностей: чем труднее и опаснее было дело, тем беспечнее выглядел Максим Юрьевич, одним своим видом внушая подчиненным, что все это чепуха, комариная плешь и детская забава для таких орлов, как они. Приемчик этот, по сути своей довольно дешевый, но сработал безотказно: Становому удавалось заразить своей уверенностью не только подчиненных, но даже и пострадавших, с которыми ему приходилось иметь дело.

Сегодня у Максима Юрьевича имелись особые причины лично возглавить поисковую партию. История, которую рассказали вывезенные с уничтоженной базы туристы, очень не понравилась Становому. У него вдруг возникло неприятное предчувствие: похоже, Удодыч опять напортачил, на сей раз докатившись до того, что оставил живых свидетелей. Того, что могли рассказать эти трое, Становой, по большому счету, не боялся: даже если бы кому-то удалось доказать факт диверсии, связать это событие с его именем никто бы не догадался. Чтобы сделать это, нужно было, как минимум, взять с поличным и разговорить Удодыча, что само по себе выглядело довольно фантастично. Плохо было другое: Удодыч, похоже, начал стареть и все чаще допускал досадные промахи. Максим Юрьевич терпеть не мог неряшливую работу, а эта история с пересохшим ручьем и ушедшими к его истоку людьми — выжившими людьми, черт бы их разодрал! — выглядела из рук вон плохо.

Он шел впереди и первым увидел тех, кого они искали. Из-за скалы навстречу ему вдруг вышел высокий мужчина, с головы до ног облепленный мокрой грязью. Он шатался от усталости, но продолжал упрямо тащить лежавшее у него на плече тело. В том, что это именно тело, не было никаких сомнений: нелепо растопыренные, похожие на ветви дерева руки не могли принадлежать живому человеку. Это был труп. Становому очень не понравилось это зрелище. Как правило, люди — обычные, нормальные люди, законопослушные обыватели, — оказавшись в нештатной ситуации, заботятся прежде всего о себе и своих близких. Они могут оказать помощь раненому, но тащить на себе труп — без дороги, по горам, поминутно рискуя свернуть себе шею, — нет, на такое рядовой обыватель вряд ли был способен. Для подобных действий, помимо недюжинной силы, требовалась еще и соответствующая психологическая подготовка — попросту говоря, некоторый опыт в обращении с мертвецами. Да и причины, которые заставили попавшего в беду человека спасать не только себя и свою спутницу, но и мертвое, порядком растерзанное тело, должны были быть достаточно вескими. Казалось бы, чего проще: нашел погибшего, запомнил место и сообщил спасателям. Ведь видел же вертолет, знал ведь, что их ищут, так зачем было таскаться с трупом, как с писаной торбой? Даже если это труп друга, или брата, или отца родного… С ума, что ли, сошел?

Эта мысль Становому понравилась. Да, подумал он, это было бы неплохо. Очень неплохо! Один умер, другой тронулся, а женщина не в счет. Женщина — она и есть женщина. Что бы она там, в горах, ни увидела, о чем бы ни догадалась — да о чем она могла догадаться, эта мокрая курица? — словом, что бы ни было у нее на уме в данный момент, Максим Юрьевич не сомневался, что сумеет затуманить ей мозги. За очень редким исключением женщины реагировали на Станового, как кролик на удава. Максим Юрьевич мог очаровать, влюбить в себя, заговорить зубы, заставить видеть то, чего нет, и, напротив, не замечать самых очевидных вещей, лежащих прямо перед носом у объекта его стараний. Внешность героя-любовника, отменное обхождение и романтический ореол спасателя делали Станового неотразимым для женщин, но он, как правило, не злоупотреблял своим даром, справедливо считая его бесполезным. Да, из женщин при определенном умении можно извлечь какую-то пользу, но польза эта всегда оказывалась разовой и при этом чреватой самыми непредвиденными последствиями.

Женщина, шедшая за человеком, который нес на плечах труп, была сравнительно молода, имела довольно стройную фигуру. Большего о ней ничего сказать было нельзя: она была настолько грязна, растрепана и измучена, что даже с расстояния в несчастный десяток метров Максим Юрьевич не мог разглядеть, красавица перед ним или уродка. Он махнул рукой своим людям, подавая сигнал, и спустя секунду потерпевших уже окружили привычной в таких случаях заботой. Труп, который Максим Юрьевич с огромным удовольствием сбросил бы в грязь, осторожно уложили на носилки и попытались, как положено, накрыть простыней, но тут вышла заминка.

Мужчина, который до сих пор нес тело, вдруг довольно бесцеремонно оттолкнул от себя людей, пытавшихся ему помочь, и бросился к носилкам.

— Минуточку, — сказал он, и Становой мысленно поморщился: в голосе этого человека не было ни малейшего намека на сумасшествие, истерику или хотя бы обыкновенный испуг. — Не надо так торопиться. Насколько я понимаю, внизу творится черт знает что. Запишите его имя. Гургенидзе Арчил Вахтангович, инструктор здешней турбазы. И не забудьте отметить, что он убит выстрелом из огнестрельного оружия. Скорее всего, из пистолета.

Он выглядел спокойным, и это вовсе не было спокойствие сломленного, смирившегося человека. Перепачканное грязью лицо выглядело усталым, но и только. К тому же, Становой с первого взгляда увидел, что парень прав: его приятелю кто-то помог умереть, пальнув из пистолета чуть ли не в самый кадык. Кто-то… Пожалуй, Максим Юрьевич знал, кто это был. А вот чего он не знал, так это, что ему теперь со всем этим делать. Черт бы побрал Удодыча! Опять он за свое… Ей-богу, маньяк какой-то. Хлебом не корми, а дай в кого-нибудь стрельнуть. Интересно, с изобретателем он так же разобрался? Может, уважаемый Артур Вениаминович валяется где-нибудь у озера, на самом видном месте, и только и ждет, чтобы его нашли?

Становой окинул быстрым взглядом лица своих людей. Это были настоящие профессионалы, проверенные и надежные, но о том, чем занимался их начальник, никто даже не догадывался. Если Удодыч наследил — а он наследил, это уже можно было считать доказанным, — то профессионализм собственных подчиненных обещал стать для Максима Юрьевича очень серьезной помехой в сокрытии оставленных бывшим прапорщиком следов.

— Откуда такая уверенность? — спросил Становой, чувствуя себя совершенно по-идиотски из-за необходимости отрицать то, что было очевидным для всех присутствующих. — Вы что, видели, как в него стреляли? Если нет, то на вашем месте я не был бы столь категоричен. Тело находится в таком состоянии, что установить причину смерти будет затруднительно даже для профессиональных экспертов.

Боковым зрением он заметил ошарашенный взгляд, которым смотрел на него присевший над носилками врач, и замолчал.

— Я что-нибудь не то говорю? — спросил он после короткой паузы, обращаясь к медику.

— Тело действительно сильно пострадало, — медленно проговорил врач и, наконец, закрыл краем простыни то, что осталось от лица погибшего. — Очевидно, ему здорово досталось от камней. Но мне кажется не менее очевидным тот факт, что умер он не от селя, а от пули. Вряд ли кто-нибудь стал бы стрелять в труп. Пуля прошла через…

Тут он посмотрел на сидевшую в двух шагах от носилок женщину и осекся, решив, как видно, поберечь ее нервы.

— В общем, его действительно застрелили, — закончил он, — причем совсем недавно. Странная получается история.

— Очень странная, — согласился Становой. Мысли его лихорадочно метались из стороны в сторону в поисках выхода. — Вы в состоянии говорить? — обратился он к потерпевшему. — Можете рассказать, что вам известно? Что вы видели, слышали, наблюдали, не показалось ли что-нибудь подозрительным… И вообще, как вы там оказались?

Потерпевший посмотрел на него с каким-то странным удивлением, как будто менее всего ожидал от Станового подобного вопроса.

— Что ж, — сказал он, — если угодно…

Он заговорил — кратко, сжато, не вдаваясь в лишние подробности, строго по существу. Разглядывая его бесстрастное лицо, Максим Юрьевич быстро понял, что ничего на нем не увидит, и стал смотреть на женщину. По опыту оперативной работы в ФСБ он знал, что ложь, произнесенную одним человеком, почти всегда можно заметить по реакции другого, особенно если этот другой — женщина, не подозревающая, что за ней наблюдают.

Становой не видел причин, по которым незнакомцу потребовалось бы лгать, описывая свои ночные похождения. Разве что он был случайно уцелевшим помощником Удодыча, которого тот нанял для выполнения грязной работы, а потом по каким-то причинам не сумел вовремя убрать. Обычно Удодыч не передоверял столь ответственных заданий посторонним людям, но такие мелочи они со Становым никогда специально не оговаривали, так что теперь Максиму Юрьевичу нужно соблюдать осторожность. Незнакомец мог иметь отношение к диверсии, а мог и не иметь. Скорее всего, все-таки не имел: он не выглядел настолько глупым, чтобы, спустив с горы сель, оставаться на пути, а потом еще и самолично сдаться в руки властей, полагаясь на какую-нибудь шитую белыми нитками историю. А тут еще и баба, и этот покойник на плечах… Тоже мне, диверсант! Нет, участие этого человека в акции можно исключить. Становой стал наблюдать за женщиной скорее по привычке, чем в силу необходимости.

То, что он увидел, встревожило его еще сильнее.

Незнакомец назвался Игорем Корнеевым, инженером из Рязани, и это была ложь номер один. Максим Юрьевич заметил это по тому, как удивленно шевельнулись брови женщины при этих словах — шевельнулись и тут же вернулись на место, как будто их обладательница что-то такое сообразила и решила не вмешиваться. Это было очень подозрительно, и Становой сделал в памяти маленькую зарубку.

Итак, рязанский инженер Корнеев гостил на турбазе по приглашению своего старого знакомого Арчила Гургенидзе, которого он случайно встретил на побережье. Здесь же, на турбазе, он познакомился с дамой, которая сейчас сидела рядом.

При этом сообщении лицо упомянутой дамы снова едва заметно дрогнуло, она бросила на своего спутника быстрый взгляд, но тут же отвела глаза и с этого момента с безразличным видом смотрела в сторону. Становой отметил про себя, что только что прозвучала ложь номер два, и стал слушать дальше, гадая про себя, что могло послужить причиной этой лжи.

Причин могло быть сколько угодно, от банального адюльтера до принадлежности господина Корнеева к какой-нибудь преступной группировке, и, поразмыслив, Становой решил раньше времени не забивать себе голову посторонними вещами.

Далее инженер Корнеев рассказал, что вчера инструктор Гургенидзе покинул базу, намереваясь выяснить причину, по которой пересох протекавший поблизости ручей. По словам Корнеева, Гургенидзе был встревожен: ручьи не пересыхают ни с того ни с сего, особенно когда кругом уже целый месяц льют проливные дожди.

К вечеру Гургенидзе не вернулся, и Корнеев отправился на поиски приятеля. Его новая знакомая увязалась с ним, решив, что ночная прогулка по горам может оказаться довольно романтичной. Затем в горах прозвучала серия взрывов…

— Взрывов? — перебил рассказчика Становой. — Вы уверены, что это были именно взрывы? Ведь вчера здесь, кажется, была гроза…

— Как вам будет угодно, — с холодной вежливостью ответил Корнеев. — Возможно, это были не взрывы, а удары грома. Но при этом я не заметил ни одной молнии. А сразу же после этих… гм… звуков сверху пошел сель.

— То есть, вы хотите сказать, что кто-то умышленно запрудил русло ручья, а потом взорвал запруду, тем самым вызвав сель? — скептически вопрошал Становой.

— Да ничего я не хочу сказать, — устало отмахнулся его собеседник. — Я в душ хочу. И сигарету. Я рассказал то, чему был свидетелем, а выводы делайте сами. В принципе, ручей мог запрудить случайный обвал, и плотину могло просто размыть, почему бы и нет? Но мне как-то ни разу не приходилось слышать, чтобы силы природы стреляли людям в горло из пистолета.

— Горы, — негромко сказал кто-то из спасателей. — Может, ичкеры шалят?

— А убитый — грузин, — добавил другой. — Может, он с ними заодно был, а когда дело сделал, они его убрали?

— Следствие разберется, — сказал Становой. Последняя версия ему очень понравилась, потому что звучала логично и имела все шансы на успех у общественности. Если уж в деле объявились свидетели, мешавшие свалить все на слепую стихию, то почему бы не сделать козлом отпущения этого грузина, или чеченцев, или вовсе каких-нибудь пришлых арабских наемников?

Он бросил быстрый взгляд на лже-Корнеева и мысленно поморщился: фальшивый инженер смотрел на него так, словно читал мысли. Впрочем, спорить, защищая Гургенидзе, он почему-то не стал, и эта его покладистость тоже не понравилась Максиму Юрьевичу.

Становой подумал, что вести своих людей к озеру, пожалуй, рановато. Сначала нужно было установить связь с Удодычем и хотя бы приблизительно узнать, что могут обнаружить поисковые партии там, в горах. Как известно, у страха глаза велики: с первых же шагов натолкнувшись на явные свидетельства очередного промаха своего помощника, Максим Юрьевич теперь не мог справиться с собственным воображением, которое живо рисовало ему сотни разбросанных по всей округе улик. Где-то там, наверху, осталось хитроумное оборудование, изобретенное Артуром Вениаминовичем Ляшенко, да и сам Ляшенко, в компании которого так неосторожно засветился Максим Юрьевич, тоже находился где-то поблизости. Живой или мертвый, этот человек представлял для Станового реальную угрозу разоблачения. А если в придачу ко всему кто-то наткнется на самого Удодыча — опять же, безразлично, живого или мертвого, — все будет кончено в два счета. Так что с поисковыми операциями в районе озера следовало повременить до тех пор, пока не объявится чертов прапорщик и не объяснит, что здесь, в конце концов, произошло.

Поэтому, дослушав рассказ Корнеева до конца, Максим Юрьевич объявил своим людям о принятом решении вернуться на побережье, где остались тысячи потерпевших, нуждавшихся в неотложной помощи. Решение это было воспринято с молчаливым одобрением. Людям с самого начала казалось, что их вылазка в горы здорово смахивает на авантюру, предпринятую по принципу «сам погибай, а товарища выручай». Позади, на морском берегу, осталось очень много настоящей работы — сотни напуганных, замерзших, лишившихся крова людей, разрушенные дома, снесенные палаточные лагеря, перевернутые автомобили и смытые в море автобусы. Что же до горного озера, которое подложило отдыхающим такую грандиозную свинью, то оно вполне могло подождать. По мнению большинства спасателей, тут можно было ограничиться вертолетной разведкой — по крайней мере, для начала. А расследованием причин катастрофы пускай занимаются компетентные органы — в конце концов, им за это деньги платят.

Ливень между тем пошел на убыль, постепенно превратившись в серый моросящий дождик, который становился все теплее по мере того, как они спускались вниз. В районе разрушенной турбазы он совсем прекратился. Сидя на камне и покуривая в ожидании вертолета, Максим Юрьевич Становой время от времени бросал задумчивые взгляды в сторону человека, представившегося инженером Корнеевым. Тот о чем-то тихо разговаривал со своей спутницей. Слов Становой слышать не мог, но, судя по выражениям лиц и жестикуляции, эти двое сначала о чем-то спорили, а потом женщина согласилась — вернее, просто сдалась. Она кивнула, пожала плечами и перестала возражать, устало склонив голову на плечо мужчины.

Максим Юрьевич дорого бы отдал, чтобы узнать, о чем они спорили. Еще дороже он дал бы за то, чтобы эта парочка навсегда осталась в горах, но это уже были пустые мечтания. Ситуация была такой, какой она была, и Становой невольно усмехнулся, представив на своем месте перестраховщика Вострецова. Друг Димочка, наверное, просто сошел бы с ума от страха.

Потом Максим Юрьевич снова посмотрел на инженера Корнеева и перестал улыбаться: ему подумалось, что причин для страха хоть отбавляй. Этот рязанский инженер мало походил на инженера, и еще меньше — на уроженца Рязани. Он был темной лошадкой, и Становой решил, что его ни в коем случае нельзя выпускать из поля зрения.


***

Федор Филиппович Потапчук нащупал на пульте управления красную кнопку и нажал ее. Ничего не произошло. Генерал вдавил кнопку еще раз, посильнее, потом раздраженно стукнул пультом по колену и повторил попытку. На сей раз экран погас с негромким треском, указывавшим на то, что его давно пора протереть от пыли. Федор Филиппович рассеянно повертел пульт в руках, думая о том, что нужно либо заменить батарейки, либо поджать контакты, потом так же рассеянно отложил его в сторону и тут же о нем забыл.

В сером окне погасшего экрана ему все еще мерещились только что увиденные картины, и Потапчук с недовольством подумал о том, что в последнее время смотреть телевизор сделалось сущим наказанием. Казалось бы, ящик этот придуман исключительно для удовольствия, а на деле получается одно расстройство, хоть ты его и вовсе не включай…

«Прогресс, — сердито думал Потапчук, борясь с желанием встать, пойти на кухню и достать из заначки припрятанную там на черный день пачку сигарет. — И что же это за штука такая хитрая — прогресс? Вот взять, к примеру, телевизор. Как мы радовались, когда эти коробки появились! Неуклюжие, громоздкие, подслеповатые, с экранчиками в ладошку, и смотреть по ним, по большому счету, было нечего… А сколько было радости! Семьями собирались, с соседями, с друзьями — на диво невиданное поглядеть. А теперь что? Огромный плоский экран, цвета такие — закачаешься, десяток программ, и даже вставать не надо — нажал на кнопочку, и готово, любой канал к твоим услугам. А удовольствия от этого никакого, скорее уж наоборот.

В квартире было душно, нагревшиеся за день бетонные стены честно отдавали накопленное тепло, превращая квартиру в трехкомнатную духовку. Все форточки были закрыты, и это тоже раздражало, напоминая о работе. Открыть форточки невозможно, потому что тогда в квартиру непременно проник бы вездесущий дым. Даже сидя в наглухо закупоренном помещении, генерал ощущал его горьковатый запах, и было уже не разобрать, есть он, этот запах, на самом деле или только чудится по привычке.

Генерал сидел на диване, глядя в пустой серый экран большого японского телевизора, и боролся с раздражением, которое усиливалось с каждой секундой. У него никак не получалось отвлечься от мыслей о работе, да и мысли эти, если честно, были совсем не такими, как раньше. Раньше они всегда были более или менее конструктивными: надо бы провернуть то-то и то-то, попробовать подойти к делу вот с этого конца, сделать такой-то ход, поговорить с тем, дать задание этому… Это был привычный фон повседневной жизни генерала ФСБ Потапчука — фон, который нисколько не мешал ему жить, общаться с людьми, развлекаться и отдыхать. А теперь вдруг все переменилось, и собственная неспособность хоть как-то повлиять на ситуацию выводила генерала из душевного равновесия.

У него по-прежнему было сколько угодно вполне конкретных, реальных, требовавших его непосредственного участия дел, и о них он тоже постоянно думал, но именно то, о котором ему было приказано забыть, назойливо лезло на передний план, заставляя Федора Филипповича с несвойственной его почтенному возрасту горячностью стискивать кулаки. Забыть о нем было столь же трудно, сколь и необходимо в силу полученного сверху приказа, но дело постоянно напоминало о себе — то просочившимся через закрытую оконную раму запахом дыма, то, вот как сейчас, телевизионным репортажем с места очередного стихийного бедствия.

Последний разговор со Слепым никак не выходил у Федора Филипповича из головы, особенно предположение, высказанное Сиверовым в самом конце и облеченное им в форму глупого на первый взгляд вопроса: «Кому это выгодно, если у вас оторвалась подошва?»

Так ведь ясно же, кому — сапожнику. Притом не всякому, а только тому, который в данный момент подвернется вам под руку.

Федор Филиппович снова повертел этот вывод перед своим мысленным взором, ища и не находя изъяна в предложенной Сиверовым простенькой логической задачке. В самом деле, со времен Древнего Рима вопрос: «Кому выгодно?» — был первейшим вопросом любого расследования. Преступление должно иметь мотив, иначе это не преступление, а… Ну да, вот именно — стихийное бедствие. Случайность.

Кому выгодно… Кому выгоден засорившийся унитаз? Сантехнику. Опять же, не всякому, а тому, который сумеет превратить простенькую бесплатную услугу, оказываемую жильцам домоуправлением, в сложный и дорогостоящий процесс, требующий соответствующего материального стимулирования.

Поломка автомобиля, например, выгодна автомеханику. Причем, устраняя одну поломку, механик может между делом, совершенно незаметно для вас организовать следующую, чтобы назавтра вы опять явились к нему в гараж и заискивающим тоном просили починить вашу тележку поскорее и обещали не постоять за ценой.

Но это банально. А вот, если взять, к примеру, пожар — ну кому он может быть выгоден? Конечно, если сгорел склад накануне ревизии или офис частной фирмы, в которой назавтра ожидалась финансовая проверка, тут гадать не о чем. Случаются также поджоги с целью получения страховки или, скажем, чтобы скрыть убийство. Но если оставить в покое потерпевших, если рассмотреть пожар, который возник не вследствие поджога, а по какой-то иной причине — скажем, в результате неисправности электропроводки или даже удара молнии, — кому он может быть выгоден, такой пожар?

Вроде бы никому. Это на первый взгляд. А потом вспоминаешь, что существуют мародеры, а кроме мародеров, еще и пожарники, многие из которых тоже не прочь стянуть то, что плохо лежит.

И не надо махать руками, досадливо морщиться и говорить насчет того, что в семье не без урода, и что из-за одного-двух случайно затесавшихся в наши славные ряды негодяев не следует чернить… и так далее. Не надо! Не об этом сейчас речь. Недаром ведь в районах, пострадавших от стихийных бедствий, люди упорно живут на руинах, на пепелищах, на чердаках затопленных, готовых рухнуть домов. Это не безрассудная любовь к насиженному месту, а обыкновенная попытка спасти хотя бы жалкие остатки своего имущества от мародеров, которые слетаются на беду отовсюду, как стервятники на падаль, и которых не могут остановить никакие милицейские патрули. А после мародеров придут спасатели, а после спасателей — строители, и если хотя бы каждый десятый нагнется и поднимет то, что плохо лежит, то от твоего имущества через два дня ничего не останется.

«Глупо, — подумал генерал Потапчук, неосознанным жестом похлопывая себя по карману, в котором обычно лежали сигареты, и в котором их сейчас не было. — Абсолютно бессмысленное занятие — выстраивать логические цепочки, ведущие почти что к аксиоме. Тебе говорят: трава зеленая. Ты знаешь, что она зеленая, ты видишь это собственными глазами, но почему-то вместо того, чтобы просто кивнуть и сказать: „Да, зеленая“, — начинаешь выяснять, почему это она зеленая, а не красная с позолотой, приплетать сюда хлорофилл, фотосинтез и прочую чепуху, о которой ничего толком не знаешь.

Глупо восставать против аксиом, и обижаться на них тоже глупо. Глупо сердиться на кузнечика за то, что он зеленый, под цвет травы, а не черно-белый, как милицейский жезл. Если есть трава, то есть и кузнечик, который в ней прячется. Если есть бюджет, то будут и ловкачи, которые его разворовывают. Есть, к примеру, разрушенный бомбами Грозный, есть необходимость его восстановить, есть выделенные на это деньги, и есть отличная возможность эти деньги прикарманить.

То же и со стихийными бедствиями. Денег из бюджета они высасывают уйму, а контролировать эти суммы ох как трудно! Кто может с уверенностью сказать, сколько тонн воды было вылито на горящие торфяники, сколько при этом было израсходовано горючего, потрачено человеко-часов, угроблено техники — сколько, в конечном итоге, ушло на все это бюджетных денег? Занимая определенное положение, можно назвать любую цифру — поди, проверь! Сколько вы дали, столько мы и потратили, а на что потратили — не ваше собачье дело. Вылитую воду не соберешь и не взвесишь, сожженное горючее давно осело копотью в ваших легких, вышедшая из строя техника пошла на переплавку — валяйте, проверяйте, если больше делать нечего!

Федор Филиппович раздраженно пожевал упругий фильтр сигареты и, наконец, чиркнул спичкой о коробок. Коробок был большой, на двести спичек, и при этом старый, разлохмаченный, потерявший жесткость. Он так и норовил сложиться в руках или разбросать во все стороны содержимое. Федор Филиппович сто раз просил жену не покупать эти неудобные коробки, а она все равно покупала — то ли в силу привычки, то ли по какой-то иной причине, но покупала. А когда генерал принимался ворчать по этому поводу, она резонно возражала, что это не его дело.

Спичка сломалась, генерал раздраженно бросил ее в пепельницу, достал новую, дважды чиркнул ею о коробок, сломал и эту, схватил третью, зажег и только тогда сообразил, что стоит, оказывается, у окна на кухне, держит в зубах сигарету и уже готов ее прикурить. Это было загадочно и необъяснимо: ведь только что, кажется, сидел на диване в гостиной, с газетой на коленях и пультом управления в руке… Как же он здесь-то очутился?

Генерал перевел взгляд на вентиляционную отдушину под потолком. Решетка с отдушины была снята, и прямо под ней стояла табуретка. Получалось, что, пока мозг Федора Филипповича развлекался несложными логическими построениями, его оставшееся без присмотра тело действовало само по себе, стремясь пополнить запас канцерогенных веществ в легких.

Спичка стала припекать пальцы. Генерал перевернул ее огоньком кверху, чтобы медленнее горела, нерешительно потянулся к сигарете свободной рукой, а потом мысленно плюнул и погрузил кончик сигареты в пламя, которое уже начало судорожно подрагивать, готовясь погаснуть. Первая затяжка обрушилась на легкие, как коронный удар боксера-тяжеловеса. Федор Филиппович стерпел, не закашлялся, бросил горелую спичку в пепельницу и затянулся еще раз. У него закружилась голова, возникло знакомое чувство легкой эйфории, а вместе с ним — желание махнуть на все рукой.

Генерал придвинул к кухонному столу табурет и уселся на него — тяжело, по-стариковски. Рядом никого не было, и он мог позволить себе расслабиться, не разыгрывать бодрячка, которому все нипочем. В конце концов, иногда бывает даже приятно немного покряхтеть, поскрипеть суставами, пожалеть себя, пожаловаться на жизнь — хотя бы мысленно, не вслух. Увлекаться этим, конечно, не следует, но в небольших дозах жалость к себе бывает даже полезна — в точности, как змеиный яд.

Федор Филиппович вздохнул. Получается, что он, Федор Филиппович Потапчук, генерал ФСБ, профессионал и неглупый, в общем-то, человек, всю свою жизнь положил на защиту интересов отдельных людей, стоявших у руля. Как цепной пес, ей-богу… На кого науськали, того и порвал. При чем тут народ? Кому до него, до народа, дело?

Чтоб вам пусто было, сердито подумал Федор Филиппович, имея в виду аналитиков. Запустили ежа под череп, черти яйцеголовые! Сидят за своими компьютерами и занимаются интеллектуальной мастурбацией, одни неприятности от них. Они там сказочки сочиняют, вероятности подсчитывают, а ты изволь решать, как со всем этим быть.

Генерал подумал, как хорошо, что проблему стихийных бедствий они с Сиверовым успели обсудить только теоретически. Остановить Слепого, взявшего след, было бы не так-то просто. Глеб не служил за миску похлебки, а именно работал, оставляя за собой право решать, за какую работу браться, а за какую не стоит. Потапчук попытался припомнить хотя бы один случай, когда ему удалось вернуть своего секретного агента с полпути, заставить прервать начатое дело, но так ничего похожего и не припомнил. Слепой всегда действовал быстро и эффективно, не давая начальству времени передумать и отменить задание. Этот человек был последним аргументом, к которому Федор Филиппович прибегал в борьбе с беспределом. О, это был очень большой соблазн — шлепать мерзавцев одного за другим, как глиняных уток в тире, не считаясь с соображениями высокой политики и целесообразности, не вдаваясь в подробности закулисных игр и малопонятных государственных интересов. По большому счету, это ничего бы не изменило — Россия велика, и мерзавцев все равно до конца не перешлепаешь — зато генерал-майор Потапчук отвел бы, наконец, душу. Но это был чрезвычайно скользкий путь, и Федору Филипповичу не хотелось на старости лет на него становиться.

Поэтому оставалось только радоваться, что он не успел дать Глебу это последнее задание. Если бы Слепой занялся этим делом вплотную, засевший где-то в МЧС хитрец, научившийся повелевать стихиями и делать деньги из дождя, очень быстро оказался бы мертвым, и тогда Федор Филиппович наверняка имел бы неприятный разговор с руководством. Он не сильно боялся начальственного нагоняя, но все же… Уйти на пенсию по собственной воле и быть отправленным на покой насильно — разные вещи.

«Ну, и ладно, — подумал генерал — В конце концов, статистика, прогнозы всякие — это, как говорится, вилами по воде… Пока я не влез в это дело с головой, пока не поймал этого повелителя бурь за руку, можно делать вид, что его и вовсе нет на белом свете. Нету! Стихийные бедствия — это просто стихийные бедствия, и спроса с них никакого. Вон, даже богатые и продвинутые по части высоких технологий американцы не в состоянии предсказать свои торнадо. И достается же им от этих торнадо! И терпят, не жалуются, потому как на стихию жаловаться бессмысленно, и расследовать ее преступления — пустая трата времени… А то, что могут вытерпеть американцы, наши, русские люди вытерпят и подавно. Некоторые, конечно, при этом умрут, так что с того? Да обыкновенные автомобили каждый год уносят столько жизней, сколько никакому землетрясению и не снилось! Это что, тоже результат продуманной диверсионной деятельности? То-то и оно, что нет. Так что нечего, товарищ генерал, забивать себе голову сомнительной чепухой… Подумаешь, на Черноморском побережье Кавказа сель с горы сошел! Подумаешь, смыло несколько турбаз, разрушило пару поселков и унесло в море туристский автобус с людьми… Или два автобуса? Да какая разница, хоть пять автобусов! Людей у нас пока, слава богу, хватает, и автобусов тоже… Неприятно, конечно, но единственный способ бороться с подобными вещами — держать в узде журналистов, А то они совсем распоясались, управы на них нет. Их послушать, так мы через год все до единого вымрем — если не от радиации, то с голодухи или от чеченских фугасов…

Федор Филиппович потушил в пепельнице окурок, задумчиво поиграл пачкой, но сигарету так и не взял. Слабость, подумал он. Такие вот циничные рассуждения — первый признак слабости, неспособности повлиять на ситуацию.

Генерал встал, решительно сгреб со стола сигареты и вскарабкался на табуретку. У него мелькнула мысль, что он ведет себя смешно и, в общем-то, недостойно: по большому счету, сигареты следовало бы скомкать и выбросить в мусорное ведро. «А, чего там! — подумал он, заталкивая пачку в вентиляцию и устанавливая на место пыльную решетку. — Время красивых жестов давно прошло, а сигареты в мусорном ведре — это, как ни крути, именно красивый жест, и больше ничего. Моя работа вреднее никотина, алкоголя и наркотиков, вместе взятых. Вот выйду на пенсию, тогда и буду тренировать силу воли. Положу в карман пачку хороших сигарет — непременно открытую — и буду с ней повсюду ходить, друзей-пенсионеров угощать, а сам — ни-ни».

Он пальцами, без отвертки, заворачивал последний шуруп, когда лежавший на подоконнике телефон издал квакающую электронную трель. Генерал заторопился, через плечо косясь на черную трубку. Экранчик дисплея вспыхнул зеленым светом, на нем проступили черные цифры входящего номера. Федор Филиппович прищурился — зрение у него стало уже не то, что прежде, а очков под рукой не было. Номер показался ему незнакомым. Впрочем, он мог и ошибаться.

Начиная нервничать, генерал в сердцах хлопнул ладонью по головке шурупа, и тот легко вошел в разношенное, ставшее чересчур широким для него отверстие. Потапчук торопливо и неуклюже слез с табурета, быстро пересек кухню и взял с подоконника трубку. Номер на определителе действительно был ему незнаком, похоже, звонили из автомата. Потапчук очень не любил такие вот неожиданные, безымянные звонки: как правило, они не сулили ничего, кроме хлопот и неприятностей. Лучше всего, конечно, было сделать вид, что его нет дома, но ведь это могла звонить жена. Объясняйся с ней потом — где был, что делал, почему трубку не снял…

— Слушаю, — сердито бросил он в трубку, через плечо глядя на решетку вентиляции, которая, кажется, собиралась упасть.

Голос в трубке был женский и, как показалось Федору Филипповичу, совершенно незнакомый. В наушнике трещало, хрипело, доносились уличные шумы — звонили и впрямь из автомата, установленного в каком-то довольно оживленном месте.

— Алло! Алло! Вы слышите меня? — кричал далекий женский голос.

«Не туда попали», — с облегчением понял генерал.

— Да! — повысив голос, повторил он. —

Я слушаю!

Кто вам нужен?

— Федор Филиппович, это вы? Это Ирина!

— Ирина? — переспросил Потапчук.

Он хотел спросить: «Какая еще Ирина?», но в последнюю секунду сдержался. Это прозвучало бы грубо, а генерал Потапчук не привык без острой необходимости грубить женщинам, особенно таким молодым, взволнованным и даже напуганным, какой, судя по голосу, была его собеседница. Впрочем, голос в телефонной трубке — штука обманчива, Федор Филиппович, например, знавал парочку дам весьма почтенного возраста, голоса которых по телефону звучали, как щебетанье старшеклассниц.

— Ирина Быстрицкая, — пришел ему на выручку голос в трубке.

Даже после этого Потапчук не сразу понял, с кем говорит. В течение какого-то микроскопического отрезка времени его мозг еще отказывался воспринимать поступившую информацию. Да, генерал был знаком с Ириной Быстрицкой, но до сих пор она ему ни разу не звонила — по той простой причине, что не знала номера его телефона. Слепой, очевидно, полагал, что жене вовсе не обязательно располагать подобной информацией, и Федор Филиппович был с ним в этом согласен. Ирина тоже не возражала, понимая, очевидно, что такое положение вещей оправдано необходимостью. К тому же, Потапчук подозревал, что жена Слепого его слегка недолюбливает — не как человека, а именно как официальное лицо, раз за разом посылающее Глеба Сиверова на верную смерть. Так уж сложилось, что Ирине многое было известно о работе мужа, изменить что-то она не могла и не пыталась, но это вовсе не означало, что такое положение вещей ее радует. Генерал Потапчук был для нее живым воплощением работы Глеба, и то, что ей удавалось хотя бы при личных встречах отделять личные отношения от служебных, Федор Филиппович считал настоящим подвигом.

Тут его будто током ударило! Ну да, конечно же! Прощаясь, Глеб упоминал Черноморское побережье, и притом, кажется, именно то место, репортаж с которого Федор Филиппович полчаса назад посмотрел по телевизору. Итак, сначала репортаж, а потом этот звонок… Господи, что там стряслось?!

— Ирина! — почти закричал он в трубку, — Что случилось? Где Глеб?

— Нужно встретиться, Федор Филиппович, — сказала Ирина, и генералу в ее голосе послышалась усталость. — Если вы не очень заняты, приезжайте к трем вокзалам. Только… Словом, Глеб просил вас быть осторожным. За мной могут следить.

Договорившись о встрече, Потапчук положил трубку, и в этот момент плохо укрепленная им вентиляционная решетка с лязгом и грохотом обрушилась на пол, разбросав по всей кухне крошки цемента и пыльные щепки деревянных пробок. Генерал вздрогнул, схватившись за сердце, немного постоял так, глубоко дыша и загоняя внутрь готовые сорваться непечатные выражения, а потом все-таки выругался и, перешагнув через упавшую решетку, вышел из кухни.

Через пять минут в прихожей хлопнула дверь, и в квартире стало тихо.

ГЛАВА 9

По небу все еще бродили рваные клочья туч, похожие на грязные сырые лохмотья, но дождь окончательно прекратился. С моря порывами налетал теплый сырой ветер, оставлявший на губах легкий привкус соли. Отсюда море казалось серым, как окислившийся свинец, и на этом сером фоне то и дело мелькали белые барашки волн. В сотне метров от берега болтался похожий отсюда на пенопластовый поплавок катер спасателей — надо полагать, там пытались найти смытые в море автобусы, чтобы выяснить, наконец, были в них люди или нет. Глеб полагал это занятие пустой тратой времени и горючего: люди в автобусах сидели наверняка, и официально высказываемые по этому поводу сомнения были просто неуклюжей попыткой дезинформировать общественность, скрыв истинные масштабы трагедии. Выяснять тут было нечего, нужно было поднимать автобусы, чтобы по-человечески похоронить погибших, но как раз с этим никто не торопился. Это, опять же, было вполне объяснимо и даже оправдано: вряд ли подобное зрелище доставило бы удовольствие сотням замерзших, напуганных, находящихся на грани истерики людей, скопившихся в этом разрушенном курортном местечке.

По замусоренному, покрытому жидкой грязью, пестрящему тусклыми зеркалами луж пляжу бродили две или три фигуры с громоздкими профессиональными видеокамерами. Кучка журналистов осаждала палатку, в которой разместился временный штаб спасателей, довольно задерганный с виду, но привычно сохраняющий уверенное выражение лица человек в форме МЧС давал им какие-то пояснения. Давал он их, судя по всему, не в первый раз и при этом не баловал представителей прессы разнообразием информации: время от времени журналисты принимались сердито галдеть, а кое-кто из них, отбившись от стада сородичей, охотился за подробностями ночной трагедии на стороне — на пляже или в толпе пострадавших, которые жались к кострам в ожидании эвакуации.

Дороги, ведущие к аэропорту и железнодорожной станции, были, по слухам, уже расчищены, и прибытие автобусов ожидалось с минуты на минуту. Между разрозненными группами бывших курортников, напоминавших сейчас беженцев из района активных боевых действий, ходили деловитые люди в форме, шелестя какими-то списками. Тоскливая неразбериха первых последовавших за катастрофой часов мало-помалу приобретала упорядоченные очертания — еще не порядок, но уже его видимость. Спасатели работали четко, как на учениях, и даже такой природный скептик, как Глеб Сиверов, не мог не отдать им должного. Они делали все, что было в человеческих силах, и даже теперь, когда прибыли подкрепления и техника, когда тут и там замелькали мятые полевые погоны с большими полковничьими звездами, Глеб видел, что весь ход операции по-прежнему координирует один человек — тот, который первым прибыл на место стихийного бедствия и с первых же минут взял дело в свои руки.

Максим Юрьевич Становой по-прежнему щеголял в поношенной полевой форме без знаков различия, но по тому, как он разговаривал с приезжими полковниками — на равных, а местами и сверху вниз, в приказном тоне, — можно было заключить, что по чину он никак не ниже своих собеседников, а может быть, и выше. Глеб наблюдал за ним все утро, получая от этого процесса невинное удовольствие. Действительно, видеть человека, так решительно и грамотно, а главное, с огоньком выполняющего свою нелегкую работу, было приятно. Глеб с первого взгляда распознал в Становом одного из тех людей, которые не дают миру окончательно развалиться, поддерживая его в рабочем состоянии. Максим Юрьевич вызывал симпатию у каждого, кто с ним сталкивался, и Глеб не был исключением из этого правила. Становой ему нравился, но Сиверов не торопился давать волю чувствам, хотя всю дорогу с гор на побережье и здесь, в поселке, периодически ловил на себе задумчивый взгляд командира спасателей. Становой не поверил половине рассказанной Глебом истории, причем, как человек неглупый и бывалый, умело отделил правду от вымысла. Теперь он, похоже, в чем-то подозревал «инженера Корнеева». Ситуация и впрямь выглядела подозрительно: Глеб мог бы развеять большинство этих подозрений, открыв перед Становым карты, но делать этого он, конечно же, не собирался. Положение было знакомое: Сиверов не имел права доверять кому бы то ни было, потому что любой из спасателей, да и любой из собравшихся здесь курортников, коли уж на то пошло, мог оказаться преступником. Вряд ли тот, кто спланировал операцию, стал бы отираться где-то поблизости, но исполнители запросто могли, смешавшись с толпой спасателей и спасаемых, наблюдать за ходом событий. По этой причине Глеб уже начал сожалеть о том, что, поддавшись чувству, сгоряча продемонстрировал спасателям свою информированность — там, в горах. Намного умнее было бы остаться наверху и, не попадаясь никому на глаза, проследить за действиями спасательного отряда. Но с ним была Ирина, и найденное на берегу ручья тело Арчила Гургенидзе тоже нельзя было бросить там, где оно лежало.

Впрочем, Глеб собирался в ближайшее время провести что-то вроде работы над ошибками. В том, что сель был вызван искусственно, он почти не сомневался. Кто-то блестяще подтвердил сделанный аналитиками генерала Потапчука теоретический вывод, угробив при этом не один десяток человеческих жизней. Но даже если Глеб ошибался, и сель обрушился на побережье сам по себе, без помощи человека, то уж смерть Арчила Гургенидзе списать на слепое буйство стихии никак не получалось. Существовал кто-то, кто выстрелил в него с близкого расстояния, и Глеб по-прежнему не верил, что к этому могли приложить руку чеченские боевики.

Он докурил плоскую отечественную сигарету без фильтра, которой угостил его какой-то сердобольный спасатель, и двинулся к полевой кухне, распространявшей вокруг себя сытный запах свиной тушенки. Что бы он ни собирался предпринять, прежде всего следовало подкрепиться.

На полпути кто-то настойчиво потянул его за рукав. Глеб автоматически надвинул поглубже грязный капюшон штормовки и покосился через плечо. Одного взгляда ему хватило, чтобы сразу же отвернуться: позади него стоял разбитной молодой человек в чистенькой полотняной курточке и с микрофоном в руке, а за молодым человеком маячил долговязый мрачный тип с видеокамерой на плече.

— Отвали, — самым грубым тоном, на какой только был способен, прорычал Глеб, в планы которого не входило приобретение всероссийской известности.

Он сказал это раньше, чем молодой человек с камерой успел открыть рот, в надежде одним махом пресечь все его поползновения. Но не тут-то было: молодой человек, видимо, твердо усвоил, что залогом профессионального успеха в журналистике является наглость. Он обежал Глеба кругом, волоча за собой оператора, и снова ткнул Сиверову в лицо обтянутый поролоном микрофон.

— Краевое телевидение, — с улыбкой, которая показалась Глебу кретинической, представился он, — Поделитесь своими впечатлениями. Включай, Валера, — добавил он, обернувшись к оператору.

Глеб низко наклонил голову, пряча лицо за краем капюшона. «Видел бы меня Потапчук, — подумал он. — Надо же было так влипнуть!»

Долговязый Валера половчее пристроил на плече свою камеру и принялся, смешно двигая лицом, прилаживаться глазом к резиновому нарамнику видоискателя. Глеб понял, что разговаривать бесполезно, вздохнул и с видимой неохотой протянул руку. Нахальный корреспондент краевого телевидения отдал ему микрофон — механически, явно не успев ни о чем подумать. Глеб взял микрофон, но говорить в него не стал. Вместо этого он быстро и совершенно неожиданно бросил микрофон в оператора, и даже не столько в оператора, сколько в камеру. У долговязого Валеры оказались отличные рефлексы и превосходно развитое чувство профессионального долга. Увидев летящий прямо в объектив его драгоценной камеры предмет, он отшатнулся, резко уводя камеру в сторону, зацепился пяткой за обломок садовой скамейки и со всего маху уселся на землю, а потом, потеряв равновесие, неуклюже завалился на бок. Он бы не упал, если бы мог опереться руками о землю, как это делают все нормальные люди, приземляясь на пятую точку. Но в руках у него была камера, и, как всякий уважающий себя оператор, Валера заботился прежде всего о ней. Глеб с уважением отметил про себя это обстоятельство, а также тот отрадный факт, что включить камеру Валера не успел.

Выходка, конечно, получилась дикая, но это было первое, что пришло Глебу на ум. После всех событий истекших суток ему, пожалуй, не хватало только выступления по телевидению — желательно, на всю страну, чтобы его лицо увидели не только местные бездельники, но и те веселые ребята, которые гонялись за ним в Екатеринбурге.

Молодой человек в полотняной курточке больше не улыбался. Заплетающимся от испуга и возмущения языком он бормотал что-то про хулиганство, идиотизм и милицию. Глеб отодвинул его в сторону, вежливо извинился перед оператором Валерой, переступил через его ноги и продолжил свой путь. Вслед ему неслись нелестные эпитеты: у оператора оказался очень богатый словарный запас и вспыльчивый характер.

Уже подходя к полевой кухне, Глеб вдруг почувствовал настоятельную потребность оглядеться. Он немного сдвинул назад капюшон, повертел головой из стороны в сторону и неожиданно встретился взглядом со Становым, который смотрел на него, сидя на подножке тяжелого армейского грузовика, с крайне заинтересованным выражением лица. Перехватив взгляд Глеба, Максим Юрьевич отвернулся, но не сразу, а после коротенькой паузы, на протяжении которой продолжал смотреть Сиверову прямо в глаза. В этом взгляде, вне всякого сомнения, содержался немой вопрос, но помимо вопроса там было что-то еще — уж не насмешка ли? Похоже, симпатичный Максим Юрьевич всерьез считал рязанского инженера Корнеева темной лошадкой, и инцидент с несостоявшимся телевизионным интервью только укрепил его в этом мнении.

«Да черт с ним, — подумал Глеб, принимая от мордатого солдата в грязном белом переднике две горячие алюминиевые миски, в которых курилась пахучим паром гречневая каша с тушенкой. — Пускай думает, что хочет. Если он меня в чем-то заподозрил, это заставит его внимательнее смотреть по сторонам и не считать ворон при расследовании причин катастрофы. А если, паче чаяния, он каким-то образом причастен ко всему этому безобразию, ему будет только полезно немного понервничать. Обожаю, когда противник нервничает. Он тогда делает неверные ходы. Хотя какой он, к черту, противник? Вкалывает, как проклятый, и вымотался, похоже, не меньше меня… Это не он, это я, кажется, начинаю нервничать, шарахаться от каждой тени. А то, что он на меня так смотрит… Ну а почему бы ему на меня не смотреть? Я бы на его месте тоже заинтересовался человеком, который так откровенно боится попасть в кадр…»

Он вернулся к Ирине и протянул ей миску с кашей. Ирина благодарно кивнула, принимая подношение, погрела ладони об горячее дно миски, зачерпнула ложкой пахучее бурое месиво, осторожно попробовала и сморщилась.

— Надо же, какая гадость, — сказала она. — Это что, можно есть?

Глеб уселся рядом с ней на кучу битого кирпича и принялся с видимым удовольствием уплетать кашу, вгрызаясь в толстый ломоть ржаного хлеба со свирепостью голодного пещерного человека.

— Ох уж эти московские дамочки, — проворчал он с набитым ртом. — Подавай им устриц в красном вине! Ешь, ешь. Выглядит, может быть, и неаппетитно, зато калорий сколько угодно. И вообще, гречка с тушенкой — солдатский деликатес. Не знаю, как сейчас, а в мои времена о такой еде солдатам оставалось только мечтать.

Ирина повторила попытку и бессильно уронила ложку.

— Не могу. Ты прости, каша тут ни при чем. Она, наверное, действительно вкусная. Но мне все время мерещится запах мертвечины.

Глеб тоже опустил ложку. На мгновение ему почудилось, что дующий с моря ветер чувствительно отдает трупным запахом. Разумеется, на самом деле этого не могло быть, тела погибших людей и животных просто не успели разложиться, однако их присутствие давило на психику. Поэтому он не стал спорить с Ириной, доказывая, что никакого запаха на деле не существует: такой спор наверняка закончился бы слезами.

— Надо поесть, — только и сказал он.

— Зачем? — спросил Ирина.

Глеб не нашелся с ответом. В самом деле, зачем? Самое позднее, завтра она уже будет дома, в Москве. Сутки — не такой уж большой срок, в течение суток можно легко обойтись не только без пищи, но даже и без воды. Человеческий организм — достаточно прочная штука, и уморить его голодом не так-то просто.

Придя к такому выводу, Глеб сосредоточил внимание на своей миске и неожиданно для себя настолько увлекся, что не заметил, как к ним подошел Становой. Ирина подергала его за рукав, он поднял глаза и увидел улыбающееся лицо командира спасателей.

— Приятного аппетита, — сказал Становой. — Хороша кашка?

— Угу, — промычал Глеб, с усилием глотая непрожеванный кусок. — Хороша кашка, да мала чашка.

Становой засмеялся. Смеялся он легко и непринужденно — так, что на него было приятно смотреть. Краем глаза Глеб заметил, что даже на осунувшемся лице Ирины появилось бледное подобие улыбки.

— А я думаю, дай, подойду к знакомым, проверю, как они, — продолжал Становой. — Понимаю, что знакомство чисто условное, но обстоятельства…

— Да, обстоятельства памятные, — согласился Глеб, — Еще раз спасибо вам.

— Не за что, — продолжая белозубо улыбаться, ответил Максим Юрьевич. Глеб заметил, что в руке он держит какие-то свернутые в трубку бумаги. — Это наша работа. Вообще, вы не находите, что это странный обычай — благодарить людей за то, что они добросовестно выполняют свои прямые служебные обязанности?

— Ну, извините. — Глеб пожал плечами, гадая? к чему весь этот разговор. — Обязанности обязанностям рознь, да и элементарная вежливость никогда никому не приносила вреда.

— Может, вы и правы. Разрешите? — Не дожидаясь ответа, Становой присел рядом с Глебом. Сделано это было свободно и легко, хотя садиться пришлось на груду сырых битых кирпичей. Сиверов подумал, что кабинетные работники так не могут, им подавай мягкое кресло с высокой спинкой, а если подобающего их чину кресла поблизости не наблюдается, они так и останутся стоять столбом — неудобно, зато достоинство не страдает. — Закуривайте.

Глеб с благодарностью взял из предложенной пачки сигарету — дорогую, пахучую, а главное, совершенно сухую. Становой дал ему прикурить и закурил сам.

— Автобусы вот-вот подойдут, — сказал он, разворачивая на колене принесенные с собой бумаги, — Мы тут пытаемся уточнить списки, а то сами видите, какая кругом неразбериха. У половины людей даже документов при себе нет, не говоря уже о деньгах.

— Увы, увы. — Глеб отставил в сторону полупустую миску, алюминиевое донышко глухо стукнуло о кирпич. — Как ни прискорбно, мы относимся именно к этой категории граждан. Теперь у паспортных столов и участковых инспекторов появится масса работы. А вам я вообще не завидую. Такая ответственность! Ведь приходится верить людям на слово. Представится кто-нибудь, скажем, статистиком из Москвы, а сам — полевой командир Масхадова.

Становой засмеялся — весело, от души. Глеб мог бы поклясться, что в этом смехе не было ни капли притворства. Слышать этот смех на разоренной, заполненной похожими на жертвы кораблекрушения людьми площади уничтоженного поселка было странно, как будто дело происходило во сне. Сиверов подумал, что его собеседник — железный человек. За истекшие сутки Становому едва ли удалось вздремнуть хотя бы часок, но он был свеж и бодр, как после продолжительного отдыха и посещения финской бани. «Идеальный спасатель — подумал Глеб. — Не человек, а герой рекламного ролика. Прямо оживший памятник какой-то, ей-богу. Только спасенной девочки на руках не хватает».

— С вами приятно иметь дело, — заявил Становой, продолжая улыбаться. — Вы все схватываете на лету и, главное, не делаете трагедии из собственных неприятностей. Только у вас какой-то странный подход к проблеме. Ну и что с того, что приходится верить людям на слово? Это не так плохо, как вам кажется. Признаюсь, это даже приятно. Честное слово! И потом, это не входит в мои обязанности — прогонять людей через детектор лжи, чтобы узнать, не приврали ли они, называя свой домашний адрес. Мое дело — спасать. А охотников выкручивать спасенным руки, сверять отпечатки пальцев, сомневаться и подозревать в России хватает и без меня.

Сырой ветер трепал развернутые на его колене списки, шелестел бумагой, загибал углы страниц, норовя вырвать их из рук и унести в море. Становой покрепче прижал бумаги растопыренной ладонью, вынул из нагрудного кармана простой карандаш и занялся уточнением паспортных данных. Он отыскал в списке имена Ирины и Глеба и попросил их еще раз назвать свои координаты. Диктуя адрес рязанского инженера Корнеева, Глеб подумал, что Становой далеко не так прост, как кажется. Учитывая неординарность обстановки, это был неплохой способ выявить самозванцев. И спасатели, и спасенные чертовски устали и пребывали в крайней степени нервного напряжения, так что даже опытный лжец имел все шансы запутаться в собственном вранье и при вторичном опросе ляпнуть что-нибудь не то, тем самым выдав себя с головой.

«На воре шапка горит», — иронически подумал Глеб, во второй раз за сегодняшнее утро диктуя паспортные данные рязанского инженера. Он мог не бояться сболтнуть лишнего или спутать свой вымышленный домашний адрес. Инженер Корнеев существовал на самом деле. Глеб никогда не видел этого человека, но его паспортные данные знал назубок, как и такие же данные еще десятка совершенно незнакомых ему мужчин. Это был своеобразный запас на всякий пожарный случай: будучи случайно задержанным без документов, Глеб мог без запинки назвать имя и адрес реально существующего человека, и поверхностная милицейская проверка подтвердила бы, что такой человек на свете есть.

Становой поставил карандашные галочки напротив фамилий Ирины и Глеба и снова свернул бумаги в трубочку.

— Тут вот какое дело, — сказал он. — Как я уже говорил, автобусы вот-вот прибудут. Учитывая обстоятельства, неразбериха все равно неизбежна, но мы стараемся по мере возможности свести ее к минимуму. Поэтому москвичей будем отправлять отдельным рейсом — отсюда прямо в сочинский аэропорт и дальше в Москву на нашем самолете. В общем-то, это не принципиально, многим из присутствующих все равно надо возвращаться домой через столицу. Вот я и подумал: может быть, вы захотите лететь вместе? Я могу это устроить. Знаете, всегда чувствуешь какую-то заинтересованность в дальнейшей судьбе тех, кого… гм…

— Кого спас, — отдавая должное скромности Станового, закончил за него Глеб. — Еще раз спасибо, но… Не надо. Пусть все будет по правилам. И потом… Ну вы понимаете. Вы же записали наши паспортные данные. Не хотелось бы, чтобы ко всем неприятностям добавилась еще и эта.

Становой кивнул с понимающим видом. Согласно его записям, рязанский инженер Корнеев и московский архитектор Быстрицкая были людьми семейными и наверняка не хотели огласки своего курортного романа.

— Можете не беспокоиться, — сказал спасатель. — Копаться в чужом белье — не мое дело.

Еще раз сверкнув на прощание белозубой улыбкой, он ушел, занявшись очередной группой отдыхающих. Глеб с большим сожалением бросил на мокрую землю обугленный фильтр сигареты, проводил Станового взглядом и взял с кирпича свою миску. Каша в ней остыла, между темными крупинками неприятно белел затвердевший жир. Сиверов поковырял это месиво ложкой и отставил тарелку. Аппетит у него почему-то пропал. Ему казалось, что Становой затеял это уточнение списков исключительно ради того, чтобы еще раз поговорить с ним. Командир спасателей явно положил на инженера Корнеева глаз, и это было плохо.

— Что ты затеял? — спросила Ирина.

Она тоже смотрела вслед Становому. Глеб подавил вздох. До сих пор Ирина воздерживалась от вопросов. Он понимал, чего ей это стоило, и тот факт, что она все-таки не удержалась, спросила, говорил лишь о ее усталости.

— Красивый мужик, правда? — сказал он, имея в виду Станового. — Мне даже немного завидно.

Ирина слегка нахмурилась — ей было не до шуток.

— Между прочим, — сказала она, — в такой вот ситуации даже инженер из Рязани постарался бы проводить женщину до дома. Впрочем, чему тут удивляться? Рязань, как ни крути, провинция. Там еще сохранились патриархальные нравы. А у нас, в столице, современный стиль — попользовался и выбросил.

Глеб виновато закряхтел. Тон у Ирины был иронический, но голос слегка дрожал: она все понимала, но усталость и испуг брали свое, и справиться с обидой ей было трудновато.

— Прости, — сказал он. — Это не моя прихоть. Так надо, понимаешь?

— Понимаю, — сказала Ирина.

Это прозвучало тускло и бесцветно. Она все-таки обиделась — видимо, ждала от Глеба совсем других слов.

— Часто слышим мы упреки от родных, что работаем почти без выходных, — печально процитировал он, но Ирина не улыбнулась.

— Ты самоуверенный тип, инженер Корнеев, — глядя на свинцовое море, сказала она. — Не боишься, что когда-нибудь мне все это надоест? Вернешься из очередной командировки, а дома — прямо как в анекдоте…

— Не боюсь, — солгал Глеб.

Из-за угла, поблескивая мокрыми стеклами, показался автобус. Толпа на площади беспокойно зашевелилась, заворочалась. Под лобовым стеклом «икаруса» виднелась табличка с торопливо выведенной крупными кривоватыми буквами надписью: «Москва». Писавший явно не был профессиональным художником-оформителем, да и сама табличка здорово смахивала на боковину картонного ящика, довольно неаккуратно обрезанную карманным ножом. Ирина встала.

— Что ж, храбрый инженер, давай прощаться.

— Сразу же позвони Потапчуку, — напомнил Глеб. — Номер не забыла?

Ирина повторила номер, Слепой кивнул — все было правильно. За первым автобусом на площадь въехали еще два. Толпа всколыхнулась, стало шумно. Ирина вымученно улыбнулась.

— Жалко, что ты не инженер, — сказала она.

— Жалко, — согласился Глеб.


***

Генерал добрался до места на такси. Таксист заломил такую цену, что его наглости позавидовали бы даже московские коллеги. Федор Филиппович поначалу слегка растерялся от такого нахальства, но потом решил, что его генеральский бюджет как-нибудь это выдержит. Он немного поторговался для вида — просто для того, чтобы не привлекать к себе внимания. Названная таксистом сумма была непомерной, и безропотно согласиться на нее означало бы оставить в памяти таксиста глубокую зарубку — дескать, подвозил солидного дядю из Москвы, который так торопился к месту недавнего стихийного бедствия, что ему было наплевать на деньги.

Всю дорогу таксист без умолку болтал языком, ведя машину по горным серпантинам с беспечной лихостью человека, на сто процентов уверенного, что его судьба целиком зависит от Божией воли, и ни от чего более.

Генерал Потапчук, не испытывавший такой уверенности, за время пути пережил массу острых ощущений. С учетом его возраста и состояния здоровья это было столь же любопытно, сколь и небезопасно, и он вздохнул с облегчением, когда потрепанная черная «Волга» с шашечками на борту въехала, наконец, в город и остановилась в двух кварталах от почтамта.

Генерал расплатился с разбитным водителем, пожелал ему счастливого пути и выбрался из машины. В крови все еще гулял адреналин. Федор Филиппович с облегчением проводил взглядом тарахтящее неисправным глушителем такси, посмотрел на часы и не спеша двинулся к месту встречи.

Циклон уже ушел на северо-восток, небо очистилось, и было по-настоящему жарко — так, как и полагается в этих широтах в это время года. В выгоревшем небе слепящей точкой сверкало злое солнце субтропиков, жесткие листья пальм безжизненно повисли в неподвижном безветренном воздухе. Асфальт пружинил под ногами, от него тянуло жаром, как от раскаленной плиты. Федор Филиппович терпел эту пытку минут пять, а потом все-таки снял пиджак, аккуратно свернул его и перебросил через согнутую в локте руку. Большого облегчения это не принесло, но Потапчук, по крайней мере, перестал чувствовать себя идиотом, разгуливающим по курортному городу в тяжелом деловом костюме, как в доспехах. Еще лучше стало, когда он стащил с потной шеи галстук и расстегнул воротник рубашки. Галстук он раздраженно затолкал во внутренний карман пиджака, и теперь тот свешивался наружу, как будто пиджак в знак протеста показывал длинный полосатый язык.

Вскоре впереди показался почтамт — старомодное двухэтажное здание с громоздкими колоннами по фасаду. На колоннах виднелись следы неаккуратного ремонта — темные пятна цементного раствора, налепленного в местах, где обвалилась штукатурка. На стертых, уже изрядно выщербленных ступеньках сидела, лениво почесываясь, лохматая рыжая собака. Язык у псины был вывален от жары на всю длину, напоминая розовую тряпку, глаза прищурены. Местная собака страдала от жары ничуть не меньше московского генерала. Федор Филиппович с неудовольствием пошевелил пальцами ног в раскаленных кожаных туфлях. Туфли были летние, с плетеным верхом, но то, что казалось вполне уместным в Москве, здесь больше напоминало изощренное орудие пытки. Потапчук повернул голову и поверх городских крыш увидел сверкающую, как полированная сталь, поверхность моря. Ему немедленно захотелось на пляж; он попытался вспомнить, прихватил ли с собой плавки, но безрезультатно: собираться пришлось в большой спешке, и, говоря по совести, генерал смутно представлял себе, чем набит его портфель. Федор Филиппович мысленно пожал плечами: в конце концов, плавки ничего не стоит купить. А то взять и пойти на дикий пляж, где народ загорает в натуральном виде… Вот будет зрелище!

Генерал опять посмотрел на часы и недовольно поморщился: до условленного времени оставалось еще пятнадцать минут. Черт бы побрал Слепого с его конспирацией, подумал он и стал не спеша подниматься по ступенькам. Что этот тип затеял? Чего ему неймется? Ведь поехал, кажется, отдыхать… Вот и отдыхал бы! Ну ладно, допустим, отдыха не получилось. Но кто мешал ему сесть в самолет и вернуться домой, как все нормальные люди, за государственный счет? Нет, подавай ему, понимаешь, курьера с чистым паспортом и с суммой, на которую при желании можно объехать полмира! А какого такого курьера генерал Потапчук может послать на встречу со своим агентом, о котором не знает ни одна живая душа? Ответ очевиден: никакого. Нет у генерала Потапчука таких подчиненных, которым он мог бы доверить этот секрет, и Сиверов об этом прекрасно знал. Знал он и то, что у Федора Филипповича не хватит совести отправить Ирину обратно с деньгами и паспортом. Выходит, рассчитывал на личную встречу, А зачем? Что у него такое стряслось, что генерал ФСБ должен бросать все дела и лететь к нему через полстраны, как двадцатилетний мальчишка?

Дверь на почтамте была высоченная, за три метра, и ручку к ней в незапамятные времена присобачили соответствующую — длинную, сантиметров этак в пятьдесят, цилиндрическую, с круглыми медными набалдашниками на обоих концах и с продольными бороздками, как на дульном кожухе пулемета «максим». Берясь за эту ручку, генерал подавил вздох: он догадывался, зачем Глеб Сиверов позвал его сюда. Уж наверняка не затем, чтобы угостить мороженым и пригласить на пляж! Слепой был свидетелем стихийного бедствия, которое унесло не один десяток жизней, и наверняка связал увиденное с их последним разговором. Федор Филиппович почти не сомневался, что разговор пойдет именно об этом.

В тесноватом зале почтамта было сумрачно и сравнительно прохладно. Посетителей тут почти не было, и, едва успев войти, генерал почувствовал на себе взгляды сидевших за барьером женщин. Дамы явно страдали от хронического безделья и были не прочь поглазеть на новое лицо. Никаким Сиверовым тут, конечно, даже и не пахло, и Федор Филиппович мысленно обругал себя: учить подчиненных приемам конспирации легче, чем соблюдать ее самому…

Чтобы не торчать столбом посреди пустого зала, он подошел к окошечку и приобрел совершенно ненужный ему конверт. Вежливо поблагодарив сидевшую за массивным барьером томную брюнетку с густым пушком на верхней губе, генерал забрал конверт, ссыпал в карман сдачу и, напустив на себя озабоченный вид, поспешно вышел на улицу, В одной руке у него был увесистый портфель, в другой — пиджак и дурацкий конверт, с которым Федор Филиппович не знал, что делать. Ему хотелось бросить конверт в стоявшую у входа урну, но это был еще один способ обратить на себя внимание, и генерал решил потерпеть.

Отыскав свободную скамейку в тени старой акации, он уселся и принялся приводить в порядок свое хозяйство, то есть открыл портфель и затолкал в него сначала конверт, а потом, подумав, и глупо торчавший из кармана галстук. Вслед за галстуком из кармана вывалилась распечатанная пачка сигарет — та самая, из вентиляционной отдушины. Федор Филиппович покосился на нее, как на взведенную гранату, и аккуратно отложил в сторонку.

Несколько воспрянув духом, он позволил себе расслабиться — взял да и закурил первую за этот день сигарету. Сигарета была чересчур легкая, да к тому же пересохшая, и, втягивая безвкусный дым пополам с горячим воздухом, пахнущим асфальтом, Потапчук не испытал никакого удовольствия.

— Сигареткой не угостите? — послышался рядом с ним мужской голос.

Федор Филиппович повернул голову и с трудом удержал на лице индифферентное выражение. Сиверов выглядел как опытный бомж с приличным стажем. На нем были старые потрепанные джинсы, линялая маечка и разбитые кроссовки — все старое, поношенное, но, как ни странно, чистое. На переносице поблескивали каким-то чудом уцелевшие темные очки, а на подбородке — невиданное дело! — топорщилась жесткая темная щетина, в которой при беспощадном солнечном свете генерал углядел несколько седых волосков.

— Прошу вас, — равнодушно сказал он, протягивая пачку.

— Спасибо вам большое, — поблагодарил Сиверов. — Вторые сутки подряд подаянием кормлюсь. Не поверите, стыдно рот открывать… Я присяду?

— Скамейка муниципальная, — ворчливо сообщил генерал.

Глеб присел рядом с ним, и Федор Филиппович с легкой завистью увидел на загорелой коже его рук беловатые разводы морской соли.

— Денек сегодня как по заказу, — сообщил Слепой. — А вы отдохнуть приехали?

— Перестань паясничать, — старательно глядя мимо него, буркнул генерал. — Ты зачем меня вызвал? Мне, по-твоему, заняться больше нечем?

— Извините, Федор Филиппович, — покаянным тоном сказал Глеб. Генерал заметил, что он тоже смотрит куда угодно, только не на собеседника, из чего следовало, что Слепой намерен и дальше играть в конспирацию. — Честное слово, если бы у меня был другой выход…

— Другой выход у тебя был, — заявил Потапчук. — Сел бы в самолет, как все нормальные люди, и давно сидел бы дома — одетый по-человечески и, главное, бритый. Кстати, отдать тебе должное, для побывавшего под селем бомжа ты выглядишь неправдоподобно чистым.

— В море постирался, — признался Сиверов.

— С песочком? — иронически уточнил генерал.

— С мылом.

— А мыло откуда?

— Украл.

Федор Филиппович непроизвольно фыркнул. Он знал, что Сиверову ничего не стоит убить человека, не говоря уже о том, чтобы угнать машину или даже танк. Но Слепой, ворующий в магазине кусок хозяйственного мыла — это действительно было смешно.

— Смейтесь, смейтесь, — проворчал Глеб. — Вам легко смеяться. А я сижу тут, как этот… Ни паспорта, ни денег, даже перевод на почте не получишь. Ну, ладно, горсть абрикосов здесь за любым забором можно стащить, на любом пустыре. Но мыло-то на деревьях не растет!

Потапчук сочувственно поцокал языком.

— Тц-тц-тц, как мне тебя жалко! Давай-ка покороче. Ведь была же, наверное, причина, по которой ты решил здесь задержаться.

Глеб поморщился, пытаясь разобрать надпись на сигарете, потушил окурок о подошву и бросил его в урну.

— Трава, — с отвращением сказал он. — Сплошной самообман, вот что такое эти ваши легкие сигареты. А причина была. Понимаете, этот сель… В общем, ваши аналитики были правы.

Потапчук вздохнул.

— Я так и думал. Черт! И угораздило же меня с тобой поделиться! Забудь ты, Христа ради, о том разговоре! Если нужно, этим займутся без тебя. Приедет правительственная комиссия…

— Когда? — быстро перебил его Глеб.

Федор Филиппович повернул голову и нахмурился. Сиверов смотрел прямо на него. Глаза прятались за темными стеклами очков, но выражение лица Слепого очень не понравилось генералу — было в нем какое-то непривычное упрямство.

— Кажется, завтра. Самое позднее, послезавтра.

— Это официальная информация?

— Ну в газетах ее еще не было, если ты это имеешь в виду. Но лица, которых это напрямую касается, разумеется, уже в курсе.

— Отлично, — сказал Глеб. — Значит, пора ковать железо.

— Постой-ка, — твердо произнес Потапчук. — Давай договоримся: никакого железа ты ковать не будешь. Во всяком случае, без моего ведома. Я должен хотя бы знать, что происходит и что ты затеваешь. С меня голову снимут, это ты можешь понять?

Слепой, казалось, о чем-то задумался.

— Понятно, — сказал он после долгой паузы. — Значит, высшее духовенство выступило на защиту священной коровы.

— Не надо иронизировать, — сказал Потапчук. — Ну, допустим, выступило. Сам посуди, могло ли быть иначе? МЧС, пожалуй, единственная на сегодняшний день структура, которая пользуется у рядовых обывателей авторитетом и уважением. Должно же быть в государстве хоть что-то, вызывающее уважение у собственных граждан!

— Это порочная логика, — непримиримо возразил Сиверов. — Я же не предлагаю выступить в прессе с громкими разоблачениями. Наоборот, я предлагаю потихонечку сделать так, чтобы МЧС не только вызывало уважение, но и было этого уважения достойно. Дурную траву с поля вон — молча, без шума и пыли… А? А не то этот умник, который там засел, окончательно зарвется, и рано или поздно какой-нибудь борзописец раструбит о его подвигах по всему миру. Где оно тогда будет, это ваше уважение, что от него останется?

Федор Филиппович незаметно для себя закурил новую сигарету.

— Не знаю, — задумчиво сказал он. — В общем-то, ты, наверное, прав. Но у нашего начальства на этот счет иное мнение.

— У вашего начальства, — поправил Глеб. — Я человек штатский, и мнение вашего начальства меня интересует лишь постольку… Словом, совсем не интересует. И ваша голова тут ни при чем. Гарантирую, что вы останетесь в стороне.

Потапчук сердито закряхтел.

— Не понимаю, чего ты взъелся, — сказал он. — Откуда такое обостренное чувство справедливости? Даже если преступление имеет место, то какое тебе-то до него дело? Понимаю, что это звучит цинично, но, согласись, в одиночку мир не переделать, патронов не хватит. Чеченская война, например, под определенным углом зрения тоже выглядит как преступление, но ведь ты же по этому поводу не рвешь на себе нижнее белье!

— Не рву, — внезапно успокаиваясь и беря обычный шутливый тон, согласился Сиверов. Не имею такой возможности, потому что нижнего белья у меня в данный момент всего одна пара.

— То-то же, — проворчал генерал. — С голой задницей ходить никому не хочется. Даже ради справедливости.

— Федор Филиппович, — все так же весело и непринужденно сказал Глеб, — а что у вас в портфеле? Зачем вы вообще сюда приехали?

Генерал невольно дотронулся рукой до своего портфеля. Портфель был увесистый, поскольку, помимо нескольких пар белья и носков, конверта с деньгами и паспорта на имя инженера Корнеева, там лежал семнадцатизарядный австрийский «глок» с двумя запасными обоймами и глушителем. Потапчук и сам толком не знал, зачем прихватил с собой «сувенир», о котором его никто не просил; просто ему показалось, что пистолет может пригодиться Слепому, и он выбрал из своей личной коллекции наиболее подходящее оружие.

Федор Филиппович усмехнулся.

— Ладно, — сказал он, — считай, что ты меня поймал. Хотя, заметь, я мог бы в этом и не признаваться. И все-таки я бы хотел услышать хоть что-то конструктивное. Факты у тебя есть? Или ты просто решил перешлепать всех спасателей в округе на основании смутных подозрений?

Глеб без спроса выудил из его пачки сигарету, щелкнул зажигалкой, несколько раз глубоко затянулся и рассеянно бросил сигарету под ноги.

— Трава, — повторил он. — Факты есть, Федор Филиппович. Может, пройдемся? Вы мне купите чебурек, потом сходим на пляж, искупаемся, а заодно и потолкуем.

Потапчук встал, повесил на руку пиджак и взялся за горячую ручку портфеля. Они двинулись вниз по улице, спускавшейся прямо к морю, стараясь держаться в жидкой тени росших вдоль тротуара пыльных фруктовых деревьев. Возле продуктового киоска Глеб остановился, и Федор Филиппович, притворно ворча, купил ему хот-дог. Дальше Сиверов шел, с аппетитом жуя и обильно капая на мостовую жидким кетчупом. Генерал недовольно косился на него, но от комментариев воздерживался: судя по всему, его агент и впрямь основательно проголодался. Наблюдать за ним было даже интересно: Потапчуку никогда прежде не приходилось видеть Сиверова в таком амплуа, и он вынужден был признать, что Слепой способен одинаково непринужденно держаться как на светском рауте, так и на пыльной улице.

Глеб, не переставая жевать, посвятил его в подробности своих приключений. Факты в его изложении выглядели вполне однозначно: Потапчук не верил, что Слепой, в каком бы состоянии он ни находился, мог спутать взрыв тротиловой шашки с ударом грома. Рассказывая о том, как нашел на берегу ручья наполовину занесенный грязью труп Гургенидзе, Глеб был спокоен, но генерал, наконец, понял, зачем ему понадобилось по собственной инициативе лезть в это запутанное дело. Ближе к концу рассказа Федор Филиппович почти перестал слушать, целиком уйдя в решение сложного вопроса: как ему теперь быть? Запрещать Слепому вмешиваться в это дело бесполезно: оно касалось его лично, а на воинскую дисциплину, как справедливо заметил сам Глеб, ему уже очень давно было наплевать. А с другой стороны, зачем это нужно — запрещать? Ведь это же не кто-нибудь, а Слепой! Он сто раз подумает, и только потом, избавившись от последних сомнений, возьмется за оружие. А уж когда возьмется, тут и комар носа не подточит… А начальство наверняка не станет ругать генерала Потапчука за то, о чем никогда не узнает.

В самом деле, почему бы и нет? Почему бы кое-кому не умереть этим летом? Люди гибнут всегда — одним больше, одним меньше… Логика подлая и жестокая, но будет только справедливо, если она, наконец, обернется против того, кто так долго ею пользовался. Ведь, планируя свою операцию и спуская на спящие поселки сель, этот человек не мог не знать, что будут человеческие жертвы. Он, наверное, даже приблизительно подсчитал на калькуляторе, сколько их будет, мысленно прикинул, стоит ли игра свеч, и решил, сволочь, что стоит. Так неужели этот подонок останется безнаказанным только потому, что спрятался за авторитет МЧС?

— Хорошо, — сказал он, когда Глеб замолчал. — В целом я с тобой согласен, но учти: ты меня не видел, я тебя не знаю. Я вообще не понимаю, почему ты решил, что искать нужно именно здесь. Твой клиент наверняка сидит в Москве, где-нибудь поближе к деньгам.

— Здесь его руки, — возразил Глеб. — И мне почему-то кажется, что эти руки не успели как следует замести следы. Если это так, то времени в обрез — только до приезда правительственной комиссии.

Федор Филиппович хотел что-то возразить, но тут их перебили. Из-за угла навстречу им вдруг вышел плотный, коренастый мужчина лет пятидесяти, вертевший в руке незажженную сигарету.

— П-прошу прощения, — обратился он к генералу, — огонька н-не найдется?

Потапчук вынул из кармана брюк зажигалку и дал ему прикурить. Заика кивнул в знак благодарности и неторопливо двинулся своей дорогой, попыхивая сигаретой. Федор Филиппович остался стоять, хмуро и озабоченно глядя ему вслед.

— В чем дело? — спросил Сиверов.

— Не знаю, — ответил генерал. — Рожа у него какая-то знакомая. Вроде, где-то я ее видел, и не один раз, а где — хоть убей, не вспомню.

— Бывает, — сказал Глеб.

ГЛАВА 10

Удодыч лихо затормозил на краю поросшего клочками жесткой выгоревшей травы летного поля, метрах в десяти от приземистой бетонной вышки. Укрепленный на длинном шесте полосатый матерчатый рукав безжизненно висел в неподвижном воздухе. Дело шло к вечеру, и все вокруг было окрашено в теплые золотистые тона. На поле скучала пара «кукурузников» с зачехленными кабинами и три вертолета, имевшие донельзя потрепанный вид.

Начальник этого, с позволения сказать, аэропорта уже поджидал их. Он двинулся навстречу, морщась от поднятой колесами «лендровера» пыли. Это был неказистый мужичонка — низкорослый, худой, чернявый, как жук, с жесткими черными усами под острым, как воробьиный клюв, носом, одетый в синие форменные брюки и растянутую нательную майку. Под майкой на впалой груди курчавились густые черные волосы, на голове криво сидела выцветшая аэрофлотовская фуражка, а из-под мятых форменных брюк стыдливо выглядывали клетчатые домашние шлепанцы. Левый шлепанец просил каши.

— Машина готова? — обменявшись с ним коротким рукопожатием, отрывисто спросил Становой.

— Готова, — сказал начальник аэродрома и указал на стоявший с краю вертолет. — Может, все-таки возьмете пилота? Как-никак горы…

— Благодарю, — отказался Становой. — Я хорошо знаком с этим типом машин, и в горах летать мне тоже приходилось.

— Я не имею права! — вдруг заартачился его собеседник. В безветренном воздухе от него потянуло винным перегаром. — Сами убьетесь и машину угробите, а отвечать кому?

— Не убьемся и не угробим, — успокоил его Становой. Он улыбался, но опытный Удодыч без труда различил в его голосе приглушенный лязг металла и подумал, что чернявый авиатор, того и гляди, сдуру наживет себе большие неприятности. — А о правах и обязанностях мы с вами поговорим как-нибудь в другой раз. Когда протрезвеете.

— К-киряли-то, небось, с летуном на п-пару? — добавил Удодыч, предвосхищая возможные возражения. — Т-ты смотри, м-мужик. Так и впрямь до б-беды недалеко. К-керосин-то хоть залить не забыли?

Начальник аэродрома пожал худыми плечами, Плечи у него так загорели, что стали уже не коричневыми, а почти фиолетовыми.

— Забыть не залили, — передразнил он Удодыча. — Залили, залили! Под самую пробку залили, А не веришь, пойди и проверь.

— Н-не сомневайся, — сказал Удодыч.

— Время, Феофил Немвродович, — нетерпеливо напомнил Становой.

Он был единственный из всех, с кем Удодыч общался более или менее регулярно, кто взял себе за труд запомнить его имя и отчество. Удодыч происходил из семьи алтайских староверов, и в его жизни было два наследственных проклятия: заикание и имя. Впрочем, на судьбу он не роптал, а со временем научился даже извлекать из своих недостатков определенное удовольствие: ему нравилось наблюдать, как люди мучаются, слушая его, и как они сами начинают заикаться, пытаясь правильно выговорить его имя и отчество.

Удодыч предусмотрительно запер машину и вместе со Становым пошел к вертолету. Пыльная трава громко шуршала под ногами, цепляясь за штанины, из-под сапог веером разлетались, треща, как полоумные, серо-коричневые кузнечики. От земли шибало ровным жаром, а проливных дождей, которые шли в этих местах без малого месяц, словно и не было. О них напоминали только промытые в каменистой почве канавки. Угодив ногой в одну такую канавку, Удодыч подумал, как хорошо, что вертолету не требуется разбег.

Топливный бак он все-таки успел проверить. Чернявый пьяница не соврал: керосина в баке было под завязку. Становой уже устроился в кресле пилота — вертел какие-то ручки, щелкал тумблерами, глядел на пляшущие стрелки и разноцветные лампочки, то удовлетворенно кивая, то, наоборот, хмурясь и бормоча под нос нехорошие слова.

— Ну как, М-максим Юрьич? — спросил Удодыч, садясь в соседнее кресло. — Взлетит эта к-кофемолка?

Становой хмуро покосился на него и ничего не ответил. Удодыч мысленно пожал плечами. Он знал, что командир точит на него зуб, но особой вины за собой не видел. Он сделал все, что мог, а кого не устраивает — пусть сделает лучше, если получится. Откуда Удодыч мог знать, что сель не похоронит, а, наоборот, вынесет труп того грузина на самое видное место? Как он мог догадаться, что в ночи, под проливным дождем, в районе озера будет слоняться еще кто-то? Да еще умеющий отличить раскат грома от взрыва… В конце концов, все это придумал сам Становой! Сам придумал, сам пускай и расхлебывает. Да и расхлебывать-то, по большому счету, нечего. Никто не видел ничего конкретного. Грузина мог убить кто угодно — боевики, к примеру, а то и вовсе ревнивый муж какой-нибудь московской шлюшки. Осталось только вывезти из района озера оборудование, и все будет в полном ажуре.

— Н-не хмурься, к-командир, — произнес он. — К-клянусь, я не виноват. Ну, отк-куда мне было з-знать?

Становой нетерпеливо дернул каменным плечом.

— Ты действительно не виноват, — сказал он, — но пойми, Феофил Немвродович, мне от этого не легче.

Басовито засвистел двигатель. Удодыч увидел, как по сухой траве пробежала длинная тень лопасти. Свист перешел в рев, трава полегла, заструилась, потом машина покачнулась, как байдарка на речной волне, приподнялась над землей и боком, набирая высоту, пошла в сторону гор.

«Не легче ему, — думал Удодыч, наблюдая за тем, как Становой уверенно управляет вертолетом. — Интересно, что ты запоешь, когда узнаешь, с кем я сегодня встретился?» Он немного поколебался — говорить или не говорить, — но дело выглядело довольно серьезным, и Удодыч решил, что сказать надо. Придется сказать, а то потом может хуже получиться…

Он откинулся на спинку кресла. Внизу проплывали горы. Смотреть на эти чертовы груды камня и заросли колючих кустов отсюда, сверху, из удобного кресла с подголовником, было до ужаса приятно. Это совсем не то, что пробираться по ним пешком… Честно говоря, ноги у Удодыча до сих пор гудели после сорокавосьмичасового марш-броска по пересеченной местности и, сидя в кабине вертолета рядом со Становым, он испытывал легкую эйфорию, как будто вернулся, наконец, домой из кругосветного путешествия.

Описав по горам широкую дугу, Удодыч вышел к людям в двадцати километрах от места катастрофы, близ нетронутого селем поселка, где вовсю кипела курортная жизнь. А что, очень просто: был человек в отпуске, полол грядки на даче, а потом увидел по телевизору своих товарищей, насмерть бьющихся с очередной бедой, и не утерпел, примчался помочь первым же самолетом… Ну, пускай не самолетом, потому как это слишком легко проверить, пускай поездом, но все-таки примчался и встал в строй, плечом к плечу с ребятами… Чем проще, тем лучше, в общем. Да никому и в голову не пришло его о чем-то спрашивать: приехал, и молодец. Давай, браток, впрягайся, видишь, сколько дерьма мать-природа опять наворотила. Она наворотила, а мы разгребай… Работа такая!

— Слушай, Юрьич! — крикнул он, пытаясь перекрыть рев мотора и клекот рассекающих воздух лопастей.

Становой не обернулся. Тогда Удодыч подергал его за рукав. Становой повернул голову, вопросительно вздернул подбородок, увидел беззвучно шевелящиеся губы соседа и постучал себя по виску — вернее, не по виску, а по наушнику. Он, оказывается, уже успел нацепить на голову наушники, а Удодыч забыл — замечтался, старый хрен.

Прапорщик нашел вторую пару наушников, подогнал по размеру, нацепил, поправил у подбородка микрофон.

— С-слушай, командир, — повторил он, — д-даже не знаю, как тебе с-сказать… Т-ты только раньше времени не д-дергайся. Может, он п-просто так п-приехал, на отдых. П-пляж, море, девочки, овощи-фрукты, п-прочие п-продукты…

Брови Максима Юрьевича опять сошлись к переносице, обозначив глубокую складку на лбу.

— Кто? — резко спросил он, — Кто приехал? Ну говори, чего тянешь!

— П-потапчук, — сказал Удодыч.

— Кто?! Какой Потапчук?

— Тот с-самый. Федор Ф-филиппович. Г-генерал ФСБ.

Становой разразился длиннейшей матерной тирадой.

Это было настолько на него непохоже, что Удодыч даже немного струхнул. Потом Максим Юрьевич надолго замолчал. На скулах у него играли желваки, а рука так стискивала рукоятку управления, что на загорелой коже проступили белые, как мел, костяшки.

— Где ты его видел? — спросил он, наконец, вполне обычным голосом.

Удодыч назвал поселок, в котором встретился с Потапчуком. Во время работы в конторе он пару раз водил генеральскую «Волгу», заменяя заболевшего коллегу, и хорошо запомнил Федора Филипповича. Становой тоже неоднократно сталкивался с генералом по службе и был о нем довольно высокого мнения.

— Как он был одет? — напряженно спросил Становой.

— Да к-как всегда. В к-костюме, с п-портфелем…

Удодыч внезапно замолчал. Лицо у него при этом было такое, как будто его только что сильно стукнули по затылку.

— Вот именно, — сказал Становой. — Дошло? В костюме, с портфелем, а не в шортах и с полотенцем через плечо. А ты говоришь, овощи-фрукты… Значит, его аналитики нашу схемку раскололи. М-да… Этого, конечно, следовало ожидать. Плохо только, что это произошло не поздно, а вот именно рано. И еще хуже, что именно Потапчук, а не какое-нибудь бревно в генеральских звездах. Черт, как неудачно получилось! Какого дьявола, мне же твердо обещали, что эту тему наглухо прикроют!

— П-потапчука не б-больно-то п-прикроешь, — заикаясь сильнее обычного, заметил Удодыч. — А может, все-таки м-мимо?

— Свежо предание, да верится с трудом, — с сомнением произнес Максим Юрьевич. — Этот старый пес ничего не делает зря. А впрочем, должен же он хоть когда-то отдыхать! Костюм — ерунда. Он к нему просто прирос, как вторая кожа. Представляешь себе Потапчука в шортах? Вот умора-то! Он был один?

Удодыч медленно покачал головой.

— Нет. С к-каким-то п-парнем. Т-твоего примерно в-возраста, рослый, одет ст-т-транно, вроде как б-бомж, а м-морда… 3-знаешь, на такой морде можно г-гвозди ровнять. Не морда — к-камень.

— Так, — упавшим голосом сказал Становой и, повинуясь внезапному импульсу, коротко, но предельно точно описал внешность встретившегося ему в горах у ручья рязанского инженера Корнеева. — Он?

— Т-точно, он, — подтвердил Удодыч. — К-как живой. И что т-теперь?

— Говно наше дело, товарищ прапорщик, — задумчиво проговорил Становой. — Эти суки уже и прятаться-то перестали. Кружат, как голодные акулы, примеряются, с какой стороны половчее цапнуть…

— Брось, командир, — рассудительно возразил Удодыч. — Д-доказухи у них никакой, иначе мы с т-тобой д-давно бы на нарах вшей б-били.

— Какая доказуха, чудак? — Становой резко засмеялся. — Кто же позволит им марать доброе имя нашего родного министерства? Это же ФСБ, а не прокуратура! Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой…

— Т-тем более, — не сдавался Удодыч. — Если бы они были у-уверены… Д-думаешь, они бы тебя достать не смогли? Если д-доказуха не нужна, то и тянуть нечего. Н-нет, командир, это они пока присматриваются. И хочется кого-нибудь шлепнуть, и колется: а вдруг не т-того? Т-тебе бояться нечего, а я, если надо, м-могу и в кусты. Лягу на дно и хрен они меня д-достанут. А если вдруг до р-разборок дойдет, можешь валить все на меня. Мы им жмура какого-нибудь подходящего подкинем — вот он, мол, самый и есть, Удодыч этот п-проклятый, который варенье-то украл. И в-все!

— Как у тебя все просто, — с кривой улыбкой сказал Становой. — Как в шашках: раз-два, и в дамки!

— А чего сложного-то? Можно п-подумать, Потапчуку больше всех надо. Он старый, ему на пенсию п-пора. Б-была бы могилка, а уж чего на ней написать, они сами п-придумают.

— Одно хорошо, — после долгой паузы сказал Становой. — Сдавать друг друга нам никакого резона. Ведь даже не дослушают, просто пальнут в затылок, и весь разговор.

— Да, — подумав, согласился Удодыч. — Д-действительно, х-хорошо.

Солнце начало понемногу приобретать красновато-медный оттенок. От вершин протянулись длинные густо-синие тени, затопили ущелья, превратив их в наполненные темной тушью бездонные провалы с острыми, как бритвы, краями. Это было очень красиво, но Становой хмурился все сильнее.

— Далеко лететь-то? — спросил он. — Ты давай, рули, Сусанин, а то до темноты не управимся. Ночевать у озера нам не резон, а в темноте на этом примусе над горами летать — слуга покорный. Лучше уж сразу застрелиться.

Вопрос был задан зря: Становой знал дорогу к озеру не хуже Удодыча. Просто ему, наверное, хотелось выплеснуть хотя бы малую толику владевшего им раздражения. Удодыч открыл рот, чтобы ответить, но говорить не понадобилось: впереди, чуть справа по курсу, блеснуло спокойное зеркало воды, стоявшее метра на три, а то и на все четыре ниже, чем раньше.

Максим Юрьевич посадил машину на относительно ровной площадке, совсем недавно служившей лагерем Удодычу и изобретателю генератора туч Артуру Вениаминовичу Ляшенко. Выпрыгнув из кабины, Удодыч первым делом отыскал на склоне место, где покоился непризнанный гений. Каменная осыпь выглядела непотревоженной, и прапорщик подумал, что камень — отличный материал. Наверное, самый лучший материал, когда речь идет о том, чтобы что-то спрятать. Поди, разберись, тревожил его кто-нибудь или нет! И со временем не просядет…

Он поглубже надвинул на лоб козырек армейского кепи. Низкое солнце слепило глаза, а еще Удодыч никак не мог избавиться от ощущения, что за ними наблюдают. Он понимал, что это ерунда, что здесь никого нет и быть не может, но ощущение не проходило, и прапорщик скова с подозрением покосился на каменистый склон, как будто похороненный там инженер мог от нечего делать подглядывать за ним через щелочку между камнями.

Становой с озабоченным видом прохаживался по площадке, время от времени посматривая в сторону озера. Он держался так, словно и впрямь прилетел сюда по сугубо служебному делу — осмотреть место происшествия и сделать предварительные выводы о причинах катастрофы, чтобы потом изложить их правительственной комиссии. Максим Юрьевич пользовался в министерстве большим авторитетом, его считали одним из лучших специалистов-практиков, так что его мнение могло повлиять на окончательное заключение правительственной комиссии. Кроме того, он был просто обязан осмотреть место происшествия. Ну а то, что полковник МЧС Становой отправился на разведку один, прихватив с собой только личного водителя, свидетельствовало, в сущности, в его пользу: внизу, на побережье, каждый человек был на счету, и полковник решил рискнуть, занявшись этим ответственным делом в одиночку. Честь ему и хвала!

Максим Юрьевич подошел к краю площадки и долго смотрел вниз, на то место, где заложенные Удодычем заряды раскололи край каменной чаши, выпустив на волю многотонную массу воды. Удодыч остановился рядом с ним и тоже посмотрел вниз.

— Вроде, ничего, — сказал Становой. — Выглядит нормально. Трещина в породе, усталость материала, естественная эрозия… Явных признаков взрыва как будто не видно. Надо бы, конечно, спуститься, посмотреть вблизи, но время поджимает.

— Да чего туда спускаться, — возразил Удодыч. — Я три раза все п-проверил. В одном месте чуток копоти б-было, так я оттер. А остальное дождем с-смыло.

Становой расчехлил бинокль и внимательно осмотрел место взрыва.

— Да, — сказал он наконец. — Действительно, сработано чисто. А если еще учесть, что главной целью большинства правительственных комиссий является не установление истины, а сохранение общественного спокойствия, можно смело считать твою работу безукоризненной. Ценный ты все-таки кадр, Феофил Немвродович, вот только с грузином прокололся.

— Угу, — буркнул Удодыч. — Это как у нас в д-деревне говорили: х-хороший парень, только под себя г-гадит. Дай глотнуть, командир, что-то у меня в г-горле пересохло.

Он кивнул на простую солдатскую фляжку в полотняном чехле защитного цвета, висевшую у Станового на поясе. Становой задумчиво посмотрел на него, явно прикидывая что-то в уме, нерешительно положил ладонь на горлышко фляжки, но тут же убрал руку.

— Нет, Феофил Немвродович, — сказал он. — Придется тебе, братец, потерпеть. Тем более что это не вода.

— С-спиртяга? — догадался сообразительный прапорщик. — К-классная вещь — спиртяга! Только работать после нее тяжело. Все время д-добавки хочется.

— Вот об этом я и говорю, — согласился Становой, задумчиво теребя стальную цепочку, которой винтовая пробка была прикреплена к горлышку фляги. — Давай-ка заканчивать это дело и поворачивать оглобли. Как-то мне здесь неуютно. Нервишки что-то шалят, и все время кажется, что вокруг полно народу.

— Т-тебе тоже? — удивился прапорщик. — Н-надо же, какое совпадение! Это все П-потапчук, сволочь старая. Как вспомню про него, сразу мороз по к-коже.

Они пересекли площадку, поднялись по пологому склону и быстро, хотя и без лишней спешки, разобрали завал, которым Удодыч несколько дней назад закрыл вход в свой тайник. Отбрасывая в сторону сухие ребристые камни, прапорщик боролся со странным ощущением: ему казалось, что с тех пор, как он упрятал здесь разобранную установку инженера Ляшенко, прошло не меньше года. Даже пейзаж как будто стал другим: очистившийся от туч горизонт раздвинулся, стал дальше, все вокруг заиграло красками, да и озеро, обмелев, заметно изменило свои очертания. Что уж говорить о мертвом изобретателе! Его как будто и вовсе не было на свете — ни его, ни того въедливого грузина, которому вздумалось разбирать запруду на ручье…

Становой работал наравне с Удодычем. Он надел на руки плотные рабочие перчатки и копал так, что только щебенка летела. Вскоре вход был расчищен. Ящики стояли на месте. Они даже не запылились. Да они и не могли запылиться за несчастные трое суток, которые прошли с момента взрыва, но Удодыч почему-то ожидал увидеть на деревянных крышках пыль веков и очень удивился, не обнаружив там ничего, кроме нескольких крупинок известняка, сорвавшихся со свода пещеры.

— Смотри-ка, — сказал Становой, волоком вытаскивая из тайника ящик, — дерево еще сырое.

— Так сколько мокло-то! — откликнулся Удодыч. — Неделю п-под дождем стояло, пропиталось н-насквозь.

Он встал на четвереньки и полез в каменную нору. Становой уже держал тяжелый ящик на весу, откинувшись всем корпусом назад и уперев край днища в живот. Удодыч, голова которого уже скрылась в темной норе, не видел, каким взглядом посмотрел на него Максим Юрьевич. В глазах полковника Станового снова появилось странное выражение — в точности такое, с каким он смотрел на прапорщика, когда тот просил у него флягу. Максим Юрьевич как будто решал в уме какую-то непростую задачу или делал сложный выбор.

Удодыч этих тонкостей не замечал — он тащил ящик. Выбравшись, наконец, из пещерки, он увидел Станового, который, нес ящик к вертолету. Удодыч подхватил свой груз и заторопился следом, не зная, что только что побывал на волосок от гибели.

Они забросили ящики в салон вертолета, заняли свои места, и Становой запустил двигатель. Удодыч заметил, наконец, что его шеф озабоченно хмурится, и поинтересовался, в чем дело.

— Да вот думаю, — признался Становой, — что нам делать с этими гробами. С одной стороны, если верить твоему отчету и собственным глазам, установка прошла испытания на «отлично». Что и говорить, ценный прибор, такой может в любой момент пригодиться. А с другой стороны, было бы намного безопаснее долететь до середины озера и утопить эти ящики к чертовой матери.

— Ну, давай утопим, — согласился Удодыч.

— Жалко, — сказал Становой.

— Ясное дело, ж-жалко! И п-потом, какого дьявола мы с тобой тогда к-корячились? 3-знал бы, сразу утопил. Вместе с движком. Только я не п-понимаю, Юрьич, как ты с-собираешься эти ящики мимо летунов п-протащить? Они же, хоть и п-пьяные, но не слепые. Сболтнут кому-нибудь, т-такая каша заварится…

— Не заварится, — сказал Становой. — Думаешь, зря я тебе спирта не дал? Это, брат, угощение для наших друзей с аэродрома.

Удодыч с сомнением пожал плечами.

— Все равно сболтнут, — сказал он. — П-протрезвеют, сообразят, что улетали мы налегке, а вернулись с ящиками, и сболтнут.

— Не сболтнут, — решительно разворачивая вертолет в сторону аэродрома, ответил Максим Юрьевич.

— То есть я хотел сказать, не протрезвеют.

Удодыч внимательно посмотрел на него. Становой улыбался знакомой белозубой улыбкой — той самой, которая так напугала Дмитрия Алексеевича Вострецова, когда тот вздумал интересоваться судьбой изобретателя Ляшенко.


***

Проводив взглядом уходящий на юго-запад вертолет, Глеб с досадой сплюнул на землю, сел на поросший ржавым мхом камень и закурил. Он опоздал совсем чуть-чуть, но все-таки опоздал. Да и могло ли быть иначе? Исход этого состязания был предрешен с самого начала. Противник действовал по четкому, хорошо продуманному плану и располагал для этого всеми необходимыми средствами — как финансовыми, так и техническими. Глебу же приходилось действовать вслепую, наугад — фактически, вдогонку. И если в большом городе такая тактика еще как-то могла увенчаться успехом, то здесь, в горах, попытки одинокого пешехода состязаться в скорости с вертолетами и «лендроверами» МЧС были заведомо обречены на провал. Помочь Глебу могло только чудо: чуда, увы, не случилось — он опоздал. Опоздал буквально на пару минут, и это решило все.

Глотая горький дым, Сиверов пытался решить, как ему быть дальше. У него еще оставалась слабая надежда, что замеченный им вертолет не имел к его расследованию никакого отношения. Судя по расцветке, он принадлежал не МЧС, а местному управлению гражданской авиации. Возможно даже, машина числилась за каким-нибудь сельскохозяйственным кооперативом — опыляла виноградники, что ли. Глеб не знал, используются ли вертолеты при опрыскивании виноградников, да это и не имело значения. Здесь, в районе озера, опрыскивать было нечего, на регулярный рейс какой-нибудь местной авиалинии это тоже не походило. Следовательно, это были именно те люди, которых Глеб намеревался подкараулить, сидя в засаде среди камней. Как он и рассчитывал, злоумышленники наведались на место преступления, чтобы окончательно замести следы перед появлением правительственной комиссии. Надо полагать, им было, что прятать, иначе они не пошли бы на риск, связанный с арендой вертолета.

Косвенно это подтверждало, что здесь действовала «рука Москвы». Чеченцы работают совсем иначе, местным спасателям это ни к чему — масштаб не тот, им такая задачка не по зубам, да и прилетели бы они на своем вертолете, нанимать «вертушку» на стороне им незачем… Что ж, вертолет — это тоже зацепка. Не угнали же они его, в конце-то концов! Скорее всего, вертолет был арендован, а это означает, что где-то — очевидно, где-то совсем недалеко отсюда — есть люди, которые им этот вертолет дали на вполне законных, официальных основаниях, а это уже след. Так оно обычно и происходит: уничтожая одни следы, человек оставляет другие…

«Спасибо тебе, Арчил, — подумал Глеб, втаптывая окурок в каменистую землю. — Ты спутал их карты, заставил торопиться и совершать ошибки. В конечном счете, ты их засветил. Про чеченских боевиков они могут рассказывать правительственной комиссии из Москвы — допускаю, что солидные министерские дяди им поверят. Они будут до смерти рады представить мировой общественности очередное свидетельство зверств чеченских террористов, и через месяц-другой в следственном изоляторе Лубянки будет сидеть парочка бородатых обвиняемых. Но у нас с тобой, Арчил, на этот счет свое, особое мнение, и веские аргументы в защиту этого мнения у нас тоже имеются.,.»

Он встал с камня и, запустив руку под куртку, поправил за поясом свой «веский аргумент» — пистолет, привезенный из Москвы генералом Потапчуком, Увы, применить этот аргумент он не успел, и теперь ему стоило больших усилий побороть досаду: если бы не это дурацкое опоздание, он мог завершить дело прямо сегодня, еще до наступления темноты. Если бы ему удалось поскорее поймать попутку, если бы подобравший его водитель бензовоза не тащился так медленно, если бы люди, за которыми охотился Глеб, действовали не так оперативно… Да, в целом жизнь подчинена строгим закономерностям, и чему быть, того не миновать, но в каждом отдельном случае эти закономерности бывает очень трудно разглядеть за нагромождениями нелепых случайностей, всевозможных «если бы» да «кабы». В конце концов, если бы генерал Потапчук не познакомил Глеба с выводами аналитиков, если бы Глеб не встретил в ресторане Арчила Гургенидзе, и если бы Арчил не угодил в горах под пулю, Слепой обратил бы на сель не больше внимания, чем на любой другой природный катаклизм: ну, не повезло, пропал отдых, так что ж теперь делать?..

Вечерело. Обращенные к западу склоны гор приобрели красивый медно-красный оттенок, а в небе царила такая мешанина красок, что Глебу невольно подумалось: будь он живописцем и изобрази вот такой закат на полотне, никто бы не поверил, что такое бывает в действительности. Торопливо, чтобы успеть до темноты, спускаясь по осыпающемуся каменистому склону, он услышал отдаленное тявканье — где-то поблизости лаяла собака. Этот звук удивил Глеба: собаке здесь было совершенно нечего делать. Впрочем, кто ее поймет, эту дворнягу? Мало ли что могло взбрести в ее лохматую голову…

Вскоре он уже стоял на ровной травянистой площадке, с которой десять минут назад поднялся вертолет. На каменистой, поросшей редкими пучками жесткой травы почве еще виднелись вмятины оставленные колесами. Глеб осмотрелся, пытаясь понять, что делали здесь люди, прилетевшие на вертолете.

Рядом с местом посадки что-то белело. Глеб наклонился и увидел растертый подошвой ботинка окурок. Окурок выглядел довольно свежим — во всяком случае, он не побывал под дождем. Сиверов присел, поднял окурок с земли и поднес его к глазам, стараясь прочесть название. От окурка исходил резкий неприятный запах никотинового перегара, и Глеб словно наяву увидел человека, который, в последний раз глубоко затянувшись, бросил на землю этот бычок перед тем, как забраться в кабину вертолета.

Марка сигарет была Глебу знакома. Он вспомнил, что точно такой же сигаретой угощал его Максим Юрьевич Становой за десять минут до того, как в поселок прибыли автобусы. Впрочем, это ни о чем не говорило: данная марка сигарет была популярна среди людей со средним достатком — эти качественные, американские, и при этом не самые дорогие сигареты можно было купить в любом табачном киоске. Здесь мог побывать кто угодно, но Глеб все равно взял это на заметку, внутренне потешаясь над собой: надо же, какой Шерлок Холмс выискался! А доктор Ватсон, он же генерал ФСБ Потапчук, сейчас, наверное, на пляже лежит, виноград кушает…

Глеб подумал, что надо захватить окурок с собой в качестве вещественного доказательства, но тут же, пожав плечами, бросил его обратно на землю и тщательно вытер пальцы о штанину. Вещественные доказательства ему не требовались, поскольку у него не было ни малейшего желания доводить это дело до суда. Человеческий суд несовершенен: существуют преступления, адекватного наказания за которые не найдешь ни в одном уголовном кодексе. Даже древний закон — око за око, зуб за зуб — теряет смысл, когда речь идет о хладнокровном убийстве десятков и сотен людей.

Спускаться к озеру Глеб не стал, понимая, что, если там и были какие-то следы взрыва, то прилетевшие на вертолете люди наверняка их уничтожили. Так или иначе, подобная экскурсия отняла бы слишком много времени — времени, которого у Глеба и так не осталось. Медно-красный диск солнца уже перестал слепить глаза, его нижний край почти касался недалекого скалистого гребня. Еще немного, и на горы окончательно опустится тьма. Положение складывалось непривычное: упустив противника здесь, в горах, Слепой рисковал потерять его навсегда. Обнаружить его можно было бы, тщательно проверив финансовую документацию МЧС, но, судя по всему, заниматься этим всерьез никто не собирался.

Он осмотрелся. Сумерки сгущались прямо на глазах, но Глеб заметил на поросшем жестким кустарником пологом склоне светло-серый скалистый выступ, а под ним, у самого подножия, черное жерло небольшой пещерки — фактически, норы, прогрызенной ветром и дождями в рыхлой породе. Возле пещерки в беспорядке валялись камни. С этими камнями что-то было не так. Глеб не сразу понял, что именно его насторожило, а когда понял, усмехнулся. Ему снова пришел на ум Шерлок Холмс. Да, окажись знаменитый сыщик тут, он по достоинству оценил бы наблюдательность Глеба Сиверова! В самом деле, что может быть обыденнее беспорядочно разбросанной груды камней, особенно если дело происходит в горах? Но в том-то и фокус, что этим камням здесь неоткуда было взяться! Травы на них и между ними не было, из чего следовало, что камни лежат здесь недавно. Скатиться сверху они тоже не могли, значит, их принесли сюда специально.

Вертолет, понял Глеб. Вот зачем им понадобился вертолет! В самом деле, если они хотели просто посмотреть, не осталось ли у озера каких-нибудь следов, могли бы сходить пешком. Это отняло бы намного больше времени, зато не привлекло бы к вылазке постороннего внимания. Тем не менее, они пошли на риск. Почему? Да уж, надо полагать, не из-за повышенной любви к комфорту! Очевидно, здесь был припрятан какой-то груз, слишком тяжелый для того, чтобы волочить его на собственном горбу по горным тропам.

Он не заметил, как оказался у входа в пещеру. Беглый осмотр подтвердил то, о чем он догадался с самого начала: разбросанные вокруг неровного черного отверстия камни лежали здесь совсем недавно. Глеб обнаружил даже свежие вмятины в грунте, оставленные небрежно отброшенными в сторону булыжниками. Внутри уже стояла непроглядная темень, и ему пришлось засветить фонарик.

Фонарик был плохонький, китайский — ничего лучшего местная торговля, увы, предложить не могла, — но и его слабенького света хватило, чтобы Глеб окончательно уверился в правильности своих предположений. Да, в пещере совсем недавно хранился какой-то груз, судя по всему, упакованный в довольно увесистые ящики. В пыли у входа Глеб разглядел отчетливые отпечатки подошв. Рисунок протектора был до боли знакомый — такой бывает только на форменных армейских ботинках, да еще, пожалуй, на кирзовых сапогах. Отпечатки были неодинаковой величины — следовательно, здесь побывали как минимум двое. Пришли, забрали припрятанные ящики, погрузили в вертолет и улетели буквально у Глеба из-под носа.

Он попытался представить, что могло быть в тех ящиках. Неизрасходованная взрывчатка? В таком количестве?! Смешно… А если даже и взрывчатка, то зачем так рисковать, извлекая ее из надежного тайника перед самым приездом московской следственной комиссии? На взрывчатке ведь не написано, чья она… Наоборот, это была бы отличная улика, прямо указывающая на чеченцев. Да нет, чепуха! Не имело никакого смысла сначала завозить сюда взрывчатку в заведомо избыточном количестве, а потом, рискуя засыпаться, вывозить по воздуху неиспользованный остаток.

Что же тогда? Может быть, оружие? Опять же, зачем? Разве что вся эта бодяга с селем служила прикрытием для операции по продаже боевикам партии автоматов или гранатометов. Опять чепуха, потому что масштаб совсем не тот. В этой пещерке много не спрячешь — так, пару-тройку ящиков среднего размера. Разве что в ящиках хранились ядерные заряды, но это уже получается какая-то фантастика.

То же и с наркотиками, и вообще с чем угодно. Нет, в этих ящиках явно было что-то очень ценное и одновременно уличающее своих владельцев — что-то, что они не смогли уничтожить, чем сильно дорожили и что должны были тщательно скрывать от чужих глаз. Сколько Глеб ни ломал голову, ему так и не удалось представить, что бы это могло быть.

Становилось темно. Глеб понял, что ночевать ему придется здесь — скорее всего, в этой самой норе, где недавно хранился загадочный груз. Лучшего места для ночлега не найти.

В сгущающихся сумерках снова залаяла собака. Визгливое тявканье, не столько злое, сколько раздраженное, далеко разносилось в прозрачном вечернем воздухе. Пролаяв несколько раз, собака зарычала, а потом вдруг разразилась протяжным воем. Эти звуки отвлекали Глеба, сбивая с мысли и вызывая безотчетное раздражение. Они были здесь совершенно неуместны, и хотелось что-нибудь сделать, чтобы они, наконец, прекратились.

Глеб поискал глазами и вскоре обнаружил метрах в трехстах от себя, шевелящееся черно-белое пятно. Несомненно, это была та самая собака, которая не давала ему покоя своим тявканьем. Проклятая псина что-то делала на каменной осыпи, не переставая лаять и подвывать. Глеб напряг зрение, всматриваясь в сгущающийся сумрак, но понять, чем занимается его лохматый сосед, так и не удалось — расстояние было чересчур велико. Кажется, собака зачем-то пыталась раскопать каменистый склон или просто нашла нору какого-нибудь мелкого зверька и теперь бесилась, будучи не в силах извлечь оттуда ее обитателя.

Глеб махнул на собаку рукой, но издаваемые ею звуки по-прежнему не давали ему сосредоточиться. Собаку хотелось выключить, как радиоточку. И что, спрашивается, она здесь потеряла? Держалась бы поближе к людям, копалась в помойках и была бы сыта… Может быть, она и впрямь не в своем уме?

Глеб усмехнулся. Сумасшедшая собака… Да, о таком ему слышать как-то не приходилось. Со времен профессора Павлова считается, что у собак нет ума, с которого они могли бы сойти, а есть только инстинкты и рефлексы — условные и безусловные.

Он озадаченно почесал в затылке, неприятно пораженный новой идеей. Провести ночь в горах бок о бок с бешеным псом — это была перспектива, в которой Глеб не находил ничего приятного. Еще, чего доброго, покусает, а бешенство, говорят, неизлечимо. И потом, это тявканье…

Он закурил и неторопливо двинулся в ту сторону, откуда доносились раздражавшие его звуки. Ему подумалось, что человек — чертовски капризное создание. Живя в городе, в бетонной коробке своей благоустроенной квартиры, он ежеминутно слышит тысячи посторонних звуков, в большинстве своем неприятных и совершенно ему не нужных. За одной стеной громко ссорятся соседи, за другой кто-то смотрит футбол, врубив громкость на всю катушку, над головой тяжело топают и двигают мебель, под окном рычат автомобили, вопит на разные голоса играющая во дворе детвора. Этот постоянный звуковой фон настолько привычен, что ухо горожанина постепенно перестает его воспринимать. Зато здесь, в горах, в царстве вечной тишины, любой посторонний звук вызывает раздражение и острое желание сделать так, чтобы его не стало.

До собаки оставалось метров пятьдесят, и Глеб своим острым ночным зрением мог хорошо ее разглядеть. Это была некрупная, никак не выше колена, костлявая и уродливая тварь, явно находившаяся на полпути к полному истощению. Свалявшаяся черно-белая шерсть клочьями свисала с худых боков, некогда пушистый хвост изобиловал грязными колтунами, репьями и бог знает, еще чем. Рыча и тявкая, собака ожесточенно копала передними лапами каменную осыпь, то и дело зарываясь в нее своей острой мордой. Дело продвигалось туго, камни были чересчур крупными для собачьих лап, но псина не сдавалась, продолжая ковырять осыпь с упорством заядлого кладоискателя или шахтера, пробивающего себе путь на волю из заваленной штольни. Глеб невольно заинтересовался ее поведением: чем могла привлечь собачье внимание груда мертвого камня. Собака была голодна и вела себя так, словно чуяла под слоем щебня что-то вкусное.

Подумав об этом, Глеб невольно замедлил шаг. Он вдруг догадался, какого рода лакомство пытается добыть из-под каменной осыпи одичавшая дворняга. Если его догадка соответствовала действительности, то собака, очевидно, и впрямь была не в себе. Должно быть, голод довел ее до последней черты, если она решилась нарушить собачье табу.

Глеб снова двинулся вперед, безотчетно положив ладонь на теплую рукоятку пистолета. Темнота продолжала сгущаться, и к тому моменту, когда Слепой приблизился к собаке на расстояние броска камнем, вокруг уже стоял непроглядный мрак. Раздававшееся в этом мраке голодное ворчание, сопровождаемое стуком камней и скрежетом собачьих когтей, навевало какую-то мистическую жуть, словно там, впереди, на пологом склоне, была не тощая дворняга, а злобный оборотень. При тусклом свете звезд Глеб без труда различал горбатый силуэт, серый и плоский, как на засвеченной черно-белой фотографии. Собака яростно рылась в камнях, не обращая ни малейшего внимания на стоявшего в десятке метров человека.

Глеб задумчиво почесал переносицу. Больше всего ему сейчас хотелось вернуться к пещере, развести костерок и забыть об этой неприятной твари. Но он чувствовал, что не успокоится, пока не узнает, какое сокровище пыталась извлечь из-под камней обезумевшая от голода дворняга. Это должно оказаться важным.

— Эй, барбос, — окликнул он собаку, — ты что там делаешь?

В ответ раздалось злобное рычание. Собака подняла голову, присев от неожиданности на задние лапы, и Глеб увидел в темноте белоснежную полоску оскаленных зубов. Рычание сменилось истеричным лаем. Собака была напугана, но не собиралась уступать пришельцу свою добычу. Глеб поднял с земли камень и швырнул его в собаку. Дворняга неуклюже прыгнула в сторону, оступилась на неровном каменистом склоне, скрежетнула когтями по гравию, но удержалась на ногах и боком, низко пригнув голову и поджав хвост, двинулась на Глеба. Лапы ее были полусогнуты, как будто псина готовилась к прыжку, в глотке клокотало, слюнявая верхняя губа угрожающе дрожала над оскаленными клыками. Сочетание трусости и агрессии было таким противоестественным, что Глебу сделалось жутко. Он закричал на собаку страшным голосом и бросил в нее еще один камень. Дворняга увернулась и сразу же вернулась на прежнюю позицию. Надеясь испугать ее, Глеб зажег фонарик и направил его луч на своего четвероногого противника. Ситуация была нелепой до ужаса: вместо того, чтобы заниматься делом или хотя бы отдыхать после тяжелого дня, он затеял склоку со свихнувшейся от голода дворнягой.

Луч фонаря скользнул по налитым кровью белкам глаз, выхватил из темноты блестящие от слюны клыки — вовсе не белоснежные, а, наоборот, грязно-желтые, вызывающие отвращение, — и соскочил вниз, осветив разрытый каменистый склон. Глеб вздрогнул, когда в пляшущем круге света мелькнуло нечто, чему здесь совершенно нечего было делать. Он зафиксировал луч фонарика, осветив этот предмет, и его пробрала невольная дрожь. То, что он увидел, было столь же отвратительно, сколь и ожидаемо. Ведь он с самого начала догадывался о том, что лежит под осыпью…

Из разрытой собачьими лапами впадины торчала скрюченная человеческая ладонь. В свете фонаря она выглядела зеленоватой, и Глеб снова содрогнулся, разглядев на ней черные следы укусов. Он учуял слабый запах разложения. Сиверова слегка замутило. Он несчетное количество раз видел трупы, и, как правило, они вызывали в нем не больше эмоций, чем подпорченные мясные туши на бойне, особенно если речь шла о трупах совершенно незнакомых, безразличных ему людей. Но мысль о том, что человек — неважно, кем он был при жизни, — мог после смерти послужить ужином этой облезлой скотине, внезапно показалась Глебу нестерпимой.

— Уйди, дурак, — сквозь зубы сказал он дворняге. — По-человечески тебя прошу, уйди. Ведь хуже будет!

Как и следовало ожидать, бродячий пес не внял его увещеваниям. Напротив, различив в голосе человека мягкие, успокаивающие нотки и ошибочно приняв их за признак слабости, дворняга пошире расставила кривые ноги и разразилась злобным лаем. Глеб вынул из-за пояса пистолет и оттянул затвор. В последнюю секунду что-то заставило его немного отвести ствол в сторону. Пистолетный выстрел прозвучал в тишине, как щелчок пастушьего бича, пуля высекла из камня длинную бледную искру и с тошнотворным визгом рикошетом ушла в темноту. Собака тоже взвизгнула и испуганно отпрянула, тряся мордой, — очевидно, выбитая пулей каменная крошка попала ей в нос. Чтобы получше закрепить урок, Глеб выстрелил еще раз. Выстрел получился удачным, пуля с силой вышибла камень прямо из-под собачьей лапы. С трудом удержавшись на ногах, собака снова взвизгнула и, поджав хвост, неровной ковыляющей рысью ускакала в темноту.

Глеб присел и, светя себе фонариком, подобрал выброшенные отсечкой пистолета гильзы. Особой нужды в этом не было, ему просто хотелось еще немного потянуть время. Поймав себя на этом, Слепой решительно встал и подошел к торчавшему из осыпи страшному предмету.

Откуда-то из темноты доносилось отдаленное злобное рычание. Глеб поднял голову. В черном небе сияли звезды — крупные, яркие, какие бывают только в горах. Он вспомнил, как Арчил Гургенидзе однажды сказал, что горцы живут ближе к Богу. Это воспоминание вызвало на его лице горькую улыбку. Если Бог позволяет людям безнаказанно творить такое здесь, прямо у себя под носом, значит, ему и впрямь наплевать на земные дела…

Положив фонарик на камень так, чтобы он освещал место раскопок, Глеб принялся разгребать камни. Неприятный запах усиливался по мере того, как работа продвигалась вперед, и вскоре из-за него стало трудно дышать. Глеб вынул из кармана носовой платок и обвязал им нижнюю часть лица. Стало легче, но ненамного. Время от времени Слепой оглядывался по сторонам, опасаясь нападения собаки. Он знал, что без труда справится с ней, но одна мысль о том, что слюнявые желтые клыки могут коснуться его кожи, вызывала отвращение.

Камни глухо стучали, отлетая в сторону, и с шорохом ползли вниз по склону. Это была не самая легкая работа и далеко не самая приятная, но и она в конце концов подошла к концу. Завершив ее, Глеб взял в руку фонарик и осветил лежавшее на дне промоины тело.

То, что он увидел, показалось ему странным. Пулевое отверстие в виске и следы побоев на лице не вызывали удивления — скорее, было бы удивительно, если бы их здесь не оказалось. Но, вопреки ожиданиям Глеба, обнаруженный им труп принадлежал не бородатому горцу, не бомжу и не спасателю. При жизни этот мужчина, похоже, предпочитал вести сидячий образ жизни — этакий кабинетный интеллигент в первом поколении, потерявший форму, изнеженный и нескладный. Такому совершенно нечего было делать в горах, а вообразить себе этого типа подкладывающим взрывчатку и стреляющим из пистолета было вообще невозможно.

Морщась от запаха, Глеб снова положил фонарь на край ямы и принялся обшаривать карманы убитого. Как и следовало ожидать, в карманах ничего не было, если не считать дешевой пластмассовой расчески, в зубьях которой застряли клочья спутанных тонких волос. Вид этих прядей вызвал у Глеба новый приступ тошноты, но он справился с отвращением и, отбросив в сторону расческу, принялся тщательно прощупывать на покойнике одежду. Он не знал, что именно ищет, да и сомневался, что убийцы оставили ему хоть какую-то зацепку — в конце концов, времени на обыск у них было сколько угодно, — но продолжал упрямо искать, не желая оставлять ни одной упущенной возможности.

Неожиданно его пальцы нащупали за подкладкой пиджака какую-то плотную, свернутую несколько раз бумажку, на ощупь напоминавшую аккуратно сложенную купюру. Глеб едва не сплюнул от досады, решив, что отыскал пропущенную убийцей заначку. Сутки назад такая находка пришлась бы очень кстати, а теперь она не вызывала ничего, кроме раздражения. Впрочем, решив идти до конца, глупо было останавливаться на полпути. Стиснув зубы, Глеб обеими руками взялся за сырую подкладку и сильно рванул в разные стороны. Материя разошлась с негромким гнилым треском, Сиверов запустил пальцы в прореху, нащупал свернутую бумажку и вытащил ее на свет.

Это были вовсе не деньги, как ему показалось вначале. Не веря своей удаче, Глеб осторожно развернул отсыревшую, разбухшую бумажку и беззвучно засмеялся.

— Ну, приятель, — обратился он к мертвецу, — ты молодец! Здорово ты их уделал! Я всегда говорил, что при определенных обстоятельствах дырявые карманы можно считать благом…

В руках у него был потрепанный, сильно затертый на сгибах железнодорожный билет. При свете карманного фонарика Глеб без труда разобрал, что билет был выдан около месяца назад на фирменный поезд сообщением «Минск — Москва». Отпечатанный на принтере текст читался легко и просто даже в полумраке — число, номер поезда, вагон, место, время отправления и прибытия, а также, в качестве личного подарка генералу Потапчуку — фамилия, имя и отчество пассажира.

ГЛАВА 11

Закатное солнце тонкими лучиками пробивалось сквозь густую завесу виноградных плетей, которыми была увита веранда. Сигаретный дым красивыми затейливыми завитками клубился в солнечных лучах. Косые полосы красноватого света нарезали его плоскими ломтями, и можно было до бесконечности наблюдать за тем, как внутри этих продолговатых, не имеющих толщины ломтей сплетаются и расплетаются жемчужно-серые узоры. Тут и там висевшие среди темной зелени виноградные кисти ярко горели желтоватым огнем, словно грозди янтарных шариков, умело подсвеченные опытным декоратором. Глеб затушил окурок в поцарапанной оловянной пепельнице и потянулся за виноградом, но почему-то передумал и отдернул руку. При этом он сделал какое-то странное движение — Федору Филипповичу показалось, что Слепой хотел понюхать свои пальцы, но сдержался.

Генерал в последний раз разгладил на колене железнодорожный билет, аккуратно сложил его по старым сгибам и спрятал в нагрудный карман старомодной рубашки с короткими рукавами. Сиверов шевельнул губами, словно собираясь сделать замечание, но промолчал, решив, что это не имеет смысла. Федор Филиппович отлично понимал всю важность этой чудом уцелевшей бумажки, а раз так, то и напоминать ему об осторожности не стоит. Генерал заметил и правильно понял эту молниеносную пантомиму, но тоже решил промолчать. Ситуация не располагала к пространным рассуждениям по поводу яиц, которые берутся учить кур. Федор Филиппович не отказался бы немного поворчать для острастки, но сейчас действительно было не до того.

Поэтому он просто застегнул карман на пуговку и провел по нему ладонью, показывая, что билет спрятан надежнее, чем в служебном сейфе. Глеб едва заметно усмехнулся и закурил новую сигарету. Сегодня он очень много курил, будто наверстывая упущенное или пытаясь заглушить какой-то неприятный запах. Пожалуй, учитывая подробности его ночных приключений, верно было второе. Федор Филиппович заметил, что всякий раз, поднося к губам сигарету, Слепой брезгливо морщился и торопился поскорее убрать руку от лица.

— Что ты предпринял дальше? — спросил генерал, прерывая молчание.

Глеб дернул плечом и криво улыбнулся. Повозившись, он вынул из-за пояса и положил на сиденье свободного стула рядом с собой тяжелый серебристо-черный «глок». Пистолет глухо стукнул о лакированную фанеру. Федор Филиппович сделал большие глаза: на веранде могла в любой момент появиться квартирная хозяйка. Глеб небрежно накрыл пистолет лежавшим на столе полотенцем и с наслаждением потянулся.

— А что я мог предпринять? — с прежней усмешкой спросил Глеб. — Привел все в первоначальный вид. Была у меня, правда, мысль: усадить этого парня где-нибудь на видном месте и дать ему в руки плакат: «А я все знаю!» Или что-нибудь в этом роде. Специально для следственной комиссии…

— Шутки у тебя… — Потапчук зябко передернул плечами. — Тьфу ты, прямо мороз по коже!

— Так я же ничего подобного не сделал. Во-первых, ему и так досталось. Надо выяснить, есть ли у него родственники, и, когда здесь все уляжется, отправить им тело, чтобы все было по-человечески. И вообще, Федор Филиппович, надо как-то разузнать, кем он был, зачем и, главное, к кому приехал в Москву…

— Не учи ученого, — не удержался Потапчук. — Легко сказать — узнать! Я, конечно, свяжусь с белорусскими коллегами, но ответа, сам понимаешь, придется ждать очень долго. Это в том случае, если мы его вообще дождемся… Ляшенко… Фамилия-то, вроде, украинская! Может, он вообще к нам из Мелитополя прибыл — транзитом через Минск! Мало ли, какие у людей бывают дела. А ты говоришь, узнать…

Во дворе, за завесой виноградных плетей, вдруг дико и хрипло, будто спросонья, заорал петух. Федор Филиппович вздрогнул и схватился за сердце.

— Пропади ты пропадом, сатана! — с большим чувством пробормотал он, адресуясь к невидимому петуху. — Совершенно полоумная птица. Вопит, будто его в суп волокут, причем в любое время суток. Так бы и пристрелил, ей-богу!

Слепой, который во время этой речи склонил голову к левому плечу и с интересом прислушивался, засмеялся, взял со стула полотенце вместе с пистолетом, вынул из кармана глушитель и начал небрежно и ловко навинчивать его на ствол.

— За чем же дело стало? — спросил он. Генерал замахал на него руками.

— Шутки у тебя, Глеб Петрович, сегодня и впрямь какие-то странные. Да хозяйка меня вместе с этим петухом в суп засунет!

— Ценный экземпляр? — спросил Глеб, возвращая пистолет на прежнее место.

— Что ты! Производитель! С утра до вечера этим делом занимается, прямо как в том анекдоте про грузина…

Услышав про грузина, Глеб слегка помрачнел, и Федор Филиппович понял, что сморозил лишнее. По этому поводу его тут же охватило стариковское раздражение, Какого дьявола?! Что ему, впервой терять близких людей? Тоже мне, кисейная барышня!

Каким-то шестым чувством угадав настроение генерала, Сиверов снова улыбнулся.

— А вы неплохо устроились, Федор Филиппович, — шутливо заметил он. — Виноград, петухи поют, хозяйка… Она хоть ничего? Я имею в виду… ну, э-э-э…

Он пояснил свое невразумительное высказывание, нарисовав руками в воздухе нечто, по форме напоминавшее виолончель или, скорее, контрабас. Вид у него при этом был самый что ни на есть заговорщицкий.

— Мальчишка, — проворчал Потапчук. — Голодной куме все хлеб на уме. Смотри, все Ирине расскажу!

— Нападение — лучший способ защиты, — констатировал Сиверов. — Вот позвоню вашей жене, опишу, как вы тут устроились, и вам живо станет не до Ирины.

— Напугал ежа иголками, — парировал генерал. — Года мои уже не те, чтобы таких звонков бояться. Кстати, о разговорах. Расскажи-ка лучше, где тебя целый день носило?

Глеб открыл рот, но тут распахнулась ведущая с веранды в дом дверь, и на пороге показалась квартирная хозяйка генерала Потапчука — дородная, когда-то, видимо, очень красивая казачка с сильной сединой в черных волосах и с живыми не по возрасту глазами, которыми она без стеснения пожирала Федора Филипповича. Судя по этому взгляду, хозяйка была вдовой и имела на своего постояльца определенные виды — не столько всерьез, сколько из чисто спортивного интереса. В руках она держала поднос, на котором Глеб не без удовольствия заметил объемистый графин синего стекла, две родственные графину рюмки и такое же синее блюдо, где горой лежали краснобокие яблоки.

— Извините, если помешала, — обращаясь к генералу, пропела хозяйка. — Я на минуточку только. Не могу я, когда мужики всухомятку разговаривают. Вот, угоститесь, чем бог послал.

— Да мы непьющие, — неуверенно запротестовал Федор Филиппович.

Глеб благоразумно промолчал. Срочной работы у него как будто не предвиделось, а в свободное время он себя к непьющим не относил. К тому же, синий графин выглядел чертовски заманчиво, да и обижать радушную хозяйку ему ни капельки не хотелось.

— Как это — непьющие? — искренне удивилась казачка. — Больные, что ли? Или вера не позволяет? Так непохожи как будто… Вы попробуйте, вино какое! Это вам не бурда фабричная! Свое, из своего винограда! Не вино — лекарство! От всех болезней помогает. Выпьете — на двадцать лет помолодеете, помяните мое слово!

Глеб с трудом удержался, чтобы не помянуть «не те года». По свирепому взгляду, которым наградил его Потапчук, он понял, что генерал без труда угадал его не слишком почтительные мысли. Поняв, что сопротивление бесполезно, Федор Филиппович рассыпался в благодарностях. Как опытный чекист и неглупый, умудренный жизнью человек, он умел казаться сердечным и при этом не затягивать ненужные разговоры, так что минуту спустя очень довольная собой и гостями хозяйка скрылась в доме, оставив на столе поднос с угощением.

Глеб до краев наполнил синие рюмки. Чокнулись молча.

Вино действительно было очень недурное. От него сразу стало тепло и захотелось петь, смеяться и громко, на весь сад, говорить о чем-нибудь приятном. «Эге, — подумал Глеб, прислушиваясь к своим ощущениям и к шороху листвы за перилами веранды, — а ведь я здорово вымотался! Или это винцо из того же погребка, что и спирт, которым угощались те бедняги на аэродроме?»

От этой мысли петь и смеяться сразу расхотелось. Глеб поставил рюмку, взял с блюда яблоко и с хрустом впился в него зубами.

— А что у тебя с правой рукой? — ворчливо поинтересовался Потапчук.

Не переставая сочно хрустеть яблоком, Глеб вопросительно поднял брови.

— Говорят, что левой рукой чокаются только с врагами, — объявил генерал.

Сиверов сделал вид, что поперхнулся.

— Однако, — с трудом проглотив непрожеванный кусок, удивленно сказал он. — Это что-то новенькое! С каких это пор вы стали подвержены суевериям, Федор Филиппович? Да еще таким, которые бытуют исключительно в среде хронических алкоголиков…

— Ох, и распустил я тебя! — заметил генерал. — Ну, допустим, на субординацию тебе плевать, но надо же хотя бы возраст уважать! Вот уже и в алкоголики меня записал…

— Я?! — возмутился Глеб.

— Ладно, ладно, — проворчал Потапчук. — Не люблю я эту пустопорожнюю болтовню, острословие это на пустом месте… Так чем ты был занят целый день?

— Изучал быт и нравы хронических алкоголиков, — сказал Глеб.

Потапчук грозно нахмурился, но Слепой опередил его.

— Честное слово, я и не думал шутить. Так, разве что совсем чуть-чуть… На самом деле, Федор Филиппович, это совершенно не смешно, скорее уж, наоборот. Понимаете, билет — это хорошо, но, как вы сами только что сказали, ответа придется ждать долго. Но я видел вертолет. Даже если у этих ребят имелся свой пилот, что само по себе довольно редко, то был же кто-то, кто им этот вертолет дал! Вертолет — не иголка, его за лацканом пиджака не спрячешь. Словом, как только рассвело, я отправился искать аэродром и, представьте, нашел. Довольно убогое местечко, но кое-какая техника имеется. К сожалению, расспросить тамошнее начальство мне не удалось. Когда я туда прибыл, начальство как раз выносили. Вперед ногами, что характерно. Я там немного потерся в толпе сочувствующих. Специально расспрашивать аборигенов не рискнул, но в таких местах всегда бывает достаточно разговоров, так что информацию можно воспринять непосредственно, буквально всей поверхностью кожи.

— Понес, — негромко вставил генерал, взял графин и наполнил рюмки.

— Виноват, — сказал Глеб, — ваша правда. А это вино — коварная штука, вы заметили? Вас еще не тянет спеть со мной хором «Подмосковные вечера»?

— Не ори, — сказал ему Федор Филиппович. — И что это за молодежь пошла? Пробку понюхают, и готовы…

— Хронические алкоголики, — горестно согласился Глеб. — Я бы сказал, генетические. Впитавшие сивушные масла с молоком матери… Так вот, путем осмотического впитывания сиву… эээ… информации мне удалось узнать, что начальник местного аэропорта и его закадычный дружок, пилот того самого вертолета, любили вечерком пропустить по стопочке прямо на рабочем месте. Говорят, они и днем мимо рта не носили, но это в данном случае неважно. Словом, в последний раз их видели живыми около восемнадцати часов по местному времени. Утром их нашли в кабинете руководителя полетов уже холодными. На столе — два стакана, колбаса, хлеб и солдатская фляжка со спиртом. От этого спирта они, похоже, и преставились. Откуда он взялся, никто, понятное дело, не знает.

— И кто брал вертолет, тоже никому не известно, — закончил за него Потапчук. — Слушай, это какие-то бешеные твари! Отморозки, беспредельщики! Чем они, интересно, думают?!

— Тем же, чем и мы с вами — головой, — сказал Глеб, задумчиво вертя рюмку в пальцах левой руки. Он сидел, отдыхая, в предельно расслабленной позе, свесив под стол правую руку и внимательно глядел в свою рюмку, словно надеялся найти на дне ее ответы на все мучившие его вопросы. — Да, на первый взгляд они действуют, как взбесившиеся маньяки, но мне кажется, что безумием тут и не пахнет. Они действуют не по правилам, они рубят все концы и при этом ведут себя так неосторожно, что мы почти ловим их за фалды. Но вот именно — почти! Почти видели, почти поймали, почти знаем, кто они…

— А «почти» в нашем деле не считается, — в тон ему заметил генерал. — Ох, не знаю, Глеб Петрович, Как-то все это лирикой попахивает, причем такой, знаешь, с сумасшедшинкой.

— А как же иначе? — как-то вдруг переставая горячиться, негромко сказал Глеб и пригубил вино. — А разве вам не кажется сумасшедшей идея в разгар курортного сезона спустить на побережье самый настоящий сель? На первый взгляд — безумие, а кто-то имеет с этого безумия очень неплохие деньги. Ну чем не гений?

— Да какой там гений, — морщась, как от зубной боли, проворчал Потапчук. — Обыкновенный отморозок с богатой фантазией и быстрой реакцией. Работать мы не умеем, вот нам повсюду какие-то гении и мерещатся. Гении людей не убивают.

— Гений и злодейство несовместны, да? — рассеянно переспросил Сиверов. Глаза его бесцельно блуждали по колышущейся завесе виноградных плетей, следя за танцем пылинок в косых солнечных лучах. — Это сказал поэт. Зато другой поэт ввел в обиход выражение «злой гений», Кто из них был прав? Кстати, можете гордиться. Агата Кристи, например, тоже придерживалась вашей точки зрения. «Преступник всегда ниже, а не выше самого обычного человека». Что-то в этом роде…

— Так, — сказал генерал и со стуком поставил на стол пустую рюмку. — Значит, теперь мы будем пить красненькое из синеньких рюмочек и беседовать об изящной литературе.

— Об изящной словесности, — лениво поправил Глеб, по-прежнему вертя в пальцах рюмку и любуясь янтарными гроздьями винограда.

— Что в лоб, что по лбу, — огрызнулся Потапчук. — Меня интересуют конкретные предложения по данному делу, а не высказывания Агаты Кристи.

— Да какие могут быть предложения? Вокруг озера, наверное, уже бродит правительственная комиссия, ей и карты в руки. А нам, Федор Филиппович, пора сматывать удочки. Или вы хотите задержаться? Хозяйка-то и впрямь ничего. Вот допьете этот графин, помолодеете, как было обещано, на двадцать лет, и… А данным, как вы выразились, делом будем заниматься дома, в привычной, милой сердцу обстановке. Здесь нам больше делать нечего. Вот разве что…

— Что?

— Да так, — сказал Глеб, — пустячок. Право же, не о чем говорить.

Неожиданно раздался резкий хлопок, прозвучавший, как показалось генералу, откуда-то из-под стола. Сразу же вслед за ним, словно в ответ, почти точно так же хлопнуло в саду, у самых перил веранды, и стоявший на столе синий графин вдруг взорвался, с головы до ног осыпав Федора Филипповича крупными осколками стекла и обильно окатив вином. Он отшатнулся от стола, едва не опрокинувшись вместе со стулом. От неожиданности и вызванного ею испуга в голову ему пришла совершенно дикая фантазия: ему показалось, что Глеб случайно выстрелил по графину прямо сквозь столешницу из своего «глока» с глушителем.

И точно: Слепой вдруг выхватил руку из-под стола, и Федор Филиппович увидел в ней похожий на пластмассовую игрушку пистолет, удлиненный тонкой вороненой трубкой глушителя. Глеб выстрелил еще раз, целясь куда-то, как показалось генералу, в перила веранды. Горячая медная гильза со звоном покатилась по доскам пола, над ней вился легкий синеватый дымок. За перилами послышался глухой шум, как будто кто-то уронил на кучу хвороста тяжелый мешок с картошкой, и стало тихо.

Глеб тенью выскользнул из-за стола, одним махом покрыл расстояние до перил и, прижавшись плечом к столбу, осторожно раздвинул стволом пистолета виноградные плети. Спустя секунду за пистолетом последовала его голова. Виноград сомкнулся, и генерал получил отличную возможность полюбоваться со спины безголовым туловищем своего лучшего агента. Между делом он заметил, что брызги вина каким-то чудом не задели Слепого, и чуть было не обиделся, но вовремя спохватился: выглядеть смешным не хотелось даже перед самим собой.

Он уже понял, что никакими шутками тут и не пахло. Произошло что-то серьезное. Понять бы еще, что именно… Кажется, выстрелов было три, причем один раз стреляли из сада. Кажется… Ну да, точно! Вон, гильзы валяются — одна, и рядом с ней вторая. А третья, надо понимать, осталась снаружи, в саду…

Глеб втянул голову в плечи, повернулся лицом к генералу и снял с уха зацепившийся побег винограда.

— Второй раз я стрелял напрасно, — сообщил он. — Только патрон зря потратил. В покойника сколько ни стреляй, все равно мертвее не станет. Он спустил курок автоматически, уже падая. Графин разбил, скотина… Что мы теперь хозяйке вашей скажем? Такой графин был… А уж вино-то, вино! Эх!..

Он дотронулся до своей груди и понюхал палец. Лицо его приняло огорченное выражение. Только теперь Федор Филиппович заметил, что Глебу тоже изрядно досталось: он был весь мокрый, хоть выжимай. Капли вина были видны даже на стеклах темных очков, а в волосах, на плечах и на воротнике рубашки празднично поблескивали мелкие осколки синего стекла.

— Кто это был? — справившись с изумлением, спросил генерал.

Ему было не впервой оказываться под огнем, но уж очень неожиданно все произошло. И Глеб тоже хорош! Мог бы, кажется, хотя бы намекнуть…

— А я знаю? — Слепой равнодушно пожал плечами. — Одно могу вам сказать, Федор Филиппович: вот уж это точно полный отморозок. Прямо среди бела дня, при всем честном народе…

Он свинтил со ствола глушитель, засунул его в карман, спрятал пистолет под рубашку и принялся с недовольным видом вытряхивать из волос стекло. Генерал тяжело поднялся из-за стола и подошел к перилам. Под ногами у него хрустело и звякало, мокрая рубашка противно липла к телу. «Опять этот злополучный билет промок, — подумал Потапчук. — До чего же невезучая бумажка!»

Он не стал, по примеру Глеба, просовывать голову сквозь виноград — это показалось ему несолидным. Степенно, как и полагается пожилому, заслуженному генералу, дойдя до крыльца, Федор Филиппович остановился на верхней ступеньке.

Вдоль веранды тянулась пестревшая многолетними цветами клумба. За ней, плавно загибаясь к крыльцу, шла мощеная кирпичом дорожка. За дорожкой стеной стояли смородина, крыжовник и еще какие-то кусты, названия которых генерал не знал, а уж за кустами начинался собственно сад — двенадцать соток плодовых деревьев и винограда. В кустах лицом вниз лежал какой-то человек. Вернее, в кустах оставалась только нижняя часть его туловища, а верхняя перегородила собой дорожку, и генерал увидел неровную темно-бордовую лужу, которая растекалась из-под головы убитого.

Федор Филиппович с невольным уважением оглянулся на Слепого. Все-таки в том, как он стрелял, было что-то необыкновенное. Как будто в такие минуты управление огнем брал на себя вживленный в мозг компьютер, запрограммированный именно на то, чтобы безошибочно поражать цель.

Глеб, обнажившись до пояса, выжимал промокшую рубашку. Перехватив взгляд генерала, он улыбнулся, подошел к Федору Филипповичу.

— Пойдем, посмотрим? — предложил он.

Они спустились с веранды и, ступая по желтым кирпичам, подошли к убитому. Это был болезненно худой человек, одетый в грязные потертые джинсы и ветхую, когда-то, очевидно, белую или светло-голубую, а теперь серую майку. Из-под захватанной грязными пальцами джинсовой кепки с повернутым назад длинным козырьком во все стороны торчали засаленные пряди соломенных волос, худая, как у болезненного подростка, рука все еще цеплялась за рукоятку пистолета. Федора Филипповича неприятно поразил цвет кожи убитого — не коричневый и не кирпично-красный, как можно было ожидать, принимая во внимание здешний климат, и даже не белый, а какого-то грязного желтовато-серого оттенка с отливом в синеву, как будто этот человек умер задолго до того, как Слепой прострелил ему голову.

Глеб присел над трупом и без особенных усилий перевернул его на спину. Генерал увидел молодое, но какое-то изможденное лицо — впалые щеки, темные мешки под широко открытыми бледно-серыми глазами, плохая пористая кожа того же нездорового желтоватого оттенка, редкая светлая щетина на подбородке и черная дыра чуть выше и правее переносицы. Вторая пуля Сиверова пробила ему горло.

— Чистая работа, — сказал Потапчук.

Глеб не ответил. Он зачем-то осматривал запястья и локтевые сгибы покойного, и лицо его с каждой секундой приобретало все более озадаченное выражение. Наконец, он поднял левую руку убитого кверху, оттянул ветхий рукав майки и заглянул ему под мышку.

— Ах, хитрец, — сказал он с непонятным удовлетворением и сделал жест в сторону Потапчука, предлагая тому полюбоваться своей находкой.

Федор Филиппович наклонился и посмотрел, хотя уже успел догадаться, что именно увидит. Внутренняя сторона бицепса чуть ниже подмышечной впадины представляла собой сплошной синяк, как маком, усеянный черными точками — следами уколов.

— Уверен, что в паху у него тоже живого места нет, — сказал Глеб. — Выходит, сами они действовать не рискнули, наняли наркомана из местных. За дозу подох, дурак. Я почти уверен, что ваша квартирная хозяйка без труда его опознает, но толку нам от этого…

— Интересно, как они на меня вышли? — озабоченно спросил Потапчук. — Вот она, конспирация, мать ее… Называется, сохранил инкогнито! Получается, Глеб Петрович, что ты все это время таскал за собой хвост длиной в километр.

— Получается. — Глеб пожал плечами. — Хотя я уверен, что это не так. А с другой стороны, откуда, в таком случае, взялся этот придурок? Ведь не святой дух его послал!

Генерал потер ладонью щеку и рассеянно похлопал себя по карманам. Сигарет опять не было.

— Да, — сказал он, — похоже, нам действительно пора домой. Хватит бегать по горам, пора сесть и хорошенько подумать, что к чему.

— Внимание, — сказал Глеб, — у меня родился афоризм. Ничто так не обостряет мыслительные способности, как вовремя просвистевшая у виска пуля.

— Длинновато для афоризма, — проворчал Потапчук.

— Зато в самую точку.

Генерал снова взглянул на убитого, увидел перепачканное кровью лицо, черное отверстие во лбу и отвернулся. «Что в точку, то в точку», — подумал он.


***

Дождь лил, как из ведра, четвертые сутки подряд вдоль тротуаров текли мутные ручьи, в лужах весело скакали крупные пузыри, в колодцах ливневой канализации шумели миниатюрные водопады. Там, где канализация засорилась, мостовая напоминала реку в половодье. Машины разбрызгивали воду, поднимая высокие пенные усы, грязные волны с плеском рушились на тротуары, хлестали в ветровые стекла встречных автомобилей, заставляя дрожать и расплываться бледные огни включенных в связи с плохой видимостью фар. Это смахивало на начало Всемирного потопа, и Максим Юрьевич прикидывал, с какой стороны лучше взяться за сложное дело спасения многомиллионного города. Впрочем, эти мысли были мимолетны и ни к чему не обязывали: не хватало еще, чтобы спасатели занимались прочисткой засорившейся ливневки! Вот если бы там, под землей, в узких трубах застряли господа коммунальщики в полном составе, во главе с мэром…

Большой «лендровер» уверенно двинулся вперед сквозь пелену дождя, как океанский лайнер сквозь шторм. Под колесами зашипела вода. Когда колеса попадали в лужи, она ударяла в днище с точно таким же звуком, какой бывает, когда встречная волна бьется о дно идущей на большой скорости моторной лодки.

«Да, — подумал Становой, — хорошо бы сейчас на рыбалку!»

Подумал и удивился: господи, ну какая сейчас может быть рыбалка? Того и гляди, самого подденут на крючок, подсекут и возьмут за жабры — попался, который кусался!

Ситуация и впрямь внушала определенные опасения, если не сказать страх. Да, именно страх, а что такого? В страхе нет ничего постыдного, страх — это просто проявление предусмотрительно заложенного в нас матерью природой инстинкта самосохранения, без которого все мы давным-давно вымерли бы, как динозавры. Не боятся только полные идиоты — в прямом, клиническом смысле этого слова, — да еще, пожалуй, коматозники, которым бояться, по большому счету, нечего.

М-да, подумал Максим Юрьевич, поганое это дело — быть вылепленным из одного теста, скажем, с Димочкой Вострецовым. Помня об этом, уважать себя бывает затруднительно. Как все-таки хорошо, что этот жирный слизняк ничего не знает. Молодец я, что ничего ему не сказал. И не скажу, потому что это себе дороже…

Проезжая мимо Лубянки, Максим Юрьевич притормозил и остановился у бордюра, не выключая двигатель. Громоздкое желто-серое здание тускло сияло всеми своими окнами — господа чекисты по случаю пасмурной погоды вовсю жгли электричество. Где-то там, за одним из этих окон, сидел в своем кабинете генерал-майор Потапчук, старательно плетя липкую паутину для Максима Юрьевича. Воображение у Станового сегодня что-то разыгралось, и он вдруг представил себе Потапчука, который, по-старушечьи оттопырив нижнюю губу и сдвинув на кончик носа очки, позвякивая спицами, вяжет мелкоячеистую рыбачью сеть. Максим Юрьевич усмехнулся и привычным усилием воли погасил картинку, будто выключил телевизор.

Он закурил и немного съехал на сиденье, приняв расслабленную позу человека, которому не о чем беспокоиться. Лучше всего ему думалось именно в машине, и особенно в такую вот мерзопакостную погоду, когда хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Низкие темные тучи и струящаяся по стеклам вода создавали приятный контраст с мягким сухим теплом автомобильного салона, где слышался тихий убаюкивающий рокот мощного двигателя, мерно постукивали «дворники» и уютно светилась приборная панель, Страшно было подумать, что всего этого можно в одночасье лишиться, и из-за чего — из-за просчетов стареющего заики, не прочитавшего за всю свою жизнь и нескольких книжек!

Потапчук… Сильный противник… У него под черепом, кроме следа от фуражки, сохранилась парочка извилин, с ним можно потягаться, но реальной угрозы он все равно не представляет, потому что ему мешали, мешают и будут мешать коллеги, обстоятельства, законы, а в конечном счете, государство — то самое, на благо которого, как ему кажется, он работает.

Потапчук — белая ворона. Он один из тех редкостных чудаков, которые свято исповедуют эту бредовую идею, что, дескать, лучше оставить на свободе пятерых виноватых, чем по ошибке шлепнуть одного невиновного. Люди для него — не просто дешевый, расходный материал, наподобие гвоздей, шурупов или патронов для пистолета. Словом, уважаемый Федор Филиппович никогда не отдаст приказ на ликвидацию, пока не убедится, что исключена возможность ошибки. А убедиться в этом ему будет очень непросто. Догадаться-то легко — после всего, что наворотил Удодыч там, в горах, это задачка для дошкольника. Фактов у Потапчука сколько угодно, но факты — вещь скользкая. Интерпретировать факты, которыми располагает Потапчук, можно как бог на душу положит: хочешь — так, а хочешь — этак. Прямых, неопровержимых улик против Максима Станового быть не может, а то, что в разгар событий он все время крутился где-то поблизости от их центра — ну так ведь он выполнял свои прямые обязанности. Если за это подсылать к людям киллеров, тогда нужно перестрелять всех до единого спасателей, которые в тот момент находились в районе катастрофы…

Конечно, расслабляться рано. Потапчук — дядька добросовестный, и сейчас, пока Максим Становой сидит в машине и уговаривает себя, что бояться нечего, его серые мышата в погонах без устали роют яму чересчур удачливому полковнику МЧС. Днем и ночью трудятся, копают, не щадя зубов и лапок, копошатся вокруг: ревизуют счета, анализируют доклады, сверяют места и даты, ищут и не могут найти брешь в линии защиты… И если дать им вдоволь времени, они ее обязательно найдут, потому что следы остаются всегда. Им ведь много не надо! Потапчуку вовсе не обязательно собирать тома уголовного дела и препираться в суде с хитроумным адвокатом, способным доказать, что черное — это белое, и наоборот. Похоже, в этом деле Потапчук назначил самого себя и прокурором, и адвокатом, и судьей. Как только ему станет ясно, что Становой — именно тот человек, которого он ищет, на сцену сразу же выйдет палач. Скорее всего, все будет обставлено как несчастный случай — уж чего-чего, а специалистов такого профиля в спецслужбах всего мира всегда хватало.

Единственное, о чем Становой сейчас по-настоящему жалел, так это о том, что, поддавшись на уговоры Удодыча, разрешил ему попытаться устранить Потапчука, Конечно, это было очень заманчиво и ничуть не зазорно — на войне как на войне, — но проклятый прапорщик опять сплоховал, наняв для исполнения работы какого-то наркомана. Вполне возможно, этот парень когда-то и впрямь служил в спецназе, но с тех пор утекло слишком много воды. Из чисто спортивного интереса Максим Юрьевич наведался в морг и осмотрел тело этого, с позволения сказать, киллера. Зрелище было впечатляющее. И это притом, что чертов подонок, по идее, имел преимущество внезапности! Да, если он и был когда-то профессионалом, то столкнуться ему пришлось с настоящим мастером!

Стрелял, конечно, не Потапчук — он был слишком стар для таких упражнений. Скорее всего, киллера свалил этот его таинственный приятель, инженер Корнеев, наделенный отвратительной способностью вечно оказываться там, где в нем меньше всего нуждались. С этим фальшивым инженером следовало как можно скорее разобраться — если не для пользы дела, то хотя бы из принципа. Максим Юрьевич уже успел навести справки и выяснил, что в Рязани действительно живет некий инженер Корнеев, паспортные данные которого полностью совпадали с теми, которые указал странный знакомец генерала Потапчука. Но дело было не в нем, а в том, что неудачное покушение убедило генерала в правильности избранного пути. Логика была проста: раз его пытались убить, значит, он находился в двух шагах от разгадки.

Эх, Удодыч, Удодыч…

Что ж, подумал Становой, свой клок шерсти я с этого дела поимел. Видимо, пришло время искать другое занятие. В конце концов, какую область искусства ни возьми, повсюду одним из главных признаков настоящего таланта служит чувство меры. Ни при каких обстоятельствах нельзя зарываться, утрачивать это самое чувство.

Нет, подумал он, идея себя исчерпала, а значит, хватит плыть по течению. Пора обзаводиться новой идеей, пока старая не рухнула и не похоронила меня под обломками. Только сначала необходимо привести в порядок все свои дела. Терпеть не могу, когда прошлое, о котором ты давно забыл, вдруг хватает тебя за ноги и, как оживший утопленник, тянет на дно.

Необходимо увидеться с генералом Потапчуком — посидеть, выпить по рюмашке, вспомнить былые деньки. Может быть, все-таки удастся как-то договориться с этим старым псом…

С этой мыслью он тепло улыбнулся большому дому на Лубянке, включил указатель поворота, выжал сцепление и осторожно отчалил от бровки тротуара, держа путь к ресторану, где была назначена встреча с Вострецовым.

ГЛАВА 12

— Может быть, чаю? — предложила Вера Николаевна.

Ее широкое простоватое лицо выражало истинно русское радушие пополам с легкой растерянностью. Наблюдать за нею было одно удовольствие: по доброте душевной впустив в дом вымокшего до нитки незнакомца, она теперь не знала, что с ним делать. Столбом торчать в дверях гостиной, где расположился приезжий, было как-то неловко, а оставить гостя одного казалось боязно: а ну как что-нибудь сопрет? Поминай его потом, как звали! Что с того, что в доме, кроме старенького телевизора, взять нечего? Нынче пошли такие времена, такие люди, что выносят все подчистую — говорят, даже обои со стен срывают, доллары припрятанные ищут.

Гость в раздумье взялся за кончик носа, пряча в ладонь улыбку: он оценил дипломатические способности Веры Николаевны. Нужно было отдать должное найденному ею компромиссу: вроде бы, и заботу проявила, и без присмотра постороннего человека не оставила.

— Чаек — это зд-дорово, — сказал гость, одним легким движением поднимаясь из старого, продавленного кресла. — В самый раз по такой п-погоде.

Он был не очень высок, но широк в плечах и пояснице. Лет ему было что-то около пятидесяти, и выглядел он солидно и основательно — словом, совсем не так, как должен был в представлении Веры Николаевны выглядеть какой-нибудь мазурик.

— Вы не возражаете, если я вас на кухне чаем напою? — спросила Вера Николаевна. — Там у нас уютно, по-семейному…

— Так где ж его еще пить-то, если не на к-кухне? — воскликнул гость. — У нас, у русских людей, самое обитаемое место в д-доме — кухня. Скажите, а Игорь скоро п-придет?

Вера Николаевна бросила озабоченный взгляд на циферблат стоявшего на комоде дешевого жестяного будильника.

— Вот-вот должен появиться, — сказала она. — Буквально с минуты на минуту. Я уж и обед разогрела…

Она осеклась, поняв, по всей видимости, что попала в неловкое положение. Наверное, обед был приготовлен без расчета на появление в доме лишних едоков, но не предложить гостю тарелку борща или, там, макарон по-флотски было, опять же, неловко.

— А я, знаете, никогда не о-обедаю, — пришел ей на выручку гость. — 3-завтракаю плотно — так, что на целый день х-хватает, а вечером, опять же, ужин — с пивком, как п-положено. Знаю, что вредно, а поделать ничего не могу — п-привык!

— И ничего не вредно, — сказала Вера Николаевна, провожая гостя на кухню. — Эти врачи чего только не придумают от безделья! Что человеку по нутру, то и полезно.

— Это т-точно, — согласился гость, смешно выпячивая живот и похлопывая по нему широкой, как лопата, ладонью. — Видали, какой г-глобус отрастил!

— В самый раз, — похвалила Вера Николаевна, тоже не отличавшаяся изяществом форм. — Знаете, как говорят: пока толстый сохнет, худой сдохнет. А может, супчика?

— Б-благодарю, — отказался гость. — Что-то не хочется. П-поздно мне п-привычки менять. Вот чаек — это д-другое дело. Только, пожалуйста, без сахара.

Он уселся на предложенный Верой Николаевной табурет, который протестующе скрипнул под его весом. Услышав этот звук, Вера Николаевна удивленно покосилась на гостя через плечо: он вовсе не выглядел таким уж крупным и тяжелым. Можно было подумать, что материал, из которого он скроен, обладает большим, чем у обычных людей, удельным весом.

Вера Николаевна подала чай, поставила на стол плетеную вазочку с ванильными сушками и уселась напротив гостя, по-бабьи подперев щеку ладонью. Судя по поведению, гость пребывал в отличном расположении духа, и Вера Николаевна решила все-таки попытаться осторожно разузнать, кто он такой и что ему нужно от ее зятя.

— А вы что же, вместе с Игорем работаете? — спросила она.

— Вроде того, — ответил гость, старательно дуя на чай.

Ответ прозвучал дружелюбно, но вместе с тем как-то очень расплывчато. И потом, если они коллеги, то зачем спрашивать, где Игорь и в котором часу он будет дома? Или зятек заимел приработок где-то на стороне, о котором не счел нужным упоминать при жене и теще? Приработок — дело хорошее, особенно при его нынешних достатках, но зачем же секреты-то разводить? Денежки, что ли, решил прикарманить? Ну, так этот номер у него не пройдет… Совесть надо иметь! Тридцать два года мужику, высшее образование, младшей дочери скоро в школу идти, а он получает меньше дворника! То есть кто его знает, сколько он там на самом деле получает, но домой, в семью, приносит сущие слезы. А с другой стороны, парень непьющий, не гуляет, к теще относится с должным уважением, и даже мамой называет. Такого в наше время и не найдешь, так что с этой стороны дочери Веры Николаевны, можно сказать, крупно повезло. Вот еще бы денег побольше, и было бы совсем хорошо…

Вера Николаевна подавила вздох. Да, деньги… Кто его знает, хорошо это или плохо — много денег? Вот бы хоть разок попробовать! Однако опасное это дело. Может, Игорь потому и не пьет, что денег у него на выпивку не хватает? Да только другие-то получают даже меньше, а уж пьют-то!..

Пока Вера Николаевна соображала, как бы ей половчее расспросить гостя, который явно был не в настроении распространяться насчет их с Игорем секретных дел, проснулась внучка. Она сегодня прихворнула и не пошла в детский сад. Вера Николаевна ничего не имела против: вдвоем было веселее. Полдня скоротаешь, а там, глядишь, и старшенькая из школы вернется, сядет обедать, потом учить уроки…

Шестилетняя Даша вышла на кухню, протирая кулачком заспанные глаза, увидела гостя и простодушно воззрилась на него, по забывчивости засунув в рот большой палец. Русые волосенки торчали во все стороны, на розовой щечке виднелся оставленный подушкой красный рубец.

Гость оживился, начал шутить с ребенком и даже сделал «козу рогатую». Даша, которая обычно дичилась посторонних, на этот раз, вопреки ожиданиям Веры Николаевны, повела себя так, будто знала гостя с пеленок. Тесноватая кухня наполнилась звонким детским смехом, и не успела Вера Николаевна оглянуться, как девочка уже сидела у гостя на коленях, с воодушевлением прихлебывая из его чашки несладкий чай, заваренный крепко, в расчете на взрослого мужчину.

— Дарья, — с притворной строгостью позвала Вера Николаевна, — а ну, слезай оттуда! Не мешай дяде! Тебе чаю налить?

— Не хочу твоего чая! — заявила Даша. — Дядин вкуснее, и я ему ничуточки не мешаю. Правда, дядя?

— Самая что ни на есть п-правда, — серьезно подтвердил гость, аккуратно придерживая девочку рукой, чтобы она не сползла с его колен.

— А почему у тебя язык спотыкается?

— Дарья! — испуганно прикрикнула Вера Николаевна, но гость махнул в ее сторону рукой и засмеялся.

— Ничего страшного, — успокоил он хозяйку. — Д-дело житейское. Взрослым ведь т-тоже интересно, только они не спрашивают. Дети тем и хороши, что п-притворяться не умеют. Это меня в детстве бык н-напугал, — объяснил он ребенку. — Б-большой такой бык, злой. Г-гришкой его звали. Знаешь, как я от него уб-бегал?

— Быстро-быстро?

— Даже еще б-быстрее. Так б-бежал, что пятки до затылка д-доставали.

Даша засмеялась.

— И неправда! Вовсе так не бывает, чтобы пятки до затылка!

— Б-бывает и не такое.

— А я могу руками до пола достать!

— Не может быть! — поразился гость. — Ты, наверное, к-коленки сгибаешь.

— И ничего я не сгибаю! Нас воспитательница в садике учила не сгибать!

— Сгибаешь, сгибаешь! А ну, п-покажи!

Девочка с готовностью покинула насиженное место и неуклюже наклонилась, коснувшись кончиками пальцев пола. Колени она, конечно, согнула, но гость этого почему-то не заметил.

— С ума сойти! — шумно восхищался он, громко хлопая в ладоши. — П-правда, не сгибаешь! Ни капельки! Это ж надо, какой т-талант! И как это у тебя п-получается? Может, ты и меня научишь?

Даша критически оглядела его от макушки до пяток и с сомнением покачала головой.

— Нет, — с уморительной серьезностью ответила она, — ничего не выйдет. Ты уже старый, и у тебя пузо большое.

Вера Николаевна в ужасе всплеснула руками, но гостя замечание шестилетней Даши не задело, а, наоборот, ужасно развеселило. Он хохотал так заразительно, что Вера Николаевна тоже не удержалась и прыснула в фартук, как молодая.

Тут в прихожей хлопнула дверь, и стало слышно, как кто-то стряхивает у порога мокрый зонт.

— Папа! — обрадовалась Даша и пулей ринулась в прихожую. — Папа пришел! Папа, а тебя какой-то дядя ждет! У него язык спотыкается, и он не умеет руками пол доставать! А я умею, смотри!

— Я вижу, кое-кто уже совсем выздоровел, — послышался из прихожей мужской голос. — Кое-кому, по-моему, пора прекращать симулировать, В садик пора!

— И ничего не пора. Пощупай, какой у меня лоб горячий! Я прямо вся горю, мне нельзя в садик!

Вера Николаевна с улыбкой повернулась к гостю. Тот уже стоял посреди кухни, оправляя пиджак.

— Вот и Игорь, — сказала хозяйка. — Я же говорила, что он вот-вот придет.

— Да, — сказал гость, — я так и понял, что это он. Спасибо за чай.

Он почему-то перестал заикаться. Его голос звучал легко и гладко, совсем не так, как у заик, которые научились кое-как справляться со своим недостатком. Можно было подумать, что до сих пор незнакомец просто притворялся. Впрочем, Вера Николаевна не обратила на это обстоятельство никакого внимания: если хорошенько присмотреться, то у людей встречаются и не такие странности.

Легко обогнув стоявшую на дороге хозяйку, гость двинулся в прихожую. На ходу он зачем-то завел руку за спину, под пиджак — наверное, решил поправить выбившуюся из брюк рубашку. Вера Николаевна шла за ним следом, по привычке вытирая фартуком совершенно сухие руки.

Игорь стоял в прихожей, пытаясь пристроить на переполненной вешалке свой слегка забрызганный дождем пиджак. Он, как и Даша, был русоволос и сероглаз. Немного наивный взгляд и мальчишечья худоба сильно молодили его, никто из новых знакомых не давал Игорю больше двадцати пяти, в то время как минувшей весной ему стукнуло уже целых тридцать два.

— Вот он, этот дядя! — закричала Даша, когда гость, сопровождаемый Верой Николаевной, вышел в прихожую.

Игорь повесил, наконец, свой пиджак и выжидательно, со смесью любопытства и легкого удивления на длинном скуластом лице посмотрел на визитера.

Увидев его, гость остановился так резко, что шедшая следом Вера Николаевна ненароком налетела на него в узком коридорчике. Это было все равно, что с разбега наскочить на фонарный столб — гость даже не шелохнулся, зато грузноватая Вера Николаевна отскочила от него, как надувной резиновый мячик от бетонной стены.

— Это… — явно пребывая в полнейшей растерянности, промямлил гость и вынул руку из-под пиджака, — Вы, это… кто?

— Гм, — не без иронии произнес Игорь. — А вам, собственно, кто нужен?

— Тебя спрашивали, — раздался в наступившей тишине голос Веры Николаевны.

Это был особенный, трудно поддающийся описанию, но легко узнаваемый голос. Удивление, настороженность, непонимание ситуации и решимость непременно во всем разобраться в самые короткие сроки — все это, а также многое другое, в равных пропорциях смешалось в произнесенном этим особенным голосом коротеньком замечании. Гость чутко уловил перемену в настроении радушной хозяйки и взял себя в руки.

— Извините, — сказал он. — Кажется, произошла какая-то ошибка. Корнеев Игорь Владимирович — вы?

— Я, — настороженно ответил Игорь Корнеев.

Этот ответ, похоже, подтвердил самые худшие предположения гостя, а может быть, наоборот, разрушил какие-то надежды.

— Инженер? — упавшим голосом уточнил он.

В уточнениях не было нужды, но он все-таки спросил — просто потому, что не знал, как быть дальше.

— Инженер-конструктор, — сказал Игорь Корнеев, инженер из Рязани.

— На паспорт ваш можно взглянуть? — заметно поугрюмев, поинтересовался гость.

Это был совершенно ненужный вопрос, и, задав его, Удодыч немедленно проклял свою глупость. Ну, на кой черт, спрашивается, ему понадобился паспорт этого рязанского придурка? Ведь и без документов видно, что это не тот. Этот — инженер Корнеев, уроженец и житель славного города Рязани, забежавший домой в обеденный перерыв проведать больную дочку и навернуть тарелочку тещиного супчика. А тот… Ну, про того разговор особый.

Угрюмый официальный тон ему не помог. Инженер Корнеев с некоторым вызовом вздернул жидкие брови и демонстративно сложил на груди руки. При желании Удодыч мог сломать эти руки двумя пальцами — любую на выбор или обе сразу, как угодно.

— А вы сами-то кто будете? — с подозрением спросил этот мозгляк. — Зачем вам понадобился мой паспорт? Будьте добры представиться и показать ваше служебное удостоверение, иначе разговора у нас с вами не будет.

— Я, собственно… Извините, — повторил Удодыч, — Тут явное недоразумение. Я, с вашего позволения, пойду. Мы разыскиваем одного человека, и… ну, словом, это не вы. Однофамилец, наверное.

Он шагнул к дверям. Корнеев, человек, судя по всему, интеллигентный и недурно воспитанный, механически отступил в сторону, давая ему пройти, но тут в разговор вмешалась Вера Николаевна.

— Мазурик! — ахнула она. — Ты смотри, какой дошлый! Втерся в доверие, высмотрел, где что лежит, чаю напился, а только хозяева за порог, он с дружками своими — шасть, и ваших нет! Игорек, держи его, я в милицию позвоню!

Инженер Корнеев заметно поскучнел лицом, но все-таки загородил дверь своим тщедушным телом. Сделано это было скорее в силу укоренившейся привычки к беспрекословному повиновению, чем из-за горячего желания во что бы то ни стало задержать странного гостя. Будучи человеком технически грамотным, хозяин этого гостеприимного дома наверняка хорошо сознавал и правильно оценивал разницу между своими физическими возможностями и возможностями Удодыча, который весил килограммов на тридцать больше, чем он.

Настроения прорываться на свободу с боем у Удодыча не было. Ситуация сложилась предельно глупая — глупая настолько, что прапорщик вообще отказывался понимать, как его угораздило угодить в такой переплет. Ведь, кажется, мог бы сообразить заранее, мог превидеть, что адрес рязанского инженера окажется подставой, а вот, поди ж ты, не сообразил! А не сообразил исключительно потому, что привык доверять Становому. Максим Юрьевич сказал, что надо съездить в Рязань и угомонить чересчур шустрого приятеля генерала Потапчука, инженера Игоря Корнеева, и Удодыч, старый дурень, сел за руль и поехал.

«Это все Становой, — подумал Удодыч, постепенно приходя в себя после первого шока. — Если тот парень, который всю дорогу путался у нас под ногами там, в горах, и впрямь такой крутой, каким кажется, то ему не было никакого резона называть свое настоящее имя и, тем более, адрес. Выдумывать паспортные данные из головы он тоже не рискнул — такие вещи можно очень легко проверить, достаточно одного звонка в домоуправление. Поэтому он, скорее всего, попросту залез в базу данных какого-нибудь ментовского компьютера и взял оттуда первое попавшееся имя. Это же элементарно! Но Становой, посылая Удодыча на это провальное дело, почему-то говорил так, словно был на сто процентов уверен в успехе. Интересно, откуда взялась такая уверенность?»

Инженер Корнеев тем временем, решив, как видно, не рисковать, не глядя нашарил позади себя дверной замок, повернул ключ, вынул его из скважины и опустил в карман брюк. Удодыч мысленно заскрипел зубами. Это был дьявольски удачный ход. Начни возиться с этим мозгляком, отнимая у него ключ, и старая корова, его теща, получит отличный шанс дозвониться в милицию, А если начать с тещи и телефона, инженер с дочкой наверняка поднимут такой гвалт, что в милицию непременно позвонят соседи. Вот ведь влип!

— Послушайте, — сказал Удодыч голосом человека, который пытается унять парочку разбушевавшихся сумасшедших, — не надо пороть горячку. Зачем звонить в милицию? То есть, если хотите, можете звонить, но вы же знаете наши органы! Пока они разберутся, что я не верблюд, полдня пройдет, а у меня неотложные дела. Кому от этого станет легче — вам, мне? Я же говорю, произошло обыкновенное недоразумение, и я не понимаю…

— Сейчас поймешь, — пообещала Вера Николаевна.

Не спуская с Удодыча глаз, она попятилась в комнату и на ощупь сняла трубку с телефонного аппарата. Аппарат был архаичный, с диском, и Удодыч через всю прихожую расслышал доносившееся из наушника комариное пение работающей линии. Вера Николаевна подвинула к себе аппарат и, близоруко щурясь, занесла над диском указательный палец. Удодыч сделал шаг в сторону двери, но инженер решительно заступил ему дорогу. Прапорщик вспомнил, что отделение милиции находится буквально в двух шагах отсюда, за углом, — он проезжал мимо него, направляясь сюда. Это обстоятельство как нельзя лучше объясняло неожиданную храбрость щуплого поборника технического прогресса: его теще достаточно было просто накрутить на диске две цифры, чтобы через минуту квартира наполнилась вооруженными ментами.

Это напоминало ночной кошмар — нелепый и бессмысленный. Удодыч никак не мог понять, почему эти двое так на него взъелись. А с другой стороны, что тут понимать? Баба — создание от природы безмозглое, у нее в голове больше одной мысли не помещается. И уж если этой старой кошелке втемяшилось, что перед ней квартирный вор, то она не успокоится, пока не сдаст его в милицию.

Существовало очень простое решение проблемы, и Удодыч понял, что настало время к нему прибегнуть. Он широко улыбнулся прямо в лицо старой стерве, непринужденным жестом вынул из-за пояса пистолет, свободной рукой притянул к себе все еще вертевшуюся поблизости Дашу, на всякий случай зажав ей ладонью рот, и приставил ствол к виску ребенка.

— Положи трубку, старая корова, — ласково сказал он Вере Николаевне. — А ты, козел, отопри дверь и отойди в сторонку.

Инженер Корнеев буквально на глазах покрылся смертельной бледностью. Вера Николаевна растерянно отвела от уха трубку и держала ее на весу, будто не зная, что с ней делать дальше.

— Подождите, — пробормотал Корнеев, — постойте. Отпустите ребенка, вы не можете…

— Могу, — заверил его Удодыч, — еще как могу. Но не хочу. И что вы за люди? Что я вам сделал, что вы ко мне привязались? Сказано же вам было — адресом ошибся. Милицию они вызовут!.. Молчать! — прикрикнул он на Веру Николаевну, которая открыла рот, — Продырявлю всех троих! Быдло тупое, совки полоумные… Ну ты, профессор! — обратился он к Корнееву. — Режь телефонный провод, быстро! Трубку оборви!

Корнеев бочком протиснулся мимо него в комнату, взял из руки остолбеневшей тещи телефонную трубку и двумя неумелыми рывками выдрал витой шнур из корпуса аппарата.

— Вот так, — сказал Удодыч, пятясь к двери и увлекая за собой Дашу. — И запомните, бараны: все хорошо в меру, в том числе и бдительность.

— Ребенка… — хрипло произнес Корнеев. В горле у него пересохло, он поперхнулся, сглотнул и повторил: — Ребенка отпустите.

— Она поедет со мной, — сообщил Удодыч, ногой приоткрывая дверь, — Немного покатается на машине. С ней ничего не случится, если вы не станете делать глупости. Заберете ее… Где бы вам ее забрать? Автобусную станцию на окраине знаете? Вот там она вас и подождет. И постарайтесь обойтись без фокусов. Если меня попытаются задержать, ребенку не поздоровится. Все ясно?

— Да, — сказал Корнеев, — ясно. Скажите, что вам от нас нужно?

Удодыч в сердцах сплюнул и выругался.

— Телевизор ваш хотел украсть, — с презрением сказал он. — Хобби у меня такое — всякий хлам коллекционировать. Господи, что за народ!

Девочку он высадил из машины на углу в двух кварталах от дома и даже дал ей кусок полиэтиленовой пленки — накрыться от дождя. Всю дорогу до Москвы Удодыч пытался понять, что же собственно произошло, но так ничего и не понял. Тем не менее, ощущение смутной угрозы, не дававшее ему покоя в последнее время, от этого странного происшествия только усилилось.


***

Выходя утром из дома, Федор Филиппович забыл в прихожей зонтик — не забыл, собственно, а просто не счел нужным брать его с собой. Служебная машина уже ждала его у подъезда, чтобы доставить прямиком к дверям дома на Лубянке, а вечером отвезти обратно, так что генерал не видел причины, по которой ему следовало таскать за собой зонтик, все время рискуя где-нибудь его оставить — если не в машине, то уж в кабинете наверняка.

С самого утра за окнами опять лило, как из ведра. Периодически дождь немного ослабевал, будто выдохшись, но почти сразу же припускал с новой силой. По мокрым стеклам текла серая вода, полдень больше напоминал сумерки, и на столе у Федора Филипповича весь день горела сильная лампа под старомодным зеленым абажуром. Ее резкий белый свет острыми бликами горел в гранях отмытой до скрипа хрустальной пепельницы, вызывая у генерала печальные воспоминания о не столь отдаленных временах, когда пепельница была полна окурков, а под зеленым абажуром лениво клубился табачный дым. Теперь пепельница годилась только на то, чтобы служить пресс-папье, да и то нечасто: стоявший на отдельном столике у окна современный компьютер с плоским жидкокристаллическим монитором раз и навсегда положил конец засилью бумажных сугробов на рабочем месте генерала Потапчука.

Сразу же после полудня в кабинете раздалась приглушенная трель мобильного телефона, Федор Филиппович по очереди ощупал все карманы пиджака, переворошил лежавшую на столе тощую стопку агентурных донесений, заглянул даже в верхний ящик стола, но дьявольская игрушка, словно в насмешку, оставалась невидимой, продолжая при этом терзать слух генерала надоедливым пиликаньем, «Прогресс, будь он неладен», — подумал Федор Филиппович, понемногу начиная свирепеть.

Такое случалось не в первый раз. Он никак не мог привыкнуть к мизерным размерам современных мобильников — изначально не слишком большие, они с каждым годом становились все миниатюрнее и легче, будто состязаясь в этом с карманными калькуляторами. Аппарат, которым Федор Филиппович пользовался сейчас, был подарен ему женой в день рождения и легко умещался у него поперек ладони. В результате генерал никак не мог заставить себя воспринимать эту пустяковину всерьез и постоянно засовывал ее в самые неожиданные места.

Телефон продолжал звонить. Поняв, что с наскока эту проблему не решить, Федор Филиппович перестал суетиться и попробовал на слух определить направление, откуда доносился звук. Впрочем, прекратив беспорядочные телодвижения, он сразу вспомнил, что перед уходом из дома бросил телефон в портфель. Портфель стоял под рукой, прислоненный к тумбе письменного стола. Федор Филиппович расстегнул замки, пошарил в недрах портфеля и, наконец, выудил оттуда миниатюрный аппарат, похожий на крупную морскую гальку. Чтобы попасть пальцем в мизерную кнопку соединения, ему пришлось хорошенько прицелиться. Выводящая из равновесия электронная мелодия оборвалась, генерал поднес трубку к уху и раздраженно бросил:

— Слушаю!

— Желаю здравствовать, Федор Филиппович, — раздался в трубке знакомый голос. — Что-то вы долго трубку не берете. Опять телефон искали?

— Чертова штуковина, — пожаловался генерал. — И нечего смеяться. Подумаешь, блеснул проницательностью! Новости есть?

— Сколько угодно, — сказал Глеб Сиверов. — Я прямо как древний мореход, вернувшийся из путешествия за семь морей, набит удивительными историями по самую макушку. Хотите послушать?

— Не откажусь, — сдержанно ответил генерал.

Он откинулся на спинку кресла, испытывая облегчение от звуков этого знакомого голоса. Глеб отсутствовал полторы недели, и на протяжении всего этого времени генерал чувствовал себя очень неуютно. Он не знал, на какой стадии находится затеянное Слепым расследование, не знал, куда он уехал, чем занимается и жив ли вообще. На драгоценную генеральскую жизнь больше никто не покушался, но Федор Филиппович сильно подозревал, что вынесенный ему смертный приговор не отменен, а лишь отсрочен на какое-то время. Он не привык беспомощно торчать у всех на виду, как подсадная утка, дожидаясь выстрела в затылок, а Глеб все никак не звонил, как будто его и впрямь больше не было в живых, И вот, наконец, он объявился, как всегда, неожиданно, и, судя по голосу, его поездка оказалась результативной.

Они договорились о встрече через час. Генерал отключил связь и начал собираться. Уже стоя в дверях кабинета, он вдруг вспомнил об оставшемся дома зонте и мысленно обругал Глеба: надо же ему было объявиться именно сегодня, в такую собачью погоду!

Впрочем, такая погода держалась уже не первую неделю. Оптимисты находили в ней даже определенные преимущества: по крайней мере, дымом на улицах Москвы не пахло, торфяники погасли и начали мало-помалу возвращаться в свое первозданное состояние — то есть превращаться в болота. Федор Филиппович вспомнил, что в разгар торфяных пожаров слышал о чьем-то гениальном проекте: некий кабинетный теоретик из МЧС предлагал искусственно заболотить торфяники путем закачивания в них миллионов тонн воды — то есть, попросту говоря, установить по периметру пожарные машины и сутками лить воду, пока дымящаяся пустыня не превратится в болото. Генерал покачал головой: эту бы энергию да на мирные цели!..

Федор Филиппович пересек кабинет, немного сдвинул в сторону шелковую занавеску и выглянул в окно. На улице лило, машины проносились по Лубянке в вихре грязных брызг, отражения включенных габаритных огней дрожали и ломались в рябом зеркале мокрого асфальта. Генерал поежился и опустил штору. Вызывать машину не хотелось, да и бесполезно это было: не станешь же подкатывать к подъезду, в котором находится конспиративная квартира Слепого, на служебной «Волге»! А по такому дождю, что сто метров, что десять километров — все едино. Трех шагов пройти не успеешь, а на тебе уже не останется ни одной сухой нитки.

Спохватившись, он вернулся к письменному столу, обогнул его и отодвинул в сторону декоративную панель стены. В нише тускло поблескивала массивная стальная дверца сейфа. Генерал набрал код, отпер ключом ригельный замок, повернул рукоятку, и дверца бесшумно отошла. Федор Филиппович достал из сейфа пистолет, проверил обойму, поставил оружие на предохранитель и спрятал в карман пиджака. Карман сразу же отвис, оттянутый книзу тяжелой железкой, Потапчук с лязгом захлопнул дверцу и поставил панель на место. Генерал сомневался, что успеет воспользоваться пистолетом в случае нападения. Реакция уже стала не та, да и здоровье вызывало определенные опасения. А что, если сердечный приступ застигнет его прямо на улице, в толпе, с заряженным стволом в кармане пиджака? Народ-то разный бывает! Кто-то станет помогать упавшему пожилому человеку, а кто-то под шумок проверит его карманы, и пойдет гулять по рукам очередной неучтенный ствол…

По этой же причине Федор Филиппович с некоторых пор избегал садиться за руль автомобиля. Старики, разъезжающие по улицам за рулем своих персональных авто, уже давно казались ему потенциальными убийцами. Движение в Москве сумасшедшее, скорости бешеные, и машина, водитель которой вдруг потерял сознание в самой гуще несущегося по Новому Арбату транспортного потока, автоматически превращается в смертоносный снаряд огромной разрушительной силы.

Все это было так, но, вернувшись с Черного моря, Федор Филиппович стал брать с собой пистолет. Брал он его не всегда — когда вспоминал, тогда и брал. Сейчас вот вспомнил, взял, и сразу на душе стало спокойнее. Мало ли что может приключиться по дороге от Лубянки до Арбата!

Неопределенность измучила Федора Филипповича, словно больной зуб. Поначалу он терялся в догадках, не в силах понять, каким образом организаторы покушения вышли на него. Ведь он приехал на побережье инкогнито, в сугубо частном порядке, и в Москве о цели его поездки не знала ни одна живая душа. На курорте он вел себя тихо, ни во что не вмешиваясь — ходил на пляж, сидел на веранде, пил молодое вино и закусывал виноградом. Кому же понадобилось в него стрелять? Кто мог догадаться, что тихий курортник пенсионного возраста на самом деле не тот, за кого себя выдает?

Как-то, сидя дома за завтраком, Федор Филиппович неожиданно выронил вилку и застыл, как громом пораженный. Становой! Когда Глеб назвал ему фамилию командира спасателей, она показалась генералу смутно знакомой, и только сейчас он вспомнил, что когда-то знавал подполковника ФСБ Максима Станового. Кажется, с ним вышла какая-то некрасивая история, и он вынужден был уйти в отставку.

Что ж, пожилой генерал мог не вспомнить молодого подполковника, с которым сталкивался всего пару раз. Зато подполковник, встретившись с ним на улице, наверняка узнал его и сделал для себя соответствующие выводы из этой встречи. То есть мог сделать, если испытывал в этом потребность. И чем больше Федор Филиппович об этом думал, тем сильнее ему казалось, что Становой — самая подходящая кандидатура на роль подозреваемого.

Генерал запросил в архиве личное дело подполковника Станового и изучил его от корки до корки. Да, Максим Юрьевич обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы организовать эту аферу. Он был решителен и смел в своих поступках и мыслях, и выданные в разные годы разными людьми служебные характеристики на офицера Станового среди прочих его качеств неизменно упоминали богатую фантазию. Служебная характеристика — документ в достаточной степени формальный, и нужно обладать по-настоящему незаурядной фантазией, чтобы это, несерьезное на первый взгляд, качество было замечено начальством и внесено в официальную характеристику.

Словом, Становой был одним из тех людей, которые могут бесконечно долго кружить под самым носом у неповоротливого монстра силовых ведомств, охраняющего сладкий бюджетный пирог, — уворачиваться, финтить, дергать за усы, не забывая при этом все время отщипывать от пирога кусочек за кусочком. К тому же, у Максима Юрьевича имелся к упомянутому монстру небольшой личный счет — небольшой с точки зрения монстра, но для самого Станового наверняка огромный. Государство, которому Максим Становой бескорыстно и недурно служил верой и правдой на протяжении многих лет, отплатило ему презрением, так что сохранять лояльность по отношению к нему у Станового причин не было.

В то же время Федор Филиппович отлично сознавал, что все это обыкновенные домыслы. Нужно быть законченным параноиком, чтобы на основании домыслов и туманных косвенных улик отправить на тот свет живого человека — умного, симпатичного и, между прочим, приносящего людям немалую пользу на своем новом рабочем месте. Находясь в районе стихийного бедствия на Черноморском побережье, Федор Филиппович имел отличную возможность оценить стиль работы Максима Станового и убедиться, что работник он незаменимый.

Он позаимствовал зонтик у своего адъютанта, ответив на его недоуменное: «Зачем?» коротким и исчерпывающим: «Надо». Спускаясь по лестнице, Федор Филиппович мысленно потешался над собой: как хорошо быть генералом! Можно ничего не объяснять — по крайней мере, подчиненным. А бедняга подполковник теперь до конца дня будет сидеть за своим столиком в приемной и ломать голову: зачем это шефу понадобился его зонт, когда он может в любой момент вызвать служебную машину?

До Арбата генерал добрался на метро. Когда он вошел в подъезд дома, где находилась конспиративная квартира Слепого, брюки у него были мокры до колен, в туфлях едва ли не хлюпало, а левый рукав пиджака заметно потяжелел от пропитавшей его воды, несколько уравновесив оттягивавший правый карман пистолет.

Преодолевая последний лестничный марш, Федор Филиппович услышал, как наверху щелкнул отпираемый замок. Звук был знакомый, генерал посмотрел на часы и убедился, что пришел минута в минуту. Дверь квартиры распахнулась, и на пороге, улыбаясь Федору Филипповичу, появился Глеб. Из прихожей тянуло смешанным ароматом хорошего кофе и дорогого табака. Это был персональный запах Глеба Сиверова, надолго пропитывавший любое место, где тот проводил хотя бы сутки. Вместе с запахом из глубины квартиры мягкими волнами плыла негромкая музыка. Весьма посредственно разбиравшийся в классике Потапчук почему-то решил, что это Григ, хотя ни за какие деньги не сумел бы обосновать свое решение.

— Раздевайтесь, Федор Филиппович, — сказал Глеб, принимая у генерала мокрый зонт и ставя его на просушку в угол прихожей. — Вам надо обсохнуть. Может быть, ванну примете? Сделаем погорячее. А?..

— А ты мне спинку потрешь? — ворчливо спросил генерал, отдавая ему мокрый пиджак.

Сиверов взял пиджак и удивленно приподнял брови, почувствовав его вес. Генерал мысленно закряхтел от досады: он совсем забыл про лежавший в кармане пистолет. Впрочем, Глеб ничего не сказал, ограничившись тем, что аккуратно пристроил пиджак на змеевике в ванной. Пиджак повисел секунду и начал сползать, норовя свалиться на пол. Слепой вопросительно посмотрел на Потапчука.

— Давай, давай, — проворчал Федор Филиппович, — вынимай. А то разводишь дипломатию, как не родной…

Глеб запустил руку в карман генеральского пиджака, вынул оттуда тяжелую черную «беретту» и небрежно положил на полочку под зеркалом. Рядом с наполовину выжатым тюбиком зубной пасты и флаконом дорогого одеколона громоздкий пистолет смотрелся, мягко говоря, странно. Впрочем, в этой квартире странным было все, начиная с ее жильца и кончая, наверное, последним тараканом. Подумав об этом, Потапчук развеселился: в самом деле, здешние тараканы обладали таким уровнем информированности, что запросто могли бы написать политические детективы или выступить по телевидению с сенсационными разоблачениями.

Войдя в комнату, Глеб первым делом выключил музыку. Это окончательно убедило генерала в том, что разговор предстоит серьезный. Пока Федор Филиппович устраивался в своем любимом кресле, Глеб нырнул в шкафчик и поставил на низкий столик перед ним пузатую бутылку матового стекла и две рюмки.

— Вот, — немного оживившись, одобрительно сказал генерал, — это другое дело. А ты говоришь, ванну…

— Я просто предоставил вам свободу выбора, — сказал Глеб, усаживаясь в кресло напротив.

Потапчук фыркнул.

— Тоже мне, выбор, — сказал он. — Какой же русский, выбирая между ванной и коньяком, отдаст предпочтение ванне? Чего тут выбирать?!

— Ваша правда, — согласился Слепой. — Банька и коньячок — понятия взаимодополняющие.

— Вот именно. Ладно, хватит дразнить. Я уж и забыл, когда в последний раз по-настоящему парился. Поэтому не трави душу. Лучше расскажи, где тебя носило. Ты узнал что-нибудь про этого Ляшенко?

— Как ни странно, да, — сказал Глеб, наполняя рюмки. На его губах блуждала задумчивая полуулыбка. — С этим Ляшенко получается интересное кино, Федор Филиппович. Все-таки надо признать, что полицейское государство имеет определенные преимущества. По крайней мере, найти человека в таком государстве бывает легче. Все более или менее важные учреждения находятся под постоянным контролем, и, как сказал поэт, «на каждого месье имеется досье». Надо только знать, где эти досье искать. В общем, удостоверение сотрудника ФСБ мне очень пригодилось. Уж не знаю, проверяли они, работает ли на Лубянке капитан Молчанов, или не проверяли…

— Проверяли, — вставил генерал. — Можешь быть спокоен, тут они сыграли по правилам. Внутренняя безопасность у них на высоте, и бюрократов тоже хватает.

— А где их не хватает? Эту тараканью породу никаким дустом не вытравишь… Ну, так вот, с помощью местных коллег мне удалось довольно быстро вычислить нашего Ляшенко. Выяснились очень любопытные вещи. Артур Вениаминович Ляшенко действительно жил и работал в Минске. Старший научный сотрудник Института Погоды — как вам это нравится?

— Погоды? Гм…

— Именно погоды! И, что самое интересное, он там не просто бумажки перекладывал и зарплату получал, а действительно всерьез работал над проблемой управления климатическими явлениями…

— Отдает фантастикой, — заметил генерал. — Вернее, шарлатанством.

— А где ваш мобильник? — парировал Глеб. — В кармане? В портфеле? Лет двадцать назад мысль, что телефонный аппарат можно носить в нагрудном кармане летней рубашки, не приходила в голову даже фантастам. А о контроле над климатом люди думают уже не один десяток лет. В конце концов, расстреливать дождевые тучи на дальних подступах к городу мы умеем уже давным-давно. Следующий шаг — доставка туч туда, где нужен дождь, — напрашивается сам собой. Так вот, сотрудники лаборатории, которой заведовал Ляшенко, утверждают, что он эту проблему решил, причем решил настолько успешно, что вся его установка умещалась буквально в паре ящиков среднего размера. Представляете? Допустим, у вас засуха, или лесной пожар, или, как было этим летом, горят торфяники. Техника ломается, ее не хватает, люди валятся с ног от усталости, бюджетные деньги вылетают в трубу… И тут появляется господин Ляшенко со своей установкой, разворачивает антенны, подает ток, а потом садится в сторонке, покуривает, попивает чаек и следит за тем, чтобы установку не свистнул какой-нибудь бомж. Больше от него ничего не требуется, ближайший к месту действия циклон придет сам, как котик, которого поманили рыбкой. И все! Техника стоит в ангарах, люди отдыхают, а дождик, вместо того, чтобы вымачивать на корню какие-нибудь несчастные посевы, заливает наш пожар.

— Я же говорю, фантастика, — буркнул Потапчук.

— Воплощенная в жизнь, Федор Филиппович! Вы что, не верите в технический прогресс?

— Глупо не верить собственным глазам. Однако… Ладно, леший с ним, с прогрессом. Так что с ним стало, с этим твоим изобретателем?

— Как — что? Вы же знаете, его убили.

Потапчук закряхтел, демонстрируя неудовольствие. Глеб улыбнулся и подлил ему коньяка. Себе он наливать не стал, ограничившись тем, что закурил сигарету.

— Время сейчас сложное, — посетовал он. — Для всех сложное, а для науки и подавно. Финансирование сами знаете, какое, а новые технические разработки требуют солидных капиталовложений. С одной стороны, это подстегивает изобретателей, заставляет изыскивать внутренние резервы и из всех возможных решений находить не самые эффектные, а самые экономичные. Голь на выдумки хитра, одним словом. Ляшенко, как законопослушный гражданин, пошел вторым путем. Не знаю, почему его установкой не заинтересовались на родине, но там, у себя, он спонсоров не нашел. И тут, как нарочно, вокруг Москвы загораются торфяники, средства массовой информации трубят об этом на весь свет, и наш изобретатель решает попытать счастья по соседству. Он связывается с МЧС России, и там, насколько я понял, его принимают с распростертыми объятиями. Ляшенко упаковывает установку, оформляет отпуск за свой счет, отбывает в Москву, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу. День отправления, кстати, совпадает с датой, указанной на билете, который мне посчастливилось найти. Так что можете не сомневаться, наш покойник — это он и есть.

— Ничего не понимаю, — проворчал генерал. — Ехал в Москву, а оказался вон где… Его что, в самом деле чеченцы похитили?

— Да нет, конечно. В Москве он был, и с МЧС у него была горячая взаимная любовь — во всяком случае, поначалу. Там, в Минске, кто-то из его коллег обмолвился, что видел Артура Вениаминовича в выпуске новостей на первом канале. Я взял на себя смелость сразу же по возвращении в Москву наведаться в Останкино, и мне удалось убедить тамошних чрезвычайно занятых волосатиков порыться в своем архиве. Честно говоря, на быстрый успех я не рассчитывал, но мне повезло. Взгляните-ка.

Он извлек откуда-то видеокассету в пластиковом чехле без надписи, втолкнул ее в приемную щель видеомагнитофона и включил телевизор. На экране возникла довольно бесцветная личность с унылой грушевидной физиономией, вяло и косноязычно излагавшая общий принцип работы установки, которую она именовала «генератором туч». Генерал поморщился, слегка покоробленный этим словосочетанием, как будто и впрямь позаимствованным из старого фантастического романа, но в следующее мгновение камера дала общий план, и он напрочь позабыл о генераторе, увидев на экране знакомое лицо.

Лицо это, виденное генералом в, последний раз на старой фотографии в личном деле, почти совсем не изменилось, если не считать прически и нескольких пятен копоти на лбу и щеках. Устало и сдержанно улыбаясь, с экрана на Федора Филипповича смотрел Максим Юрьевич Становой, собственной персоной. Это было так неожиданно, что Потапчук не сдержался и с чувством помянул чью-то мать.

Глеб, откинувшись на спинку кресла и дымя сигаретой, наслаждался произведенным эффектом. Дав генералу досмотреть коротенький сюжет до конца, он выключил телевизор, вынул из видеомагнитофона кассету и убрал ее обратно в пластиковый чехол.

— Ну как вам кино?

Потапчук пожал плечами.

— Еще древние римляне сказали: если боги хотят кого-то наказать, они первым делом лишают его разума. Ей-богу, он совсем рехнулся!

Теперь настала очередь Глеба пожимать плечами.

— Отчего же? Ведь он наверняка считает себя гением. А гению все позволено. На кого ему оглядываться, кого бояться? Кто его окружает? Карьеристы, бездари, бюрократы, тупое жадное ворье, в лучшем случае — честные, но недалекие трудяги. При таком раскладе немудрено слегка расслабиться, допустить ошибку-другую — дескать, все равно никто не заметит.

— Не знаю, Глеб Петрович, — с сомнением произнес генерал. — Ну не знаю! Честно говоря, до этого момента я подозревал именно Станового. Но этот репортаж уличает его настолько явно, что кажется подстроенным нарочно. Ну как будто кто-то организовал все так, чтобы подозрение пало на вполне определенного человека. Кстати, ты оказался прав. Этого твоего рязанского двойника, инженера Корнеева, в самом деле пытались прощупать, причем как-то очень неловко. Что получается? Сначала Ляшенко и эта видеозапись, а потом нападение на инженера, фамилию и адрес которого ты продиктовал Становому лично. У меня такое ощущение, что кто-то специально подбрасывает нам улики, косвенно указывающие на Станового. Как знать, может быть, билет, который ты нашел, оказался в кармане убитого вовсе не случайно?

— Ну, Федор Филиппович! — возмутился Глеб. — Это вы уже, извиняюсь, загнули. В таком случае труп лежал бы на виду. Я наткнулся на него действительно по чистой случайности. Да и билет был не в кармане, а за подкладкой — провалился в дырку. Что же, по-вашему, кто-то нарочно подослал туда голодную собаку, чтобы она показала мне, где надо рыть?

— Насколько я понял из твоего рассказа, — возразил генерал, — одна рука убитого торчала снаружи. Откуда ты знаешь, собака ее выкопала, или так было с самого начала? Может быть, расчет делался вовсе не на тебя, а на членов следственной комиссии, и кто-то теперь ломает голову, пытаясь понять, почему Становой до сих пор на свободе.

— Слишком сложно, — сказал Глеб.

— Зато твоя версия чересчур проста. Складывается впечатление, что ты торопишься спустить курок. Я понимаю, Глеб, у тебя в этом деле личный интерес, но, на мой взгляд, окончательные выводы делать рано.

— Кстати, насчет инженера, — сказал Глеб, уходя от бесполезного спора. — Надеюсь, он не пострадал? Было бы очень неприятно узнать, что моя маскировка стоила кому-то жизни.

— Отделался легким испугом, — сказал генерал. — Насколько я понял из сообщения рязанских коллег, его хотели застрелить, но, когда киллер увидел свою жертву, ему стало ясно, что вышла ошибка. Этот Корнеев вдвоем с тещей его чуть было в милицию не сдал. Киллер насилу ноги унес.

— Чепуха какая-то, — развел руками Глеб. — А как он выглядел, этот киллер?

— Около пятидесяти лет, среднего роста, коренастый. Заика.

Сиверов хмыкнул и снова наполнил рюмки, не забыв на этот раз и себя.

— Это надо отметить, — сказал он.

— Что именно?

— То, что круг постепенно сужается. Вы, случайно, не помните, как в день вашего приезда на побережье какой-то тип попросил у вас огня? Ну же, Федор Филиппович, напрягите свою профессиональную память!

Генерал честно напряг память и вдруг со звуком, похожим на пистолетный выстрел, хлопнул себя ладонью по лбу.

— Заика! — воскликнул он. — Среднего роста, коренастый, возраст — под пятьдесят… Черт бы меня побрал! Да тут мы прохлопали. Сообрази я позвонить в Рязань пораньше, мы могли бы взять этого типа с поличным. Слушай, а ведь картина и впрямь интересная! Если отбросить все версии, не поддающиеся проверке, получится, что этот тип, во-первых, знает меня в лицо, а во-вторых, близко знаком со Становым. Очевидно, ты вызвал у них подозрение, они стали за тобой следить и вышли на меня. Отсюда и неудачное покушение, отсюда и визит вооруженного заики к Корнееву,..

— Вам придется проверить ближайшее окружение Станового, — сказал Глеб, — и поискать пересечения с кругом ваших знакомств. Подозреваю, что наш заика обнаружится именно там, в точке пересечения двух окружностей.

Генерал задумчиво кивнул и, кажется, собирался что-то ответить, но тут откуда-то донеслось знакомое электронное кваканье. Сиверов протянул руку, взял с подоконника свой мобильник и показал генералу темный дисплей.

— Это ваш, — сказал он.

Федор Филиппович заметил старательно запрятанную в уголках его губ улыбку, сердито нахмурился в ответ и решительно полез в портфель. Естественно, в портфеле мобильника не оказалось. Генерал растерянно огляделся по сторонам, гадая, куда могла опять запропаститься проклятая игрушка. Глеб встал, сходил в ванную, вынул телефон из кармана висевшего на змеевике пиджака, подал его генералу и деликатно отвернулся, занявшись приготовлением кофе.

Впрочем, ушей он не затыкал, и каждое сказанное генералом слово было ему отлично слышно. Глеб не переживал по этому поводу: если бы Федор Филиппович не хотел, чтобы его слышали, он бы так и сказал.

— Слушаю, — произнес Потапчук тоном человека, которого грубо оторвали от чрезвычайно важного занятия. — Да, я. Кто?! Ах, вот как… Признаться, это сюрприз. Да, представьте себе, помню. Легок на помине, совершенно верно. Рад слышать. Хотя, не скрою, удивлен. Нет, никак не предполагал. Кстати, откуда у вас номер моего мобильного? Хотя, о чем это я… Вы ведь работали у нас, с вашей квалификацией это не проблема. Встретиться? Ну, отчего же… Что?.. Да господь с вами, что за странная фантазия! Чего, по-вашему, я должен бояться? Да и стар я уже, чтобы бояться. Когда, вы говорите? Завтра? Ничего, не волнуйтесь, я освобожусь. Во сколько? Идет. Да, договорились. До встречи.

Он выключил телефон, рассеянно положил его на стол рядом с пепельницей и медленно повернул голову к Глебу. Слепой смотрел на него широко раскрытыми глазами, забыв о шипящей, плюющейся ароматным паром кофеварке.

— Становой, — отвечая на его немой вопрос, проговорил Федор Филиппович. — Говорит, что хочет встретиться для какого-то важного разговора. Ты что-нибудь понимаешь?

— Я понимаю одно, — задумчиво ответил Глеб. — Хоть вы и сказали ему, что не боитесь, я бы не рекомендовал вам отправляться на эту встречу без бронежилета.

ГЛАВА 13

Таксист притормозил напротив транспортной проходной. Ржавые створки ворот валялись в бурьяне, на бетонной перекладине еще виднелась мятая жестяная табличка с грозным требованием предъявить пропуск в развернутом виде. Кирпичная будка охранника беззубо скалилась выбитыми окнами, выщербленные, замусоренные ступени вели к развороченному дверному проему, из которого какие-то хозяйственные граждане выдрали дверь вместе с коробкой. В проеме виднелся покосившийся турникет, нелепо торчавший посреди узкого коридорчика, заваленного обвалившейся со стен штукатуркой вперемешку с каким-то неопределенным мусором. На крыше караульного помещения росла молодая березка; еще одна березка, поменьше, каким-то чудом укоренилась на бетонной поперечине высоких транспортных ворот. Покрытый ржавыми потеками бетон растрескался, взломанный ее корешками, под моросящим дождем вяло мокла проросшая лебеда. За проходной виднелся мертвый остов большегрузного прицепа-рефрижератора, сверху донизу исполосованный рыжими языками ржавчины, до половины утонувший в зарослях могучего российского бурьяна. Почти сразу же за воротами корявый, изломанный асфальт исчезал — не то просто кончался, не то был надежно погребен под толстым слоем глинистой, размытой дождями, изъезженной колесами тяжелых грузовиков грязи. В глубоких колеях тускло поблескивали рябые от дождя лужи, по обе стороны дороги громоздились штабеля растрескавшихся бетонных плит, а за ними виднелась мокрая кирпичная стена какого-то цеха с черным провалом распахнутых настежь ворот.

Таксист протянул руку, намереваясь выключить счетчик.

— Стоп, — сказал ему Федор Филиппович, — Вы что же, намерены дальше везти меня бесплатно?

Таксист повернул к нему худое, скверно выбритое лицо.

— Куда это — дальше? — угрюмо переспросил он. Пассажир ему попался неразговорчивый, да к тому же из той породы, которую он сильно недолюбливал — этакий холеный, гладкий старикан с портфелем и при галстуке, С таким в дороге не поговоришь, и чаевых от него не дождешься, так что стелиться перед этой чиновничьей мордой таксист не собирался. — Куда ж дальше-то? Вы сказали — промзона. Вот она, ваша промзона. Куда сказали, туда и приехали.

— Внутрь, — сказал Федор Филиппович. — Вон к тому цеху.

Таксист посмотрел на него, как на законченного идиота.

— Да вам вертолет нужен, — сказал он. — Или трактор! А я туда не поеду, даже не мечтайте. Сами видите, какая дорога.

— Нормальная дорога, — сказал Потапчук. — Для «Волги» в самый раз. Если вы в себе не уверены, я могу сесть за руль.

— Слушай, дед, — взорвался таксист, — а не пошел бы ты на…? Кто мне потом машину мыть будет — ты? Если ты такой крутой водитель, ехал бы сюда сам, на своей тачке. Не знаю, что у тебя за дела в этих руинах, да и знать не хочу, а только придется тебе туда пешочком чапать. По лужам, блин.

— Не придется, — сказал Федор Филиппович, демонстрируя таксисту свое служебное удостоверение.

Таксист тоскливо выматерился, включил первую передачу и осторожно свернул во двор промышленной зоны. Поскольку терять ему было нечего, он довез Федора Филипповича до самых ворот цеха и даже въехал вовнутрь, чтобы пассажир не мок под дождем.

— Подождать? — угрюмо спросил он, когда Потапчук открыл дверцу.

— Благодарю вас, не стоит, — вежливо отказался генерал и протянул ему крупную купюру. — Сдачи не надо.

Лицо таксиста заметно повеселело. Он распрощался с надеждой получить плату за проезд в ту самую минуту, как увидел удостоверение генерала ФСБ, и оставленные Потапчуком щедрые чаевые стали для него неожиданным сюрпризом.

— А, ну да, ну да, понимаю, — зачастил он. — Служебная тайна, и вообще…

Он кивнул вперед, где, почти незаметный среди щербатых бетонных колонн и массивных, занесенных многолетней пылью фундаментов, стоял забрызганный грязью белый «лендровер» с эмблемой МЧС на дверце.

— Ну, если будет нужда, обращайтесь, — сказал таксист. — Позвоните прямо в парк, спросите Пашу Криволыкова, мне передадут. Доставлю, куда скажете, в лучшем виде!

Он дал задний ход, лихо развернулся на площадке перед воротами и укатил, разбрызгивая колесами лужи. Пару раз машину занесло на скользкой глине, но она благополучно добралась до шоссе, несколько раз моргнула указателем левого поворота и скрылась из виду.

В заброшенном цеху стало тихо, и Федор Филиппович услышал, как размеренно тикает дождевая вода. Капли щелкали повсюду, то быстрее, то медленнее, сплетая затейливый звуковой узор. Генерал нащупал в кармане пиджака сигареты и неторопливо закурил, чувствуя себя непривычно толстым и неуклюжим из-за надетого под рубашку бронежилета.

«Лендровер» коротко моргнул фарами, привлекая к себе внимание, Федор Филиппович помахал рукой в ответ и двинулся к машине, стараясь не слишком откровенно глазеть по сторонам. Никакого волнения он не испытывал, потому что где-то здесь — скорее всего, наверху, под самой крышей — притаился Глеб Сиверов. Это был козырный туз генерала Потапчука, предусмотрительно припрятанный им в рукаве на случай необходимости. Пока Слепой сидел в засаде, контролируя обстановку, Федор Филиппович мог ни о чем не беспокоиться.

Честно говоря, такая мера предосторожности казалась генералу излишней. Становой наверняка отдавал себе отчет, что, отправляясь на встречу с таким подозрительным типом, как он, да еще в такое глухое место, как это, генерал ФСБ Потапчук наверняка надежно подстраховался — как минимум, сообщил кому-нибудь из своих подчиненных, куда и зачем едет. Если бы Становой хотел его убить, он вряд ли стал бы заранее ставить в известность всю федеральную службу.

Тем не менее, Сиверов почему-то настоял на бронежилете и засаде, а генерал Потапчук согласился…

Передняя дверь «лендровера» открылась, и Максим Становой ловко, совсем по-молодому выпрыгнул на неровный бетонный пол, в выбоинах которого поблескивали мелкие лужи. Федор Филиппович одернул на себе пиджак, заодно проверив, не потерялся ли микрофон-булавка. Это устройство ничего не весило, зато, помимо всего прочего, избавляло генерала от утомительной необходимости пересказывать Слепому содержание разговора со Становым.

Становой приблизился к нему, широко и упруго шагая через лужи, и протянул ладонь для рукопожатия. Федор Филиппович не собирался устраивать демонстрации, но все-таки выдержал небольшую паузу, прежде чем пожать протянутую руку. Делая это, генерал не испытал никаких чувств. Становой мог быть подлецом и убийцей, а мог и не быть; как бы то ни было, рукопожатие не имело к этому ни малейшего отношения. Федору Филипповичу не раз приходилось пожимать руки кровавым подонкам, и он никогда не переживал по этому поводу, вкладывая в рукопожатие его древний, изначальный смысл: вот моя правая рука, в ней нет оружия.

В данный момент нет, а дальше — как карта ляжет…

— Спасибо, что приехали, товарищ генерал, — с улыбкой сказал Становой и тоже закурил. — Извините, что назначил встречу в таком, мягко говоря, странном месте…

— Подозреваю, что у вас были для этого причины, — суховато ответил Потапчук. — Знаете, Максим Юрьевич, давайте опустим торжественную часть. Я не хочу вас обидеть, но у меня нет времени на дипломатические реверансы и разговоры о погоде.

— Жаль, — сказал Становой. — Ведь именно о погоде я и хотел с вами поговорить.

— Любопытно, — скрывая изумление, сказал генерал.

— Это действительно любопытно, уважаемый Федор Филиппович. Скажите, вы не обращали внимания на то, что с погодой в последнее время творятся странные вещи? Что-то много у нас стало природных катаклизмов, вы не находите?

— Гм, — сказал Федор Филиппович и невольно поднял глаза вверх, словно ожидая, что оттуда, из-под крыши, сию минуту свалится лишившийся чувств Глеб Сиверов.

— Меня удивляет, — продолжал Становой, — что на это до сих пор никто не обратил внимания. Я понимаю, что выгляжу в ваших глазах последним идиотом, но поверьте, Федор Филиппович, мне не к кому больше обратиться. Я не знаю, кто в этом замешан, я отовсюду жду предательства, а может быть, и пули. Конечно, люди меняются, но все-таки о вас у меня сохранились самые хорошие воспоминания. Вряд ли вы могли измениться настолько, чтобы оказаться втянутым в этот гнусный балаган, который творится у всех на глазах и которого никто не замечает. Кто угодно, только не вы!

— У вас очень образная речь, — сказал генерал. — Настолько образная, что я не в состоянии уловить ее смысл. О каком балагане вы говорите? При чем тут погода?

Становой перестал улыбаться и с несколько обиженным видом пожал плечами.

— Как хотите, — сказал он. — Если вам угодно скрывать свою осведомленность, пусть так и остается. Хотя я уверен, вы отлично понимаете, о чем идет речь.

— Не вполне.

— Лукавите, Федор Филиппович! Впрочем, как вам будет угодно. Могу объяснить на простом примере. Вы, конечно, помните, как вокруг Москвы горели торфяники? Так вот, представьте себе такую простенькую схемку: некто, имеющий непосредственный доступ к финансовым счетам МЧС, сначала поджигает торфянику а потом, пользуясь неразберихой, которую сам же и создает, спокойно прикарманивает выделенные на борьбу со стихийным бедствием средства. Москва в дыму, в министерстве по этому поводу творится настоящий содом, все сбиваются с ног, отчетность ведется как попало, а то и вовсе не ведется… Словом, потом, когда все утрясется, проверить, куда ушли деньги, не под силу. Или взять последний случай на Черноморском побережье Кавказа. Некто запруживает русло горного ручья, а потом спускает на побережье средних размеров селевой поток. Отличная возможность погреть руки, вы не находите? Молчите? Ну-ну. Должен вам сказать, я был удивлен и обрадован, когда узнал, что вы там были. Мне показалось, что вы твердо намерены покончить с этим безобразием.

— М-да, — сказал Федор Филиппович.

— Признаюсь, вы меня слегка огорошили, Максим Юрьевич. Что ж, откровенность за откровенность. Мои аналитики действительно обратили внимание на участившиеся стихийные бедствия и представили мне по этому поводу целый доклад. Я передал этот доклад наверх, его приняли к сведению и даже, насколько мне известно, собирались произвести проверку финансовой отчетности вашего министерства. Через некоторое время мне сообщили, что проверка не дала никаких результатов, и в приказном порядке велели перестать заниматься сомнительной чепухой.

— Да, я так и понял, — с грустью сказал Становой. — Говорите, проверка не дала результатов? Ну, еще бы! А вам известно, что ее проводили специалисты нашего финансового управления? Понимаете, нашего! Вы когда-нибудь видели вора, который ловит сам себя за руку?

Разговаривая, они медленно прохаживались взад-вперед по цеху. Теперь Федор Филиппович резко остановился и повернулся к Становому лицом.

— Короче, Максим Юрьевич, — потребовал он. — Ведь вы же позвали меня сюда не для того, чтобы развлекать теоретическими выкладками, правда? Пока что вы не сказали мне ничего нового. Этот разговор кажется мне просто довольно неуклюжей попыткой вытянуть из меня побольше информации.

— Господь с вами! — тоном оскорбленной невинности вскричал Становой.

— Нет, отчего же? Я готов поделиться с вами своими соображениями по этому вопросу. Так вот, Максим Юрьевич: если все, о чем вы тут говорили, соответствует действительности — а мне кажется, что так оно и есть, — то вы автоматически оказываетесь первым, на кого падает подозрение. Не скрою, я много думал об этом деле и даже предпринял небольшое частное расследование. Выводы неутешительны, Максим Юрьевич. Я имею в виду для вас неутешительны.

Становой рассмеялся. Смеялся он весело, заразительно, но генерал без труда уловил в его смехе легкий оттенок горечи — будто привкус полыни в бокале с вермутом.

— Я в вас не ошибся, Федор Филиппович. Трудно поверить: генерал ФСБ режет правду-матку прямо в глаза главному подозреваемому! Удивительно! Неслыханно! Знаете, я действительно жалею, что мне не довелось служить под вашим началом. Может быть, я до сих пор работал бы на Лубянке, вместо того, чтобы копаться в грязи и тушить пожары. Но мне кажется, вы неспроста так разоткровенничались. Одно из двух: либо вы убедились, что подозрения в мой адрес беспочвенны, либо… Либо я уже приговорен, и в эту самую минуту дуло снайперской винтовки смотрит мне в затылок. Принимая во внимание выпирающий из-под вашей рубашки бронежилет, я склоняюсь ко второму варианту. Он мне активно не нравится, но кажется гораздо более правдоподобньм.

— Перестаньте кривляться, — скрывая за напускным раздражением легкую растерянность, сказал Потапчук. — Если вам есть что сказать, говорите. У меня действительно масса дел, мне недосуг выслушивать ваши двусмысленные комплименты. Бронежилет мой ему не понравился! А кто подослал ко мне того наркомана с пистолетом — не вы?

— Не переигрывайте, Федор Филиппович, — сказал Становой. — Если бы вы были так уверены в моей виновности, как стараетесь показать, меня давно не было бы в живых. Ведь вы затем сюда и пришли, чтобы я развеял ваши сомнения. Я ведь тоже не первый год живу на свете и кое-что понимаю. Мне известно, что все косвенные улики в этом деле указывают на меня, и я вас спрашиваю, как опытного, неглупого человека: вам не кажется, что этих улик слишком много?

— Иными словами, вас подставляют, и вы пришли ко мне просить защиты. Так?

— А что, по-вашему, я должен был делать? Вы хотя бы понимаете, что я оказался между двух огней? Если меня не шлепнет этот ваш фальшивый инженер, мне не миновать пули от некоторых моих коллег. Они поняли, что я их вычислил, и теперь пытаются убрать меня вашими руками. Речь идет об очень больших деньгах. О человеческих жертвах и убытках, которые понесло государство, я не говорю, их такие мелочи не интересуют, да и меня, признаться, тоже. Знаете, как говорят: один-два трупа — это трагедия, а несколько сот — статистика… Так вот, я знаю, как это звучит, но меня в данный момент волнует только один труп — мой собственный.

— Ну, хорошо, хорошо. — Федор Филиппович раздраженно сунул в зубы очередную сигарету и прикурил от поднесенной Становым зажигалки. — Давайте оставим в покое ваш труп, тем более что вы пока живы и здоровы. Вы правы, мне хотелось бы, чтобы вы развеяли некоторые мои сомнения. Например, мне очень любопытно узнать, что у вас вышло с этим изобретателем, как его…

— Ляшенко, — подсказал Становой. — А почему он вас интересует? Он приехал сюда по моему приглашению, привез очень перспективный прибор. Мы вели переговоры об испытаниях его установки, я свел Ляшенко с нашими финансистами для уточнения условий оплаты. Потом он передал мне установку, из чего я сделал вывод, что договоренность достигнута, и уехал.

— Так вот просто взял и передал?

— Ну а как же? Видите ли, это довольно щекотливый вопрос. Установка в тот момент была нужна нам позарез, а Ляшенко требовал, чтобы ему заплатили наличными. Поэтому нам пришлось пойти на некоторые финансовые нарушения, и никакой документации, никаких накладных и ордеров, естественно, при передаче установки не было.

— И где же она, эта установка?

— Неподалеку. Самое смешное, что она отлично работает. Вы заметили, какая последние несколько дней стоит погода? В это трудно поверить, но генератор туч работает, да еще как!

— В самом деле? И вы можете мне его показать?

— Да в любой момент! А в чем, собственно, дело?

— Дело в том, что труп Артура Вениаминовича Ляшенко был обнаружен очень далеко отсюда, в горах, где вы проводили свою последнюю спасательную операцию.

Становой заметно вздрогнул, и Федор Филиппович подумал, что он либо великий артист, либо действительно не знал о смерти изобретателя.

— Вот оно что! — воскликнул Становой. — Значит, вы нашли труп, установили личность, выяснили, что в Москву его вызвал я, и решили, что это моих рук дело! Тем более что в то время я как раз был поблизости… Ай-яй-яй, как ловко они все обстряпали! Как аккуратно они меня подставили! Выходит, я присвоил установку, украл выделенные на нее деньги, а изобретателя отвез в горы и тихо грохнул, так?

— Примерно так, — сдержанно согласился Федор Филиппович. — А что, по-вашему, я должен думать? Вот вы все время твердите: они, они… Кто это такие — они? Или вам это неизвестно?

— Доподлинно — нет. Но кое-какие догадки на этот счет у меня имеются. Да что там — догадки! Я уверен, что доить счета, на которые поступают бюджетные средства, может только Вострецов.

— Кто это — Вострецов?

— Заместитель начальника нашего финансового управления. Фактически, все деньги проходят через его руки, и он может воровать совершенно безнаказанно. Самое смешное, что этот негодяй — мой старый друг и однокашник. Мы с ним вместе росли, и в МЧС меня пристроил именно он. В последнее время я часто задаюсь вопросом: неужели он сватал меня в спасатели только для того, чтобы сделать козлом отпущения? Или эта идея возникла у него позже?

— Вам виднее, — сказал Федор Филиппович. Он никак не мог разобраться в ситуации. Слова Станового звучали предельно искренне, у него на все был готов ответ, да и то, что он говорил, отчасти совпадало с мыслями генерала. В то же время в речах Максима Юрьевича хватало сумбура и темных мест, что лишний раз подтверждало их правдивость — ложь, как правило, бывает более продуманной и гладкой. В то же время перед глазами у него все время стояло личное дело подполковника Станового, где среди прочих его достоинств неоднократно упоминался недюжинный талант имперсонатора. — Вам виднее, Максим Юрьевич. В конце концов, это ваш друг, а не мой. Но мне кажется сомнительным, чтобы один человек, тем более, высокопоставленный чиновник, успевал одновременно поджигать торфяники, запруживать горные ручьи, устраивать половодья на северных реках и заниматься финансовыми махинациями на уровне министерства.

Становой неожиданно фыркнул в кулак, как будто Федор Филиппович только что отмочил отменную шутку.

— Простите, это нервное, — извинился он и снова фыркнул, на сей раз немного тише. — Просто я представил себе, как этот мешок с салом долбит скалу и закладывает фугасы, а потом мчится в аэропорт, чтобы утром успеть на работу… Нет, конечно, это физически невозможно. Этого бы даже я не смог, не то что Димочка Вострецов. Он у нас типичный чинуша, этакий, знаете ли, матрас в деловом костюме, для которого квартал до булочной пройти — целая проблема. Естественно, грязную работу он делает чужими руками. Я подозреваю, что в этом замешан водитель моей служебной машины, Нефедов. Тот еще, знаете ли, тип. Вот вы, наверное, слушаете меня и мысленно потешаетесь: дескать, совсем заврался! Школьный друг, личный водитель… Все кругом сволочи, один я весь в белом! Так ведь главный ужас ситуации в этом и заключается! Ума не приложу, когда они ухитрились снюхаться. Этот Нефедов, заика этот чертов, со мной еще в конторе работал, и в МЧС пришел за мной следом. Черт меня дернул взять его к себе в отряд! Между прочим, он вас помнит. Это он мне сказал, что видел вас на побережье вместе с этим… Корнеевым. Я так понял, что этот Корнеев — ваш сотрудник и оказался там неспроста.

— Опять вы пытаетесь тянуть из меня информацию, — проворчал генерал. — Никакой он не мой сотрудник. Он — вольный стрелок. Приходит ниоткуда, уходит в никуда… Я бы и сам дорого дал, чтобы разузнать о нем побольше. Иногда мне кажется, что он все-таки не сам по себе. Вспомнишь, бывает, кем раньше работал наш теперешний президент, и задумаешься ненароком: а не оттуда ли ветер дует?

На красивом лице Станового на миг возникло озадаченное выражение, а Федор Филиппович задумался: а зачем, собственно ему понадобилось сочинять эту сказку про личного стрелка господина президента? В конце концов, Становой не требовал у него подробного отчета. Достаточно было просто отказаться говорить на эту тему, и вопрос был бы закрыт.

— А почему вы решили, что ваш водитель как-то причастен к деятельности Вострецова? — спросил он.

— Вы сами сказали, что на побережье вас пытались убить. Из тех, кто был как-то связан с этим делом, о вашем присутствии знали только я да Нефедов. Мне вы не мешали совершенно. Да я вас и не видел, мне о вас Удодыч сказал…

— Кто?

— Нефедов. Это его ребята так прозвали — Удодыч, из-за отчества. Знаете, я только совсем недавно понял, сопоставил… Он у меня частенько отпрашивается — на недельку, на пару дней… То у него теща хворает, то картошку надо копать, то крышу починить. Ну я без водителя обхожусь свободно. Машину я вожу прилично, вопросы личного престижа меня не волнуют… В общем, отпускаю я его по первой же просьбе. А потом стал замечать, что эти его отлучки по времени совпадают со всякими катаклизмами, вроде этого селя. Ведь Нефедов в это время как раз за больной тещей ухаживал! Честно говоря, мне теперь с ним ездить как-то не по себе. Так и кажется, что вот-вот ножом пырнет. Ну мои ощущения — это, в конце концов, мое личное дело. Но вот вам факт: когда отправляли потерпевших из поселка, во избежание путаницы составили списки: имя, фамилия, домашний адрес… Люди ведь остались без документов, без денег, вообще без ничего. Так вот, страница списка, на которой значился этот фальшивый инженер Корнеев, куда-то пропала. Хватился я ее только в Москве, да и то случайно. Списки лежали у меня в сумке, а сумка все время была со мной. Иногда я оставлял ее в машине, и это была единственная возможность выкрасть список… Я так понимаю, что этот Корнеев, или как его там, сумел что-то разнюхать, и Удодыч решил наведаться к нему в гости.

— Совершенно бесполезная затея, — заметил генерал. — Думается, он такой же Корнеев, как я — солист оперного театра. Согласитесь, надо быть полным кретином, чтобы оставить человеку, на которого охотишься, свой домашний адрес.

— Да, это верно, — согласился Становой. — Хотя, признаюсь, жаль. Вот я поговорил с вами, и, вроде, на душе полегчало. Поверили вы мне или нет, не знаю, но надеюсь, по крайней мере, что не станете спускать на меня своих псов, пока во всем не разберетесь. Но этот ваш вольный стрелок… Вы не знаете, как его остановить? Я имею в виду, раз вы знакомы, то должен же существовать какой-то канал связи…

— Побойтесь бога, — сказал Федор Филиппович. — Вы же чекист, пускай даже и бывший! Что вы такое несете? Ни за что не поверю, что вы до такой степени потеряли голову от страха. Если бы у меня и был канал связи с этим человеком, я бы все равно его не засветил — ни перед вами, ни перед кем другим. Это был бы не мой секрет, разглашение которого, к тому же, очень опасно для жизни, Я что, похож на самоубийцу?

— А я похож на трусливого дурака? — удивился Становой. — Черт, надо поработать над имиджем! Я ведь не настаиваю на личной встрече…

— А мне показалось, что настаиваете, — вставил генерал.

— Нет, что вы! Я просто хотел бы попросить вас, если представится такая возможность, замолвить за меня словечко: дескать, подожди, браток, разберись сначала, пальнуть всегда успеешь… Поймите, вы — моя последняя надежда. Только вы можете придержать этого стрелка и найти способ остановить Вострецова и Нефедова. И я вас умоляю, не надо говорить, что я должен обратиться в милицию. Мы оба знаем, что это бесполезно. Понимаете, я никого не хочу убивать, но и умирать молодым мне тоже как-то не хочется.

— Ну, хорошо, — сказал Федор Филиппович. — Допустим, я вам верю. Повторяю: допустим. Как бы то ни было, мне нужно хорошенько все обдумать. Обдумать и проверить, понимаете? А в данный момент мы с вами, по-моему, уже сказали друг другу все, что могли. До города подбросите?

— Разумеется, — сказал Становой. — Прошу вас.

Он выглядел в меру взволнованным, но вовсе не таким напуганным, каким мог быть, учитывая обстоятельства. Впрочем, судя по тому, что знал о нем генерал Потапчук, напугать Максима Станового было не так-то просто.

Белый «лендровер», мерно клокоча мощным двигателем, выкатился из заброшенного цеха, с довольным урчанием преодолел глинистое месиво во дворе, выбрался на дорогу и, набирая скорость, пошел в сторону Москвы. На одном из многочисленных поворотов генерал, взглянув в боковое зеркало, увидел позади, на приличном удалении, серебристую «десятку». Она мелькнула в дрожащем, забрызганном дождевыми каплями стекле только один раз, и больше Федор Филиппович ее не видел, сколько ни косился в зеркало. В этом не было ничего удивительного: Слепой, как никто, умел держаться поблизости, не мозоля глаза объекту наблюдения.


***

— Вы ему верите? — спросил Глеб.

Он курил, зажав сигарету в углу рта, и, щуря левый глаз от попадавшего в него дыма, неторопливо разбирал снайперскую винтовку. Увесистые вороненые железки с глухим стуком ложились на расстеленную на столе чистую тряпицу, здесь же стояла наготове жестяная масленка и лежал ворох ветоши, а за планками опущенных жалюзи текла по оконным стеклам дождевая вода и поблескивал мокрым асфальтом старый Арбат.

Неспешные, уверенные движения сильных рук Сиверова завораживали, и Федор Филиппович невольно ему позавидовал: Слепой обладал редким даром превращать любую, даже самую рутинную, процедуру в священнодействие. Сейчас, например, он просто разбирал винтовку, но, глядя на него, можно было подумать, что на свете нет более приятного дела, чем чистка оружия.

— Верят в церкви, — сказал Потапчук, с усилием отводя взгляд от его ловких пальцев.

— Тогда я спрошу по-другому. Вы ему доверяете?

— А доверяют на избирательном участке.

Глеб положил на стол затвор, извлеченный из ствольной коробки, поднял винтовку повыше и озабоченно заглянул в канал ствола.

— Есть такая народная примета, — сказал он, продолжая любоваться игрой света на спиралях нарезки. — Если генерал-майор Потапчук начинает разговаривать, как матерый чекист, значит, у него отвратительное настроение. Может, вам коньячку накапать для поднятия тонуса?

— Занимайся своим делом. Терпеть не могу коньяк с привкусом оружейного масла. Кстати, что это тебя потянуло на чистку оружия?

— Никуда меня не потянуло. Пришло время почистить винтовку, вот я и чищу. Кроме того, это здорово успокаивает.

— Это точно, — буркнул Федор Филиппович. — Ничто так не успокаивает, как винтовочная пуля.

Вдоволь наглядевшись в дуло «драгуновки», Глеб положил разобранную винтовку на стол и с любопытством посмотрел на генерала.

— Это афоризм, — заметил он. — Надо записать. Но я имел в виду совсем другое. Чистка оружия успокаивает, как и любой чисто механический процесс. Однако вы не ответили на мой вопрос, Федор Филиппович.

— А по-моему, ответил.

Щурясь сильнее прежнего, Глеб аккуратно, чтобы не испачкать губы смазкой, двумя пальцами вынул изо рта коротенький окурок, ткнул его в пепельницу и вооружился куском промасленной ветоши.

— Дождь, — сказал он, бросив короткий взгляд в сторону окна, и принялся протирать затвор, на котором и без того не было ни пятнышка. — Интересно, неужели это и вправду генератор туч работает? Вот бы посмотреть на него хоть одним глазком! Все-таки интересные времена настали, не находите?

— Знаешь, как звучит одно из самых крепких японских проклятий? — спросил Потапчук. — Чтоб ты жил в эпоху перемен!

Глеб коротко усмехнулся, положил затвор и вооружился шомполом. Больше он ничего не говорил, предоставив генералу самостоятельно справляться со своим дурным настроением. Федор Филиппович по достоинству оценил этот тактический ход, но еще немного помолчал — во-первых, чтобы Сиверов не зазнавался, а во-вторых, потому, что и в самом деле требовалась небольшая пауза, чтобы успокоиться.

— Ты хотя бы понимаешь, что на твой вопрос не может быть однозначного ответа? — произнес генерал наконец. — И оставь в покое эту винтовку, черт бы ее побрал! Куда ты торопишься? Ты что, уже во всем убедился? Все доказал? Кто дал тебе право решать, кого казнить, а кого миловать?

— Я просто чищу винтовку, — миролюбиво возразил Глеб. — Не шалю, никого не трогаю, починяю примус… В общем, ваша позиция мне ясна, Федор Филиппович. Становой вам не нравится, в глубине души вы готовы хоть сейчас отдать приказ о его ликвидации, но колеблетесь, потому что привыкли принимать решения не душой, а рассудком. А рассудок вам в данный момент ничего конкретного подсказать не может, потому что Становой умело запустил вам ежа под череп, заставил сомневаться…

— Спасибо, — сказал генерал, — Сколько я тебе должен?

— За что? — удивился Глеб.

— За сеанс психоанализа.

Сиверов рассмеялся.

— Если честно, он и меня заставил сомневаться, — признался он. — Личное обаяние — страшная сила, особенно в сочетании с умом.

Потапчук поморщился.

— При чем тут обаяние? Кем бы ни был Становой, в одном он прав: я не могу взять грех на душу и просто так, за здорово живешь, убить живого, ни в чем не повинного человека. Мы с тобой обязаны хорошенько все проверить, Глеб Петрович.

— Вот-вот, — сказал Глеб. — Да нет, не подумайте, что я намерен с вами спорить. Вы правы, конечно. Но вам не приходило в голову, что он сделал это нарочно, чтобы выиграть время? Пока мы с вами будем проверять и сомневаться, он что-нибудь придумает. Вернее, он наверняка уже что-то придумал, и теперь ему просто нужно время, чтобы все провернуть — спокойно, без спешки, с комфортом… А?

— Не знаю, Глеб. — Генерал тяжело вздохнул. — У тебя есть конкретные предложения?

— Есть, — сказал Глеб. Он загнал на место затвор, защелкнул крышку ствольной коробки, поставил винтовку в угол и стал убирать со стола. — У меня есть простое, очень конкретное предложение: давайте пить кофе.

ГЛАВА 14

Оставив «лендровер» на травянистой обочине, они продрались сквозь мокрые холодные кусты, спустились с крутого невысокого обрывчика и остановились на маленьком песчаном пятачке, с трех сторон окруженном высокими зарослями ивняка. Дождя не было, но воздух был теплым и влажным, как компресс. Река тихонько плескалась у самых ног, от воды редкими полупрозрачными космами поднимался пар. Приглядевшись, можно было заметить, как на мелководье стайками снуют пугливые мальки. Песок сделался рябым от недавнего дождя, в метре от берега из воды торчали две вырезанные из лозы рогатки — подставки для удочек. Вокруг было удивительно тихо. Лишь со стороны машины доносилось металлическое бряканье и неразборчивая воркотня: Удодыч выгружал из кузова рыбацкие снасти и прочие причиндалы, необходимые для цивилизованного отдыха.

Из камышей на противоположном берегу вдруг с шумом взлетела утка. Максим Юрьевич проводил ее взглядом. Странный жужжащий звук, издаваемый разрезающими воздух маховыми перьями утки, вызывал какое-то странное, щемящее чувство. Звук был точно такой же, как в детстве, когда юный Макс сидел с самодельной удочкой на берегу. Тогда все было другим — чистым, светлым, полным надежд. Конечно, неприятности случались и тогда, но что это были за неприятности!.. Двойка по химии, грозная запись в дневнике, порванные о соседский забор новые штаны…

Вострецов звучно отхаркался и сплюнул в воду. Плевок лениво закачался на мелкой волне и медленно поплыл по течению. Максим Юрьевич покосился на приятеля, но промолчал, Он заметил, что Дмитрий Алексеевич даже не поднял головы, чтобы взглянуть на утку, и мысленно пожал плечами: все-таки в друге Димочке было что-то от раскормленного хряка-производителя. Так же, как упитанный боров, Вострецов не способен был поднять голову и увидеть над ней звезды. И зачем, спрашивается, такие живут на белом свете?

— Хорошо, — сказал Становой и с удовольствием потянулся, вдохнув полной грудью сырой теплый воздух. — Хорошо ведь, а?

Вострецов неопределенно дернул плечом и переступил с ноги на ногу. Его необмятый брезентовый дождевик при этом громко зашуршал, высокие болотные сапоги зычно чавкнули, вырвавшись из объятий сырого песка. Максим Юрьевич стоял немного позади него на островке короткой жесткой травы.

— Сыро, — брюзгливо заявил Вострецов. — Ни присесть, ни прилечь…

Становой привычно подавил желание обматерить его вдоль и поперек.

— Это до первого стакана, — успокоил он, — Сейчас рыбки наловим, ушицу сварганим, примем по сто граммов, и будет нам небо в алмазах. Ты посмотри, какая погода! Да по такой погоде рыба на голый крючок пойдет, сама к тебе на берег выбежит!

— Я пить не буду, — неожиданно возразил Вострецов. — Не люблю я эти пьянки на лоне природы. Да еще в такой компании…

— Не понял, — строго сказал Становой. — Чем это тебя моя компания не устраивает?

— Ты отлично знаешь, о ком я говорю, — ответил Вострецов. — Зачем тебе понадобился этот заика?

Становой закурил, пряча огонек зажигалки в сложенных лодочкой ладонях, и с силой выпустил дым из ноздрей.

— Зануда ты, Дмитрий Алексеевич. Все тебе не слава богу. Я вот, например, не представляю, как это водочки не выпить под ушицу. Что же мне потом, пешком в Москву идти? И машину за собой на веревочке тянуть, да? С каких это пор тебе водители начали мешать? Сейчас он все подготовит, и больше ты его не увидишь, пока сам не захочешь. Этот Нефедов — грамотный мужик и умеет не мозолить глаза.

— Черт меня дернул с тобой поехать, — проворчал Вострецов. — Никогда я эту рыбалку не любил.

— Полюбишь, толстяк! Еще как полюбишь! Нельзя жить так, как ты живешь. Человек — царь природы, слыхал? А какой из тебя, к чертям свинячьим, царь, если ты свое царство только по телевизору видел? Ты же себя обкрадываешь, Дима! Сидишь в четырех стенах, как аскарида в прямой кишке, и считаешь, в точности как аскарида, что это — единственный возможный способ существования.

Со стороны машины долетело ритмичное металлическое постукивание, сопровождавшееся свистящим шелестом и шипением — Удодыч надувал резиновую лодку, пользуясь автомобильным насосом. Становой стряхнул пепел в воду. Светло-серый, почти белый цилиндрик, сорвавшись с кончика сигареты, коснулся поверхности воды, коротко зашипел, мгновенно сделался черным и косо опустился на песчаное дно. К нему подплыли два или три малька, глупо потыкались носами и, потеряв всякий интерес к этому несъедобному предмету, уплыли восвояси.

— Ну, спасибо! — возмутился Вострецов. — Так я, значит, аскарида?

— Зря ты обижаешься, — дружелюбно сказал Становой. — Был бы ты аскаридой, я бы с тобой не разговаривал. А ты — человек, ты — мой старый друг, которому я многим обязан. И мне больно смотреть, как ты добровольно ограничиваешь себя, проходишь мимо множества удовольствий, за которые даже платить не надо, и которые, заметь, не приносят никакого вреда, кроме пользы. Кокаин нюхать тоже приятно, но это привычка пагубная и весьма дорогостоящая. А рыбалка… Э, да что я тебе рассказываю! Кто сам не попробовал, тот не поймет. Подожди здесь, я сейчас удочки принесу. После первой же плотвички тебя от реки за уши не оттащишь.

— Сомневаюсь, — сказал Вострецов.

Несмотря на все старания Станового, его пухлое лицо было недовольным. Новенькая рыбацкая амуниция сидела на нем, как на корове седло, и Дмитрий Алексеевич выглядел в ней, как обряженный бездарным декоратором манекен в витрине спортивного магазина.

— Не сомневайся! — крикнул в ответ Становой уже из кустов. — Я бы с тобой поспорил на сто баксов, но это будет чистый грабеж.

Дмитрий Алексеевич саркастически покивал головой в ответ, но этого уже никто не видел. Он подошел к самой воде и, засунув руки глубоко в карманы своего жесткого брезентового дождевика, стал наблюдать за снующими над светлым песчаным дном мальками. Вода была желтовато-коричневой, как обычно в равнинных реках; мимо проплыл, растопырив черные надкрылья, дохлый жук. Влажный воздух пах зеленью, ивовой корой, илом и пыльцой полевых растений. Откуда-то прилетела чайка, спикировала к самой воде, раздался всплеск, и чайка взмыла вверх, унося в клюве живой трепещущий кусочек — выхваченную из мутной воды рыбу. Вострецов стоял, чувствуя, как покой помимо его воли проникает в душу. Он не хотел этого покоя, отталкивался от него изо всех сил и, чтобы разрушить чары, расстегнул дождевик, вынул из кармана сигареты, закурил и еще раз сплюнул в воду.

Стало немного легче. Река снова превратилась в то, чем была на самом деле, то есть в обыкновенную массу мутной воды, бесцельно текущей под уклон. Чайка просто охотилась, добывая себе пропитание, гадила на лету и, наверное, жутко воняла рыбой; что же до ивовых кустов, стеной обступавших этот песчаный пятачок с трех сторон, то они имели право на существование лишь в качестве сырья для плетения кошелок да еще, пожалуй, укромного местечка, где можно было без особого комфорта, но зато и без помех, справить нужду.

Удодыч уже надул лодку и теперь расставлял на лугу легкий складной столик с алюминиевыми ножками. Большая картонная коробка из-под телевизора, доверху набитая едой и посудой, стояла рядом. Из-под скатерти, которой она была накрыта, заманчиво выглядывали горлышки бутылок. Дрова для костра, закопченный котелок с круглым дном и железная тренога с крюком для подвешивания котелка кучкой лежали поодаль, рядом с черным пятном старого кострища. Четыре или пять телескопических удочек в полиэтиленовых чехлах были прислонены к переднему крылу «лендровера». Становой наугад выбрал две, нашел блестящую железную коробочку с червями, положил ее в карман штормовки и двинулся обратно. Проходя мимо Удодыча, который от самой Москвы старательно разыгрывал роль идеального холуя, то есть молчал, Максим Юрьевич остановился и переложил удочки из правой руки в левую.

— В общем, сделаешь, как договорились, — сказал он.

Удодыч неопределенно дернул плечом, взял из коробки скатерть, встряхнул ее в воздухе, расправляя, и положил на стол. Становой нахмурился, глядя в его широкую спину.

— Не понял, — сказал он строго. — И что должна означать сия пантомима?

Удодыч нехотя разогнулся и повернулся к Становому лицом, расправив мощные плечи.

— Извини, Юрьич, — сказал Удодыч. — Ничего не выйдет.

Становой высоко задрал правую бровь, отчего его лицо приобрело выражение комического удивления, и сдержанно улыбнулся одними губами.

— Поясни, — потребовал он, — Что значит — не выйдет? Ты решил соскочить или у тебя сегодня просто живот болит?

— Поговорить надо, Максим Юрьич, — сказал Удодыч.

Становой обратил внимание на то, что он не заикается, а это означало, что никакими шутками тут не пахнет.

— Поговорить можно, — сказал он медленно. — Но тебе не кажется, что ты выбрал не самое подходящее время для разговора?

— А по-моему, самое подходящее, — возразил прапорщик Нефедов. — Что-то я тебя, командир, не пойму. Ты зачем меня в Рязань отправил? Говорил ведь я тебе, что инженер этот липовый.

— Ах, вот ты о чем… Ну, говорил. Ты говорил, что липовый, он говорил, что не липовый… Согласись, это нужно было проверить. Вот теперь мы это проверили, и я вижу, что ты был прав.

— И ради этого мне обязательно было светиться? Двое свидетелей, не считая девчонки! Хороша проверка, ничего не скажешь!

— Ты хочешь сказать, что в этом виноват я? Это я оставил свидетелей?

— А что я должен был делать? Открыть пальбу в двух шагах от ментовки? Или передушить их всех голыми руками?

Становой полез в карман. Удодыч напрягся, но Максим Юрьевич вынул из кармана пачку сигарет и зажигалку.

— Не понимаю, — сказал он, закуривая, — какая муха тебя укусила? Почему это нужно обсуждать именно сейчас? Ты что, пытаешься намекнуть, что я тебя подставил?

— Это ты сказал, а не я, — заметил Удодыч. — Прости, Максим Юрьевич, но именно так оно и выглядит. Может, я и ошибаюсь, может, это и впрямь была случайность. Понимаю, каждый из нас делает свою работу. Ты головой работаешь, а я — руками. А только плоха та голова, которая свои руки почем зря в мясорубку пихает. Я для тебя пять лет каштаны из огня таскаю, а ты меня подставляешь, как последнего лоха. Хорошо это?

— Ты ошибаешься, Феофил Немвродович, — мягко произнес Становой.

— А ты докажи! — угрюмо потребовал Удодыч. — Все, что мы с тобой за пять лет наворотили, моими руками сделано, а ты вроде чистенький. Хорошо это?

Он смотрел исподлобья, с вызовом. Становой заметил, что он слегка сгорбился, опустив вперед мощные плечи, как бык, готовый броситься на тореадора, и весело рассмеялся.

— Ах, вот ты о чем! Знаешь, Феофил Немвродович, ты тут наговорил чепухи, за которую тебе потом обязательно станет стыдно. Но я понимаю твое состояние, да и спорить с тобой мне недосуг. Наш Дмитрий Алексеевич, наверное, уже заждался. Нехорошо заставлять ждать такого важного начальника, как ты полагаешь? Ладно, будь по-твоему. Давай ствол.

— Своего, что ли, нет? — набычился Удодыч.

— Я на рыбалку приехал, — мягко напомнил Становой, — а не на охоту.

— А я?

— А ты — на охоту. Да что с тобой сегодня? Ты что, меня боишься? Тогда начинай с меня, и дело с концом! Мы что же, до вечера будем стоять здесь и спорить?

Удодыч с крайне недовольным выражением лица полез за пазуху и вынул пистолет. На мгновение его рука замерла, будто в нерешительности. Глаза Станового опасно сузились, но в следующую секунду Удодыч подбросил пистолет в воздух, ловко поймал его за ствол и рукояткой вперед протянул командиру.

Максим Юрьевич взял пистолет, предусмотрительно повернулся спиной к прибрежным кустам, проверил обойму, дослал в ствол патрон и опустил пистолет в карман штормовки.

— На стол накрывай, умник, — с легким оттенком презрения бросил он. — Пускай человек хотя бы сто граммов выпьет напоследок.

Удодыч опять недовольно дернул плечом, давая понять, что ему такие нежности кажутся излишними. С Вострецовым он никогда не пересекался, для него Дмитрий Алексеевич был просто захребетником, кабинетным чинушей, шлепнуть которого сам бог велел. Но, в конце концов, ему-то что за дело? Это был приятель Станового, и решение по его поводу принял Становой, и сам же собрался это решение выполнить… А как именно он станет его выполнять — его личное дело, Удодыч в него лезть не собирался.

Максим Юрьевич снова продрался сквозь кусты, спрыгнул с обрывчика и дружески похлопал по плечу Дмитрия Алексеевича, который по-прежнему стоял у самой воды, ссутулив плечи и засунув руки в карманы дождевика. На мокром песке у его ног дымился выплюнутый окурок с изжеванным фильтром.

— И давно ты начал курить? Наживка куда-то запропастилась, насилу нашел, — объяснил Максим Юрьевич свое слишком длительное отсутствие.

Вострецов равнодушно пожал брезентовыми плечами. Ему было все равно, стоять на берегу с удочкой или без оной; скорее всего, он вообще предпочел бы находиться не здесь, а дома, в теплом клозете, с кроссвордом на коленях.

Максим Юрьевич сноровисто размотал удочки, наживил на оба крючка по червяку и показал Вострецову, как забрасывать наживку. Грузила булькнули, уйдя в спокойную воду. Течение лениво потащило поплавки вправо, норовя прибить их к берегу, но вскоре они попали в полосу стоячей воды за выступом берега и остановились, тихонько покачиваясь.

— Ну вот, — сказал Становой и посмотрел на часы. — У нас еще есть время слегка перекусить, нормальный клев начнется не раньше, чем через полчаса. Проголодался, толстяк? Аида, Нефедов там уже организовал скатерть-самобранку.

— Скатерть-саможранку, — буркнул Вострецов, и Становой как-то вдруг припомнил, что в старших классах средней школы Димка Вострецов слыл острословом — не остроумцем, а вот именно острословом, мастером переиначивать всем известные слова и выражения на новый, смешной лад.

Это воспоминание больно кольнуло его в самую душу и застряло там, как заноза. Перед глазами замелькали цветные картинки далекой юности, будто вырванные из старого семейного альбома фотографии. Одни картинки были смешными, другие — не очень, некоторые вызывали умиление, иные — неловкость, но все они оставляли после себя ощущение щемящей тоски по тому, что ушло и больше никогда не вернется. Становой повернул голову и посмотрел на Вострецова. Нелепый брезентовый плащ, дурацкая камуфляжная шляпа, смешные своей ненужностью болотные сапоги, одутловатое лицо с вечным выражением начальственного недовольства, — все это просто оболочка, скорлупа, внутри которой скрывался веселый пятнадцатилетний пацан, полузадушенный тоскливой рутиной, но все еще живой.

«Прошлого нет, — сказал себе Максим Становой. — Плывущая по течению гнилая коряга никогда не даст побеги, скатившийся с горы камень не способен сам, без посторонней помощи, вернуться на вершину. Кем бы ни был этот человек двадцать лет назад, он стал обыкновенным куском дерьма. Его роль в скучном спектакле жизни уже сыграна, осталась последняя реплика, и вряд ли он сумеет сказать что-то значительное или хотя бы умное до того, как опустится занавес. Скорее всего, это будет какая-нибудь банальность, риторический вопрос наподобие: „Ты с ума сошел?“. И последнее, что я еще могу для него сделать, это предоставить ему возможность произнести эту реплику».

Он поддержал Вострецова под локоть, помогая ему вскарабкаться на обрыв. Тот сердито отдернул руку, но тут же оступился и непременно упал бы, если бы Становой не остановил его, схватив за плечи.

— Чего ты дергаешься, как старая дева в борделе? — добродушно спросил Максим Юрьевич. — Говорил я тебе, не спеши надевать эти сапожищи. Шею ведь свернешь, рыбак…

Оглянувшись, он увидел, как один из поплавков вздрогнул и рывком ушел под воду. Отличный сегодня будет клев, подумал Максим Юрьевич и вслед за Вострецовым нырнул в кусты.

Лежавший в кармане пистолет тяжело похлопывал его по бедру, когда они шли по заливному лугу к накрытому Удодычем столу. Возле стола стояли складные стулья на алюминиевом каркасе. Стульев было два: Удодыч продолжал прикидываться идеальным холуем, персональным водителем, который попусту убивает собственный выходной, катая пьяное начальство по окрестностям и выполняя мелкие начальственные прихоти.

Они уселись за стол. Удодыч в сторонке уютно тюкал топориком, складывая шалашиком дрова для костра. На белоснежной крахмальной скатерти стояли одноразовые пластиковые тарелки с закуской. Алели аккуратно нарезанные помидоры, приятно контрастируя со свежей зеленью, копченое мясо аппетитно розовело на срезе, исходя пряным соком, толстые ломти ржаного хлеба вызывали острое желание впиться в них зубами. Извлеченная из набитого льдом переносного холодильника бутылка водки выглядела матовой от мельчайших капелек конденсата, а рядом с ней, как дань многолетней традиции, стояли две архаичные граненые стопки. Вострецов взял одну из них в руку, повертел, разглядывая, и удивленно хмыкнул.

— Ностальгическая вещица, правда? — сказал Становой, с треском отвинчивая пробку. — Навевает воспоминания. Помнишь, как мы в первый раз надрались до чертиков из таких вот стопок?

— Смутно, — признался Вострецов.

— Ну еще бы! Ты тогда всю прихожую заблевал, мы втроем полночи за тобой убирали.

— Что ты врешь? — буркнул Вострецов. — Сроду я не блевал!

— Ну-ну, — сказал Максим Юрьевич и наполнил стопки. — На нет и суда нет. Хотя, должен тебе сказать, из песни слова не выкинешь. Что было, то было, уважаемый Дмитрий Алексеевич. И не спорь, потому что я, в отличие от тебя, все отлично помню. У нас на следующее утро было выступление хора, а мы явились туда, не поспав и пяти минут. Сначала я чуть было не навернулся с подставки на глазах у пораженной публики, а потом мы с тобой запороли обе песни — одну ты, а другую я.

Вострецов усмехнулся.

— Точно, — сказал он. — Сначала ты вступил раньше всех, а потом, когда все уже замолчали и приготовились слушать аплодисменты, я чего-то такое вякнул… Или наоборот, не помню.

— Представь себе, я тоже. Мелкие детали постепенно выцветают, как на старой фотографии… Печально это, ты не находишь?

Вострецов пожал плечами.

— Это закономерно. Мозг освобождает место для новой информации, более важной, чем воспоминание о том, как четверо сопляков впервые перепились до белых лошадей. Слушай, зачем мы сюда приехали? Тол