загрузка...
Перескочить к меню

Московский бенефис (fb2)

- Московский бенефис (а.с. Черный ящик-2) 977 Кб, 506с. (скачать fb2) - Леонид Игоревич Влодавец

Настройки текста:



Леонид Влодавец Московский бенефис

Часть первая. БИОРОБОТ ДИМА

РАБОТА ДЛЯ БАРИНА

…Он очень хотел жить. Слишком хотел, потому и умер не сразу. Если бы он уперся и стало ясно, что ничего из него не выдавишь, мы разнесли бы ему башку гораздо раньше. Вру, конечно. Мы бы все равно его трясли до последнего…

Когда его брали, он все еще думал, что попал в ментуру или контрразведку. Поэтому и хорохорился, садясь в машину: вы еще, дескать, пожалеете! Не заметите, как погоны слетят! Да я тому позвоню, другому, третьему! Да за меня вам яйца поотрывают! Не орал, а шипел, и все пялил на нас глаза — боимся мы его или нет. А мы молчали, и рожи у нас были неподвижные, как у настоящих чекистов. И, пошипев маленько, он сник, утешившись тем, что дома осталась жена, которая позвонит адвокату, и его вытащат откуда угодно. Не знал, дурашка, что никакая жена уже никуда не позвонит, а будет спокойно лежать в ванной со сквозной дырой в голове. И что сделают это мужик с бабой, которые изображали понятых. Сам виноват, что не знаешь, кто с тобой на одной лестнице живет.

В машине он все крутил головой, пытался понять, куда его везут — в Бутырку, в Тишину или на Петровку. Но так и не понял — стекла были матовые.

— На все вопросы я буду отвечать только в присутствии моего адвоката! — насмотрелся американских фильмов, должно быть. Я их тоже видел, но не стал говорить: «Все, что вы скажете, может быть использовано против вас». Это ему, может быть, казалось, что он в Америке. А я-то знал, где мы находимся.

Мы привезли его в котельную, зажатую большими домами, окруженную жестяными гаражами и какими-то старыми сараюшками. Здесь ему можно было сколько угодно орать и кого угодно звать на помощь — идиотов идти в эту трущобу не нашлось бы, а милиция сюда приезжала только по утрам, посмотреть, нет ли какого свежачка, проткнутого перышком. Но, с тех пор, как нам эта котельная приглянулась, они перестали находить мертвецов, а потому вот уже полтора года вообще не появлялись в этих местах.

«Волга» притормозила в тупичке у двери котельной. Клиента выдернули из машины, резко впихнули в низкую дверь и сволокли по крутой лесенке в подвал. Только здесь он забеспокоился.

— Не понял, — спросил он испуганно, — вы кто?

Ему не ответили, и он сник, потому что до него начало что-то доходить.

По сырому, провонявшему крысами и мочой коридорчику его провели в угловую комнатушку. Без окон, без дверей, полна горница людей. При площади три на два действительно казалось, что народу много, хотя нас было всего четверо, он — пятый. В пол по центру комнатушки было вцементировано зубоврачебное кресло, а на столике у стены лежали в странном наборе слесарные и медицинские инструменты. И дверь у комнаты была крепенькая: с внешней стороны стальная, с внутренней — обитая резиной. Звукоизолирующей.

— На психику давите? — голос был без всякой наглости, но с надеждой. — На понт берете?

— Нет, — позволил себе слово Варан и поглядел на меня.

Я легонько кивнул. Варан дал клиенту под дых, но не на убой, а слегка, чтоб только усадить в кресло. Фриц и Мартын подцепили скорчившегося под руки и капитально пристегнули к креслу. Не ремешками, а стальными ошейничками, за руки и за ноги.

Рассевшись по табуретам, мы закурили и стали пускать ему в морду клубы дыма.

— Ребята, кто вы? — спросил клиент, уже совсем дрожащим голосом. Наверно, в его памяти срочно прокручивалось, кому он должен, у кого увел любовницу, кого обогнал на трассе, кого и где кинул…

— Угадай с трех раз, — хмыкнул Варан.

— Сколько? — спросил клиент, решив, что мы рэкетмены.

— Все, — осклабился Варан, — все с потрохами. Фриц, сидевший сзади, обеими ладонями снизу вверх хлопнул клиента по ушам.

— Уй, — взвыл тот, — с-суки!

Мартын добавил по щекам, не очень больно, но звонко и стыдно.

— За мат мы наказываем, гражданин Круглов, — сказал я до противности ментовским тоном. У того появилась надежда, и он пробормотал:

— Да что вы, в самом деле? Согласен на любые условия.

— Сначала, Круглов, поясните нам, если вас не затруднит, — произнес я голосом вежливого следователя, — какие у вас были взаимоотношения с Константином Малышевым по кличке Разводной?

— Это не я, мужики! Не я! — завизжал он. — Правда, не я!

— Конечно, не ты, — кивнул Варан. — А кто?

— Да что вы прицепились? У Разводного пол-Москвы таких друзей. Он урка! Откуда я знаю, за что его пришили?

— Знаешь, — сказал я. Варан понял без слов и воткнул сигарету между пальцев Круглова. Клиент завыл, но тут еще и Фриц стряхнул тлеющий комок пепла ему за шиворот. Пришлось ему, паскуднику, поизвиваться и поскрежетать зубками. Чуть-чуть запахло паленым.

— Вспомнил? — спросил я по-доброму. — Для кого ты искал киллера? Ты же посредник, падла!

Мартын включил в розетку паяльник.

— Есть время вспомнить, — заметил я, — через пару минут нагреется.

— Да я не знаю, кто хозяин! — глазенки забегали, Круглову не хотелось, чтобы на нем картинки рисовали. Но сказать было еще страшнее. Потому он и дождался, что ему прижгли ноготь на среднем пальце левой руки.

— Мне один козел позвонил, — роняя слезы, выстонал Круглов, — пообещал тыщу за комиссию.

— Имя, адрес, телефон?

— А то еще один ноготок поплавлю, — напомнил Мартын.

— Его Слава зовут, а где живет — не знаю. И телефона не помню.

— Врешь, — я сказал это уверенно, и паяльник вдавился в ноготь на правой руке. Визг и дерганья в кресле никого не разжалобили,

— 289-32-13, — выдавил Круглов.

— Уже неплохо. Сигаретку? — предложил я. Мартын сунул подследственному в рот свой недокуренный бычок. Круглов затянулся, на лице все еще стояла гримаса боли, в глазах мокрились слезы, а на лбу блестела испарина. Он мог и врать, конечно. Поэтому надо было взять небольшой тайм-аут. Успокоить, завести разговор о чем-то другом, а потом вновь спросить про телефон. Если произнес первые попавшиеся цифры, во второй раз скажет другие.

— А скажи-ка, дорогой Андрей Михайлович, — начал я вальяжно. — Значит, за комиссию тебе дали тыщу… Баксов, естественно?

— Не рублей же…

— А вся сумма какая? Быстро!

— Десять. Девять — ему, штуку — мне.

— И кому же ты их передал? А?

— Бабке, — поглядывая на паяльник, которым поигрывал Мартын, простонал Круглов.

— Где?

— Молчановский, 3, квартира 5, Мирра Сигизмундовна.

— Сколько бабушке отстегнул?

— Двадцать штук в деревянных.

Это было похоже на правду. Удобная вещь эти бабки. Оставил конверт с баксами и ориентировкой на Разводного, а сам ушел. И он киллера не видел, и киллер его не видел. А у Разводного — дыра в башке. На балконе дачки своей двухэтажной чаек попивал вечерком. Ближе, чем из-за речки, из лесочка зашибенить ему не могли. В сумерках, метров с трехсот, бесшумно. Девятимиллиметровая дозвуковая пуля, спецназовское оружие, в обиходе «винторез». Похоже, что это настоящий профи. Такой сам к бабке не пойдет. У него есть «шестерка», а то и не одна, которую можно сгонять к бабке за конвертом. Хорошая версия, только ведь надо знать, что бабка эти деньги отдает именно тому, кому надо. Да и киллеру надо сперва разъяснить, какие условия… Недоговаривает наш клиент.

— Значит, — сказал я спокойненько, — отдал ты бабушке денежки, причем не свои, а друга Славика Бесфамильного и сел ждать, пока эта бабушка Мирра Сигизмундовна, героиня минувшей войны, откопает свою старую добрую снайперку, которой фашистов крошила, а потом стрельнет с балкона по Косте Разводному? Так, выходит?

Фриц, Варан и Мартын лупанули его с разных сторон кулаками.

— А ну, живо, телефон Славика!

— Сказал же, — сглатывая кровь из носа, прошепелявил Круглов. — 289-32-13.

— Кто тебя с ним знакомил? Не врать! Не врать, лярва! — не люблю бить сам, но ударил. — Говори!

— Звон познакомил, Звон. Званцев Сергей Михайлович.

— Адрес, телефон?

— Он не москвич, из Запрудненска. Со Славиком вместе сидели.

— Статья?

— Вроде разбой…

— А со Звоном ты где познакомился?

— У Вики. На дне рождения. Он в гости приезжал к бабе, а та Викина подруга. Там скорифанились, он мне по дешевке турецкую кожу отдал, куртки и пальто.

— Он что, челночит?

— Не знаю… Может, грабанул кого-нибудь. Я на этой коже семь лишних лимонов нагрел.

— Молодец, крутой бизнесмен… — похвалил с иронией Варан.

— А где со Славиком познакомились?

— В баре, Звон мне отдал партию сигарет, которую ему Славик предложил. Тоже со скидкой.

— Почему он тебе заказ на Разводного отдал? В глаза! В глаза гляди!

Мартын ткнул его паяльником в руку. Зашипело, завоняло горелым мясом.

— Потому что знал! — выкрикнул клиент. — Больно! Уй-я-а!

— Еще больнее будет. Значит, Славик спросил, нет ли у тебя на примете нормального мокрушника, верно?

— Да, почти так…

— И Звон об этом тоже знал, верно?

— Знал. Он из-за этого и сводил со Славиком. Проверял, наверно, прежде чем вывести.

— Ну а теперь колись, если не хочешь, чтоб тебе паяльник вставили: все, что знаешь о киллере!

— О киллере, бля буду, — ничего не знаю. Только посредника видел и то один раз. Леха его зовут — и все. Меня на него Рожман вывел.

— Это, стало быть, товарищ Рожков Михаил Иванович? — этого я знал. — И по какому же делу он тебя вывел?

— Когда абреки хотели свою крышу на мою палатку повесить. Рожман сказал: «Не пожалей трех тысяч баксов — отдай Лехе и ничего не бойся». Черные просили семь. Я решил дать Лехе. Он взял пятьсот задатком. Через сутки абреков пришили. Всех троих. Они ничьи были, залетные. Когда я отнес бабке расчет, она дала записку: «Будут клиенты — направляй ко мне». Записку бабка дала прочесть, а потом сожгла.

— И много ты клиентов к Лехе наладил?

— Немного, трех… Славик четвертый.

— И каждый раз по тыще комиссионных?

— Ну… Пустите, ребята, я ж не знал, что вы от Разводного!

Положим, мы вовсе не от Разводного, но это очень хорошо, что ты об этом не знал. А то еще долбанул бы нас из своей «помпы», сдуру-то…

— Может, и правда, отпустим? — спросил я каким-то ленивым тоном. Приятно дать человечку еще несколько минут надежды на то, чего не будет.

— Как знаешь, начальник, — с такой же ленцой отозвался Варан. — Я бы не отпускал…

— Ну, ты крут! — пожурил я Варана. — Мужик вроде толковый… Круглов, ты толковый или нет? А?

— Ребята, — он аж засиял весь от восторга, — да я понятливый! Я никому, ни гугу! Только пустите! А то у меня жена с ума сойдет! Она ж шебутная, в милицию побежит, к адвокату… Шухер будет…

— Понятно, понятно, — остановил я его. — Отпустим, только скажи нам еще пару слов без протокола — и все. Будешь свободен, как птица в небе. Согласен?

— Все скажу! — похоже, он был готов по-настоящему.

— Хорошо. Ты отследил хату Разводного? Быстро!

Он сглотнул слюну, прищелкнув языком, будто покойный Ильич-2, и, все еще с надеждой глядя мне в глаза, пробормотал:

— Я… Вы ж обещали, мужики.

— Все верно, — развел я руками. — Раз обещали — никуда не денешься. Отстегните его!

Варан и Мартын стали отстегивать Круглова от кресла. У него на лице даже появилась улыбка. Ну и дурак же ты, братец! В тот самый момент, когда Круглов встал с кресла, Варан гвозданул его ребром ладони по шее. Не насмерть, только чтобы вырубить.

— К топке? — спросил Варан, и я кивнул. Клиента выволокли в коридор и протащили к лестнице, ведущей еще на этаж глубже в землю. Повеяло жарой. Даже немного преисподней…

Круглова привязали проволокой к двухметровой доске, плотно прикрутив руки к туловищу, ноги примотали в двух местах — повыше колен и у щиколоток.

Фриц зачерпнул кружку воды из бачка, стоявшего у стены, и плеснул в морду «подследственному». Тот ерзнул, дернулся, проныл:

— Мужики, вы ж обещали! Креста на вас нет…

— А мы комсомольцы, — пошутил я. — Нам не положено.

— «Не расстанусь с комсомолом! Буду вечно молодым!» — покривлялся Мартын.

— И ты — тоже… Варан открыл заслонку ломиком — пригрелась. Внутри гудело пламя — нехилое.

— Париться, говорят, любишь? — заметил Варан. — Полторы тыщи градусов устроит, или еще накочегарить?

— Вы что?! — глаза у Круглова выползли из орбит.

— Еще разок телефон Славика! — спросил я голосом робота, в то время, когда Фриц с Мартыном, стараясь не подходить к топке ближе, чем на полметра, поставили доску на край этого окошка в ад.

Перед смертью не врут, тем более, когда доска уже горит, и плавятся подошвы ботинок.

— 289-32-13! — корчась на доске, выкрикнул он, еще надеясь на что-то…

— Спасибо! Спасибо, дорогой, — сказал я, — не соврал, значит… Раз-два — взяли!

И, чуть приподняв доску, мы вчетвером вогнали ее вместе с Кругловым в пышущее адским жаром жерло топки. Сразу же вспыхнула одежда, из глотки вырвался последний истошный вопль:

— Уо-а-а-а-я-а-а! — я еще успел углядеть, что у него там, в огне, лопнули глаза, налысо сгорели волосы…

— Все, что могу, сынок! — сказал я, выдернув из-под куртки «макара», и выстрелил через пламя в его обритый огнем затылок…

Варан захлопнул заслонку, пламя загудело с удвоенной яростью.

— «Бьется в тесной печурке Лазо…» — промурлыкал Мартын.

— Зря ты, Капрал, патрон извел, — заметил Варан. — Пулька в угле останется. Хоть и расплавится, а не выгорит.

— Ерунды не говори, — мрачно сказал я. — Там решетка, все в поддувало стечет. В общем, так: мы с Фрицем уезжаем. А вы с Мартыном немного поработаете. Чтоб порошок был кондиционный. Завтра можете отдыхать, но не вусмерть. По пятьсот на мелкие получите…

— «Товарищ, я вахту не в силах стоять, — сказал кочегар кочегару…» — пропел Мартын, похрустев баксами.

— Нормально, — кивнул Варан, пряча свою долю.

«Волга» стояла на месте, Фриц сел за руль, выкатил ее задом из тупика. Я развалился на заднем сиденье.

— Тебя куда? — спросил Фриц, осторожно выруливая из лабиринта гаражей и сараюшек.

— В тот же двор, откуда брал, — сказал я. — И сразу же обратно, к пацанам. Тебе шестьсот, за вождение. И тоже, смотри, не усердствуй… Послезавтра нам нужен водила. Не подведи.

— Как можно, командир! Сто грамм — не больше.

Выкатили на более-менее проезжую улицу. Светящиеся часы на приборной доске «Волги» показывали второй час утра. Фриц молчал. Он не сильно гнал, хотя по таким пустынным улицам можно было и поскорее. Это Фриц делал правильно, потому что гаишников еще не разморило, и они могли прицепиться к чему угодно. Особой опасности в этом не было, но тратиться на них мне не хотелось.

Во дворе «сталинского» восьмиэтажного домищи я выскочил в заднюю дверь, махнул ручкой Фрицу. Он тоже поднял ладонь на манер покойного Адика Шикльгрубера. (За эту манеру прощаться его и прозвали «Фрицем».) «Волга» ушла со двора через подворотню, а я, глянув по сторонам и убедившись, что никто меня не сглазит, сбежал по узкой лесенке, спрятанной под жестяным навесом, к двери, ведущей в полуподвал восьмиэтажки. Ключик от нее у меня был. Щелчок! — и я внутри. Включив фонарик, я спустился в бывшее бомбоубежище. Должно быть, при товарище Сталине думали, что тут можно от атомной бомбы отсидеться. Какие-то нары даже имелись. Плакаты на стенах еще не выцвели: «Оповещение населения…», «Действия по сигналу о ядерном нападении»…

Я миновал все эти реликты «холодной войны» и толкнул маленькую незапертую железную дверцу. За ней было еще помещение, с нарами и плакатами, а в одной из его стен — квадратный люк-лаз. На тот случай, ежели супостатская бомба завалит шедевр архитектуры эпохи сталинизма, и он, грохнувшись, засыплет тот самый вход в убежище, через который я сюда вошел. Лаз представлял собой длинную и довольно извилистую бетонную трубу квадратного сечения. Метров пятьдесят я прошел по нему на коленях, пока не нащупал справа, в стенке трубы, еще один лючок.

Этого лючка сталинские конструкторы не предусматривали. Я его предусмотрел, на всякий случай. Лаз за «моим» лючком был поуже, чем сталинский, Но зато он вел туда точно, куда мне было нужно. Еще тридцать метров, снова лючок. Открыв его, я очутился в сухом подземном колодце со скобами. По скобам наверх — и вот я в подвале.

Подвал этот располагался в одном из недавно отреставрированных особнячков, располагавшемся довольно далеко от дома, во дворе которого я простился с Фрицем. А особнячок принадлежал теперь на правах частной собственности фирме «Барма», генеральным директором и владельцем которой являлся господин Михаил Баринов, мой младший братец. Я у него числился на должности «референта по специальным вопросам» с окладом в 400 «гринов» в месяц и свободным графиком посещения.

Тут горела только слабая дежурная лампочка, освещавшая представительский «Кадиллак», на котором мистер Майкл Баринофф выкатывал на сборища фирмачей и прочей шушеры. Подвал был гаражом и мастерской для текущего ремонта заокеанской тачки.

Я потопал к дверце шкафа, встроенного в стену подвала. Там механик-водитель «Кадиллака» держал свою спецуру. Он и понятия не имел, что если как следует надавить на верхнюю, потолочную часть стенного шкафа, то выяснится, что она не бетонная, а из папье-маше… Я вошел в шкаф, запер за собой дверь, надавил — и крышка поднялась, открыв мне дорогу наверх, еще раз по скобам.

Доску из папье-маше я задвинул на место, а скобы вывели меня в узкую клетушку на уровне первого этажа. Почти такой же шкаф, как в подвале, только вовсе без дверей и чуточку пошире. Сюда можно было попасть лишь через люк сверху или через люк снизу. Узкий, замаскированный под каменную плитку пола. Закрыв его за собой, я разделся и спрятал в пластиковый мешок всю одежду, кроме трусов и майки, а также пистолет с кобурой.

С мешком под мышкой я полез выше и поднял головой верхний лючок. Через него я попал в ванную комнату, располагавшуюся позади кабинета нашего генерального. В эту ванную мистер Майкл Баринофф водил трахать секретаршу Люсю. Наверно, можно было раздеться и здесь, но в клетушке под ванной было спокойнее. Не хотелось, чтобы какая-нибудь лишняя ниточка от куртки или тряпичка с каплей крови остались на полу и привели к каким-нибудь неприятным последствиям. Скорее всего ничего страшного бы не произошло, в этой ванной бывал лишь ограниченный круг лиц, но… береженого Бог бережет! — как сказала одна монашка, надевая презерватив на свечку.

Трусы и майку я запихнул в пакет, влез в ванну и пустил воду. Долго париться времени не было, но ополоснуться требовалось. Все-таки от ползанья по подвалам и котельной аромата не прибавилось. У Мишки тут шикарный набор всего, что нужно: шампуни, дезодоранты, фен, одноразовые станки… А смену чистого я прихватил с собой и оставил в предбаннике, в толстом чемоданчике типа «президент». Здесь же висит двубортный пиджак делового человека, темно-синий в белую полоску галстук. А бандитскую курточку, рэкетирские штаны линяло-зеленого цвета и пушку в кобуре джентльмен положит в «президент»…

В кабинете генерального светился экран компьютера и работал магнитофон с закольцованной кассетой, на которой был записан звук щелчков клавиатуры, невнятное бормотание мистера референта «со свободным графиком посещения». Это должно было убедить охранников Валю и Вову, что любезный брат хозяина пашет как проклятый во благо фирмы «Барма» аж до двух часов ночи. Думаю, что и компетентные органы вполне удовлетворились бы. Топтунишка, которого мы запеленговали достаточно быстро, еще в прошлую пятницу обежал вокруг особняка и убедился, что, кроме выхода через парадное крыльцо и выезда из подземного гаража, никаких других выходов из нашего заведения нет. Они поставили наблюдателей с оптикой на чердаке небольшого домишки, располагавшегося напротив угла нашего особнячка, и решили, что все держат на контроле. Они видели, что я вошел в офис, появился на втором этаже и опустил защитные шторы, за которыми, однако, просматривался свет и мерцание компьютерного экрана. Теперь я просто обязан был выключить магнитофон, убрать из него кассету кольцовку и запихнуть вместо нее любимый Мишкин «Лед дзеппелин» — он от него в восьмом классе сходил с ума и по сей день слушает не отрываясь. После этого убрать кассетник в стол, выключить компьютер, верхний свет и спуститься в фойе к Вале и Вове…

— Ну, Дмитрий Сергеевич, вы — трудоголик! — подивился Вова. Он бодрствовал, а Валя похрапывал на топчане в вахтерской.

— Работа такая, — развел я руками, и Вова выпустил меня на улицу, где за рулем джипа «Чероки» дремал мой давний знакомый Юра Лосенок.

Я постучал в стекло, украдкой бросив взгляд на слуховое окно того самого чердака. Да, они смотрели. Я словно бы чуял их, этих гляделок паршивых… Нате, убеждайтесь, я только-только работу закончил! Пашу, как папа Карло! Хоть и на брата-эксплуататора, но за баксы. Все, интервью закончено. Пора лезть в машину.

— Ну и здоров ты вкалывать, — проворчал Лосенок. — Миллиард, что ли, по рублю пересчитывал? Никак с тобой не угадаешь, когда домой вернешься.

— Лосенок, — сказал я строго, но очень внятно, — тебя на фирме никто не держит. В свободной стране живем, капитализм строим. Хошь — покупай себе трейлер, как Леня Голубков, и зарабатывай деньги. Не могешь — сиди здесь, дрыхни по полдня и получай тыщу баксов ни за хрен собачий.

— Да я разве против? — сказал Лосенок. — Жена, понимаешь, ревнует…

— Драть тебе ее нужно, — посоветовал я, — и лучше — в переносном смысле. А то ты сейчас придешь домой, засосешь стакан — и храпака до утра. Вот жена и ревнует. Нет бы вернуться, впиндюрить ей как следует — вот сердце и успокоишь.

— Она уже спит сейчас… — пробубнил Лосенок.

— Разбудишь! Еще спасибо скажет.

— Ладно. Куда едем?

— Домой, куда ж еще?

«Чероки» зафырчал, словно бы ругаясь на этих русских обормотов, которые заставляют его ездить по избитому асфальту, а то и вовсе без оного, ополаскивают из ведра и заливают в баки неведомо какой бензин. Меня его фырчание не волновало. Беспокоило другое — не пошлют ли «гляделки» за мной «хвоста». Конечно, это не божий день, когда в четырехрядном потоке не сразу углядишь, кто к тебе прицепился: вон те «Жигули» или какой-нибудь «мерс». Улицы пустые, за километр видно, кто впереди, кто сзади.

Конечно, там, на чердаке, не дураки сидели. Они имели рацию и доложили тем, кто ждал своего часа в машине, припаркованной на боковой улочке, примерно в километре по курсу нашего джипа. Расчет простой: я, простачишко, буду глядеть назад, успокоюсь, что не увижу никакой тачки, отъезжающей от дома со слуховым окном, а на ту, что появится после, могу и внимания не обратить. Поэтому я все поглядывал то назад, то вбок.

— Да вот они, — радуясь, что увидел «хвостов» раньше меня, хихикнул Лосенок. — У обочины, в моторе копаются. Сейчас отпустят метров на пятьсот и пойдут за нами. Спорим?

— Нормально, — сказал я. Мы миновали стоящую у обочины белую «девятку». У нее был открыт капот, но остроглазый Лосенок по-шоферски углядел, что они, то есть два плотных мужичка у «девятки», не столько смотрят на то, что в кишках у машины, сколько на улицу в нашу сторону.

Они действительно пошли за нами. Не приближались, но и не отставали. Решили домой проводить? Зачем? Я и так доеду.

— Прибавить? — спросил Лосенок.

— Не надо. Там впереди, по-моему, гаишники…

Что-то уж очень спокойно я это отметил. Впереди помигивало синее пятнышко, виднелись силуэты нескольких машин. А может, меня брать собрались? Сейчас выйдет какой-нибудь хрен с жезлом, махнет: «К обочине!» Дернешься вперед — кинут поперек «крокодила» с зубками или поставят трейлер. Дальше — по известному сценарию: «АКС-74у» к спине: «Руки на капот, ноги шире плеч…» А что у вас, гражданин, в чемодане? Ах, пушечка! Да со свеженьким нагарчиком! Как интересно! А на рукаве у вас, господин-товарищ, чего-то красненькое! Замочили, наверно, кого-нибудь? Ай-яй-яй! Что ж вы, гражданин, так неаккуратненько!»

Точно, балда я, гражданин начальник. Надо мне было не рисковать, а оставить пушку вместе с бандитской курточкой и прочей труниной там, под ванной, в секретной клетушке. После забрал бы. А теперь трясись, господин Баринов Дмитрий Сергеевич.

Зря трясся. Авария впереди была — всего и делов-то. Дальнобойный «КамАЗ» «жигуленка» в багажник поцеловал. Гаишники чего-то меряют, щоферюги ругаются. «Скорой» нет, значит, все нормально.

— Притормози, — велел я Лосенку. Тот глянул на меня, как на психа, но остановился.

— Товарищ капитан! — спросил я, выходя из машины уверенным шагом хозяина новой жизни, честного совете… то есть, тьфу ты, российского бизнесмена. — Помощь не нужна?

— Спасибо, — вежливо ответил гаишник, — все целы, все в порядке.

Интересно! То ли у меня рожа на какого-нибудь депутата похожа, то ли гаишник интеллигентный попался…

Я уже собрался садиться в машину, бросив косой взглядик назад, туда, откуда должен был подъехать наш «хвостик», но тут от битого «жигуленка» к нашему «Чероки» подбежала, цокая каблуками, черноволосая девушка в белом плаще. В руке она тащила скрипичный футляр.

— Простите, — сказала она, немного запинаясь от волнения, — вы меня не подвезете?

— И не боитесь? — спросил я. — Везде предупреждают: не садитесь в машину к незнакомому мужчине.

— А тем более — к двум, — поддакнул Лосенок, нервно глянув назад. «Девятка», не сбавляя хода, промчалась мимо нас и ушла вперед. Глаза словно бы сфотографировали ее номер: «45-38 МКМ». Ментовский, выходит: «Московская Краснознаменная милиция». Неужели оперы пошли такие дурные, что не могли что-нибудь другое повесить?

— Знаете, — сказала девушка до ужаса наивным тоном, — вам я почему-то верю.

— Садитесь, — сказал я, — сегодня как раз тот единственный вечер, когда я не насилую случайных попутчиц. Куда вам?

Она назвала адрес, и я вспомнил, как десять лет назад отец, которого я тогда звал в глаза Сергеем Сергеевичем, а за глаза — Чудо-юдом, впервые привез меня на «Волге» на эту самую улицу. Там за Николаем Коротковым до сих пор числилась однокомнатная квартира. В том самом доме, номер которого назвала наша пассажирка.

— Вам, случайно, не в тридцать девятую квартиру? — поинтересовался я.

— Нет, в сороковую, — хлопнув глазками, удивилась скрипачка. — А что?

Голосок у нее был почти как у семнадцатилетней, но личико смотрелось минимум на двадцать пять. Не маленькая — за метр семьдесят, не худенькая — килограммов на шестьдесят потянет. Плащ скрывал фигуру, но вряд ли это было что-то экстра-класса. Нет, она могла быть за себя совершенно спокойна.

— С концерта? — спросил я.

— Да нет, — потупилась девушка, — я в ресторане играю…

— И где же?

— В «Чавэле», знаете? — девушка опять смутилась.

— Понятия не имею, к сожалению. Я нынче в рестораны не хожу — все дела, дела… «Чавэла», как я понимаю, что-то связанное с цыганами?

— Ага, — кивнула пассажирка, — ресторан с цыганами. Я у них в ансамбле на скрипке играю.

— Так вы цыганка? — удивился я. И даже вроде бы обрадовался. Я ведь в детстве немного цыганского молока попробовал…

— Нет, — девушка мотнула своими черными, поблескивавшими при свете ночных фонарей волосами. — Я — украинка. Меня зовут Таня Кармелюк. А когда я соло играю, объявляют: «Кармела!»

— Почти Кармен, — заметил я. — Очень цыганское имя. Но красивое.

Представляться ей я не собирался. Какая ей собачья разница, кто ее подвозил? Баринов, Коротков, Браун, Родригес… Можно было как угодно назваться, но не хотелось. Тем более что пронырливая «девятка» «45-38 МКМ», видно, хорошо знавшая, как прятаться, опять вынырнула откуда-то сбоку и пошла за нами.

— Тупые какие-то! — пробормотал под нос Лосенок. Кармела-Таня вскинула свои густые, нещипаные брови, но ничего не сказала. Я тоже, хотя в отличие от нее догадывался, чем недоволен Лосенок. Ребята не просто «пасли» нас, они мозолили нам глаза. Зачем? Что, они не знают, где живет господин референт фирмы «Барма»? Знают. Я человек легальный, семейный, женатый, с пропиской… Правда, в двух местах и на разные фамилии, но не в этом же дело! Они хорошо осведомлены, что товарищ Юрий Андреевич Лосев, он же Лосенок, честно и благородно работает в «Барме» с окладом в 1000 баксов и в его обязанность входит развозить по домам горящих на работе сотрудников фирмы, вроде вышеупомянутого референта с ненормированным рабочим днем и свободным

графиком посещения. Какие проблемы? Если вы, товарищи менты, комитетчики-контрразведчики или кто там еще, хотите узнать, что гражданин Баринов Дмитрий Сергеевич делает предосудительного, возвращаясь с работы домой, то не маячьте. Привлеките пару-тройку машин, расставьте их на маршруте и меняйте помаленьку… Не могу же я на эту вашу «девятку» так долго любоваться.

— Приехали, — сказал Лосенок, притормаживая. Умный парень, остановился не у самого дома, а не доезжая.

— Сколько я вам должна? — спросила Таня.

— Бог с вами, не разоримся! — отмахнулся я и захлопнул дверцу за Таней. Она зацокала вперед, а мы поехали дальше. Упрямые обладатели ментовского номера все на той же дистанции перлись за нами.

— А может, это не контора? — прикинул Лосенок.

— А кто? «Лига защиты животных»?

— Вот влепят они нам где-нибудь за городом пару очередей — тогда посмеешься! — зло сказал Лосенок. Он всерьез это сказал, и мне чуть-чуть поплохело. А почему бы и нет? Все люди, все человеки. Конечно, это не из-за Круглова. Но ведь до того был еще не один клиент, и кое-где оставались ниточки, за которые могли потянуть, особенно — по самым ранним делам… Опыта было мало. То, что для ментов — отмазка, для крутых ничего не значит. Конечно, мало шансов, что выкопали эти хвостики, но все бывает… Тогда «МКМ» — просто для успокоения. Сейчас мы пойдем по Можайке — там вряд ли. Борзеть и строчить на улице или большой дороге захочет только самоубийца. Это менты не найдут свидетелей, а наши — найдут. И тогда у многих кишки повиснут сушиться на проводах. Прежде всего у заказчиков. А заказчикам, если таковые имеются, есть что терять, кроме своих цепей… Могут, конечно, подставить дурачков, какую-нибудь шпану, решившую поиграть в киллеров. По поведению — вполне похоже, но я их все-таки немного разглядел, и впечатления такого, что это мальчики-хулиганчики, не сложилось. Плотные мужички выглядели довольно солидно и профессионально. Такие, если б уж собрались нас делать, то довели бы до поворота на лесную бетонку, по которой в это время суток никто не ездит. Почти десять верст — и все лесом. Правда, на «девятке» догнать «Чероки» им вряд ли удастся. А если там, в лесу, на каком-то километре нас ждут? Эта прилипчивая «девятка» может быть только наводчицей. А там, в лесу… Блин, да что ж я такой мнительный стал?

Тем не менее я выдернул из специального ящичка, укрытого в спинке сиденья, радиотелефон. Такой я стал экипированный нынче! В телефон этот можно было говорить все, что угодно. Ни один посторонний товарищ не услышал бы ничего, кроме длинного и нудного «пии-и-и». Зато нужный мне товарищ — в данном случае отец — услышал бы все, что нужно, в радиусе 100 километров.

— Алло, — сказал динамик. — Слушаю.

— Это я. За мной идет «45-38 МКМ». От самого офиса.

— Белая «девятка»? — переспросил Чудо-юдо. — Два парня?

— Так точно.

— Плюнь и разотри, — отец уверенно отключил связь.

На душе полегчало. «Девятка» держалась еще три-четыре минуты, а затем круто развернулась и дунула в противоположную сторону. Больше мы ее не видели. Мы спокойно доехали, бесхвостыми до нужного поворота в лес, без всяких приключений прокатились по лесной бетонке и уперлись в высокие железные ворота, преграждавшие въезд в закрытый поселок, где обитала теперь вся наша большая и дружная совет… тьфу! р-русская семья.

Автоматчики в бронежилетах и касках-сферах осветили нас и машину, глянули пропуска, открыли багажник и убедились, что лишних людей в машине нет.

— Проезжайте, — сказал старщий. Створка ворот ушла вбок, и «Чероки» пересек заветную линию, отделяющую нас от родного дома.

— Уф-ф… — выдохнул Лосенок. — Ну и работа!

Я только хмыкнул. Да, вот такая теперь у меня была работа. Прямо, как у барина…

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Лосенок покатил по улице, напоминавшей все ту же лесную дорогу, по которой мы приехали в поселок. Отличие было только в том, что вдоль улицы тянулись высокие и глухие бетонные заборы. Огоньки домов, стоявших в окружении высоченных деревьев за этими заборами, были почти не видны. Светились только фонари у наглухо закрытых ворот. Впрочем, очень может быть, что окна вообще не светились, так как был уже четвертый час утра. Почивали мирные жители. Готовились к трудовым свершениям.

Вот и наши ворота. Лосенок бибикнул. С лязгом открылась калитка, вышел парень в камуфляжной куртке, по-моему, Толя. Позевывая, открыл ворота, и мы въехали во двор.

— Спокойной ночи, — сказал я, хлопнув Лосенка по ладони, — не забудь жену оттрахать, чтоб не ревновала. Спи, пока не выспишься. Завтра я без тебя обойдусь.

Лосенок покатил машину в гараж, а я забежал по гранитным ступенькам в новую усадьбу отца родного. Это, конечно, была уже не та дача, где мы когда-то размечали бассейн и сауну. Ту дачу теперь приобрел за кровные полтораста лимонов Игорь Чебаков. Он так раскрутился, что не остановишь, но сказать откровенно, хоромы его, по сравнению с дворцом Сергея Сергеевича, — просто фигня на постном масле. Флигель, куда мы поселили Лосенка с супругой и ребенком, лишь чуть-чуть похуже. Сколько стоит то, что для Чудо-юдо соорудили турки, я даже не прикидывал. Сюда можно президентов приглашать и даже на постой ставить. По нормальной советской раскладке можно впихнуть семей с полста, и еще место останется. Однако проживают тут с постоянной пропиской всего три семьи. Отец и мать, я с Ленкой и Мишка с Зинкой, плюс четверо детей: наши с Ленкой Колька и Катька и Мишкино-Зинкины Сережка с Иркой. Родители обитают в центральной части дома, в правом крыле я с семьей, а в левом — Мишка со своими. На мою личную жизнь от щедрот родителя выделено три спальни — наша с Ленкой супружеская и две детских — у Кольки своя и у Катьки своя. Далее: комната для детских игр мелкого хулиганья, два рабочих кабинета, столовая, гостиная, ванна, туалет и кухня. Точно такой же джентльменский набор выдан и Мишкиной команде в его крыле. Само собой у каждого крыла отдельный вход, но есть и общий парадный подъезд, через который можно угодить в просторный холл с зимним садом, фонтанчиком на первом этаже и залом для приемов — на втором. А на третьем апартаменты отца и матери. В пристройке, куда можно попасть из холла, — спортзал, бассейн и сауна, но уже совсем иного класса, нежели та, которой теперь пользуется Игорь Чебаков.

Сестры Чебаковы учились со мной на одном курсе. Мы под мудрым руководством Сергея Сергеевича, конечно же, поступили. Поначалу я вкалывал довольно усердно, а доставшееся в наследство от Брауна знание английского и испанского заметно облегчало дело. Кроме того, обучение по тем методикам, которые придумал отец, зарядило мою башку довольно плотно и сойти за умного ничего не стоило. Примерно так же было и у близнецов. Два курса мы выдержали. Третий — уже балдели. Я заметил, что на экзаменах получаю пятерки там, где другим ставят трояки, а чистые провалы оцениваются в четыре балла. С близнецами была та же история. Институт был процентов на семьдесят «блатной», так что наши «успехи» в глаза не бросались. Когда меня кто-либо из преподавателей спрашивал, кто мой папа, и я отвечал: «Баринов», то слышал в ответ многозначительное: «А-а!», после чего ниже четверки я уже не получал.

В те времена дворца еще не было. Я жил на городской квартире Чудо-юда, то есть, как ни непривычно мне это было говорить, с отцом и матерью. А ту однокомнатную, что родитель подарил мне еще до того, как признал сыном, я забесплатно сдал близнецам. Старый Чебаков был очень против этого. Он считал, что не хрен этим соплюхам жить отдельно, отбиваться от дома и от хозяйства. Но мамаша Чебаковых, Валентина Павловна, была очень довольна. Ей отчего-то казалось, что ее дочерей обязательно изнасилуют в электричке, если они будут ездить из Москвы домой. О том, что ее дочерей могут оттрахать без применения насилия, она как-то не думала. Игорь уверял ее, что взял с меня честное слово приглядывать за близнецами и не фиг за них бояться. Честное слово я держал. Это было очень легко сделать, потому что близнецы сами от меня не отлипали, влюбиться они в меня вряд ли влюбились, но вот замуж выйти прицелились обе. У нас в доме они были давно своими, мать они очаровали, а Чудо-юдо в них нуждался, ибо продолжал свои эксперименты. По курсу стали распространяться слухи, что у нас групповой брак и так далее, хотя на самом деле до третьего курса все шло пристойно и безо всякого секса. Скорее я считал их своими сестрами.

Но тут явился Мишка, закончив эту самую Сорбонну. До этого он дома не появлялся даже на каникулах. К нему ездили отец и мать. Письма и открытки присылал обычно по случаю праздников, да и то некоторые пропускал. Что он там делал в свободное от работы время — неясно, но, судя по всему, даром времени не терял. Во всяком случае, он уже тогда начал закручивать какой-то бизнес и денег у него хватало и на Канары, и на Балеары, и даже на Таити. Видимо, Сергею Сергеевичу все это доставляло некоторые хлопоты, потому что время самых крутых перестроек еще не пришло. Мишку все-таки вытащили из Европы и пристроили в какую-то международную контору, но со стабильным сидением в Москве. От большой тоски по Европе мой младший братец и довел наше целомудренное общество до грехопадения. Все вышло как-то раз под Новый год, который мы встречали в моей персональной однокомнатной. Выпили, закусили, потанцевали, а потом вышел, по выражению из «Калины красной», «маленький скромный бордельеро». Вроде бы все было очень приятно и без грубости, но положение осложнилось тем, что близнецы не только потеряли невинность, но еще и умудрились одновременно залететь… Потом они ровно три месяца нам с Мишкой ничего не говорили, хотя ни в чем не отказывали. Под веселье все абортические сроки были пропущены, а затем эти хитропопые существа доложили о своем состоянии, но не нам, а нашим родителям.

Вся пикантность ситуации была в том, что мы с Мишкой в ту роковую новогоднюю ночь были в прилично ужратом состоянии, а близнецы даже в голом виде выглядели довольно одинаково. Пресловутую родинку на шее, как и прочие различающиеся детали, наши косые глаза не запомнили, и кто из нас кого имел первым — не запомнили. Но зато хорошо запомнили, что после процедуры лишения невинности, ближе к утру, состоялся еще один трах со сменой партнерш.

Наверно, если б Чебаков-старший не допился до инфаркта еще в феврале, то он хватил бы его в марте. Игорь, оказавшись в доме за главного мужика, чего-то развыступался и даже собирался набить мне морду, но в результате получилось наоборот, и мы, помирившись, приняли историческое решение. Мишка вообще-то немножко упирался, но тут ему вновь посветила загранка, причем с обязательной женитьбой — иначе не выпустят. В апреле мы все дружно расписались в один день, и на свадьбах сэкономили немало. Кому с кем подавать заявление, разыграли на спичках. Я вытянул длинную, символизирующую Елену. Выдернул бы короткую — оказался бы мужем Зинки. Всем четверым было абсолютно по фигу.

Дети родились в сентябре — в течение одних суток. Не близнецы, но двойняшки. По мальчику и по девочке. Некоторое время мы все приглядывались, на кого кто похож, но потом плюнули. Мы ведь с Мишкой тоже оказались очень похожими. Не так, конечно, как Зинка с Ленкой, но то, что мы с ним родные братья, мог углядеть любой. Поэтому примирились на том, что все колхозное…

Теперь все четверо уже ходят в школу. Здесь же, в нашей «закрытой деревне». Уже год, как мы стали жителями этого дворца и крутимся каждый в своей сфере…

…Я прошел через свой подъезд и поднялся на второй этаж. На всякий случай заглянул в комнату Кольки, потом — Катьки. Малолетние хулиганы сопели мирно и успокаивающе. А на третьем этаже горел свет…

Лена сидела в кресле и дремала. Пульт дистанционного управления телевизором лежал у нее на коленях. Сам телевизор был выключен. На столике, справа от кресла, стояли две чашки и кофейник. По другую сторону на диване посапывала Зинаида. Наверно, Мишка сегодня где-то загулял. Сестрицы попивали кофеек и перемывали нам кости, покуда не заснули.

Супруга моя четко знала, как не допустить незаметного прохода мужа. Кресла, столик, диван составили нечто вроде баррикады, перелезть через которую совершенно бесшумно даже ниндзя не сумел бы. В принципе мне это было и не очень нужно.

— Тук-тук-тук! — сказал я, постучав по столику.

Ленка нехотя подняла руки вверх и потянулась:

— Который час, а?

— Четверть четвертого.

— А мы, значит, только что пришли? — Лена встала, уперла ладонь в свое увесистое левое бедро, прикрытое алым махровым халатом, и прищурилась. — Где моя большая скалка?

— Не знаю, — пожал я плечами, — может, ты кого-нибудь другого била, а?

— Ну-ка, принюхаемся… Интересно, какой же бабой от нас пахнет? — эта кривляка потянулась ко мне ноздрями, смешно вытянув шею.

— Только одной, — уверенно ответил я, укладывая ладони на мягкие бока, тепло и умиротворяюще ощущавшиеся под халатом, — Ленкой Чебаковой. Маленькой, жирненькой хрюшкой.

Да, это была уже не тощенькая длинноногая воображуля времен моего лжедембеля. Все округлилось, наполнилось, а кое-где и правда немного ожирело. Особенно после родов.

— Ах ты, гнусный волчище! — Ленка сделала страшную рожицу. — Я тебя не боюсь! Идем, сразимся!

Это уже была и вовсе игра. Бесконечная, глуповатая и смешная игра в Хрюшку и Волка, в Маугли и Багиру, в Пони и Ослика… Она тянулась уже семь лет и вроде бы не наскучивала, хотя порой я чувствовал себя полным идиотом, произнося следом за Ленкой — кандидатом филологических наук, между прочим! — массу всякого бессвязного, хохмического словесного поноса. Это была клоунада друг перед другом, нужный обоим элемент разрядки. Без нее мы давно бы свихнулись…

— Идем! Сразимся! — ответил я, выпятил несуществующее пузо и затопал тяжкими шажищами, которые скорее подходили не Волку, а Медведю.

— Ой, Господи… — сонно пробормотала проснувшаяся Зинка с дивана. — Распрыгались! Спать не даете…

— Ага! — с легким вызовом ответила Ленка. — А сейчас еще и трахаться будем! Завидно? Чао!

Близнецы друг на друга не обижались. Они тоже играли в игру, уже только свою, девчачью, может быть, придуманную ими еще тогда, когда они в своем общем яйце сидели…

— Счастливого траханья! — пробурчала Зинка. — Свет выключите…

Свет ей выключили. Уже закрывая за собой дверь, я увидел, как Зинка повернулась на живот и обняла подушку…

Кровать, здоровенная, пышная, словно тарелка со взбитыми сливками, соблазняла меня больше, чем Ленка. Все-таки я с работы пришел. Да и Ленка, хоть и бодрилась, но спать хотела. Нормальные люди в это время суток десятые сны досматривают.

Но мы-то были ненормальные. Не знаю, чем занималась вчера Ленка, но про себя я все хорошо знал. Мне не хотелось, чтобы среди ночи замаячила обугливающаяся рожа Круглова с лопнувшими глазами. И мне вовсе не нужно, чтобы во сне ко мне заявилось еще несколько десятков «клиентов». Нужно собраться, вцепиться в себя, выжать все, что еще есть, а потом провалиться в сон как в пропасть. И вылететь из этой пропасти часиков в двенадцать, со свежей головой и трезвыми мыслями. Мне завтра тоже не безделье уготовано… Но — стоп и еще раз — стоп! Все, что будет завтра — это завтра. Сейчас — только одни мысли — о Ленке. Думать о ее теле, о всем приятном, что у нее снаружи и внутри, о ее запахе, о ее волосах, о тех дурацких словах, которые будят Зверя…

— Гнусный, вонючий волчище… — прошипела Ленка, зло щуря глазенки, и, распахнув на мне пиджак, скинула его на ковер. — Как ты посмел явиться ко мне в таком виде? Я спущу с тебя твою колючую, серую шкуру…

Роль шкуры выполнили брюки и рубашка.

— Вот свинья проклятая! — зарычал я по-волчьи. — Я откушу тебе твой подлый пятачок! Ам!

Вместо съедения «подлого пятачка» получился долгий поцелуй, халат с Ленки свалился, мы соприкоснулись животами, с силой притиснулись друг к другу.

— Эй, волк, — прошептала Ленка, — а ты принес свою Главную Толкушку?

— Да! — заявил я грозно. — И сейчас я растолку в порошок всех лягушек!

— Нет, — по-поросячьи взвизгнула Ленка. — Я не дам в обиду лягушек! Я сама раздавлю эту ужасную Толкушку! Вперед!

Началась недолгая, но упорная борьба, Ленка вроде бы старалась повалить меня на лопатки, а я хотел наоборот, потому что вчерашней ночью Хрюшка уже оседлала Волка. Два раза подряд мы одно и то же не повторяли.

— Вот мерзкий волчище! — пищала Ленка. — Я откушу тебе Главную Толкушку!

— Я не дам тебе этого сделать, грязная поросятина! Ам! — и опять сладкие, отдающие кофе Ленкины губы слиплись с моими…

— Все равно я съем Главную Толкушку! Я проглочу ее нижним ртом! — взвизгнула Ленка, резко разбрасывая ноги в стороны…

— Вот тут ты и попалась! — прошипел я, и с «главной толкушкой» все стало ясно.

Ленка знала, что во время этого дела на меня очень сильно действует мат. Знали бы ее уважаемые коллеги по всяческой там филологии и структурной лингвистике, какие борзые словечки шептались, выстанывались и выкрикивались ею под скрип кровати! В этом почтенном кандидате наук жили добрые гены шабашника Чебакова, да и тот, поди, в гробу перевернулся бы, если б услышал, что бормочет его любимая доченька в минуты страсти… Самое нежное слово из этой серии было «засранец», но куда чаще сыпалось более крутое. Я тоже не опускался ниже «козы драной», и Ленку это заводило даже сильнее, чем меня. Подозреваю, что и сама она матюкалась именно для того, чтобы раскрепоститься и раскомплексоваться… Кроме того, она за последние несколько лет насмотрелась немало эротики и самой прямой порнухи, отчего приобрела привычку стонать и корчиться, будто ей кишки выпускают. Мне это тоже нравилось слушать, хотя иногда выходило слишком громко. Правда, дети спали на втором этаже, вроде бы и звукоизоляция у нас была не такая, как в «хрущобе», но все-таки однажды, когда Ленка особенно сильно взвыла, прибежал перепуганный Колька, и пришлось ему объяснять, что «мамочке плохой сон приснился».

Два таких крика, может быть, чуть потише, Ленка испустила и сегодня. Я продолжал свою бурную деятельность, но она вдруг сказала совершенно серьезным и нормальным голосом:

— Притормозите, мистер Баринов. Мне — хватит.

Я опешил, не зная, чего сказать, и остановился. Из гостиной донесся глубокий вздох Зинки.

— Вылезай… — упираясь мне в плечи, велела Лена. — Надень резинку и иди к Зинке. Не слышишь, как она мается?

— Интересное кино… — пробормотал я. — А она меня не огреет чем-нибудь?

— Не огреет. Иди, говорю!

А почему бы и нет? «Толкушка» вроде бы не устала… Я вышел в гостиную и подошел к дивану. Зинка уже не стонала, а только тяжело, напряженно дышала. Она ничего не говорила и ничему не удивилась, только быстро распахнула халат, под которым ничего уже не было, а потом откинула подогнутое правое колено на спинку дивана.

Я удивился еще раз, насколько они были похожи, и на ощупь, и по запаху. «Толкушка», на сей раз упакованная в средства защиты, особой разницы не почувствовала, да и вообще было впечатление, что Ленка не осталась в спальне, а перелегла на диван. Зинка тоже ругалась и стонала, но поменьше, хотя и более зло. Похоже, что ругала она даже не меня, а Мишку, который развлекался где-то, по своему парижскому обычаю. Я тоже ругался, и не потому, что хотел сделать Зинке приятное, а потому, что терпеть не мог работать «за себя и за того парня»…

Но финал вышел хороший, поджаристый, кусачий. Взмыленная Зинка поцеловала меня в ухо и прошептала:

— Спасибо! Ты настоящий друг, Димуля…

— Заходите еще… — усмехнулся я.

— На днях, — пообещала Зинка. — Если мой кобелина не уймется, я к вам переберусь… Ладно, пошла к себе. Спите спокойно, дорогие товарищи!

Запахнув халат, она отправилась в свое крыло, а я, сполоснувшись под теплым душем, полез под бочок к законной жене. Она спокойно и безмятежно спала. То же самое пришлось сделать и мне. Никаких кошмаров и дурацких снов я не увидел…

КОМИТЕТЧИК Утро настало часов в двенадцать, когда нормальные трудящиеся уже готовятся к обеду.

В постели я остался один — Ленка ушла на работу. Работала она в частном, но тем не менее капитально-закрытом учреждении, где наш Чудо-юдо был главным начальником. Официально заведение называлось «Центром трансцендентных методов обучения». Там же паслась и Зинуля. Я догадывался, чем они там занимаются, поскольку помнил, что Сергей Сергеевич разрабатывал еще десять лет назад. Сейчас все это спонсировалось фирмой «Барма» — во всяком случае, так считалось. Конечно, я не очень этому верил, так как у меня не было впечатления, что «Барма» имеет такие прибыли. У меня были разные подозрения, но я их держал в таких глубинах мозга, что они ни разу не всплывали наружу. Меня все это никаким боком не касалось, своих дел было полно, а потому залеживаться было некогда. Прежде всего надо было слегка размяться, поэтому я надел кроссовки, спортивный костюм и собрался сделать пробежечку.

В гостиной ворочалась с пылесосом и мебелью чернокожая девица в голубой униформе и совсем по-русски повязанной косынке на голове. Это была Зейнаб, сомалийская беженка, которую Сергей Сергеевич где-то раздобыл для экзотики. Мишка утверждал, что он ее то ли купил, то ли на что-то выменял. Большую часть времени она работала в Центре, где ее чему-то обучали, а утром выполняла обязанности горничной. Впрочем, у нее был какой-то странный график работы, и она могла появиться практически в любое время суток. То же самое было и с вьетнамкой Линь или Тинь, которая меняла сомалийку на следующий день. Обе, явно не без помощи моего отца, прекрасно и без акцента говорили по-русски.

— Дмитрий Сергеевич, — доложила Зейнаб, — Сергей Сергеевич вас ждет в спортзале. Так сказали.

— Спасибо.

…Чудо-юдо для человека, перевалившего полтинник, был здоров как бык. Он лихо разминался со стокилограммовой штангой поблизости от бассейна. Волосатые мышцы так и перли в глаза.

— Привет, сынок, — сказал он. — Все нормально?

— Как видишь… Кроме «девятки», все прошло штатно.

— «Девятка» — это ерунда. Я вчера разобрался где надо. Они что-то перепутали и водили не того, кого следовало. Получат нагоняй.

— Интересно, — хмыкнул я, — ошибочка, видишь ли, у них! А пост наблюдения с инфракрасной оптикой в доме напротив, это тоже по ошибке?

— С постом я тоже выяснил, — кивнул отец. — Там кому-то померещилось, что к нам должны приезжать некие уголовники. Пусть сидят. Никто к нам не приезжает, ты работаешь изредка по ночам… Даже удобно. Алиби всегда стопроцентное. Если, конечно, ты не будешь уж слишком высовываться… Что вы вчера выяснили?

— Предположительный заказчик — некий Славик. Телефон 289-32-13. С Кругловым познакомился через Званцева Сергея Михайловича, он же Звон. Уголовник из Запрудненска. По непроверенным данным, сидел вместе со Славиком по 146-й.

— Подельников в одну зону? Странно…

— Это я сказал неправильно. Звон сидел по 146-й в одной зоне со Славиком.

— Вот видишь, что получается, когда неправильно размещаешь слова! Следи за речью, ты же образованный человек… Ладно, что еще?

— Круглов познакомился со Звоном через Вику. Любовница Звона ее подруга. Круглов знает не киллера, а его связника, Леху. Их свел наш общий знакомый Рожков по кличке Рожман. Между Лехой и Кругловым — бабка Мирра Сигизмундовна. Молчановский, 3, квартира 5.

— Все?

— Пока да, — вздохнул я.

— Уже немало. Хотя Славик тоже только посредник. Мне это ясно. Уровень не тот. Может быть, зря я велел насчет Круглова, а? Он все-таки Леху этого видел…

— Тебе виднее, я сделал, как приказано. Теперь я его не воссоздам. Слишком измельчили.

— Меа кулпа! — развел руками отец. — Ты сейчас, конечно, будешь поднимать материалы на Славика?

— Обязательно. Раз мы вышли на середину цепочки, надо идти вверх и вниз.

— Конечно. Хотя я почти уверен, что Славика уже обрубили. Или обрубят завтра. А вот Звона, может быть, и не тронут. Советую сосредоточиться на Звоне. В общем, работай…

Спасибо, это я и сам знаю. Работать надо, раз отец говорит. Ноги несли меня по тропинке, протоптанной вокруг нашего гектарного участка. Первый круг, второй, третий… Странное мне нынче досталось развлечение — киллера искать. Раньше, если что случалось, искали заказчика. Кто такой киллер? Работяга. Заплатили — сделал, не заплатили — послал на хрен. Ему не интересно мстить, поскольку его дело — десятое, а номер — шестнадцатый. Мстят тому, у кого зародилась идея, что какой-то человечек мешает жить другим, борзеет, лезет не в свои дела, знает слишком много, жадничает и так далее. Обычно народ, который интересуется такими делами, имеет своих работничков. Разной квалификации. Есть одноразовые ребята: шпана, бомжи, продувшиеся урки малого калибра. Некоторым даже обещать плату не требуется. Должок обещают списать — и все. А потом — отрубают. И желательно с оставлением улик для товарищей ментов. А те и довольны — убийца найден, дело закрыто, судить некого. Если еще при том и пушка «грязная» останется, из которой уже штук пять завалено, и в пулегильзотеке кое-что подсобрано — вообще шикарно. Закоренелый убийца не выдержал угрызений совести и пустил себе пулю в лоб (или в висок, в рот — куда там их еще пускают?).

Но одноразовых посылают только на мелкую дичь. К солидному человеку они подхода не найдут. Например, к такому, как Разводной. Чтобы замочить такого лося, нужен спец, умелец. Техника нужна соответствующая, разведка, обеспечение. И прежде всего — трезвая, умная голова. Это не рецидивисты, у которых пальчики в десяти местах отпечатаны и морды весь УР Российской Федерации и бывшего СССР выучил наизусть. Никто их физиономий не знает и по малинам их искать бесполезно. Живут себе и трудятся, женятся и разводятся, детей воспитывают и учат их быть добрыми и честными… Наверно, и жены их, когда мужья в командировку уезжают, — погуливают. Живет человек в Сыктывкаре, а на работу приезжает в Москву. На какой-нибудь неприметной дачке лежит его рабочий инструмент — спортивная мелкашка, старый добрый мосинский винтарь с оптикой времен финской войны, армейская дылда «СВД» или, как в нашем случае, 9-миллиметровый «винторез» — спецназовская техника бесшумного и очень точного убийства. Ее на базаре из-под полы не купишь. Значит, есть у нашего незнакомого друга хороший спонсор, который может ему сделать такой подарок. А значит, есть фирма, которая такие заказы берет и выполняет. Вот тут-то вся путаница и началась. Во всяком случае, в нашем конкретном деле.

Когда уважаемый в блатном и коммерческом мире Костя Разводной потерял способность радоваться жизни, из-за сквозной дыры через все мозги, народное хозяйство, принадлежавшее его фирме, очень сильно заколебалось. Некоторые граждане сказали, что дела они хотят вести сами, а на официального Костиного преемника Гошу Гуманоида положили с прибором… Гоша сразу заподозрил, что все дело в этих нехороших и некультурных гражданах, в частности, по этому списку проходил и гражданин Круглов Андрей Михайлович, на данный момент уже покойный и перемолотый вместе со шлаком в неплохой наполнитель для строительных блоков.

Гоша, однако, имел все основания думать, что в Москве у него мало шансов дожить до глубокой старости, ибо желающих обратного было очень много. Поэтому он провернул несколько многоходовых перекидок капитала на фиктивные счета каких-то липовых инофирм, поставлявших нечто эфемерное из очень дальнего зарубежья, а с этих счетов все уплыло еще дальше. Далее уплыл и сам Гоша, оставив московскую общественность наедине с тем самым прибором, который эта общественность собиралась положить на Гошу.

Впрочем, такова была официальная версия. Распространялась она как раз теми гражданами, которые не считали Гошу властителем своих умов. Те, которые держались за Гошин хвост во время его кратковременного царствования, считали, что все это лажа, и Гоша не убегал никуда дальше МКАД, в ремонтируемый асфальт которой его и закатали. А вот кто закатал, у них были разные мнения.

Все эти скандалы в благородном семействе вроде бы никак не колыхали честную совет…, ну блин, никак не привыкну!.. российскую фирму «Барма», а тем более ее трудоголика-референта по специальным вопросам со свободным графиком посещения. В конце концов, могли бы и сами разобраться, кому выпускать кишки, а кого превращать в шлак. Если Гоша вместо того, чтобы эвакуироваться, дал себя закатать в асфальт, то это были его личные трудности.

Однако довольно давно уже, кстати, господина референта по специальным вопросам вежливо просили выполнять разовые поручения, несколько удаленные от той специальности, которая была указана в его дипломе. И генеральный директор «Бармы», дражайший братец Михаил Сергеевич — вот дал Господь имя и отчество! — имел к этим поручениям весьма отдаленное отношение.

История с Кругловым началась всего-навсего позавчера, когда Чудо-юдо после завтрака поднялся со мной в свой кабинет и пояснил, что надо сделать с Кругловым и о чем его перед этим спросить. Такие задачи я получал уже не раз и не два. Были и покруче. При этом отец давал ровно столько объяснений и указаний, которых было достаточно, чтобы я по ошибке не превратил в шлак какую-нибудь постороннюю личность, а о сути проблемы имел самое смутное представление. «Догадайся с трех раз!» — как любил говорить Варан. Догадываться, что есть что, мне в принципе не запрещалось, но вот показывать свою догадливость не следовало. Даже отцу родному. Я еще в самом начале своей последембельской карьеры убедился, что он может все. Или почти все. В том числе и убрать своего собственного сына, которого вернул себе через двадцать с лишним лет, вопреки козням цыган, питерской и московской ментур, учреждений Минздрава и Минпроса, Советской Армии и непонятных зарубежных структур.

Нагоняи от Чуда-юда я получал довольно часто. Прежде всего, из-за привычки лазить самому в те места, куда человеку из приличного дома соваться не следует. Родителю отчего-то казалось, что такие толковые ребятки, как Варан, Мартын или Фриц, все могут сделать сами, а мне достаточно осуществлять над ними чуткое руководство и оплачивать услуги. В теории оно, конечно, было верно. Засветиться, особенно на ранних стадиях деятельности, пока я еще не набрался наглости, опыта и бессердечия, а также еще не окончательно потерял совесть, было очень даже просто. А это могло плохо отразиться на финансовом положении Сергея Сергеевича и потребовать таких дополнительных расходов, которые превысили бы прибыль от проводимых мною мероприятий. Боюсь, что тогда папочка предпочел бы рентабельности ради организовать мне внезапную кончину от сердечного приступа. Во всяком случае, он пару раз мне на такую возможность намекал. И опять-таки, с точки зрения теории, он был бы прав на все сто процентов.

Однако теория теорией, а практика практикой. Согласно теории, мы уже давно должны были жить при коммунизме, однако вместо этого въехали в довольно странный капитализм, который начали строить бывшие партработники и пламенные комсомольцы, вроде разных там Михаил Сергеевичей… По теории я не должен был лазить по котельным и поджаривать клиентам пятки, но иногда это делать нужно и даже необходимо. Да, у меня уже имелось несколько групп, которым можно было дать работать самостоятельно. Все они работали, не ведая о том, что существуют другие, но хорошо зная, что я — командир, Капрал, Барин, Змей и прочая, и прочая. В одних городах знали Барбароссу — там я появлялся с рыжей бородой и в кудрявом парике — прямо клоун какой-то. В других — Джипа — мама родная не узнала бы меня с такой цыганской мордой и карими контактными линзами в глазах. В принципе Еремей Соломонович, профессиональный гример, которому поручалось придавать мне тот или иной образ, мог бы сделать из меня и негра, и даже еврея. Однако от негра отказывался я — слишком в глаза бросается, а от еврея он меня сам отговаривал:

— Дима, еврей — это не внешность, это состояние души…

И поскольку душа у меня, несмотря на остатки памяти Ричарда Брауна, все-таки оставалась русской, я с ним соглашался.

Каждая из групп начинала с того, что знакомилась со мной и делала пару-тройку работ при моем непременном участии. За это время я успевал разглядеть, чего стоит каждый из команды и кто у них сможет стать моей заменой. А они успевали понять, с кем имеют дело и на какие приятные и неприятные моменты могут рассчитывать. Приятным, разумеется, было получение «хрустов», а вот неприятных было гораздо больше. Речь шла не только о перспективе проглотить в процессе работы лишнюю дозу свинца, но и о некоторых психологических нагрузках. Если я видел, что кому-то неприятно осмаливать клиента паяльной лампой или проглаживать утюгом, то старался приучить его к этому. Если он, наоборот, слишком увлекался этим делом и забывал, что все это делается отнюдь не ради отдыха и веселого времяпрепровождения, то объяснял данному товарищу некоторые из христианских заповедей и ставил на вид — то есть на морду — пару фингалов. Если же дальнейшие воспитательные меры становились бесперспективными, товарищ обычно переставал функционировать и выходил в тираж погашения. Публика должна была убояться таинственной и страшной личности, которая нигде не живет, но везде присутствует. Лишь потом, когда находился прочный зам, на которого можно

было положиться и держать на поводке через связника, я оставлял эту группуна самообеспечении с обязанностью выполнять все, что придет через моих связных.

Варан и Ко были одной из московских групп. Вышел я на них одним из традиционных способов: через ментовку. Они, видишь ли, решили рэкетом заняться. Самостийным и незалежным, як та ненька Украина. По молодости и глупости, если б не попали в милицию, то могли бы нарваться и на худшие проблемы. Некий Филон, чью территорию они начали стричь, даже выпучил глаза от такой наглости. Он-то честно платил по центробежной линии в вышестоящие инстанции и никогда не превышал полномочий в отношении подзащитных ларечников. Естественно, что для молодых нахалов он был готов пойти на снисхождение и обеспечить им только полтора месяца отдыха в санатории имени Склифосовского. На первый раз. Это было еще очень гуманно. Если бы юная борзота сунулась на другую толкучку, допустим, туда, где командовал Сослан,

то перспектива быть обнаруженными в мусорном контейнере со вскрытой безнаркоза брюшной полостью у них была бы стопроцентной. Но Варану и его друганам, мягко говоря, повезло. Омончики проводили очередной рейд, и кто-то из ларечников, блюдя интересы свои и Филона, подставил малограмотных под резиновое дубье. Бойцы, которым наскучили пустопорожние бомжи — их они отлавливали для отчетности, — с великой помпой доставили Варана, Мартына, Фрица, Бетто и Чупу в ближайшую контору и запихали в «обезьянник». Первые трое вполне могли потянуть на 148-2, потому что у них обнаружились самодельные кастеты и финки, стало быть, была угроза убийства или нанесения тяжких телесных. Это сулило жутким бандюгам семь лет очень скучной жизни, плюс могла сработать и 218-я статья в той части, где про холодное оружие. Обиженный Филон мог распорядиться, чтобы этих некультурных мальчиков опетушили еще в СИЗО и в зону отправили уже с соответствующей служебной характеристикой. У Бетто и Чупы положение было чуть легче, поскольку у Бетто карманы были пустые, а Чупа была и вовсе девушкой, а потому доказать, что они имели что-то с ларечника, было трудно. Но беда была в том, что дети попытались сопротивляться омоновцам и вполне могли заплыть под 191-прим. У

кого-то из бойцов обнаружилась подходящая царапина на морде, а маникюр у Чупы был достаточно острый. Само собой, что царапина подводила Чупу под вторую часть 191-прим., поскольку сопротивление было связано с насилием. Это обещало и ей, дуре, от года до пяти.

Спасло этих дурачишек-романтиков только то, что один из моих корешков, зам. по профилактике того самого отделения, решил поинтересоваться, не пригодятся ли мне эти ребятки. Майор-профилактик, как известно всей мировой общественности, работает со стукачами и, строго говоря, не должен особо звонить о своих ценных кадрах. Однако этого майора закупил с потрохами Филон, поскольку ему было очень интересно знать, что о нем думают в определенных кругах районной общественности. Не знаю, на чем подцепил майора Филон, но я-то зацепил его как раз на связи с Филоном. В один прекрасный день к майору пришел товарищ, предъявивший удостоверение сотрудника

госбезопасности, и объяснил профилактику, что его материальное благополучие может очень пошатнуться и подполковничьи погоны останутся недостижимой мечтой, ибо мечтать о них не запрещено, даже сидя в спецкомендатуре. Майор побаивался, что такая разносторонняя деятельность повредит его здоровью, но, к счастью, оказался мужиком сообразительным и пообещал «комитетчику», что будет немножко, в меру возможности, помогать службе «Железного Феликса», делясь с ней информацией и агентурой.

Вот по этой самой причине профилактик и подарил мне Варана. Я посетил его дома, где Александр Андреевич Воронов — таково было паспортное имя этого гражданина — грустно сидел со старушкой мамой, уже начавшей сушить сухари. Варана выпустили под подписку о невыезде, но отнюдь не обещали ничего хорошего. После предъявления весьма солидной ксивы мамашка Варана совсем упала духом, и мне пришлось успокаивать ее тем, что обстановка сложная, перемены носят двоякий характер, где позитивные моменты перемежаются с негативными, а молодежь социально дезориентирована и понимает демократию как вседозволенность. Опять же кругом так много вкусного, а купить не на что. Варан слушал, балдел и ждал, когда же я начну ему шить организованную преступность, ибо ксиву мне выписали от этого отдела. Заболтав мамашу разговором о растущей гуманизации нашего правосудия, закинув несколько пробных камешков и поговорив по душам о семейных проблемах Вороновых, я углядел, что из Варана и его мамы вышли бы честные советские граждане, не будь этой чертовой перестройки. Мамаша, разогревшись и почуяв во мне скрытого оппозиционера, вывалила все, что она думает о предержащей власти, московском правительстве, родной супрефектуре, РЭУ, милиции, предпринимательстве и частной собственности. При «отце родном» за такое количество матюков в адрес властей, высказанных «представителю органов», Магадан ей был бы уже обеспечен минимум лет на десять, а может быть — и «без права переписки». Я же только вежливо поулыбался и покивал, а потом попросил Марью Николаевну оставить нас с Сашей тет-а-тет, для мужского разговора.

Варану тогда было уже двадцать два, он отслужил в морпехе, вымахал на метр девяносто шесть. Отец от них удрал еще двадцать лет назад, жил сейчас в каком-то близлежащем зарубежье и, судя по всему, не бедствовал, но матери не помогал с тех пор, как Варану сравнялось восемнадцать. По исполнительному листу жизненные потребности Саши Воронова оценивались в двадцать рублей, ибо официальный заработок его папаши исчислялся в восемьдесят целковых. Само собой, что заботливый папа нагревал ручки на куда большую сумму, но все как-то забывал поставить об этом в известность государство. До армии Варан немного повкалывал на заводе, после вернулся туда же, но сорок штук в месяц явно не устраивали этот растущий организм. Попытки торговать водкой с рук больших оборотов не приносили, зато слава штатного мордобойца привлекала к нему ребятишек. На Варана еще в детской комнате имелся неплохой материал, позже была пара залетов в отделение, причем последний, непосредственно перед армией, — с отсрочкой от исполнения приговора, естественно по 206-2.

После армии Варан меньше драться не стал, но попадать в милицию до последней осечки ему не случалось.

Я тихо и скромно повел его на откровенность, щипанул за душу, рассказав о своем детдомовском прошлом — разумеется, без хэппи-энда, — встречи с родителями! — и, в общем, нашел точки соприкосновения. Само собой, Варан, помня о предъявленной ксиве, сильно сомневался, не влипнет ли он еще круче, и поэтому пришлось ему открыть глаза на многое. Например, на то, что в зоне, которая приближается к нему с каждым часом, ему не следует особенно хорохориться и уповать на свои могучие плечики, деревянные кулачки и другое оборудование. Там и своих амбалов достаточно. Во всяком случае, чтобы слегка поломать слишком борзую молодежь. Во-вторых, я ему объяснил ситуацию с Филоном и намекнул, что если Варан поведет себя неправильно, то меру пресечения ему пересмотрят, и всего через сутки бедного Сашу посадят на парашу, а к вечеру он уже будет кукарекать. Мягко прижав гражданину Воронову психику, «комитетчик» постепенно подвел его к пониманию, что жизнь на воле гораздо полнее, интереснее и комфортнее, чем в тюряге. Это он, в общем, знал не хуже моего, а потому, едва увидел надежду на благополучный исход, весьма заинтересовался моими тонкими намеками на толстые обстоятельства.

А намеки эти состояли в том, что новые гуманистические начала в нашем демократическом российском правосудии требуют вдумчивого и неоднозначного подхода к правам и свободам личности, понимания социальных особенностей каждого индивидуума и правильной, адекватной оценки общественной опасности его деяний. Что задачи борьбы с организованной преступностью выдвигаются в настоящих исторических условиях на первый план, и первейшей задачей текущего момента является предупреждение готовящихся преступлений и неотвратимость наказания за уже совершенные…

Когда я начал про неотвратимость, Варан уже был готов. Он все понял правильно. В том смысле, что был готов сотрудничать и с милицией, и с КГБ, и с ГРУ, и даже с ЦРУ — лишь бы не сесть в СИЗО, не говоря уже о зоне. Заполнив стандартную подписочку, Варан, однако, все еще очень сильно волновался. Прежде всего за друзей. Это меня порадовало. Я понимал, что Варану, заводиле всей этой пятерки, будет очень стыдно, если его вдруг выпустят, а всех прочих посадят. Авторитет Варана на родной улице сильно пошатнется, и ему станет очень неуютно — на стукачей, бывает, кирпичи падают… Конечно, я сказал, что не допущу, чтоб его вычислили, и Мартын, Фриц, Бетто и Чупа не сядут до тех пор, пока Варан будет удерживать их от противоправных деяний.

Пришлось выслушать полкило заверений в том, что и сам Варан и другие товарищи горе-рэкетиры, будут умненькими и благоразумненькими, как Буратино. Я как бы невзначай поинтересовался, а чем, собственно, гражданин Воронов собирается добывать хлеб насущный? Ударных комсомольских уже нет, ударных капиталистических — еще нет, стало быть, перековываться негде. Варан смешно пробубнил что-то насчет родного завода, но я грустно заметил, что завод, по моим точным данным, сидит на мели уже полгода и его героический рабочий коллектив сейчас в основном толчется на базарах, пытаясь продать болты, гайки, гвозди и еще кое-что из оборудования. Варан еще подумал, поглядел на потолок и прочел там что-то насчет института. Я вслух посоветовал ему дерзать, но при этом объяснил, что за хорошее высшее образование надо хорошо платить, а с тем, которое дают за бесплатно, выше ста-полутораста тысяч работу найти трудно. К тому же, прогуляв два года после армии, Варан уже в общей сложности пять лет не видел учебников, а потому я опасался, что он их даже прочесть не сможет.

Варан опять посмотрел на потолок, но больше там ничего не разглядел. Вот тут я и предложил ему посодействовать в обретении хорошей и высокооплачиваемой специальности… Варан насторожился, но когда узнал, о чем речь, аж рот открыл.

Я предложил Варану пройти полугодовой курс обучения в некой секретной школе под Москвой, где из него сделают приличного человека, которому цены не будет. Возможно, намекнул я, что и кому-то из его близких друзей найдется там место.

Школа такая у нас действительно была. Располагалась она в десяти километрах от того самого поселка, где когда-то я повстречался с отцом, сестрами Чебаковыми и еще многими хорошими знакомыми. Там до 1991 года находилась какая-то небольшая войсковая часть, которую за ненадобностью сократили, оставив пустовать пару-тройку гектаров, обнесенных неплохим бетонным забором с барачного типа казармой, кухней, подсобками, гаражом и, что самое главное — хорошими бетонными подвалами. Игорь Чебаков, уже тогда кое-чем ворочавший, положил глаз на эту территорию, замыслив развернуть могучее хозяйство, способное производить в год несколько тонн шампиньонов, вешенки и папоротника-орляка, которые, как он считал, можно загонять за валюту. Конечно, мечтать не вредно, но я лично сильно сомневаюсь, что Игоряша заполучил этот кусманчик, если бы действовал сам по себе. Весьма возможно, что ему могли бы по ходу дела даже свернуть шею. Однако Чебаков-младший вовремя вспомнил о том, что его сестрицы доводятся снохами Сергею Сергеевичу. Вопрос в кратчайшие сроки был рассмотрен в нужных инстанциях, и Игорь получил лакомый кусочек. Но не бесплатно, а за добрую услугу. На территорию будущего грибного концерна тихо и незаметно вселилась на правах субаренды школа телохранителей и частных детективов, возглавляемая неким господином Ли Тимофеем, который с удовольствием отзывался на кличку Тимур. Тимур был профессионалом не только в родном корейском таэквондо, но и еще в трех-четырех видах восточных единоборств, а стилей каждого вида знал еще больше. Помимо него там была еще пара-тройка инструкторов с кагэбэшным и спецназовским прошлым, несколько уволенных милицейских, десантников и вэвэшников. Курсантов набиралось немногим больше, чем инструкторов, не больше тридцати человек. Но занимались с ними на совесть. Я в школе не появлялся, примерно четверть курсантов были моими «крестниками».

Те три четверти, которые прописывались в школе без моего участия, меня не колыхали. Кто их курировал, кем они потом становились и чем занимались — меня не интересовало и не должно было интересовать. Зато из оставшейся «моей» четверти каждого выпуска я делал одну-две группы вполне стоящих работников.

То, что Варан привел с собой еще четверых, было ему большим плюсом. Он явно мог сделаться самостоятельным командиром, но его надо было еще чуть-чуть доработать. Так же, впрочем, как и его ребят. Мне немножко не нравилось, что в их команде есть баба, то есть Чупа. То ли я, по старости лет, не понимал перемен мировоззрения сов… российской молодежи, то ли был слишком традиционен, но мне казалось, что у бабы в нашей работе слишком мала область применения. Однако в первые же выезды на реальные дела Чупа сработала так, как дай Бог каждому мальчику. В том, что именно она влепит Кругловой пулю, я не сомневался. Причем сделает это четко, тихо и, можно сказать, естественно. В позапрошлый выезд именно эта естественность в ее поведении меня приятно удивила. Жена очередного клиента — тогда о деле Разводного еще и речи не шло — очень сильно заволновалась и заплакала. Чупа, изображавшая понятую, сказала очень сочувственным и даже ласковым голосом: «Ну что вы, что вы! Не надо так расстраиваться, все образуется! Посмотрите, у вас реснички потекли… Пойдемте, я вам помогу. Где у вас ванная?» Вот так все и образовалось — главным образом, дыра в голове у потенциально вредной свидетельницы.

Остальные были попроще. Фриц лучше других водил машину, поэтому обычно его сажали за руль, в замках и электронике соображал Мартын, который очень любил пользоваться паяльником или другими нагревательными приборами. Бетто каких-то ярко выраженных плюсов не имел, но зато никогда не спорил и не выступал.

Сегодня все они могли отдыхать. У меня была деловая встреча, на которой мне не нужно было лишних свидетелей.

ИНФОРМАЦИЯ

…Его белый «жигуль» подкатил к троллейбусной остановке у станции метро точно в 15.00. Я сразу вытянул руку, голосуя, и, когда автомобиль притормозил, спросил нервным голосом:

— Шеф, не подвезешь в Царицыно?

— Садись, — ответил он, и я влез на переднее сиденье. Полморды его закрывали черные очки, а я, стараниями Еремея Соломоновича, обрел небольшую бородку, свисающие на лоб волосы и усы, почти как у Руцкого. Одет я был в мятую куртку из кожзаменителя, серые северокорейские брючата и нечищеные семь лет ботинки. Мы уговорились встречаться загодя, встреча эта у нас была не помню уж какая, но внешность друг другу открывать не собирались. Так оно спокойнее.

Мужик в очках открыл бардачок и вынул оттуда небольшой сверток, похожий по размерам на книгу, завернутую в газету. Я тут же достал из-под куртки сверток поменьше и сунул его в бардачок, а тот, что подал мне мужик, запихнул себе за ремень, прикрыв курткой.

— Извини, шеф! Я, пожалуй, здесь выскочу. На, за труды, — сказал я и подал ему пятитысячную.

— Как знаешь, — мужик притормозил, я выскочил, и он уехал.

У станции метро я глянул для страховки по кругу, а затем не спеша спустился под землю. Народу было средне, я даже смог посидеть и доехал с комфортом. Затем — эскалатор, свежий воздух и неторопливая прогулка.

Я шел к той самой квартире 39, которую мне когда-то за несколько часов сделал и вручил отец. Смешно, но тогда мне это казалось чудом. Сейчас, при необходимости, я мог бы сделать то же самое и без помощи родителя. Хотя, может быть, без его авторитета у меня бы это получилось не так быстро. Интересно, что ответственным квартиросъемщиком числился все тот же Коротков Николай Иванович, холостой и бездетный гражданин 1962 года рождения.

Бывал, конечно, господин Коротков на этой квартире очень редко, потому что горел на работе в каком-то ужасно секретном почтовом ящике, который даже при всеобщей конверсии не закрыли. А на квартире у перспективного конструктора-испытателя проживала беженка из Сумгаита по имени Марианна. Ее пристроили сюда по протекции Чудо-юда дальние родственники, ибо ближних у нее не осталось — порезали. Впрочем, это была только официальная версия, и я не удивился, если б узнал, что бедная сиротка сама кое-кому кишки выпустила. Я ничего не имел против ее наличия, ибо она чинно соблюдала все условия договора, поддерживала порядок и не таскала сюда лишних людей. Чудо-юдо, посмеиваясь, сообщил, что родня ищет ей в Штатах мужа-миллионера. Поиски эти затянулись, потому что Марианна была явно не из породы Вероники Кастро, и даже на просто Марию не тянула. По этой причине бедной девушке с ее южным темпераментом было очень скучно и хотелось потрахаться. Но свои, зная о далеко идущих планах ее родни, особенно не стремились с этой родней ссориться, а российские граждане предпочитали тех, кто посветлее и покурносей. Поэтому работать, как всегда, пришлось Короткову…

Когда я позвонил, то ждать пришлось недолго. Марьяшка аж на крыльях летела. Я сделал три звонка: длинный-короткий-длинный, а потому армяночка подбежала, уже зная, кто стоит за дверью.

— Здравствуй, — сказала Марьяшка. — Ты приехал?

— Ненадолго, — ответил я. — Поработаю на компьютере и уйду.

Все это говорилось, пока я еще не переступил через порог. Как раз в тот момент, когда я собрался войти, звонко щелкнул замок соседней 40-й квартиры, и из открывшейся двери появилось ну очень знакомое личико… Таня Кармелюк, по сценическому псевдониму Кармела. Я был в гриме, и узнать она меня не могла, но все-таки мне захотелось скорее пройти в квартиру.

— Это кто? — спросил я, прислушавшись к тому, как цокают каблучки, удаляясь вниз по лестнице.

— Соседка, — ответила Марианна. — Очень хорошая, умная девушка. Скрипачка. Но несчастная, почти как я.

— Она тоже из ваших? — спросил я, прикидываясь шлангом.

— Нет, зачем? Она украинка, Таня ее зовут. Немножко цыганка, наверно. Но очень хорошо играет, я ей только напою — а она уже подыгрывает на скрипке. Прямо будто с детства знала. Как мы с ней «Гарун а» исполняли — я плакала, да!

— Что значит «Гарун а»? — спросил я.

— «Весна» значит, песня так называется. Очень старинная армянская народная песня.

Я, по правде сказать, кроме «Танца с саблями», никакой армянской музыки не знал, поэтому рад был узнать, что еще и песни бывают.

— Кушать хочешь? — заботливо спросила Марьяша.

— Опять с перцем чего-нибудь? — осторожно поинтересовался я.

— Зачем? Я тебе русские блины сделаю. Со сметаной. И борщ!

Я понял, что ей очень хочется меня накормить, а может быть, и оставить до утра. Конечно, для холостого Короткова или для Брауна времен Хайдийской революции это все было бы вполне нормально. Но я был уже десять лет как Дмитрий Баринов, которому его сексуальные дела казались чем-то второстепенным. Тем более что сестры Чебаковы прошлой ночью поработали на славу. И потом — под курткой, в свертке, напоминающем книгу, обернутую газетой, лежал пакет с дискетами и спецмодем для входа в закрытые для основной почтеннейшей публики файлы. За них я только что отдал в своем маленьком сверточке ровно пять тыщ «зеленых» «франклинками», то бишь штатовскими сотенными. Сомневаться в мужике я не сомневался, до сих пор он вел себя честно, но, прежде чем нести игрушку домой, надо было попробовать ее здесь, во всяком случае, убедиться, что она работает. Кроме того, парень в темных очках должен был сбросить нам всю информацию относительно дела Разводного, по крайней мере ту, что имеет прокуратура. В общем, надо было поработать.

Однако я уже знал по опыту, что будет дальше, если я откажусь покушать. Марьяшка будет вздыхать, напевать под нос какие-то очень тоскливые песни и отвлекать от дела. Потом она может заплакать и начать вспоминать свою родню, с которой азеры поступили, мягко говоря, плохо. Затем может быть целая лекция о том, почему Карабах должен называться «Арцахом», а Карабахом оставаться не может. Если при этом вякнуть, что мне в принципе без разницы, как и что у вас там будет называться, но переводить людей и патроны в течение шести лет из-за такой ерунды я бы лично не стал, то лекция могла бы перейти в проповедь, весьма энергичную и экспансивную. Самым убийственным явилось бы, конечно, такое заявление: «А вам было бы все равно, если бы кто-то пришел и Москву переименовал?» И хотя я знал, что и это мне тоже как-то по фигу, потому что даже если Москву в Нью-Нью-Йорк переименовать, она все равно Москвой останется, со всеми вытекающими отсюда последствиями, спорить на эту тему не хотелось бы.

Поэтому я подумал, что надо соглашаться на борщ и блины. Пока Марьяха будет возиться на кухне, я смогу проверить, как и что работает, что там на дискетах. Потом можно покушать, а дальше, если жертва геноцида не отвяжется, придется затратить минут десять на дружбу народов бывшего СССР…

В пакете оказалась модемная плата с проводками и четыре дискеты. Когда-то, во время путешествия на «Дороти», малограмотный американский морпех Дик Браун, кукурузная морда, фермерский отпрыск, соображал в компьютерах очень мало, а Колька Коротков до того — и вовсе ни хрена. А вот господин Баринов Д.С. уже волок кое-что. Кроме того, он теперь пользовался этим в своих преступных целях.

Первая дискета содержала развернутую инструкцию по применению спецмодема, которую надо было изучать в спокойной обстановке. На трех других были ответы по теме: «Что знают менты о том, как замочили Костю Разводного?»

Многое совпадало с нашими данными. Картинку самого убийства мы видели теми же глазами, то есть глазами тех немногих свидетелей, что имели счастье пить с Костей чаек на балконе. Результаты баллистической экспертизы мы тоже уже знали — и нас не надули.

Но менты, конечно, подошли к делу более обстоятельно. Все-таки Разводной был человеком крупным, и многие были обязаны ему по гроб жизни. Они довольно четко определили точку, с которой Косте запаяли в лоб девятимиллиметровую пилюльку. Стреляли действительно из-за речки, из лесочка, но не с берега, с трехсот метров, а с горки, с полных пятисот. Гильзы они, конечно, не нашли, но обнаружили след от колес небольшой машинки — то ли «Жигуля», то ли «Запорожца» с «жигулевскими» колесами. На одном дереве криминалисты углядели присохшую глину, а кроме того — удобное место для того, чтобы, сидя и пристроив ствол «винтореза» на развилку двух веток, чпокнуть гостю прямо в лоб. Затем киллер слез за минуту-другую с дерева, пихнул «винторез» куда-нибудь внутрь сиденья и завел «жигуль», которого из-за леска не было видно совершенно. Постепенно я усек, почему мы неправильно определили место, откуда стреляли. Пуля вошла Разводному над переносицей и вместе с мозгами вылетела через макушку. Из-за этого наши и думали, что в Костю стреляли снизу вверх, с берега речушки. Но дотошные менты, порасспросив в приватном

порядке Костиных сотрапезников, выцедили, что незадолго до момента попаданияпули Разводному рассказали анекдот, и он ржал, откинувшись на спинку плетеного кресла и запрокинув назад голову. Тут-то ему и влепили. А мыто, дураки, удивлялись, как и почему охранники Разводного, почти сразу же прыгнувшие в катер и за две минуты перескочившие на тот берег, не углядели никого. Своим катером они только заглушили гудение мотора «жигуленка», к тому же уже удаляющееся. А сами начали бегать вдоль берега, очевидно, полагая, будто киллер, повесив ружьишко на плечо, бодрым шагом пойдет домой пешочком…

Нашли сыщики и свидетеля, видевшего на проселке, идущем через прибрежный лесочек, автомобиль белого цвета. Но, к сожалению, ни номера, ни даже марки его уточнить не удалось, ибо свидетелем была дряхлая-предряхлая бабулька — божий одуванчик, которой что «жигуль», что «Таврия», что «Запорожец» одно слово: «антамабиль».

Поспрошали они и гаишника, который стоял на посту у выезда на шоссе. Этот заявил, что где-то около десяти видел белый «жигуль», за рулем которого сидел толстый мужик в черных очках, а на заднем сиденье — еще двое. Следом за ним прошли две «Волги», синяя и желтовато-кремовая, где ехала какая-то подгулявшая компания из мужиков и баб, а где-то через полчаса проехала баба на белом «Запорожце». Больше до утра легковых машин не было.

Убийство было совершено примерно в 21.45 (плюс-минус 2-3 минуты). По проселку быстрее, чем за пятнадцать-двадцать минут, добраться до шоссе невозможно. Поэтому машинами, проехавшими раньше, сыскари не интересовались. Мужик в черных очках и два его пассажира вызвали наибольший интерес. Но гаишник, поскольку еще не получал команды насчет убийства, номер не записывал и машину не останавливал.

Другой конец проселка выводил на лесную просеку, которая как-то незаметно становилась непроезжей, и выехать какой-либо другой дорогой, минуя пост ГАИ, было невозможно.

Попробовали менты и еще одну нитку. Иными словами, попытались вычислить, кому особенно хотелось, чтобы Костя Разводной отбросил копыта. В принципе таких набиралось довольно много. Но по первому прикиду наиболее выгодным все оказывалось для Гоши Гуманоида, и его исчезновение еще больше укрепляло правоохранителей в этом убеждении, однако где искать Гошу — в Нью-Йорке, на Канарских островах или в асфальтовом покрытии МКАД, — никто не знал. Ни одной рожи, похожей на Гошину, через официальные КПП не проскальзывало, но из этого вовсе не следовало, что натуральный Гоша через них не проезжал. Дыр в нашем «главном заборе» теперь было предостаточно, а Карацуп с собаками намного меньше. Все ближнее Гошино окружение позалегло на грунт, ибо у них были проблемы с теми, кто жаждал вернуть свистнутые Гошей капиталы…

— Коля, — позвала Марьяша, — все готово, можно кушать.

Я не без сожаления прервался и прикрыл лавочку.

Борщ у Марианны вышел, конечно, немного похожим на харчо, но вкусным. Блинчики же получились вполне на пятерку, и я, живота не жалея, сожрал штук пятнадцать.

— Спасибо, — сказал я, прихлебывая компот. — Твой миллионер в Америке тебя на руках носить будет. Серьезно!

— Да, миллионер, — грустно хмыкнула Марианна, — это все шутки. Кому я нужна, а? Мне тридцать пять, уже внуков иметь надо… Здесь никто не возьмет, а в Армении вообще…

Марьяшину трагическую историю насчет того, как ее почти изнасиловали, но все-таки не совсем, я слышал уже не в первый раз. Создавалось впечатление, что то ли ей очень жалко, что не совсем изнасиловали, то ли жалко, что никто не верит, что не совсем.

— В Армении не возьмут, а в Америке обязательно, — подбодрил я, — там народ проще.

— Чтобы армяне где-то были проще? — вздохнула дочь Айастана. — Такого не бывает, знаешь…

— Ну а ты янки найди, — предложил я, — настоящего, англосакса…

— Ага, — кивнула Марьяшка, — мне за это голову отрежут.

— Это обычай такой?

— Это я фигурально говорю. Шутка. Просто денег никто не даст и все. А как я искать буду? На сто долларов, которые мне здесь дают, я туда поеду? Смешно, слушай!

Я потрепал Марьяшку по щеке. Жалко ее. Наверно, я еще не всю совесть потерял, раз кого-то жалеть хочется. Целку ей все-таки азики поломали. Сестре разрубили голову топором, отцу живот распороли… Бр-р! Если не врет, конечно, то страшненько выходит. Вообще-то я недоверчивый стал до ужаса. Сам вру почем зря и других все время подозреваю. Это не я такой, это жизнь такая. Начнешь хоть кому-то на сто процентов верить — кинут и не спросят как звали. Вот и Марьяшка вроде сама простота, иногда даже кажется, что дура полная, а хрен ее знает, может, держит ее тут Чудо-юдо, чтобы она на меня стучала ему. Или, может, ее родня ко мне зачем-то подбирается? Весь мир такой…

А Марьяшка взяла меня за запястье и поднесла руку к губам. У нее там солидные усики растут. У Мэри Грин, на «Дороти», был пушочек, а у этой жесткие колючечки. Марьяшка вообще мохнатая. У нее и под мышками метелки, и на ногах шерсти полно, и на животе аж от паха до пупа, и даже между титек какой-то кустик есть. Глаз из-под бровей не видно бы было, если б не выщипывала…

Вот эти самые глаза сейчас намаслились, повлажнели. Даже мордашка стала менее страшненькой… И что-то мне стало глубоко плевать на компьютер, модем и все прибамбасы. В конце концов, я не нанимался только вкалывать. Я могу завтра сдохнуть, могу сегодня к вечеру. Мишка вон уже полмира объездил, наверно, каждую вторую бабу на этой планете перетрахал, а я все при бандитах, тачках, печках… Могу я оторваться хотя бы тут?

Мои пальцы зарылись в густую, жесткую Марьяшкину гриву, поползали по мягким складочкам на шее, потеребили мочку уха с серебряной сережкой… У Мэри синие камушки были, а у этой — зеленые.

Все время память Брауна о себе напоминает. Особенно Хайди, все эти дела на яхте, на островах… То, что с ним было в его собственном теле, я вспоминаю действительно будто кинокадры из старого фильма. Не чувствую, что на самом деле все это виделось. Вьетнам, Африка, Штаты. Линялое какое-то, отрывочное, ненастоящее. А вот то, что Браун делал, сидя в моем черепке и распоряжаясь моими ручками-ножками, — отлично помню. Потому что это был я. Вот этот самый. У меня даже шрамик небольшой на морде остался от какого-то пореза. По-моему, тогда мы с Марселой вылетели на полицейский пост, я, то есть Браун, приложил четверых из автомата, а пятого позабыл. Этот пятый всадил пулю в ветровое стекло грузовика, стекляшкой меня и царапнуло…

— Коля… Коля… — Марьяша дышала тяжко, жадно, она положила свою немного одутловатую щеку на мою ладонь, потерлась как кошка. Шарики у нее

под халатом были ничего, это я знал по прошлым разам. Рука сама собой забралась и начала гладить скользкую, прилетевшую кожицу этих яблочек. Эх, Марианна, тебе бы еще и рожу чуть-чуть поприятней! Ну, да с лица не воду пить…

Все с ней можно делать, на все она согласна. Можно прямо тут в кухне повалить на пол, можно животом на стол уложить, можно в кресле оставить и ноги себе на плечи закинуть… Дьявольский соблазн! Я ведь могу ее избить в кровь, растерзать, просто убить, и ничем не рискую. Ничем! Что мне стоит перед милицией отмазаться! Ни шиша. Они еще по моему заказу подставу найдут, на кого все и спишут. Алкашей, наркоманов в ломке, просто психов — хоть пруд пруди. А перед Чудо-юдом, хоть и потруднее, но тоже можно. Здешний профилактик в два счета выдаст справочку, что девочка стучала, и тогда не только она, но и вся родня, которая ее моему отцу на постой ставила, кишок не соберет. Не больше полутора тысяч зеленых мне весь отмаз обойдется.

Тьфу! Аж противно. Ну неужели ж я гад такой, а? Неужели же я могу такое думать, не говоря уж, чтоб делать? Да за одну такую мысль меня в аду надо миллион лет жарить…

Жалость окончательно ворвалась в душу, словно большевики в Зимний. Крутая, неистовая, со слезой. И страшненькая, глупенькая, мохнатая Марьяшка вдруг показалась родной, близкой, любимой даже…

Бородка, парик, усы — все держалось хорошо, отлепить все это, кроме Соломоновича, никто не смог бы даже в ванной. Но в ванную я Марьяшку не поведу, мне лишь бы целоваться можно было. Что я и стал делать. Жадно, быстро, с легкой яростью, будто месяц без бабы прожил, дожидаясь встречи с Марьяшей. В промежутках между поцелуями язык молол какую-то сладкую, глупую чушь типа: «Какие перышки! Какой носок! И ангельский, должно быть, голосок!» И у меня слезы из глаз, по-моему, капали, вот лихо!

— Черненькая ты моя… Воронушечка… Галочка… — урчал я ей в ухо, получал ответные поцелуя, и постепенно все больше заводился на ЭТО дело.

— Идем… — шепнула она. — Пошли на диван… Там мягче.

Марьяшка уцепилась мне за шею, я подхватил ее под спину и коленки, донес до дивана и усадил, а сам уже стягивал свои северокорейские брючата. Пока я скидывал с себя все, Марьяшка полулежала на подушках, совершенно квелая и разомлевшая, только сопела и распирала бюстом шелк халата. И опять меня вдруг дернуло что-то маниакальное: дать ей в морду, разодрать на ней халат, отстегать ремнем…

Но это было уже совсем не так, как в первый раз — можно сказать, просто мимолетное видение. Зато та жаркая, любовная жалость, словно штормовая волна, накатила с удвоенной силой, бросила меня на колени перед сидящей на диване Марьяшей, заставила с жуткой бережностью, будто я с тончайшей хрустальной вазой обращался, прикоснуться к до сих пор не развязанной завязочке халата… И распахнул я его не рывком, а плавно, словно бы открывал страницу какой-то жутко раритетной книги, за которую мне вовек не расплатиться, если порву…

И хотя я прекрасно знал, что там под халатом вовсе нет ничего сверхъестественного, а тем более — мной невиданного, была у меня в тот момент НАСТОЯЩАЯ, не липовая, добрая нежность. Такую не придумаешь, не соврешь, не рассчитаешь. Они не в мозгу, она от сердца, от души, если таковая есть.

Открыл я гладкие, довольно ровные, хотя и толстенькие ляжки, украшенные давно известными мне волосяными колечками, круглые коленки, на одной из которых был давний рубчик в виде не то греческой «омеги», не то латинской «дубль вэ», не то русской «эм». Когда-то я посмеялся, что это, наверно, ей клеймо поставили М, чтобы не перепутать, в другой раз предложил еще две М нарисовать, чтобы МММ получилось… А Марьяша тогда рассказала, что это она маленькая на велосипеде каталась и коленку разбила. Плакала, наверно… И эту давно затянувшуюся царапку мне стало жалко, очень жалко, хотя не знал я, почему именно. А потому я поцеловал эту М, едва-едва коснувшись губами, будто мог боль причинить. А у нее от этого легкая дрожь пошла по телу, и мягкая ладошка пошевелила мой парик. Конечно, по нормальным волосам это приятнее было бы. Да и усами, будь они натуральные, щекотать ее было бы сподручнее… И борода не своя, и весь я какой-то липовый!

Но все равно я позволил себе уткнуться носом в мягкую, теплую, смуглую кожу, провести по ней своими усищами и бородкой. Во, дорогой Еремей Соломонович, какую качественную продукцию вы делаете!

Трусики у Марьяши были тонкие, черные, немножко узковатые, не совсем по попке. Предел эластичности уже был достигнут, но я не стал рвать или сдирать их, а осторожненько скатил с нее сперва до колен, потом чуть ниже и лишь потом снял с пяток. Они были душистые, похоже, совсем свеженькие.

— Как там надо сказать? — прошептал я, обняв руками прохладные половинки.

— Сим-сим, откройся?

— Мне стыдно, — вдруг прошептала Марьяшка, — ты никогда так не делал… Я бы помылась… Наверно, пахну…

— Сиди! — рявкнул я и влез головой, лицом, носом, языком в этот темный кудрявый лес. Если там и пахло, то лишь настолько, чтобы дразнить и заводить. Коленки расползлись, она застонала, задвигалась, стала словно бы невзначай сползать набок, а потом выползла из халата, сдернула бюстгальтер…

— Сумасшедший… — прошипела она. — Совсем сумасшедший…

Ну, это она зря, конечно. Просто я был в ударе. Но контролировать себя не забывал. И я забрался к ней на диван, а Марьяшка потянула меня к себе, бормоча: «Хочу! Очень хочу!» — или что-то в этом роде, я дотянулся до штанов, где у меня в маленьком кармашке лежала отличная, нежная японская хреновина.

— Ай! — почти сердито воскликнула Марьяшка. — Зачем? Так лучше, приятней…

Нет уж! Ноу Эй-Ай-Ди-Эс! СПИДа я особенно не опасался, а вот недоразумений — очень. Вовсе не хотелось пользоваться обалдением бабы, чтобы потом разбираться, откуда чего взялось. Например, бэби. У меня двое законных, на фамилию Баринов — и хватит пока…

А потом я ее трахал. Жадно и беспощадно, как Дзержинский врагов народа. И долго, до полного истребления. Чтоб весь южный темперамент выцедить. Рожица у нее во время этого дела казалась вообще ужасной, но я ведь не воду пил, тем более что теперь это лицо меня очень мало интересовало. Если уткнуться носом в волосы, то можно себе представить, будто это Марсела или Соледад… У последней такое чудное личико было, хоть и гадюка из гадюк. А волосы у них

— почти одинаковые, только у креолок, кажется, помягче были…

Растрепанная, мятая, облапанная сверху донизу, Марьяшка осталась лежать голышом, забросив руки за голову и с улыбкой на размазавшейся мордашке. Я уже в душе успел ополоснуться, одеться и даже причесаться, а она все лежала. Не хотелось ей одеваться. Ей нравилось быть бабой. Хотя бы раз в месяц.

— Я тебя люблю! — сказала она, чмокнув воздух. И может быть, не врала?

Каждый раз после такого мероприятия, проведенного с этой восточной женщиной, у меня начинался депресняк. О повторе и думать не хотелось, да и времени не было. Говорить с ней мне тоже было не о чем. О том, что меня волновало в данный момент, болтать не следовало, о том, что не волновало, — не было настроения.

— Все-таки надо поработать, — сказал я тоном землекопа, вынужденного прервать перекур. — Мне надо успеть до завтра…

— Ой, — воскликнула Марьяшка, — пожалуйста, пожалуйста! Я на кухне телевизор смотреть буду. Хочешь, кофе сделаю, а?

Она сказала это с такой радостью в голосе, что я даже удивился. И только через пять минут до меня дошло, что я неправильно выразился. Мне надо было соврать, что мне нужно успеть, скажем, до пяти или шести часов вечера. Мне бы вполне хватило времени, чтобы проверить модем и исчезнуть отсюда. Но я ляпнул: «До завтра» — и тем самым посеял в глупенькую голову Марьяшки надежду на то, что я останусь здесь ночевать. За пять лет, что Марьяша жила здесь, такого еще не было. Правильно говорит папаша, мне надо следить за своим языком!

Но тут же я подумал: «А почему бы и нет?» Почему мой любезный брательник болтается где-то по два-три дня и явно не по делам фирмы исключительно? Это что, ему можно, а мне нельзя?

«А вот возьму и осчастливлю Марьяшку, — подумал я, — пусть Чебаковыми теперь Мишка занимается! Им, по-моему, все это без разницы».

— Знаешь, — сказал я, подавая Марьяшке халатик, будто гардеробщик пальто,

— а я сегодня у тебя ночую… Только часов до восьми дай мне позаниматься, ладно?

Приятно делать людей счастливыми, не правда ли?

ВЫХОДИМ НА СЛАВИКА

Утром, плотно заправившись чем-то вроде плова из накрошенной курицы, риса, морковки и кишмиша, хлебнув кофейку и поминая добрым словом заботливую Марьяшу, я вышел на улицу и влился в трудовую толпу, прущую на работу. Настроение было если не отличное, то неплохое, по крайней мере.

«Позанимался» я, конечно, не до восьми, а гораздо дольше — почти до полуночи. Марьяшка прикорнула на своем диване и вроде бы даже спала. Но когда я, очень довольный итогами своей работы, улегся к ней под бочок, рассчитывая проспать до утра, она вцепилась в меня и выпросила-таки продолжение. Аж два раза. В результате я заснул во втором часу ночи, но к восьми утра выспался достаточно хорошо.

Итак, что же я сумел выудить из закрытых информационных источников?

Порядочно. Прежде всего, я выяснил, кто такой Славик и в каких корешах у него ходит Звон, то есть Званцев Сергей Михайлович. Славик оказался Антоновым Вячеславом Васильевичем, 1956 года рождения, с двумя судимостями по статье 146 (разбой). Первый раз его судили вместе со Званцевым, а во второй они влетели порознь, но оказались не только в одной зоне, но даже в одном отряде. Там за ними, судя по всему, были грешки, например, их подозревали в совершении убийства некоего Лобова, но прямых улик, кроме показаний какого-то стукачишки, не нашлось. Поэтому решили поверить, что Лобов сам по себе, от большой тоски по маме, повесился на веревке, скрученной из простыни.

Но когда я начал выяснять, а кто такой этот Лобов, то обнаружил, что этот гражданин был одним из главных и решающих свидетелей обвинения против Георгия Викторовича Лысакова, которому в 1979 году ломился вышак за очень крупные хищения соцсобственности. В результате того, что Лобов, уже имевший свои десять с конфискацией, не смог дать дополнительных разъяснений, как они с Лысаковым поделили два с полтиной лимона — это еще тех, «застойных», рублей! — факт присвоения их Георгием Викторовичем оста к я недоказанным, и гражданину Лысакову впаяли только восемь, причем отсидел он только пять и вышел по какой-то сомнительной актировке — кажется, нашли рак на IV стадии, от которого народец мрет в течение года. Но гражданин Лысаков не только выжил, досрочно получив свободу, но и взялся за честную жизнь. То есть больше не попадался. Самое любопытное было в том, что Георгий Викторович Лысаков и Гоша Гуманоид были одним и тем же физическим лицом.

Из всей этой юридическо-уголовной хиромантии вытекал довольно простой вывод, что Звон и Славик еще в проклятое застойное время работали по заказам дяди Гоши и замочили Лобова явно не от скуки. Вышли они с интервалом в один год: сперва Славик, потом Звон и, наконец, Гуманоид.

Далее на горизонте появилась мощная фигура Кости Разводного. Разводной — он же товарищ Малышев — очень прочно почуял себя в первые годы перестройки и развития кооперации. Пока Гдлян и Иванов усердно ловили «узбекскую мафию», Костя соорудил весьма занимательную структуру, на поверхности которой бугрилось несколько шишек с ответственных партхозпостов, наивно думавших, что все идет через них, а потому полагавших, что и основной сбор приходит к ним. Дальше взяток у этих граждан интеллект не поднимался. На самом деле все нитки свел на себя Разводной, которому по молодости и по глупости удалось в свое время сделать четыре ходки, начиная с 206-2 и кончая 146-2, а потому очень не хотелось делать пятую. Он жил тихо и смирно, но корифанился с Гошей Гуманоидом, который в его колеснице был спицей далеко не последней.

Славик и Звон тоже оперились, и их держали уже не за «шестерок», а минимум за валетов. Правда, к умным и денежным делам их не подпускали, но ставить свинцовые примочки самолично они перестали где-то года три назад. Странно было, однако, что они не наладили собственной системы исполнителей, а все время вели дела через каких-нибудь Кругловых, на которых вообще-то положиться трудно. Тут, я думаю, ментовская информация была неполной. «Подозрений в причастности» у них было хоть пруд пруди, но все это была агентурная информация, с которой на суд вылезать не хотелось, тем более что агентов этих «кололи», как орешки. Из всего этого отнюдь не следовало, что Славик или Звон были гениями контрразведки, но зато хорошо светилось, что в ментуре у них кто-то есть. Проведя не шибко сложный анализ дел, по которым информация, поданная стукачами, оказывалась для них смертным приговором, я углядел минимум четыре фамилии, которые явно поступились честью мундира. Для суда это требовало дополнительных доказательств, а для меня — нет.

То, что у Гоши Гуманоида имелись кое-какие основания для вывода в другое измерение лучшего друга Кости, отрицать было трудно. То, что при успехе это дело ставило его во главу угла — бесспорно. Но то, что в системе, которую Разводной, не жалея сил, сооружал уже достаточно долго, Гоша Гуманоид не ощущался как единственный реальный преемник босса, тоже было однозначно. У Гоши в этом гадючнике было два потенциально опасных друга.

Первым был некто Крендель, человек чистый и непорочный, который не только не топтал зону, но и не собирался этого делать. Он жил абсолютно легально, имел загранпаспорт, мотался по миру, но всегда появлялся там, где чего-то заворачивалось. При Разводном он был кем-то вроде министра иностранных дел. Четко просматривалось, что мистер Крендель доит не только Разводного, но и несколько других систем, поскольку именно через него Костя утрясал некоторые недоразумения, чреватые разборками. Материала на Кренделя было очень мало, потому что подходы к нему были шибко тугие. В принципе Костя намного больше нуждался в Кренделе, чем Крендель в нем. Но вот в Гуманоиде Крендель не нуждался совершенно. Правда, Крендель не просвечивал как организатор по мокрухам, но это могло быть просто признаком его хорошей работы.

Вторым деятелем, который мог бы хорошо заплатить за ликвидацию Гуманоида, был Сват, он же Подосенков Сергей Васильевич. У него тоже не было судимостей, но зато имелась очень заметная тенденция подставлять других. В фирме Разводного он был чем-то вроде главного прокурора. Именно он определял, кого из мелких или даже средних фигур надо «отдать», а кого вытаскивать всеми силами. У него в милицейском мире были большие связи. Он был главный стукач, но это делалось им с одобрения Разводного. Потому что гораздо лучше, если ты знаешь, что именно знают о тебе, и потому сам определяешь, что о тебе знать должны, а что нет. Сват упорно подставлял ментам Гуманоида, но, видимо, делал это без ведома Разводного. Потому что если бы Разводной был согласен, Гуманоид был бы посажен и скончался бы в СИЗО от какой-нибудь случайной травмы. В свою очередь, Гуманоид неоднократно просил Разводного быть поосмотрительней и не думать, что Сват стучит только под Костину диктовку.

Нельзя сказать, что у Свата были теплые отношения с Кренделем. В принципе у них была одна общая программа-минимум — оттереть от Кости его корешка Гуманоида. Но при самой поверхностной прикидке виделась и программа-максимум

— сесть самому на место Кости. Вот тут их мнения по поводу кандидатуры сильно разнились. Правда, если брать в целом, в области кадровой политики, что у Кренделя, что у Свата не было особых противоречий. Они стремились как можно дальше отвести от центральных органов фирмы лиц с уголовным прошлым. «И это правильно!» — заметил бы Горбачев. Далеко не у всех урок есть достаточно интеллекта для серьезного бизнеса, потому что росли они еще в ту эпоху, когда считалось, что самый быстрый способ разбогатеть — это взять сберкассу. Хотя и тогда были люди, знавшие, что в нашем обществе есть немало возможностей для бескровного изъятия материальных ценностей. Но самое главное — наличие в системе человеков со всякими там 102-й и 146-й статьями всегда привлекает лишнее внимание и заставляет рабоче-крестьянскую милицию все время цепляться к сугубо честным бизнесменам, чтобы заставить их

поделиться. Однако граждане с солидными статьями, естественно, не очень хотели бы отлипнуть от больших дел, тем более что без них чистому и непорочному Кренделю мало что светило бы в этой жизни. Да и Свату при всей его умной голове нужны были еще и руки, не очень чистые, но длинные.

Однако процесс оттирки блатных в этой конторе уже пошел. Если Костя выведен в тираж погашения, а Гуманоид таинственно испарился (если все-таки не закатан в асфальт), то это лишние тому подтверждения. За последние два года Сват отдал ментуре аж восемь «авторитетов», которые круто работали на фирму Разводного. И Костя их без боли сердечной благословлял на лесоповал… Более того, троим организовали «вышак» по суду, одного «шерстяные» приложили в СИЗО, у двух внезапно сдало сердце при поездке в «Столыпине», еще один как-то неаккуратно вскрыл себе вены, наконец, последний, единственный, кто еще дышит, наглухо запечатан в каком-то спецдурдоме и вряд ли оттуда выползет без белых тапочек. Но не дурак же Разводной, в самом деле? У него рвали опору из-под ног, а он благодушно хлопал ушами? Нет, господа, в это даже глупый Колька Коротков образца десятилетней давности ни хрена бы не поверил. А уж Дмитрий Сергеевич Баринов — и подавно.

Можно было прикинуть два варианта. Первое: Сват и Крендель полностью взяли под жабры своего шефа, и он стал марионеткой в их умелых интеллигентных руках. Это означало, что Сват при своих связях в ментовке выцедил всех тамошних друзей своего шефа и либо провалил их, либо перекупил. А в это же самое время мистер Крендель сумел так закрутить свои контакты с импортными и российскими партнерами, что Разводной подошел к пониманию: без дипломатии Кренделя ему — хана. После этого Косте оставалось только пить чай на балконе и прикидывать, сколько ему еще осталось жить. Возможно, ретивое у него взыграло, и он рыпнулся напоследок, но поезд уже ушел, а пуля, хоть и с дозвуковой скоростью, летела еще быстрее.

Был еще и второй вариант, который мне казался поубедительнее первого. Все-таки очень сомнительно, чтобы Сват и Крендель так распоясались. Точнее, что Костя дал бы им распоясаться и, как наивная девочка, прохлопал срок для аборта. Не думаю, например, что те ребята в мундире цвета маренго так просто решились бы поменять благодетеля. К тому же, зная, что Сват — двойной стукач, которому заложить их Косте даже проще, чем Костю — им. Они наверняка бы приняли демарши Свата за проверку и тут же заложили бы его Разводному. Не менее трудно было бы и Кренделю отработать свою роль. Если за рубежом эта мышиная возня в Москве мало кого обеспокоила, потому что там четко знали себе цену, то здесь, в первопрестольной, рисковать дружбой с Костей было как-то не принято. Конечно, могла найтись какая-либо борзота из молодежи, но шансов выдернуть хорошую карту у нее было маловато.

Гораздо вернее было, что Сват с Кренделем как-нибудь втихаря, исподволь, накапывали Разводному мыслишку, что Гоша Гуманоид замыслил заговор, что, мол, ребятишки у него сидят не на тех местах и вообще лучше будет, чтоб они лежали… Работа это кропотливая и щепетильная, но шансы, что Костя клюнет, были.

Правда, тут возникал вопрос: а почему это Сват и Крендель сперва не подчистили всех друзей Гуманоида, не убрали его самого и только потом — Костю?

Покопошившись еще немного, я вдруг наткнулся на маленькую оперативочку, которую накатал какой-то Официант. Это разом повалило все мои прежние прикидки и придало делу иной оборот.

Оказывается, за два дня до того, как гражданин Малышев не допил свой чаек, в очень маленьком, но дорогом ресторанчике встретились и поужинали господа Крендель, Сват и… Гоша Гуманоид.

Если они собрались в отдельном кабинете, заказав только один коньячок, самую мизерную закуску и просидели три часа без дам — это что-то значит. Причем с собой у них было только по одному водиле-телохранителю, которые чинно сидели в зальчике и пили кофе. Официанты не вызывались до тех пор, пока господа не уехали. Накрыли — убрали, получили расчет и чаевые. «Жучок», имевшийся в кабинете, записал только длинный «би-и-ип», то есть был подавлен глушилкой.

Само собой, что светиться втроем им не хотелось. Ведь они все рисковали. Каждый. Во-первых, кто-то из троих мог подставить остальных Разводному. Во-вторых, сам Разводной, узнай он о таком собрании загодя, постарался бы выкачать все, что можно. Или просто грохнул бы троицу в полном составе, страховки ради. Друг от друга им, однако, защититься было бы сложнее. Вернее всего, ребятки обменялись заложниками — такие приколы мне известны. Допустим, любимый внучок Кренделя отправляется погостить к дяде Гоше, а Гошина внучка — к дяде Сереже, который своего сына направляет Кренделю. По кругу, так сказать. Ни вдвоем сговориться, ни самому рыпнуться. Все заякорены.

Что они там решили? Естественно, вопрос о земном существовании Кости. Печально, конечно, но решили отрицательно. Это уже выполнено. Что дальше? Дальше, как выражался наш дорогой Ильич, «главный вопрос всякой революции — вопрос о власти». Точнее, о деньгах, которые эту власть обеспечивают и поддерживают. Тут начинается темный лес. Все деньги, в общем и целом, Гоша знает. Но вся «крыша» фирмы — у Свата, а дружеские связи с родственными душами — у Кренделя. Неужели эти добрые друзья, вместе поплакав на Костиных похоронах, от расстройства чувств и просветления души перед Ликом Вечности раздали друг другу детишек, после чего нехороший Гуманоид взял ноги в руки и испарился?

Но тогда с его семейством должно было произойти что-нибудь неприятное, а оно, как ни странно, пока живет на прежнем месте — и в ус не дует. А Крендель, который больше всего разоряется, что Гоша убег, ничего нехорошего этому семейству не делает. И Сват, который мог бы то же самое, не делает этого и, думается, другим не дает.

Я посопоставлял даты и прикинул, что Гуманоид готовил отстрел Кости задолго до встречи в ресторанчике по формуле «2+1». Два дня на подготовку мало. Тем более что Звон со Славиком должны были приглядеться к Круглову и выяснить, что он за птица и стоит ли ему деньги давать. Сначала надо было выяснить, какое здоровье у прежних клиентов, а может быть, и проверить, есть ли у Круглова по правде выход на толкового киллера. Не ослы же они, чтобы выкинуть просто так десять тыщ баксов. Цена, конечно, не ахти, но все же.

Конечно, они приглядели, что там за Мирра Сигизмундовна живет на Молчановском, 3 и какие Лехи там к ней ходят. Да и с Рожковым-Рожманом могли бы познакомиться.

Значит, нужно выходить на Славика, и на Звона тоже. Перспектива работы есть. В смысле того, чтобы выполнить основную задачу, поставленную Чудо-юдом: найти киллера.

Попробовал я поискать его по ментовским архивам. Снайперюги так просто на земле не валяются. Особенно такие, что валят в лоб с полукилометровой дистанции и имеют на вооружении такую приметную штуковину, как «винторез». Конечно, если он, и правда, суперас, то у него в каждом городе может быть свой инструмент. Где-то ему нравится сверлить дырки калибром 5,6, где-то 7,62, а в столице, допустим, — 9-миллиметровые.

Мои знакомые менты вспоминали, какими ЧП в свое время были первые снайперские убийства. А сейчас — нормальное дельце. Как правило — глухой висяк. Все есть: и место, и время, и даже ружжо с отпечатками пальцев — а человека нет. Того, который стрелял. Отпечатки хороши для того, который сидел. Есть твои пальчики, задактилоскопированы — значит, ты — «редиска», нехороший человек, как говорил Леонов в роли Доцента. И должны тебя взять, судить и определить по 102-й за умышленное при отягчающих на срок от 8 до 15 или просто шлепнуть. А если ты всю жизнь честно жил и трудился, ездил на соревнования, добывал для Родины медали и кубки, а потому нигде не дактилоскопировался, как тогда? Идите, вычисляйте, граждане начальники, какая машина где стояла, какой мужик на какой этаж поднимался и зачем… К тому же отпечаточки на оружии могут быть вовсе даже липовые. Снимут их с винтаря, сверят, найдут — ух, радости! Побегут брать — а им говорят: «Извиняемся, но ваш знакомый намедни перепил денатуратику и копыта откинул. Где был, с кем пил — не знаем… А кто этому дурачку дал за винтовку подержаться и спусковым крючком пощелкать — черт его знает».

Было несколько дел с мелкашками 5,6 — биатлонные образцы, были стволы 7,62, но «винторезов» я не нашел. Значит, товарищ приобрел его недавно, может быть, даже специально для работы по Косте. «Косторез», так сказать. Однако оставлять такой ценный инструмент нехороший гражданин не стал. То ли постеснялся, то ли пожалел, а ведь это супротив него — главная улика. Ежели найдут, конечно.

Самое интересное, что по картотеке оружия, состоящего в розыске, таких стволов 9 мм не числилось. Мелкашек, автоматов, СВД, ПМ, ТТ и прочего было полно. А «винторезов» не было. У всяких там «Альф», «Вымпелов» и «Витязей» все стояло на своих полочках в пирамидочках и никудышеньки не пропадало. На заводе, где эту хитрую технику производили, можно сказать, штучным образом, тоже ничего не пропадало. А откуда же пропало? Самый простой ответ мог быть такой. Слесарь дядя Федя (или дядя Вася), устав ждать зарплату, которую ему с марта не платили, слимонил из родного цеха чертежики и, проявив трудовой героизм, в свободное от работы время соорудил у себя на дачном участке мастерскую, где и наладил штучное производство высокоточных стрелковых комплексов. Это, конечно, мягко говоря, немного фантастично, но бывает. Русь Великая славится народными умельцами. Если надо, то и атомную бомбу в кузнице склепают.

Вообще-то нахальный малый этот снайперюга! Ведь его и ФСК, и ГРУ, и кто только не ищет. Стреляет из редкостной хреновины, проезжает мимо поста ГАИ, где мог бы засветиться, ружьишко у себя прячет… Или у соседа, может быть? Да, а патроны он откуда взял? Их в магазин «Охотник» на той неделе не завозили. Тоже дядя Федя наклепал? Очень странно… Если и Федя, то уже с другого заводика.

Теперь надо ждать похожего случая, то есть очередной дырки того же диаметра в чьей-то голове. Например, в моей собственной, если кому-то мои исследования покажутся излишними. Ну, тут я себя уж слишком высоко поставил. На меня что-нибудь попроще подберут.

К тому же, как следует из беседы с ныне покойным Андрюшей Кругловым, через Леху он сосватал еще трех клиентов, не считая трех «абреков», которых сам заказал. Но «винторез» в этих делах молчал как рыбка.

Помучившись немного, я нащупал «абреков». Их приложили прямо днем, в проходном дворе, из автомата 5,45 «АКС-74у». В двух шагах от дома, где жил Круглов. В одном сидело пять пулек, в другом — четыре, в третьем — восемь. В упор, метров с двух-трех. Автоматчика никто не видел, углядели только машину, но это была «шестерка», угнанная где-то за полчаса до работы. Можно прикинуть, что работничков было двое минимум, потому что один должен был сидеть за рулем, а другой заниматься сверловкой. Надо полагать, по просьбе Лехи Круглов предложил «абрекам» встречу якобы для передачи денег, а эти залетные и купились.

Жаль, что у нас не было времени уточнить, какие еще клиенты заказывали работу через Круглова. Но это можно проверить у Рожмана, поскольку именно он порекомендовал Леху Круглову. Правда, Рожмана еще надо найти, чем занимается сейчас Кубик-Рубик. Есть у меня работнички поопытнее, чем Варан. Самостоятельные, над которыми не надо стоять с палкой и учить, как не блевать, когда у человека глаза лопаются. А то Мартыша по первости в котельной вывернуло. Не в этот раз, конечно, на Круглова он поехал уже вполне готовым, а в самый первый раз. Тогда и Варана-то немного трясло. Сам-то я, в общем, тоже не совсем еще привык…

А за Лехой скорее всего фирма. Может быть, если раскопать, то даже очень знакомая. Есть же дочерние предприятия… Может, именно поэтому мне папаша велел киллера искать? Перекупить захотел или так, поинтересоваться-прицениться? А может, узнать, на каком базаре они «винторезы» берут и почем? Вот тут надо сказать себе «стоп» и не лезть не в свое дело. Нечего мне интересоваться тем, зачем Чудо-юде киллер потребовался. Может, он ему захочет мозги прочистить или, наоборот, заполоскать до неузнаваемости. Или просто хочет посмотреть на того, кто с пятисот метров дырки в голове делает. А может, съест его с кашей и меня накормит. Он пахан, ему можно. А мне, сынку неразумному, надо делать то, что велят. Без выпендрежа и точно в рамках инструкций. Не задавать подследственным тех вопросов, которые папа не заказывал. Если клиент сам чего-то сверх программы наговорил — забыть. Но никогда не забывать, что ты только жалкий малек в океане жизни. В лучшем случае — новорожденный акуленок, которому надо поменьше маячить перед папиной мордой. А то папа скушать может. Се ля ви!

Короче, плевать на все, выходим на Славика. После этого Варан будет работать сам. Я не гувернантка.

КАРТИНА РЕПИНА: «НЕ ЖДАЛИ»

Так, размышляя над загадками бытия, я допер до нужной станции, вылез из метро на свет божий и пешочком добрался до старого, тридцатых годов постройки, дома. У этого дома было одно очень ценное преимущество. Входишь в подъезд с улицы, поднимаешься в нужную квартиру, а выходишь из этой квартиры через черный ход во двор. Дешево и сердито.

Здесь меня должен ждать Еремей Соломонович. Он ждал меня вчера, но я по нахалке лег спать с Марьяшкой, и ему пришлось остаться до утра. Если я задержался бы еще на сутки, он все равно вылезать отсюда не имел права и обязан был торчать до тех пор, пока ему не даст разрешения Чудо-юдо. Кроме него, никто не снимет с меня грим иначе, как вместе с кожей. Он должен привезти мне мой приличный, референтский костюмчик и увезти мои шмотки, в которых я приду сюда.

Нажав кнопку звонка и услышав его знакомые шаркающие шаги, я несколько успокоился. Значит, папаша не шибко волнуется и не поднял по тревоге всю шатию-братию. А также не отозвал Соломоновича с этой квартирки. Это, пожалуй, еще одно подтверждение, что Марьяшечка информирует Чудо-юда о моих посещениях тридцать девятой квартиры.

— Проходите, проходите! — радушно пригласил Соломонович, захлопывая за

мной дверь. Я, естественно, прошел, скинув куртку на клеенчатый диван временпервых пятилеток. Квартира была записана на Соломоновича, хотя он имел прописку и во флигеле, рядышком с Лосенком, на территории нашего «барского» дома. Там же жила его супруга Бася Моисеевна и внук Лева. Сын и невестка — я их в натуре не видел, но знал, что их зовут Вадим и Софа, — жили уже «там», то есть на Брайтон-Бич. Выезжали они еще при советской власти, по израильской визе, но Вадим нашел способ перемахнуть дальше. Он, судя по всему, был отъявленный пацифист, потому что сумел отбояриться не только от Советской Армии, но даже от родной израильской. Как рассказывал Соломонович, сам он еще, может быть, и рискнул послужить, но одновременно с ним призыву подлежала и Софа.

— Вадик такой ревнивый! — многозначительно объяснил эту ситуацию Соломонович. То, что Софу в израильской армии стали бы усердно трахать, вызывало у меня серьезные сомнения, потому что по российским меркам она была очень страшна, да и по еврейским, пожалуй, тоже. Но именно у нее была тетя в Хайфе, куда Вадика вместе с ней и выпустили. Самое смешное, что подожди Вадик всего полгода, и ему вовсе не понадобилось бы жениться. Однако он не только женился, но и выстрогал ребятенка. На всякий случай Леву подкинули дедушке с бабушкой и отбыли в Обетованную. Разумеется, обещали забрать «как устроятся», но сперва устраивались в Израиле, а теперь в Штатах и забирать сыночка не торопились.

— Боже мой! — любил вздыхать Соломонович. — Раньше у меня была возможность уехать, но не было денег. Теперь у меня есть деньги, но нет возможности…

Действительно, Еремею Соломоновичу платили хорошо и в долларах, поселили во флигеле и безотказно давали все, что он хотел, начиная с транспорта и кончая материалами для его основной работы. Но при этом Чудо-юдо поставил ему жесткие условия: никуда и никогда не выезжать, кроме точек, хорошо известных Сергею Сергеевичу и, естественно, в пределах Москвы. Бася Моисеевна и Лева вообще не имели права покидать пределы поселка. Потому что они были, строго говоря, заложниками…

Я сел в кресло перед парикмахерским зеркалом, и Соломоныч, обмакнув кисточку в какой-то пахучий растворитель, стал постепенно отмачивать от меня бороду, усы и парик. Это было дело довольно медленное и муторное, в носу пощипывало, глаза открывать вообще не следовало. Но терпеть надо было обязательно. Появиться в родной фирме я мог только в натуральном виде, да и Варану показываться в гриме не было резона. Вся прелесть пытки состояла в том, что, пробегав целые сутки с наклеенной бородой и усами, я, естественно, не брился, и под ненатуральными наклейками у меня отросла кое-какая щетина. Соломоныч, конечно, стремился действовать самым аккуратным образом, но все равно сказать, что мне ни разу не хотелось двинуть его чем-нибудь потяжелее, я не могу.

— Терпите, Дима! — вздыхал Соломоныч. — Если уж вы избрали такое актерское амплуа, вам надо терпеть!

— Обязательно, — согласился я. — Жизнь такая…

— Вот именно. Вам же не хотелось, чтобы кто-то подумал, будто у вас приклеенные волосы, которые к тому же совсем не того цвета, что ваши натуральные. Поэтому и работаю качественно. Вы вчера ходили под душ, притом под горячий — и как видите, все цело. То, что вы были в душе, могу увидеть только я. Если послезавтра в этом гриме вы пойдете в сауну или русскую баню

— эффект будет тот же. Не советую только лазить в мартеновскую печь — там я ничего гарантировать не могу.

Не надо было ему про эту печку… Очень меня дернуло, но я постарался сделать вид, будто он выщипнул какую-то крепкую щетинку.

— Реклама — двигатель торговли, — прокомментировал я речь гримера. — Вы, Еремей Соломонович, ас, каких мало. Даже больше того, уникальный. Мы это знаем, ценим и понимаем. Замену вам отыскать трудно…

— Слушайте, — не на шутку всполошился Соломонович, — я не просил искать мне замену. Я прекрасно себя чувствую и имею возможность работать, как работал. Мне всего шестьдесят три. В нашем деле это возраст расцвета.

— Да что вы, что вы! — успокоил я гримера. — Никто вам замену искать не собирается. В том-то и дело, что вы действительно незаменимый. Монополист, так сказать. В Москве не одна тысяча гримеров, а разве кому-то можно доверить работу, похожую на ту, что делаете вы? У вас даже пластический грим почти не распознаваем.

— Ну, целоваться с дамой в нем нельзя, — заметил Соломонович, — все-таки распознает. Попадать в милицию — тоже. А вот если вы хотите, чтоб вас где-то метров с трех-четырех или даже ближе приняли за совсем другого человека — то это мы можем.

— Это я слышал, — возрадовался я, потому что последние куски искусственной бороды отделились от моего лица, и я обрел свободу. Вообще вся эта гримировка мне не то чтобы не нравилась или казалась бесполезной, но уж больно много времени отнимала. Почти два часа уходило на то, чтобы поменять внешность, и почти столько же — чтобы приобрести натуральный вид. За два часа в нашем быстротекущем мире могли произойти самые разные события, в том числе и негативного характера.

— Ну, — спросил Соломоныч, заметив, что я смотрюсь в зеркало, — как мы себя находим? Все, что отдает пятнами, сейчас пройдет. Побрить? Постричь?

— То и другое, и можно без хлеба! — произнес я голосом Винни-Пуха из мультика.

Парикмахер из Соломоныча был еще тот, то есть и вовсе классный. Вымыл мне башку, подстриг, гладко и без порезов выбрил, сделал массаж лица. После этого я переоделся в свой «костюм референта» и вышел через кухню на черный ход. Ускоренным шагом проскочив проходной двор, я очутился на соседней улице, у другого выхода из той же станции метро, через которую я сюда

приехал. Дальше моя дорога пролегла к родной фирме «Барма», в которой, судя по галдежу, рабочий день был в разгаре.

— У себя? — спросил я у охранника Вовы. Он уже знал, что я имею в виду братца Мишу, и кивнул.

В предбаннике гендиректорского кабинета Люся подводила брови. Увидев меня, она хлопнула глазенками и сообщила:

— Михаил Сергеевич очень хотел с вами встретиться…

— Ну, значит, встретится…

Мишка возился с бумагами, на калькуляторе светились какие-то многозначные цифры, а принтер его 486-й машины чего-то рисовал или печатал.

— Привет! — сказал я. — Капитализм строим помаленьку?

— Точно, — кивнул Мишка, — как завещали Кейнс и Фридман. Батя просил передать, чтоб ты никуда не ползал и ждал Лосенка.

— Интересное кино, — удивился я, — и что — «ноу коммент»?

— Именно так. Никаких комментариев. Был зол и страшен в гневе. Судя по всему, из-за вашей вчерашней неявки на базу.

— Ты не пробовал объяснить, что я вообще-то совершеннолетний?

— Это он и про меня знает, но я свой клистир уже получил. С предупреждением о неполном служебном соответствии. Интересные отношения у спонсора со спонсируемым, верно?

— Ремня не получил? — поинтересовался я.

— Обещались намедни выдрать, — хмыкнул Мишка, — барин наш шибко строгий!

— Это точно! Так где ж вы были, гражданин Баринов, а?

— «Где мы были, мы не скажем, а что делали — покажем…» — ухмыльнулся Мишка и изобразил руками несколько фигур, символизирующих траханье.

— С Люськой?

— Не-а…

— Смотри, Штирлиц, и на тебя Мюллер найдется! — сказал я это несколько серьезнее, чем нужно.

— Да брось ты! — доверительно прошептал Мишка. — Тут неподалеку, минут десять езды, открылась кафешка, гордо именуемая рестораном. Называется «Чавэла». Цены умеренные, цыганский ансамблик для души, отдельные кабинетики для тела. Очень клево и не скучно.

«Чавэла»… Это я уже слышал. Ну да, Марьяшкина соседка! Сороковая квартира, девушка со скрипкой, Таня Кармелюк, по сценическому псевдониму Кармела.

— Ну и как там, — спросил я с подчеркнутой небрежностью, будто не вылезал из этой «Чавэлы» лет двадцать подряд, и она мне уже наскучила хуже горькой редьки, — Кармела еще пиликает?

Мишка удивился. Все же он был немного сопливей меня и не умел себя держать.

— Пиликает! — обиделся он. — Ну, ты даешь! Она играет! Ей надо в зале Чайковского выступать с сольными концертами, а ты — «пиликает»! Понимал бы что…

— Ты случайно не ее поимел? — прищурился я.

— Ну да, жди-ка, — мотнул головой Мишка. — Я ж говорю, что ансамбль — это для души. Она не шлюха, сразу видно. Вся в музыке, никакой секс ей не нужен. У нее вся энергия на смычок уходит. Когда она отыграет, то ощущение, будто она кончила…

— Скрипичный онанизм! — ухмыльнулся я. — Оригинально!

— Ладно, что с тобой говорить… Интеллект ведь нулевой.

— Вот именно, — согласился я. — Ты бы хоть немного поделился, а то я так и сдохну малограмотным…

— А ты давно там был? — спросил Мишка, уходя от обострения темы. — Может, вместе скатаем, а?

— Вот что я тебе скажу, дорогой Михал Сергеич. Ползать надо в такие места, где все хорошо известно и спокойно. У нас пока еще не Париж и даже не Нью-Йорк. У нас Москва. Я был бы очень расстроен, если б тебя кто-то случайный и незарегистрированный куда-то уволок, а потом наш папочка крутился бы на всю катушку, чтобы тебя оттуда достать. Или, скажем, поручил бы мне эту работенку. Пора бы понять, какова криминогенная ситуация.

— Вы с батей — как два старых чекиста! — обиделся Мишка. — У вас подозрительность, как у Лаврентия Павловича. Везде враги, везде измена… Можно подумать, что я только и родился, чтобы меня пасли, берегли, пылинки сдували. Мамочка в Париже только что за ручку не водила, только пару лет и дали пожить спокойно. Это все из-за тебя между прочим. Тебя цыгане утащили, а отдуваться мне пришлось…

Этим Мишка меня рассмешил, и злиться на этого разгильдяя мне расхотелось.

— Ты бы все-таки и Зинулю иногда навещал, — заметил я. — Мается баба…

— Я ж ей сказал, чтоб она, в случае если совсем невтерпеж, к тебе обращалась…

— Ага, — хмыкнул я, — у меня своя точно такая же есть. А я, между прочим, не двужильный. Ведь они там, за заборами, уже год отсидели. Ни хрена не видят, кроме дома, работы, детей и видака.

— Это пусть они к папочке обращаются. Он им сам такой режим организовал. Летом поеду в отпуск, возьму их и тебя на Канары.

— В прошлом году, парень, ты поехал в Лондон на контракты, а оттуда усвистал на Канары с какой-то леди. Недели две побаловался, а потом объявился. Ты уж молчи лучше…

— Да я устал тогда, честное пионерское! Я ж рассказывал ситуацию, ты помнить должен. Я тогда пять тысяч тонн окатыша засмолил и чехов объехал. Да если б я эту леди не сумел прихмурить, то фиг бы получилось. Конечно, наш окатыш был дряннее, но…

— Короче, ты народу благосостояние повысил. Молодец, получишь орден…

Тут пискнула какая-то техника, стоявшая на директорском столе, и Люська доложила:

— Юра приехал. Ему подождать или прямо сейчас ехать?

— Ладно, — сказал я Мишке, — не злись на старших. Соображай. Газетки почитывай в разделе «Криминальная хроника». А я поехал.

Подхватив со стула «дипломат», в котором лежали спецмодем и дискеты («дипломатом» меня снабдил на дорогу Соломонович), я вышел в предбанник, где чинно сидел Лосенок и читал «Спорт-экспресс».

— По коням, — сказал я. Лосенок свернул газету, пихнул ее в карман куртки и не спеша встал.

На подходе к «Чероки» я глянул на точку, с которой нас наблюдали позапрошлой ночью. Там все было наглухо забито, сперва досками, потом жестью, потом еще двумя досками крест-накрест. Должно быть, нам показывали: «Все, мы ушли. Гуляйте, мы не смотрим». Долго я не разглядывал, поэтому куда они переместили свой НП не засек. В принципе это сейчас меня не шибко волновало.

— Не в курсе, что там папаша? — спросил я Лосенка, когда он запустил свою тачку.

— Нет, — ответил Юрка, — вообще-то злой, кажется. Но почему — хрен поймешь.

На сей раз машин было густо, и понять, приклеился ли кто-то к нам, было тяжко. Одно можно сказать — после поворота на нашу лесную дорожку за нами никого не было…

…Чудо-юдо и вправду был чего-то мрачноват. Когда я поднялся к нему на третий этаж и, поздоровавшись с мамой, читавшей на диване в гостиной, прошел в кабинет, он, оторвавшись от экрана компьютера, подарил мне далеко не ласковый взгляд.

— Садись, — сказал он, — подожди чуток. Пощелкав немного клавишами, он вывел на экран каталог каких-то файлов, а потом повернулся ко мне.

— Где ты гулял прошлой ночью? — мохнатые брови сдвинулись, и медведеобразная физия выглядела очень строго.

Врать смысла не было. Я был на все сто процентов уверен, что Марьяшка его проинформировала.

— В тридцать девятой, — сказал я. — Замучился, честное слово. С двух до полуночи шарил по спецканалам. Вот, модем, дискеты, все, что удалось вытянуть по нашей проблеме. Сегодня хотел ехать к Варану и готовить отработку Славика.

— Молодец, — холодно произнес Чудо-юдо. — И что, при этом обязательно было спать с Марианной?

— В общем, не обязательно, — сказал я, пожав плечами. — Но желательно. Иначе она ходила бы из стороны в сторону, дышала в затылок и мешала работать.

— Решил совместить приятное с полезным, — саркастически осклабился Чудо-юдо. — В интересах дела, так сказать! От братца, что ли, заразился? Тот в прошлом году прокутил на Канарах с девицей из какой-то спецслужбы, подставившей ему контрактик на окатыши, но зато чуть не засветившей очень важные вещи… Этот решил расслабиться… Ты что, не понимаешь, что мне твой модем и вся информация были нужны вечером? Уже вчера вечером, а не сегодня в два часа дня! Ты слышал такую поговорку: «Промедление смерти подобно»? Кто сказал?

— Товарищ Ленин перед Октябрьским восстанием, по-моему…

— Петр I, за двести лет до твоего товарища! Уже тогда знали. А ты не знаешь! Точнее, не понимаешь, что если говорят: «Сегодня вечером!», то значит, уже завтра утром будет поздно…

— Да что стряслось, в конце концов? — сказал я довольно грубо. — Вроде солнце с неба не упало…

— Вот наглеть, милый мой, — прищурился Чудо-юдо, — я тебе не советую! Ты прохлопал то, за что другому я бы, извиняюсь, башку свернул. На, глянь, если есть интерес…

Он бросил на стол несколько свежих отпечатков. На фото была изображена автомашина, превращенная в решето, а около нее четыре тела в явно неживом виде. На других отпечатках трупы были даны укрупненно, даже личики можно было опознать. Двоих я не знал и знать не хотел, а вот остальные двое были Славик и Звон…

Как выражаются некоторые граждане: «Картина Репина: „Не ждали“.

БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ

— Удовлетворен? — спросил Чудо-юдо. В углах рта ходили желваки, он был просто в бешенстве, что с ним случалось редко.

— Удовлетворен, я спрашиваю? — повторил отец. — Ты их собираешься трясти, а их утром, всего в двух шагах от бардака, где они «отдыхали», решетят из четырех автоматов… Ты бы что на моем месте подумал? Страшно выговорить, верно? Да, да, не будь ты мой сын, я подумал бы, что ты против меня работаешь… Понимаешь, что это значит?

Уж мне бы не понять… За такой прикол дорого платят.

— А я ведь говорил тебе, — напомнил Чудо-юдо немного помягче, — что Славика вот-вот отрубят. Правда, не ожидал, что вместе со Звоном. Скорее всего тому просто не повезло. Решил с другом съездить в веселое заведение… Вот они, прогулочки, чем кончаются!

На белом пиджаке Звона было минимум восемь темных пятен, у Славика — штук шесть. Патронов не жалели…

Пока я сопел в две дырки и переживал, Чудо-юдо сказал еще менее сердито:

— Ладно. Доставай свои материалы, будем вычислять, что и как.

Это позволяло надеяться на лучшее. Я начал излагать все свои размышления, хотя и сбивчиво, но более-менее понятно. Чудо-юдо не перебивал, иногда что-то помечал карандашиком, думал…

Но когда я добрался до оперативочки, в которой Официант уведомлял о встрече между Кренделем, Сватом и Гуманоидом, папаша аж взорвался:

— И с этим ты сидел? Точнее, лежал? Да ты должен был нестись как на крыльях! Мне же теперь все ясно, как дважды два!

— Что ясно? — спросил я самым дебильным тоном.

— Все! Машина заработала… Ну да ладно, еще не вечер. Раз у тебя голова работает плохо, поработаешь руками. Вот тебе адресок. Съездишь туда, возьмешь вот этого человека. Белов Антон. Поедете вот сюда… Там должны остаться только молчаливые, понял? И этот Антон — тоже. Но его нужно сделать молчаливым из хозяйского оружия. Машины, экипировка, группа — все делаешь сам. После этого группа — срочно на дно, а ты сюда. Если жив останешься, конечно.

Все это попахивало большими неприятностями. С Вараном на такую операциюидти нельзя. Кубик-Рубик ищет Рожмана, и его трогать не стоит. Лучше всего — Джек. Эти любят шум и гром, у них приличный набор стволов, бронежилеты, химия. Всегда содержат две-три тачки, которые не жалко отдать. Однако Джек имеет прямой выход к Чудо-юде в обход меня. Кто его знает, может, он получит указания, что я тоже должен «замолчаливеть»? Может, наш старичок в душе — Тарас Бульба? «Чем я тебя породил, тем я тебя и убью…»

— Ты все уловил? — спросил Сергей Сергеевич.

— Понял, что надо делать. Но не понял — зачем.

— А это тебя не касается… Подрастешь — поймешь. Ты — биоробот по имени Дима. Твое дело — выполнять, что сказано. И не позже, чем сегодня к полуночи. Иди и работай…

Во дворе меня ждал Лосенок.

— Живой?

— Как ни странно, — пробормотал я. — Во всяком случае — пока. Жми в «Барму».

— Принято! — по-космически отозвался Лосенок. — Жмем!

В «Барме» Мишки уже не было, основная масса его клерков уже расползлась, сидела только надутая во всех смыслах Люська.

— Все, рабочий день закончен! — объявил я. — Отдыхай!

— А вам ничем помочь не надо? — спросила эта дура.

— Чем скорее соберешься, тем больше поможешь, — ответил я.

Я вошел в Мишкин кабинет, запер дверь изнутри, зажег свет, включил компьютер, поставив на нем дискету с шахматами. Пусть поиграет сама с собой. Врубил магнитофон с кольцовкой для звука. И отправился в ванную…

Оказавшись в секретной клетушке между ванной и шкафом, я нарядился в тот прикид, который предназначался группе Джека. То есть в темный свитерок, камуфляжную курточку и брюки, ботинки а-ля десант и вязаную шапочку, которую можно было раскатать до шеи, превратив в маску с одними прорезями для глаз. Под курточку я сунул пушку весьма могучую: 20-зарядный «АПС», то есть автоматический пистолет Стечкина. А в задний карман положил кое-что похлеще

— небольшую плоскую коробочку размером с милицейскую рацию. Эта коробка содержала в себе раскладной автомат, пистолет-пулемет «ПП-90», в магазине которого было еще двадцать патронов, похожих на «макаровские», но с более мощным порохом и пулями улучшенной аэродинамики. Они вполне надежно пробивали легкие бронежилеты. А вот тот, который себе приготовил я, — не пробивали. Для того чтобы провернуть во мне дырку, требовался старый добрый «АКМ» с 7,62-миллиметровой пулей. Такой, с каким я бегал по острову Хайди.

После этого я выдернул из гнезда в стене клетушки радиотелефон и набрал знакомые цифры.

— Да, — сказал Джек, — чем обязан, леди?

Такую фразу он произносил всегда, когда был готов к работе. Если б он был к работе не готов, то в конце прозвучало бы «сэр». За эти англоязычные приколы его и прозвали Джеком.

— Машину к подъезду, — сказал я,, — плюс тридцать.

Это означало: «Через полчаса». Мне до выхода из старого бомбоубежища добираться пришлось бы поменьше, а вот Джеку, чтобы подогнать машину, — тютелька в тютельку.

…Ровно через тридцать минут я выходил из подвала. Транспорт — угнанная откуда-то «шестерка» — уже стоял здесь. Номера были, конечно, заменены, цвет

— тоже. За рулем был Кот. Он открыл заднюю дверь, и я скользнул на сиденье.

— К вам, — сказал я коротко, и Кот покатил вперед. Он, конечно, крутил по малолюдным улицам, чтобы не особо маячить, потому что было довольно светло.

Приехали мы в узкий, зажатый со всех сторон домами дворик, в котором оказался не то ангар, не то склад — приземистое здание с дверью в боковой стене и воротами на торце. Нас ждали.

Из боковой дверцы выглянул парень, убедился, что машина «та», и откуда-то изнутри открыл ворота. За ними оказался въезд в подземный гараж, где стояло еще две-три машины, а за колченогим столом сидели четверо парней и играли в домино. Еще один оставался у двери.

Джек числился владельцем автомастерской, мужики — его рабочими, но в основном они занимались перекраской машин, перебивкой номеров и перепродажей. Потом этот бизнес, по-видимому, наскучил и пошли более крутые занятия…

— Привет, — сказал Джек. — Мне твой родитель уже звонил. Объяснил ситуацию.

Меня это не очень обрадовало, но виду я не показал. Я даже не стал удивляться тому, что Чудо-юдо позвонил именно Джеку. Отец не хуже меня знал, к кому я могу пойти с такой проблемой.

— Тем лучше, — произнес я. — Меньше неясностей. По адресам в курсе?

— В курсе. Первый — совсем рядом, две улицы отсюда. Второй — за городом. Клиента по первому номеру тоже знаю.

— Тогда по коням!

Машины были неприметные: «шестерка» и «девятка». Но моторчики на них были поставлены импортные, поэтому удирать можно было даже от милицейского «Мерседеса». Догнать тоже, почти любую иномарку, особенно на московских улицах. Расселись по трое, выехали с небольшим интервалом. Я ехал с Котом и Джеком.

— Ребята подстрахуют с улицы, — сказал Джек, — а мы зайдем со двора. То местечко, что по адресу, — бордельчик. Я даже знаю, в какой кабинке его искать.

«Девятка» встала в толпу машин, приткнувшихся у бордюра. Светилась немного аляповатая вывеска: «Салон-магазин». Наша «шестерка» нырнула в подворотню, напоминающую небольшой туннель, и, миновав его, вкатилась во дворик. Здесь тоже стояло несколько машин, и при нашем появлении они как-то дружно запыхтели. Видно, Джека здесь знали и поняли, что лучше держаться подальше. Одна за другой несколько машин выкатились из-под арки, и вскоре мы остались во дворе одни.

— Теперь можно и вылезать, — с ленцой в голосе сказал Джек.

Мы вышли из «шестерки» и оказались около грязноватой обшарпанной дверцы, на которой мелом какая-то шпана нарисовала что-то похожее на голую женщину и написала пару матюков. Джек нажал на кнопку звонка.

— Вам что, неясно? — прорычали из-за двери. — Свободных нет! Или катите в другое место, или ждите!

— Глянь в глазок, уродище! — вежливо произнес Джек, и дверь тут же открылась.

— Командир, — охранник с резиновой дубинкой занимал весь проем, но тем не менее очень трусил, — я не узнал, честное слово…

— Белов здесь? — спросил Джек.

— Само собой. У Белки.

— Давно трахается?

— Часок примерно…

— Пора кончать, — озабоченно произнес Джек. — Эдак он весь сотрется! Сам сходишь или нас пропустишь?

— Проходите…

Мы поднялись по чистенькой, освещенной затейливыми бра лесенке, на которой была даже постелена ковровая дорожка. На втором этаже располагалось нечто вроде поста дежурной по этажу. Там сидела довольно потертая бабенка, которая называлась «разводящей».

— Мальчики, — сказала она, — я очень рада, что вы пришли, но все в работе. Только я свободна… Даже для троих…

— Ну, на троих ты иди к метро соображать! — проворчал Джек. — И вообще мы по делу. Белов у Белки?

— Ой, конечно… Но у них заперто.

— У тебя же ключ, корова. Отопрешь как-нибудь…

Разводящая без слов вытащила связку ключей и подала Джеку.

— Помнишь номер?

— Обязательно.

На полу в коридоре дорожка была пошикарней, на стенах светились панно с эротическими картинками, но без явной порнухи.

На одной из дверей была приклеена детская переводная картинка: белочка с орешком. Джек повернул ключ в замке, и мы рывком втиснулись в комнатку.

Баба, сидевшая верхом на мужике, с испугу коротко взвизгнула, мужик матернулся, но Джек и Кот уже навели на них стволы.

— Все, — сказал Джек. — Завязывай гулять! Дело есть. С нами поедешь! Не бойся ты…

Белка, обиженно надувшись уселась на диван, а Антон стал одеваться.

— Я же все уплатил, Джек, — сказал он, — какие проблемы?

— Да нет никаких проблем, — улыбнулся Джек, — поедем и прокатимся… В теплой мужской компании. За город, на дачку одну. Ты не волнуйся, резать не будем.

«Ну да, — мысленно подтвердил я, — резать не будем, но застрелим».

Антон поднялся, Джек на прощанье шлепнул Белку по голой попе, и мы спустились к машине.

На заднем сиденье мы уселись втроем, Антон — в середине. Кот выкатил со двора, вывернул на улицу, следом за нами пошла «девятка».

Шли не торопясь, прибавили только за Кольцевой.

— Я пустой, ребята, — вдруг сознался Антон, — может, есть баксов сто, не больше…

— Чудак ты, ей-Богу, — вздохнул Кот. — Какие деньги! Ночь-то какая!

— Вот-вот! — одернул Кота Джек. — Ночь клевая и полно машин на трассе. Прут все под сто шестьдесят. Осторожней, Котяра…

— Приедем, — благодушно сказал водила, держась за баранку двумя пальцами левой руки.

Свернули на боковую дорогу. У меня мелькнуло подозрение: туда ли едем и не намерен ли Джек оставить меня где-нибудь без явных признаков жизни. Точно такие же мысли испытывал, наверно, и Антон. У него был с собой револьвер, я, правда, еще не углядел какой, и то, что пушку у него не отобрали, его, наверно, согревало. У меня тоже было чем огрызнуться, но это, увы, гарантировать ничего не могло. Джек мог вести с тобой веселую беседу, а потом внезапно всадить пулю в живот. Свидетелем таких прецедентов я уже был, хотя и не выступал на суде, а вот становиться потерпевшим не хотелось…

Но приехали мы именно в тот дачный поселок, куда требовалось.

— Дальше надо пешком, — сказал Джек. — На этой дачке два питбуля, два «калаша» и штуки четыре «Макаровых». Ребята с «девятки» займут собак и охрану, а нам останется пройти в дом с другой стороны.

На даче, видимо, еще не спали. Доносились разговоры, смех, звон стаканов.

— Мужики, — нервно сказал Антон Белов, — я ведь не умею… Зачем я вам там?

— Привыкай, — хлопнул его по плечу Джек, — бандитом быть — клевое дело: украл, выпил — в тюрьму! Украл, выпил — в тюрьму! Я, правда, еще не сидел, не знаю, но, говорят, в зоне — ка-айф!

— Дошли? — спросил Кот.

— Идем, — Джек вылез из «шестерки» и раскрыл вынутый из-под куртки «ПП-90». У Кота, который приподнял задний диван машины, в руках оказался старый «АКМ».

— Вперед иди, — велел он Антону.

Антон пошел вперед, следом за ним, с интервалом метров в десять, — Кот, затем… Я мотнул головой, дав понять Джеку, что иду последним. То, что он беспрекословно пошел впереди, меня, однако, не успокоило.

Мы прошли через узкий проулок между заборами, оказались на развилке. Антон остановился, не зная, куда идти, Кот показал ему рукой вправо. Прошли вправо, метров двадцать, наверно, не больше, и Кот, догнав Антона, остановил его. Тут мы снова собрались вместе.

— Вот тут, — Джек пошевелил траву у бетонного стакана, — дырка. Подлезть можно. Давай, Антоша, скоренько…

— Ты же говорил, что там отвлекут… — пробормотал Белов.

— Лезь, лезь, все будет ништяк.

Выдернув из-за пазухи револьвер, Антон сунулся в траву и, шурша, нырнул в дыру.

Следом пролезли Кот, Джек и я.

— Яблоньки, — заметил Джек шепотом, — картошечка… Хозяйчик ты наш.

И тут спереди, там, где темнел силуэт дачи — с этой стороны окна не горели, — грохнул выстрел, затем послышался визг собаки, лай, короткая автоматная очередь…

— Жмем! — скомандовал Джек, и мы, продираясь через какие-то кусты — не то крыжовник, не то шиповник, подскочили к даче с тыла.

— Берегись! — заорал Джек, выдергивая «лимонку» и швыряя ее в окно. Брякнуло разбитое стекло, мы попадали у стены наземь. Глухо бухнуло, тряхнуло, посыпались стекла, заплясало пламя, а затем затарахтели автоматы: Джек и Кот поливали огнем внутренность комнаты. Я тоже дал туда две коротких из «стечкина», но попал в кого-то или нет не видел — голову прятал в простенок.

— Дуй! — Джек с Котом буквально вкинули в комнату Антона через разбитое окно. Поскольку в него не стреляли, то мы влезли следом за ним.

Граната зажгла застеленную кровать, на которой, свесившись, лежали два издырявленных донельзя трупа: совершенно голый мужик и баба в ночной рубашке, сползшей на плечи.

В другой комнате, куда мы ломанулись следом, лежали два трупа и уже стояли парни из «девятки».

— Подвал? Чердак? — бегло спросил Джек. — Все здесь?

— Один у ворот с автоматом, — сказал парень, — там же оба пита. Второй «АК» — на полу. Еще и — «макар». Блатные, судя по наколкам.

— Все, линяем. Оружие — с собой. Пригодится. Подпалить хату — и ходу!

Я понял, что именно сейчас стоит быть настороже. Джек вроде позабыл, что надо оставить здесь Антона… Но он никогда и ничего не забывает, если что — надо успеть раньше!

— Вот видишь, Антоша, а ты боялся… — весело сказал Джек, играя трофейным автоматом. — Антоша! Ты в штаники не написал, а?

— Давай быстрее! — сказал я.

— Ах, да! — словно бы вспомнил Джек, и автомат коротко клекотнул, влепив пяток пуль в грудь Антона, просто, как бы мимоходом.

— Ну, вы даете… — мрачно пробормотал Кот.

— Без комментариев! Бегом к «шестерке»!

Мы припустились бегом. Я все еще ждал, что Джек и меня благословит, но, видно, Чудо-юдо ему такой инструкции не давал.

— Довольна ваша душенька, гражданин инспектор? — спросил Джек у меня, когда «шестерка» тянулась по какой-то путаной лесной просеке.

— Нормально, — ответил я. — Ваш суммарный гонорар — пять. Распределишь по КТУ…

— Само собой, — сказал Джек без особого энтузиазма.

— После возвращения — всем на дно. Территорию подарите или пропейте -

меня не колышет. Но главное — в Москве не маячьте. — Понятно, — Джек сузил глаза. Я только теперь понял, что он все время операции боялся того же, что и я…

СМЕНА ПРОФИЛЯ

В этот раз я вернулся домой почти в одиннадцать, Ленка накормила меня бутербродами и напоила чаем.

— Наш дедушка, — она имела в виду Чудо-юдо, — сказал, что завтра предложит тебе сменить профиль работы. Как это понимать?

— Не знаю, — вздохнул я, — не справляюсь, наверно. Заставит ящики грузить, чувствую!

— Полезно, а то ты уже жиреть начал. Толкушку принес?

— Вроде бы, — вздохнул я, украдкой понюхав ладонь: не пахнет ли порохом. Нет, отмылся я в офисной ванной как следует.

— Не бойся, сегодня Мишка у Зинки, так что, кроме меня, никого трахать не надо…

— Слава тебе, Господи, — перекрестился я…

…Утро началось с вызова к отцу. Чудо-юдо был в неплохом настроении. Видимо, он уже получил реляцию от Джека и ждал от меня контрольного доклада. Рассказав все более-менее связно, я увидел, что папаша почти повеселел.

— Хорошо, — сказал он. — Вы вчера сделали очень полезное дело, и прямо скажу — чисто сработали. Но само собой, не жди, что я начну тебе объяснять что-либо. В Москве тебе сейчас появляться не следует. Там начнется порядочная возня, и лучше быть в сторонке и не путаться под ногами. Я предлагаю тебе немного поработать со мной. В Центре. Как-никак, в России ты единственный, кто пережил прямую и обратную интротрансформацию.

— Значит, я опять в Брауна буду переквалифицироваться?

— Нет. Не в Брауна. У того парня теперь шестеро детей, он ворочает миллионами, и ему даже не снится, что он был Коротковым. А вот архивированную память Брауна мы попробуем развернуть…

— Что это за штука? Вроде архивированных файлов компьютера?

— Почти то же, только в мозгу.

— Там что-нибудь интересное может быть?

— Может. Хотя я еще и не знаю, что именно. Но то, что такая память есть,

— несомненно.

К роли подопытного кролика я привык. Таинственная «руководящая и направляющая», которая ничем себя не выдавала во время вчерашних ночных похождений со стрельбой, вдруг четко приказала: «Работай с ним! Это очень важно!» А раз так — то слушаться папу нужно.

В Центр Чудо-юдо привез меня только к вечеру. Даже к ночи скорее. До этого я впервые за долгие месяцы смог повозиться с Колькой и Катькой, послушать их бестолковую болтовню, поскольку двойняшки орали все наперебой, рассказывая о том, чему их учат в школе, поиграть с ними в «Денди», побегать на лужайке и вообще разгрузить башку от ненужного хлама мыслей.

До этого я несколько раз бывал в святая святых отцовского царства, но только потому, что мне приходилось привозить Чудо-юде нечто срочное, которое надо было передать, не дожидаясь его возвращения с работы или тем более завтрашнего дня. Все сводилось к тому, что после звонка охрана меня пропускала наверх, я отдавал отцу бумаги, фотопленки, дискеты или кассеты — то, что нужно было отдать, после чего он звонил вниз, мол, выпустите моего оболтуса.

Теперь же, забирая меня в Центр, Сергей Сергеевич объявил, что мне, возможно, несколько дней придется провести у него в «стационаре».

— Ага, — сказал я злорадно на ухо Мишке, — теперь тебе придется «за себя и за того парня»!

Лосенок довез нас до проходной. Дальше его не пустили. Чудо-юдо даже для своей машины не делал исключения. На территорию Центра автомобили не допускались. Даже грузовики, время от времени доставлявшие оборудование, разгружались на складе вне территории Центра, а их содержимое потом перевозилось в Центр по системе лифтов и подземных транспортеров.

Сам по себе Центр был приземистым двухэтажным зданием, со всех сторон окруженным деревьями, как бы врытыми в склон небольшого холма. То, что торчало из земли, было примерно десятой частью упрятанного под землю. Внутри было пять подземных этажей, да и первые два, надземные, уходили в глубь холма еще метров на сто.

Пройдя КПП, где стояли плечистые ребята в униформе без знаков различия, но с мордами бывалых кагэбэшников, мы отправились к главному зданию Центра. Перед входом в просторный холл, где бил маленький фонтанчик — Чудо-юдо страстно любил фонтаны! — нас встретил еще один пост охраны. Затем мы оказались у лифта.

— Так-с, — сообщил Чудо-юдо, — на минус-третий…

Кабина понесла нас вниз. Я смотрел на отца и удивлялся. Он явно ждал чего-то впечатляющего, несомненно, волнуясь, но в то же время предвкушая успех.

Доехали, двери открылись, и мы вышли в коридор.

— Тишина, — хмыкнул отец, — народ уже разбежался.

Что-то похожее я, несомненно, уже видел. То ли в лечебнице доктора Брайта, то ли у «главного камуфляжника», то ли еще раньше, в Германии, когда меня перепаяли в Брауна. Странное смешение больницы с физической лабораторией.

— Ты здесь, по-моему, не бывал? — спросил Сергей Сергеевич.

— По-моему, нет… — ответил я неуверенно. — Если, конечно, все, что со мной произошло, не сочинили здесь…

Чудо-юдо ухмыльнулся. Эту версию он сам когда-то для меня придумал. Но о том, что это было не так, я думаю, он знал лучше меня.

У кабинета номер 38 — такой номер красовался на прочной стальной двери -отец вытащил маленький пульт вроде тех, какими оборудованы новые телевизоры. Но этот пульт управлял дверьми. После набора одной комбинации знаков стальная дверь с шипением ушла влево, в паз стены, но показалась новая дверь всего в трех метрах от первой. Едва мы переступили порог первой двери, как она за нами закрылась, после чего, набрав другую комбинацию цифр, Чудо-юдо открыл вторую дверь.

За этой дверью оказался отсек, чем-то похожий не то на барокамеру, не то на космический корабль. Посреди отсека стояло кресло-ложемент, в котором вполне можно было стартовать на «Союзе». Его можно было поднять вертикально, вывести на горизонт, наклонить под любым углом и, вероятно, даже провернуть на 360ё. Вдоль стен располагались многочисленные приборы и пара компьютерных рабочих мест. За одним из них сидела крупная веснушчатая дама лет сорока, которая при нашем приходе встала и широко улыбнулась…

— Вот, значит, какой отпрыск у нашего Сергея Сергеевича! — сказала она с легким подобострастием. — Очень приятно, меня зовут Клара Леопольдовна!

— Дмитрий, — сказал я застенчиво.

— Наслышана о вас немало… — заметила баба, и я глянул на отца, который сделал неопределенное, но понятное мне движение пальцами, означавшее: «Пусть болтает! Ничего она о тебе не знает…»

— Ладно, — прервал сотрудницу Чудо-юдо. — Будем работать, Кларуня. Сейчас пристроишь отпрыска в ложемент, снарядишь его всеми датчиками, проверишь аппаратуру и пойдешь домой. А я пока просмотрю распечатки по 329-му препарату.

Отец уселся за свободный терминал и защелкал клавишами.

Клара Леопольдовна указала мне на вешалку у входа и сказала докторским тоном:

— Раздевайтесь до трусов.

Когда я разделся, сотрудница Чудо-юды поставила ложемент вертикально, и я понял, что мне надо встать туда, где на мягкой обивке были нарисованы ступни.

Клара Леопольдовна пристегнула меня к ложементу эластичными ремешками, которые почти не чувствовались, но в то же время достаточно прочно зафиксировали меня в ложементе. После такой упаковки Клара взяла какой-то прибор, похожий на радиометр со щупом и начала водить щупом по моему телу. Временами раздавался писк, Клара подносила щуп ближе, начинала вращать его в определенном месте и, когда писк усиливался до максимума, нажимала на спусковой крючок какого-то устройства, прикрепленного к щупу. Устройство пшикало, и на мою кожу налипало что-то вроде большой таблетки с усиками.

— Это датчики, — пояснила Клара, — я их ставлю на энергетически активные точки.

Я и не знал, что энергетически активные точки у меня есть на лбу, шее, груди, животе, под мышками и на ногах.

Дама уселась за свой терминал и начала тестировать свои приборы. Теперь они с Чудо-юдом стучали одновременно, и это было похоже на какую-то перестрелку.

— Все в порядке, — доложила Клара Леопольдовна. — Можете работать.

— Спасибо, Кларуня, — сказал отец, — ты свободна как ветер. Но завтра в 8.30 — чтоб без опозданий. На всякий случай приготовься, что вызову еще сегодня.

— Чао, бамбино, сорри! — фальшиво спела Клара и удалилась, открыв первую дверь. Долетело и шипение второй.

— Ну-с, — сказал отец. — Как себя чувствуешь?

— Нормально.

— Это хорошо. Сейчас я тебе первый и последний раз сделаю больно. Введу один препаратик…

— Не «Зомби-7», случайно?

— Нет. Это наш отечественный аналог «Зомби-6», но с некоторыми дополнительными свойствами. Называется «препарат ј 329». Строго и по-советски. Конечно, еще не очень испытан, но тем не менее многое предсказать в его действии можно…

— А остальное, стало быть, нельзя?

— Прежде всего я тебе должен повторить, что коды к архивированной памяти Брауна я знаю, но не знаю, что там. Риск небольшой, но есть. Можно налететь на самоликвидатор…

— И, стало быть, я копыта отброшу? — это было очень интересно знать.

— Думаю, что такой вариант маловероятен, хотя и возможен. А вот мгновенное стирание всей брауновской памяти произойти может. Тогда ты останешься только с тем, что было в голове у Короткова-Баринова.

— Неплохо бы…

— Мне этот вариант лишь немногим приятнее того, который ты охарактеризовал как «копыта отбросить». Понимаешь?

— Не очень.

— Очень приятно. Теперь о том, что ты будешь чувствовать и видеть. Конкретно — я понятия не имею. Зачем и как у Брауна эта память хранилась, когда ему ее туда запихали и почему перенесли тебе, а не вернули хозяину, — тоже не знаю. Пока я распечатал только одну архивированную ячейку из своего собственного мозга. У меня их десять. У тебя, судя по тем данным, которые я снял еще десять лет назад, — сто двадцать шесть. У человека столько не бывает. Либо ты — это инопланетянин, который, однако, слишком похож на меня, либо тебе досталось наследство от Брауна. Вот такая у меня логика.

— Сто двадцать — это на порядок выше, чем у тебя, — прикинул я. — А сколько у человека таких «файлов» в среднем?

— Было известно, что до 25. Но чтоб 126! Такого не было.

— Если у меня от рождения было, скажем, 25, то от Брауна мне перешло 101! Это еще на четверых нормальных хватит!

— В том-то и дело. Может быть, в память Брауна загрузили еще четверых людей и когда-нибудь с помощью той самой «руководящей и направляющей» хотели включить… А мы сейчас залезем и посмотрим… Она, кстати, может и не пустить нас, об этом мы тоже не должны забывать.

— Слушай, а как ты разберешься, что в моей памяти от меня, а что от Брауна? Я вот вижу — на дисплее у тебя какая-то томограмма мозга или что-то еще. И там пятна какие-то… Это и есть?

— Да, тут участки, в которые без раскодирования не войти.

— А что ты у самого себя раскодировал?

— Я еще не знаю, что именно: то ли случайное сочетание образов, иначе говоря, сон, который я когда-то увидел, напугался и «забыл», то есть моя голова не стала стирать эту память, а только закодировала, то ли…

— Что?

— То ли его генетическая память, которая идет черт-те из каких времен, от давних предков.

— А ты что-нибудь древнее увидел?

— Да, — усмехнулся Чудо-юдо, — я, видишь ли, увидел себя обезьяной, за которой саблезубый тигр гонялся…

— Ну и как, догнал?

— Судя по всему — да! Острая боль где-то в области шеи — и все… Тьма.

— Как же тогда это с генами передалось? — хмыкнул я. — Раз тигр его придавил…

— Ты понимаешь, я думаю, что это не прямая запись ситуации, а модельная. Думаю, что тот австралопитек или дриопитек какой-нибудь увидел смерть своего сородича и как бы перенес эту ситуацию на себя. Причем, я думаю, что это у него само по себе, без включения подкорки получилось. Сам организм, автоматика, так сказать. Это было нужно для выживания, а потому мозг загрузил все в генную память. Убежден, что у этого австрало— или иного питека благодаря этой генной памяти форсировалось много полезных качеств, которые передались потомству и совершенствовались из поколения в поколение. Тигров чуяли за версту, сначала бегали от них, задние конечности развивали. А потом один взял дубину и ка-ак…

— Это точно! — улыбнулся я, пародируя товарища Сухова.

— Но потом содержать такой объем памяти в голове стало не нужно. И какой-то механизм свернул этот обширный набор сведений в одну ячейку. Про запас. Хотя очень может быть, что произошло это тысячи лет спустя, когда уже не тигры охотились на людей, а люди на тигров.

— Значит, я могу себя кем угодно увидеть? — спросил я. — Ведь какие-то гены у нас еще от динозавров идут…

— Это верно, — кивнул отец, — но мы тут говорили о спонтанной, животной архивации памяти. А она бывает и управляемой, целенаправленной, то есть тут уже другие люди определяют, что у тебя отложится в этой закодированной ячейке… Вот что эти люди в Брауна зарядили, меня и интересуете. Давай лапу, вкачу тебе 329-й.

— Господи, всеблагий, спаси и помилуй мя грешного!

— Не кощунствуй, обалдуй! — проворчал Чудо-юдо, всаживая мне иглу в предплечье.

— Ну, как говорится, доброго пути. Все, что ты увидишь во сне, я сейчас увидеть не смогу, только потом, когда все импульсы запишутся, смогу твою историю во сне поглядеть… Думают ребятки над преобразователем, чтоб можно было мысли в видеообразы переделывать и показывать по обычному видаку, но пока ничего не выходит.

Я плохо слышал последние слова, медленно погружаясь в сон…

То, что переживалось мною дважды: переход из Короткова в Брауна и обратно, запомнилось мне двумя основными моментами. Во-первых, ощущением беспокойства, а во-вторых, наползанием одной памяти на другую, смешением одних картинок с другими, заменой языковых понятий — словом, тем, что лучше всего характеризуется словами «компот в голове».

Беспокойство стало появляться почти сразу. Оно шло от того, что организм какие-то сигналы не понимал и, как всегда в таких случаях, прозванивал нервную систему. А вот смешения картинок не было долго. Я ощущал себя Дмитрием Сергеевичем Бариновым и никем больше. Ничего, связанного с Брауном. Напротив, все хорошо сохранившиеся в памяти моменты его биографии, то есть те, что Браун пережил в теле Короткова, стали блекнуть. Мне пришло в голову на какую-то минуту, что Чудо-юдо ошибся в кодах и его 329-й с «дополнительными свойствами» (то есть какими-то биологически активными ферментами или черт его знает какими добавками) попросту сотрет всю мою память о Брауне. Говорил же Чудо-юдо о «самоликвидаторе»! Лишь бы мне этот «самоликвидатор» инсульт во цвете лет не организовал…

Однако архивированная память все-таки поддалась! Это произошло как-то разом, взрывным образом. Совсем не так, как в прошлые разы. «Компот» в голове продлился не более пяти-шести минут.

Сначала я, все еще чувствуя себя Бариновым, вошел в какое-то смутное, пограничное состояние, будто вот-вот должен был проснуться или, наоборот, умереть. Беспокойство подошло к пику, я отчетливо ощущал, как колотится сердце — ударов 90 в минуту, не меньше!

И тут сверкнул яркий свет! Солнечный, не электрический. Солнце било мне прямо в глаза с горячего — именно таким я его ощутил — голубого неба. Било через какие-то щели в странной кровле… Пальмовая хижина! Чего ж я удивляюсь, я всю жизнь тут прожил… Все тринадцать лет. Как тринадцать? Разве мне не тридцать? Да нет, тринадцать. В тридцать лет люди уже старые и умирают… Что ты мелешь? В тридцать лет жить да жить, я еще 2000 год увидеть должен… Иезус Мария! Сеньор спятил! Сейчас от Рождества Христова год 1654-й, так говорит падре Хуан. Я, правда, не знаю, что больше, черный мальчик не должен знать больше белого сеньора, но если одна тысяча всегда меньше двух, то значит 1654 меньше, чем 2000, на 346 лет. Как это у меня получилось? Я ведь только до пятидесяти считать умею… Но 346 лет вам не прожить, сеньор. Уж это точно…

Еще несколько секунд я помнил, что когда-то был Брауном, Коротковым, Бариновым, Анхелем Родригесом. Но потом все зачеркнуло одно имя — Мануэль. Я

— Мануэль, фамилии у меня нет. Зачем негру фамилия? Я — раб, вещь, я продан и куплен еще тогда, когда мою бабушку привезли на этот остров. Да, это Хайди, но я не знаю, что это Хайди. Это вы знаете, сеньор… не знаю вашего имени. Вы мне приснились. Вас нет. А я — есть. Есть хижина, есть моя мама, есть моя бабушка и мой маленький брат Педро. И есть надсмотрщик Грегорио, который сегодня будет жениться на моей маме, потому что так велел падре Хуан…

Часть вторая. ЕДИН В ТРЕХ ЛИЦАХ

НЕГРИТЕНОК МАНУЭЛЬ

Говорят, что раньше все люди были белыми. Очень давно это было. Тогда еще даже моей мамы на свете не было. А моя мама уже совсем старая, ей уже, наверное, тридцать лет. Падре Хуана тоже не было, и сеньора Альвареса, и доньи Маргариты, и надсмотрщика Грегорио. Но падре Хуан знает, что тогда было, потому что он падре. А падре все знают, наверное, потому, что они умеют читать книги. А падре Хуан и вовсе самый умный, потому что у него есть очки. Вот так, раньше все люди были белые, такие, как донья Маргарита. У всех мужчин были большие бороды, а у женщин — длинные и гладкие волосы. Все ели много бананов и еще много мяса и рыбы. Но при этом они очень плохо себя вели. Наверное, не слушались. Самое главное, что они не верили в Господа Бога. А Господь Бог — это Великий Дух Земли и Неба, с ним шутки плохи. Он вроде надсмотрщика Грегорио, все видит. Если надсмотрщик Грегорио заметит, что плохо работаешь, — сразу выпорет. У него плетка из акульей кожи, три раза хлестнет — неделю не сядешь! А у Господа вместо плетки — гром и молния. Если увидит, что люди живут плохо и не так, как он велит, то сразу — бах! — и убьет громом.

А те люди, которые все были белыми, в это не верили. Это им Господь не простил. Он устроил потоп. Пошел дождь, и все залило водой. И острова нашего не было, и Африки, даже Испанию залило вместе с королем. Про это падре Хуан не говорил, но я и так догадываюсь, что ее залило. Бог велел затопить все на свете, значит, и Испанию тоже. Правда, падре Хуан говорил, что Испанию Бог любит больше всех, потому что там в него лучше всего верят. Но все же он, наверное, и ее затопил.

Господь, как говорит падре, милостивый человек. Он пожалел утопить всех сразу. Он выбрал одного мудрого старичка, которого звали Ной, велел ему построить ковчег и на нем уплыть. А у Ноя этого было три сына, два умных, а третий дурак. Того, который был дурак, звали Хам. Вот от него все мы, негры, и пошли. Когда Ной со своими парнями вышел на берег, они стали глушить ром, как моряки в таверне у сеньора Маркеса. Больше всех упился сам старый Ной. Он снял штаны и стал плясать голый, как пляшет шлюха Пепита в том же кабаке. А Хам его стал осмеивать и показывать на него пальцем. За это его братья набили ему морду и вымазали сажей. А Господь отправил его в Африку и там велел жить. Вот оттуда и взялись негры. За то, что этот дурак Хам посмеялся над своим папашей, мы все должны работать, слушаться всех белых и молиться Господу Богу.

Я родился уже здесь, на острове, а мама моя приехала из Африки. Она еще была меньше меня и помещалась у бабушки в животике. А бабушка та видела Африку. Она называла ее: «Земля, где течет река с большими крокодилами». Когда бабушку с мамой в животике увозили оттуда, она еще и не знала, что ее увозят из Африки. Это ей уж потом рассказали. Сначала была война, а потом ее повезли сюда. Война — это когда всех убивают. Сначала черные убивали черных. Потом пришли белые и убили почти всех черных, кто еще уцелел. А тех, кто и после этого уцелел, они посадили в корабль и повезли сюда. Здесь бабушку с мамой в животике продали сеньору Альваресу. «Меня продали за двойную цену»,

— гордилась бабушка. Правда, что говорит бабушка, понять очень трудно. Она всегда прибавляет какие-то африканские слова, даже когда молится Господу Богу. Когда я стал за молитвой прибавлять эти слова, мама дала мне по затылку и велела молиться с самого начала. Я заплакал, а бабушка обругала маму на своем языке. Мама ее обругала и по-африкански, и по-испански, а мне еще дала подзатыльников и заставила молиться сызнова. Она еще мне сказала, что если я буду эти африканские слова повторять, то попаду в ад.

Ад — это плохо. Там горит огонь, и в нем, в этом аду, жарят плохих людей. Должно быть, это вроде кузницы, где работает мулат Франсиско. Все почему-то говорят, что он знается с чертями. Он такой сильный, что может согнуть стальную кочергу и завязать ее в узел, как веревку. Если в кузнице никого больше нет, он может даже разрешить постучать молотком по железу. Он добрый. В кузнице он что хочет может сделать. Может нож, может топор, может лопату. А еще он умеет заковывать в цепи. Всех новых негров, которых везут из Африки, привозят в цепях. Здесь их расковывают и всем взрослым ставят клеймо. Если я вырасту, мне его тоже поставят. Это больно. Может, конечно, я и не вырасту. Вот бы было здорово! Я бы никогда не должен был рубить тростник, и меня не стегали бы бичом, как больших. А кроме того, я попал бы в рай, потому что хорошо молюсь Богу, и все слова, которым меня научил падре Хуан, говорю правильно. В раю не надо работать. Там хорошо. Сейчас-то у меня простая работа: я таскаю воду и хворост на кухню, где мама и бабушка стряпают для всех невольников. Папы у нас нет. Его продали в Бразилию. Это за морем, там же, где Испания и Африка. Наверное, это очень далеко. Какой был папа, я не помню… А зачем? Все равно мне его больше не видать! Даже если я попаду в Бразилию, то его не узнаю. Мама говорит, что он уехал десять лет назад, когда сеньор Альварес продал двадцать пять негров своему знакомому португальцу. Это такие белые, которые вместо «с» говорят «ш», а вместо «о» — «у». Белые, как и черные, бывают разные, вот удивительно, правда? Все негры у нас из разных племен и родов, — каких только нет. Вроде бы все произошли от Хама, а дай Бог, чтобы по два десятка были из одного племени. Мы-то уже не знаем, откуда мы. А вот тех, кого только что привезли, еще можно различить. Они все держатся друг за дружку. Им еще не позволяют жить в хижинах, как нам с мамой и бабушкой. Они живут в сараях, и на ночь их запирают на замок. А на самых злых надевают колодки или цепи. Тут уж не убежишь! А куда с нашего острова убежишь? Только в го ры, где нечего есть. Да и чтобы добежать туда, нужно, чтобы белые тебя не поймали. А у белых есть большие собаки. Эти собаки могут догнать и разорвать. Если белые поймают беглого, то обязательно будут его пороть. У нас на плантации около сараев стоит столб. Там порют бичом.

Если убежишь один раз, то дают полсотни ударов бичом, а потом ставят на лоб клеймо, чтобы знали, что ты уже бегал. А если убежишь еще раз, то дадут сто кнутов, отрежут нос и до самой смерти заставят носить цепи. А на третий раз просто повесят. У столба порют только больших. Если я вырасту, то меня тоже будут пороть там. Сейчас меня порют только мама, бабушка и надсмотрщик Грегорио. Мама и бабушка порют не по-настоящему. Они бьют веревкой по попке. Это больно, но только когда бьют, а потом проходит очень быстро. А надсмотрщик Грегорио бьет по-настоящему, плеткой. Он если даже один раз хлестнет, то больно целый день. Потому что у него плеть. Грегорио порет всех. Он только это и делает. Он сам белый, но у белых он называется «каторжник». Его привезли на остров, как негра, в цепях. Раньше он тоже рубил тростник, а потом сеньор Альварес сделал его надсмотрщиком. Теперь его не порют, а он сам порет всех. Его все боятся, он может бить очень больно и даже может убить. Еще он вешает, режет носы. Он страшный, как Господь Бог. Его только сам сеньор Альварес не боится, да еще донья Маргарита. Даже падре Хуан боится. Падре Хуан сказал, что Грегорио попадет в ад, потому что наделал много грехов. Грех — это когда делаешь что-нибудь плохое. Например, когда говоришь плохие слова, когда не слушаешь, что говорит падре, или когда берешь без спроса батат или маниоку. Еще говорят, что нельзя пить ром. Но его пьют только белые… Еще нельзя делать то, что делает мама с надсмотрщиком Грегорио после обеда… От этого живот у мамы вырос такой большой, что ее старой повязки не стало хватать. Когда я спросил у мамы, отчего он стал такой большой, она сказала, что там в животе у нее — мой брат или сестричка. А бабушка сказала, что это будет маленький Грегорио. Грегорио, когда он был пьяный, приходил на кухню, хлопал маму по животу и кричал всем, что это он сделал маме такой живот. Я подумал, что у Грегорио такой живот уже давно, и спросил его, кто ему сделал такое брюхо. Потом я

целую неделю не мог сидеть, но зато все надсмотрщики и даже негры смеялись над Грегорио. Все смеялись над ним даже тогда, когда он меня порол.

Месяц назад у мамы родился совсем маленький ребенок. А три дня назад пришел надсмотрщик Грегорио, пьяный и веселый. Он подошел к корзине, где дрых младенец, и долго на него глядел. Потом он сказал:

— Мария! Этот чертов поп велит мне на тебе жениться. Конечно, он дерьмо, но хозяин на его стороне. Этот парень мне нравится! А твоего черномазого хозяин продаст.

— Сеньор! — ахнула мама и упала на колени. — Не продавайте Мануэля, ради Святой Девы!

— Заткнись, шлюха! — сказал Грегорио и хлестнул ее ладонью по лицу. — Хозяин дает тебе волю, понятно? Ты будешь законной женой белого человека! Я тебя одену в платье, как белую, будешь жить в настоящем доме… Ты должна лизать ноги падре, скотина черномазая! Будешь работать только в моем доме! А тебе надо притащить в мой дом этого черномазого ублюдка?! Дрянь паршивая! Неблагодарная свинья!

— Сеньор, — сказала бабушка, — забирайте себе Пепиту, вашего Грегорио и оставьте мне Мануэля. Кто его купит, такого тощего?

— С паршивой овцы хоть шерсти клок! — рявкнул Грегорио. — За это дерьмо могут дать десяток песо.

— А вы тогда и меня вместе с ним продайте, — предложила бабушка, — я еще могу работать!

— Кому ты нужна, карга старая! — плюнул Грегорио. — Парень еще может вырасти, а ты — только сдохнуть! Кто захочет тратить деньги на такую дохлятину! Словом, через пару дней свадьба, а потом как Бог даст. А щенка хозяин продаст, и не просите! Надо же мне хоть как-то отплатить за тебя, макака!

— Вы же не хотите жениться на мне, Грегорио, — сказала мама, — и не надо…

— Черта с два! — выругался Грегорио. — Я ссыльный, поняла? Падре Хуан ненавидит меня и упечет на галеры, на рудники, в каменоломни, если я откажусь… Как только срок ссылки кончится, я пошлю тебя ко всем чертям, но пока он еще не кончился, ты четыре года будешь моей женой, ясно?!

И вот сегодня падре Хуан обвенчал маму с Грегорио. На маму надели длинное белое платье, и она была такая красивая, как будто белая, только лицо и руки были черные. Такой я ее запомнил. А меня на само венчание не пустили. Меня крепко взял за руку надсмотрщик Себастьян и повел в город, продавать.

НА РЫНКЕ С плантации до города идти было недалеко. Я не очень боялся. Мне было жалко маму. Грегорио будет лупить ее каждый день.

А вот себя мне жалко не было. Чего жалеть? Все-таки на новое место попаду. Хуже не будет.

Себастьян топал своими здоровенными сапожищами так, что красноватая пыль летела во все стороны, повисала в воздухе и набивалась мне в нос. Я едва успевал за ним. Себастьян слыл добрым надсмотрщиком. Говорили даже, что он еще никого не запорол до смерти.

— Вот так, черномазый! — весело сказал он. — Сеньор Альварес велел тебя меньше, чем за десять песо, не продавать… А какой осел выложит за тебя такие деньги?! Кожа и кости! А меньше брать за тебя нельзя, хозяин вычтет из жалованья. Два-три песо, может, за тебя и дадут, так что же мне, семь песо из своего кармана платить прикажешь? Целый день на жаре простоим и без толку. Грегорио там будет ром хлестать да твою мамашу тискать, а я париться в этом пекле…

— А Грегорио будет бить мою маму? — спросил я.

— Будет, а как же! Если черномазых не бить, они совсем обнаглеют!

— А почему?

— Потому что вы не люди, понял? Вы просто скотина, только говорящая, и к тому же упрямая, хуже любого осла. Если любой белый дурак понимает, что здесь следует делать, чтобы хоть как-то выжить, то у черных самый умный и тот норовит сделать так, чтобы поскорее подохнуть. А ведь вас всех окрестили. Падре учил вас слову Божьему, а все напрасно! Дикари были, дикарями и будете. Есть, конечно, и среди вашего брата ловкачи. Вон Эмилио, на плантации сеньора Родригеса, был черномазое дерьмо, а теперь ходит с бичом, хлещет и черных, и белых… Продает негров, покупает, даже читать умеет… Ходит в штанах, в рубахе и в шляпе. У него дом, как у белого. Хотя все еще раб.

— А там, куда меня продадут, можно стать надсмотрщиком?

— Доживи до этого, а там увидишь! — хмыкнул Себастьян.

Между пальмами забелели дома. Пыльная дорога как-то незаметно стала немощеной улицей. Навстречу стали попадаться прохожие. Белые в рубахах, соломенных шляпах и босиком с кандалами на ногах таскали на носилках дробленый камень и песок и ссыпали на дорогу.

— Ого! — сказал Себастьян. — Вот таким и я был, когда меня сюда привезли. Мне повезло больше, я попал на плантацию. С этими каменьями загнешься вдвое быстрее, чем отпущено Господом Богом!

Наконец мы пришли на невольничий рынок. Это было в двух шагах от большущего здания, похожего на церковь. Негров было много. Одни сидели в цепях на жаре, другие, кому повезло, — под навесами. Около них стояли белые с плетками, кнутами и ружьями. Все они орали, ругались, только негры молчали.

— Сеньоры! — завопил Себастьян. — Продается мальчик, всего за десять песо! Парень уже почти взрослый, двенадцати лет, будет работать, как вол, только погоняйте. Ест немного, ей-Богу не вру!

Орал он громко, но другие еще громче. Шум был такой, что в ушах звенело. Вокруг прохаживались важные сеньоры, которые ходили там, где сидело много негров. Белые, сторожившие негров, кланялись, снимали шляпы. А важные сеньоры, морщась, ходили между рядами сидевших на земле негров, разглядывали их. Они брали их за подбородки, смотрели зубы, щупали плечи, ноги, заставляли подниматься на ноги. Женщинам щупали груди, животы, девчонок и мальчишек тоже щупали. К нам с Себастьяном никто не подходил. Он поорал немного, охрип и присел в теньке. Его разморила жара, и он устало сказал:

— Ни черта не выйдет! Сегодня так много товара, что ты никому не понадобишься…

Народу стало поменьше, особенно покупателей. Торговцы ворчали, день был плохой, денег они выручили немного. Со стороны здания, похожего на церковь, донеслись голоса, говорившие на незнакомом языке. Мимо нас прошло человек десять белых, в одинаковой одежде, в сапогах, при шпагах и с маленькими ружьями за поясами. Они говорили на каком-то странном языке, каркая, как вороны.

— Офицеры с английского корабля… — сердито пробормотал им вслед Себастьян. — Еретики и воры!

Один из офицеров имел бороду странного, прямо-таки красного цвета.

— У еретиков вырастают такие бороды, да? — спросил я.

— Обычные рыжий англичанин, свинья, как и все другие… — сказал Себастьян. Он, наверное, думал, что англичанин не понимает по-испански. А тот как раз все понимал. Он не спеша обернулся, подошел к нам, холодно поглядел на меня, как будто и не видел вовсе, что я есть, потом размахнулся и так двинул Себастьяна по зубам, что тот упал на землю. Англичанин несколько раз сильно пнул его носком своего высокого сапога в бок и сказал по-испански:

— Меня зовут капитан Майкл О'Брайен! Если ты понял это, скотина, то слижи языком дерьмо с моего сапога! Жаль, что у меня нет времени вздуть тебя как следует… Почем твой негритенок?

— Сеньор! — воскликнул Себастьян, просияв, будто его и не били. — Негритенок? Да всего десять песо!

— Что ж, славно, — сказал англичанин, — сразу видна деловая хватка… Я готов дать тебе даже пятнадцать песо… Если ты выполнишь мою первую просьбу!

— То есть слижу дерьмо с вашего сапога, сеньор? — переспросил Себастьян.

— С удовольствием! А за тридцать песо я оближу вам оба сапога, сеньор!

О'Брайен отстегнул кошелек и отсчитал Себастьяну тридцать новеньких кругленьких песо. После этого он подставил свои сапожищи, и Себастьян, стоя на коленях, вылизал их языком до блеска, под хохот англичан.

Нечего и говорить, что, закончив дело, Себастьян убежал едва ли не вприпрыжку. Я остался один и стал плакать. Мне стало страшно.

— Я забираю мою покупку, — сказал капитан, взял меня за запястье и приказал что-то своим товарищам. Они дружно двинулись попарно за своим командиром.

Один из них по дороге забежал в ближайшую лавку, над которой висели вырезанные из жести штаны, и через некоторое время догнал нас и показал капитану красные штаны и зеленую жилетку.

— Одевайся! — сказал мне по-испански капитан.

— Сеньор, — сказал я, — я не умею…

— Это надевается так, — сказал капитал О'Брайен, — одну ногу сюда, другую

— сюда. Молодец. Гууд бой! Теперь завяжи шнур. Вот так. Развяжи! Вот за этот конец… Дергай! Уелл! Развязал? Завязать! Быстро! Уан, ту, фри! Уелл! Молодец!

— Сеньор, — спросил я, — а если я захочу по-большому, это надо снимать?

— Обязательно. Если ты наделаешь в штаны, ты узнаешь, что такое линек. А это не самое приятное знакомство, могу тебя уверить.

— Я буду снимать их, сеньор, — сказал я.

Мы как-то неожиданно оказались у воды, где стояло огромное деревянное корыто. В нем сидели люди. Капитан велел мне туда залезть. Меня сграбастали здоровенные лапы и, словно тыкву, передавая с рук на руки, утащили на другой конец корыта. Там была жесткая деревянная лавка. На нее я и уселся. Англичане, которые привели меня, тоже залезли. Парни, сидевшие в ней раньше, вытащили из-под скамеек длинные и тяжелые лопаты с какими-то железяками и приспособили их по краю корыта-шлюпки. По команде капитана они опустили лопаты в воду и все вместе стали цеплять ими за воду. Корыто стало двигаться.

— Ты не боишься? — спросил О'Брайен. — Это шлюпка, чтобы плыть по воде. По-английски — «зе боут». Повтори!

— Зе боут, — повторил я. В шлюпке-корыте было столько народу, что она очень глубоко сидела в воде, и мне казалось, что она может быть захлестнута водой и утонет. Англичане лопотали что-то по-своему, а капитан сказал:

— Как тебя окрестили эти ханжи? Ты католик?

— Да, сеньор, — сказал я и показал крестик, который он и так видел. — Меня окрестили Мануэлем.

— Мануэль? Слишком по-испански или по-еврейски. Ну да Бог с ним… Теперь ты будешь английским негром, понял?

— Да, сеньор.

— Тогда запомни, что, если ты все понял и готов исполнять приказ, надо говорить не «Си, сеньор!», а «Иес, с„„!». Понял?

— Иес, с„„! — ответил я.

Англичане засмеялись, и я тоже засмеялся.

— Ты должен научиться говорить по-английски. Понял?

— Иес, с„„! — кивнул я.

— Удачная покупка! — сказал капитан, легонько хлопнув меня по плечу.

Вскоре шлюпка приблизилась к такому огромному деревянному сооружению, которого я никогда раньше и не видел.

— Это корабль, — сказал капитан. — Зис из э шип.

Корабль был такой огромный, что наша «боут» смотрелась рядом с ним, как щепка рядом с корытом. А мы, люди в этой шлюпке, были похожи на больших муравьев, ползающих по щепке…

— Хау ду ю ду! — быстро крикнули сверху. Капитан что-то крикнул, и оттуда, сверху, свалились веревки с крюками. Молодцы убрали свои лопаты и зацепили крюки за железные кольца на обоих концах лодки. Послышался скрип, веревки натянулись и поползли вверх, а вместе с ними и наша лодка. Мы повисли над морем, между днищем лодки и водой было больше моего роста высоты.

— Не трусь, — сказал капитан.

— Иес, с„„! — сказал я, хотя и правда здорово трусил.

Лодку подняли высоко-высоко. Корабль был как дом. Окна были открыты, и в них виднелись какие-то черные и желтые металлические бревна, приделанные к здоровенным деревянным тележкам с маленькими колесами. В бревнах чернели глубокие дыры, в которые я запросто мог просунуть обе руки. Эти штуковины чем-то меня сразу напугали.

— Что это, сеньор? — спросил я капитана.

— Это пушки, — сказал он. — Очень большие ружья, чтобы стрелять в корабли.

— Они не выстрелят? — спросил я.

— Нет, — усмехнулся О'Брайен, — сами они не стреляют.

Я подумал, что если ружье сеньора Альвареса, из которого он стрелял птиц, так громко стреляет, то как же должны бахать эти штуки, которые раз в десять больше.

Корабль был сколочен из досок и бревен, промазан смолой, покрашен в зеленый и белый цвета, а кое-где даже позолочен. Тут было столько разных штуковин, что у меня рябило в глазах. Повсюду торчали какие-то крюки, веревки, скобы. Веревок было столько, и они были так переплетены, что мне казалось, их соткал какой-то паук размером с человека. А огромнейшие кресты из бревен и шестов, стоявшие на корабле, были выше самых высоких пальм и даже колокольни. Они упирались в самое небо, и какие-то большие белые птицы носились между ними, среди опутывавших их натянутых и обвисших веревок, садились на перекладины, поверх привязанных к перекладинам огромных, в нескольких местах подвязанных полотнищ из какой-то грубой ткани.

Лодку подняли к самому краю корабля, и англичане стали по большому длинному бревну ловко перебегать на сам корабль. Капитан взял меня под мышки и перетащил тоже. Он поставил меня на дощатый пол, отряхнул и, взявши за руку, повел куда-то. Дойдя до какого-то домика, построенного на корабле, мы стали спускаться вниз по лестнице, настолько крутой, что, если бы капитан не держал меня за руку, я бы давно свалился. Потом мы шли какими-то коридорами и переходами. Там было так темно и страшно, что я испугался и хотел заплакать. Но как раз в это время капитан подошел к двери, несколько раз стукнул в нее согнутыми пальцами. Оттуда отозвался нежный женский голос. Он был даже красивей, чем у дочери нашего хозяина доньи Маргариты:

— Кто там?

— Это я — капитан, — ответил О'Брайен.

— О, дон Мигель! — сказали из-за двери. — Вы достали то, о чем я вас просила?

— Да, сеньора, именно поэтому я и пришел…

Дверь нам открыла какая-то девушка, белая, но довольно некрасиво одетая, вроде горничной Катарины, которая прислуживала сеньору Альваресу. Мы вошли в дверь, и горничная сказала:

— Донья Мерседес ждет вас, капитан!

СЕНЬОРА

Когда открылась вторая дверь, мы попали в залитую светом большую комнату. Стены были какие-то не то полукруглые, не то косые, но зато они были обиты красивым розовым шелком, из которого белые женщины делают платья. Окна были открыты. Они были очень большие и все со стеклами. Посреди комнаты стоял стол, а у стола несколько красивых стульев и кресло. В кресле сидела большая и красивая сеньора. На ней было светло-голубое платье с рукавами фонариками и тонким кружевным воротником. На коленях у нее лежала большая и красивая тряпка с вышитыми цветочками, а в руке она держала надкусанный ломтик ананаса. Сок с ананасового ломтика капал на тряпку и не пачкал ее платье.

— Какой смешной! — воскликнула сеньора и, положив кусок ананаса на тарелку, вытерла руки о тряпку и встала с кресла. Волосы у нее были длинные и темные, но, правда, не такие черные, как у меня. На ее голове было сооружено несколько этажей, как у церковной колокольни, только красивее. А сбоку, около ушей, были еще какие-то завитушки, похожие на стружки, только темные. Такой красивой сеньоры я еще не видал. Даже не думал, что такие бывают. Даже ее величество королева Испании, портрет которой мне показывал падре Хуан, и то была не такая красивая.

— Вот, к вашим услугам, донья Мерседес! — капитан вытолкнул меня из-за своей спины, где я хотел спрятаться.

— Забавно… — улыбнулась донья Мерседес, показав свои чистые и блестящие зубы, которые были даже красивее, чем жемчуга на ожерелье доньи Маргариты, которые я два раза видел на ней на Рождество.

— Как его зовут? — спросила донья Мерседес, обращаясь к капитану.

— Его зовут Мануэль, он окрещен в католическую веру… — ответил капитан.

— Во истинную веру, мой друг, во истинную веру! — строго сказала донья Мерседес. — В которую когда-то были окрещены и вы, мой капитан…

— Один французский король, когда его силой обращали в католичество, сказал: «Париж стоит мессы!» Я проделал то же самое в обратную сторону…

— Король Энрико Наваррский был наказан Господом, сеньор! Я не желала бы, чтобы и с вами произошло подобное.

— Надо надеяться, сеньора.

— Еще раз благодарю вас за заботу, дон Мигель, и не смею более отвлекать вас от ваших многотрудных дел!

Капитан склонился и помахал своей шляпой с перьями так, будто подметал ею пыль с пола. Потом он удалился.

— Значит, тебя зовут Мануэль?

— Иес, с„„! — ответил я, как меня учил капитан.

— Ха-ха-ха! — донья Мерседес захохотала так звонко и заливисто, что я улыбнулся.

— Чудесная кукла! — сказала она, улыбаясь. — Но так отвечать даме не следует… Ты должен говорить по-английски только с капитаном. Ему ты можешь говорить «сэр», «мистер капитан», как он прикажет. Но мне ты должен отвечать только по-испански, запомнил?

— Да, сеньора, — сказал я. — Я буду хорошо себя вести.

— Спасибо, спасибо, малыш! — улыбнулась она. — Я довольна тобой… Должно быть, твоя мать хорошо тебя воспитывала… Но сейчас тебя следует вымыть. Эй, Росита!

Из-за дверей вышла та самая девушка, что отперла нам дверь, и поклонилась донье Мерседес.

— Чего изволите, сеньора?

— Вымой этого мальчика! В горячей воде, с мылом и мочалкой… Остриги ему ногти и волосы, как следует пропарь одежду…

Росита состригла с меня все волосы и обрила наголо, а затем вымыла в кадке горячей водой. После этого она накормила меня курицей с рисом. Это было так сытно и вкусно, что я сразу захотел спать. Росита велела мне залезть в большую люльку, которую назвала «гамаком». В гамаке я закрыл глаза и до самого утра их не открывал.

МОРСКОЙ БОЙ Разбудила меня Росита. Она уже была одетой, а кровать ее была собрана: все тряпки и подушки были сложены. Она помогла мне свернуть гамак и уложить его в то место, откуда его вытаскивали вечером. Только тут я заметил, что пол и стены каюты стали немного покачиваться и наклоняться вправо и влево, вперед и назад.

— Поехали, — сказала Росита, — глянь в окно.

Я поглядел: там была только вода, до самого неба. Солнце выплывало из воды, но при этом не было ни брызг, ни плюхов, как тогда, когда я вылезал из нашего пруда. По воде бегали блестящие зайчики от солнца и ворочались большие волны. Они-то и качали корабль. Было очень красиво.

— Куда же он нас везет? — спросила Росита, наверное, самое себя. — Ну, да ладно…

Сейчас в погреб полезем, надо достать продукты к завтраку. В нашей комнате в полу, оказывается, тоже была дыра с лестницей, ведущей вниз. Она уходила глубоко внутрь корабля. Росита пошла туда впереди меня, со свечкой в руке. Там в глубине была еще дыра и еще одна лестница, но короткая. Во второй дыре было очень холодно, пахло мясом и соленой рыбой. Там лежали странные камни, из которых сочилась вода. Их было много-много. Один кусочек из такого камня отвалился на моих глазах. Я его подобрал и взял на ладонь — холодный, мне казалось, он даже немного жжет мне руку. Но потом он весь превратился в воду и на руке осталась только капля грязной воды. Росита нагрузила мне в корзину разные продукты: холодное, как камень, твердое мясо, такую же рыбу, овощи, фрукты и еще что-то. Сама она шла за мной с другой корзиной. Кое-как мы выбрались наверх. Здесь мне сразу показалось так жарко, что я даже вспотел. В то же время я все еще чувствовал холод.

— Надо было тебе хоть башмаки надеть! — озабоченно произнесла Росита. — Не простудился бы ты…

В это время наверху вдруг засвистели, задудели, заколотили в барабаны.

— Ох ты! — воскликнула Росита. — Тревога! Неужто опять пальба будет?

— Росита, — поразительно спокойно произнесла донья Мерседес, сидевшая за шитьем. — Долго ты еще будешь возиться?

На палубе и рядом с нашими окнами забегали люди. Я подскочил к окну и увидел, что в море, довольно далеко от нас, плывет корабль. Он казался очень маленьким, но у него тоже было три мачты с тряпками, то есть с парусами. Росита поглядела в другое окно и увидела еще один корабль, с другой стороны.

— Голландцы! — ахнула Росита, разглядывая флаги на мачтах у того корабля, что был с ее стороны. Я тоже подбежал к окну и увидел, что флаг был из трех цветов: синего, белого и красного. Такой же флаг был и на том корабле, что шел с другой стороны.

— Англичане, видишь ли, воюют с Голландией, — сказала Росита, мелко стуча зубами. — Тут без пальбы не обойдется… Ой, страшно, страшно-то как…

Тут я увидел, что с корабля слетел маленький | белый клуб дыма, а перед тем что-то ярко блеснуло. Затем послышался странный нарастающий гул:

— Ува-ва-ва-ва-ва-а-а! Бух!

И тут ударило по ушам, да так, что на минуту я совсем оглох.

— Палят! — завизжала Росита. — Пушки палят!

Потом опять грохнуло, еще сильнее. Весь корабль содрогнулся. Я увидел, что на том корабле, который первым начал палить, вдруг обломилась одна из мачт и повалилась вниз, а на другой мачте загорелись паруса. Он снова окутался дымом, и я опять услышал грохот. На моих глазах что-то страшное с шумом плюхнулось, и из воды поднялся огромный столб. Вода плеснула на стекло и вышибла его. Хорошо, что я вовремя отлетел от окна, а не то мне бы изрезало все лицо. Корабль наш сильно тряхнуло, послышался какой-то треск и несколько разноголосых, невнятных воплей.

Уши мои враз заложило. Грохот пушек теперь слышался как-то глухо, так же как и вой тех штуковин, что летели в нас с кораблей голландцев. Росита сидела на полу и охала, держась за голову. Наш корабль опять тряхнуло, да так, что я как-то неожиданно шлепнулся на пол и тут услышал страшный крик доньи. Кроме этого, я учуял странный запах и какое-то шипение. Из большой комнаты тянуло гарью. Я влетел туда и увидел странную и, пожалуй, смешную картину: на полу в сером облаке дыма крутилось что-то большое и черное, вроде арбуза, шипевшее и плевавшееся искрами. Я испугался, что эта штука может прожечь ковер, схватил кастрюльку, гревшуюся на плите, и выплеснул кипяток прямо на шипящий «арбуз». В нем что-то зашипело и смолкло. «Арбуз» больше не дымился и не крутился, а спокойно лежал на досках, рядом с ковром, который, слава Богу, не успел загореться. Только теперь я заметил, что в стене каюты, обращенной к голландскому кораблю, появилась большущая дыра, а дымящиеся обломки досок валяются на полу. Стол с шитьем был опрокинут, а по другую его сторону виднелись ноги доньи Мерседес. Я подумал, что она умерла, и заплакал. Но донья встала, схватила меня на руки и потащила вниз по лестнице, в свою комнату. За нами кубарем скатилась Росита. Мы закрыли за собой дверь, но весь шум и грохот стали лишь чуть слабее. Казалось, что какой-то страшный плотник-великан рубит топором наш корабль. Мы все трое забились под кровать и стучали зубами… Никто не мог даже слова сказать, до чего было страшно. Сколько все это продолжалось, не помню. Все бабахало, дрожало, трещало, скрипело… Донья и Росита молились, а я от страха забыл все слова и только шептал:

— Господи помилуй! Господи помилуй! — но при этом я даже не слышал своих слов. Тут на полу появилась вода. Понюхав ее, я понял, что кто-то описался. Мы лежали в этой луже и не решались вылезти из-под кровати. А над нашими головами все еще завывало, грохотало, ухало, скрежетало, ломалось… Неожиданно воды прибавилось, и она уже не пахла мочой. Первой опомнилась донья Мерседес и завопила:

— Мы тонем! Тонем! — и сразу же выскочила из-под кровати. Мы с Роситой — следом за ней. А вода откуда-то все выливалась и выливалась, она уже достигла щиколоток. Когда мы добежали до лестницы, ее уже было по колено. Цепляясь за поручень, мы стали подниматься по лестнице, а вода быстро-быстро стала заливать одну ступеньку за другой, словно гналась за нами. Когда донья Мерседес — а она лезла первой — добралась до крышки дыры, которую мы на свою беду закрыли, та не поддалась ее рукам.

— Боже! — вскричала донья. — Нас завалило! Завалило!

— Пропали-и-и! — завизжала Росита. Однако она тоже уперлась в крышку, и они попытались ее поднять вдвоем. Но ничего не получалось. Я достать до крышки не мог, потому что мне мешали толстые попки доньи Мерседес и Роситы. Тогда я уперся им в попки ладонями и тоже стал толкать… Тут в очередной раз что-то грохнуло, корабль тряхнуло и обеих женщин отбросило от крышки, и они свалились на меня, а я упал в воду, и поэтому, к счастью, ушибся не очень больно. Я вынырнул и, отплевываясь, заколотил руками по воде. Плавал я хорошо, но от испуга чуть не захлебнулся. Донья Мерседес схватила меня за курточку и втащила обратно на лестницу. Росита тоже была там. Грохот, как я заметил, стал стихать. А лестница почему-то вдруг наклонилась. Росита ткнулась в крышку руками, и она неожиданно легко отвалилась. Мы вылезли в большую комнату и сразу оказались как бы на верхней палубе. Обломки мебели, обгорелые обрывки розового шелка, осколки стекла говорили вроде бы, что мы вылезли туда, куда хотели, но все было так изуродовано, что узнать в этой куче дерева то, что еще совсем недавно было нашей каютой, можно было с трудом. Стрельба между тем стихла. Один из голландских кораблей куда-то исчез, а второй стоял или медленно двигался, постепенно удаляясь от нашего. К нему шли три лодки, на которых какие-то дядьки, офицеры или матросы — я не мог разобрать, — махали белыми простынями. А в воде между волнами позади лодок то ныряли, то всплывали черные точечки. Приглядевшись, я понял, что это головы людей, которые плыли за лодками к голландскому кораблю. Они что-то кричали, но их почти не было слышно. Корабль наш горел. Мачты и все паруса превратились в огромную груду дерева, ткани и веревок, которая была нагромождена от носа до кормы и вовсю полыхала. Я почему-то подумал, что теперь-то уж мне не отнести поганое ведро на нос, то есть на бак. Проскочить через такой огонь даже сам дьявол не сумел бы. Корабль так глубоко осел в воде, что мне до нее от палубы было не более моего роста высоты. Дым и огонь застилали большую часть неба. От жары мы забр ались на самый край кормы. Хорошо, что ветер дул от кормы к носу и пламя нас не трогало. Если бы он поменял направление, мы бы уже давно изжарились. Росита и донья Мерседес изо всех сил заорали:

— Спасите! Помогите! Мы здесь! — Но их никто не услышал, потому что пламя так гудело и трещало, что их криков даже рядом-то было не слыхать, не то что около лодок и тем более на корабле…

— Подлец! — в ярости и отчаянии заорала донья Мерседес. — Подлец, а не мужчина! Моряк! Бросил женщин и ребенка на гибнущем судне!

Она залилась слезами, а вместе с ней и Росита. В просветы между дымом и огнем мне удалось разглядеть, что с голландского корабля спустили шлюпку, и она идет к людям, плававшим в воде. А лодки с белыми флагами уже подошли к борту голландского корабля. За это время наш корабль почти не погрузился. Гореть он горел, а вот тонуть почему-то перестал. Росита и донья Мерседес уже охрипли от крика. Лодки — и английские, и голландская — были уже подняты на голландское судно, и оно стало быстро уходить. А наше все горело и горело. Прогоревшие бревна и доски падали в воду. Корма задралась к небу, и мы заметили, что пожар постепенно гаснет. Теперь волны все чаще и чаще перекатывались через палубу и смывали за борт горящие обломки. Когда голландский корабль исчез где-то в предвечерней дымке, пожар прекратился вовсе. Кроме нашей кормы, из воды теперь виднелись только обломки мачт, похожие на пни. А вокруг плавали какие-то бочки, ящики, ведра, бруски, палки. Видел я и мертвые тела.

— Акула! — вскрикнула Росита. — Ой, съедят нас! Съедят без покаяния!

— Так покайся! — сказала донья Мерседес. — Кайся, если грешна, и Господь отпустит тебе твои грехи!

ОДНИ В МОРЕ

Пока они бормотали под нос свои покаяния, вспоминая все свои прегрешения, я стал следить за тем местом, где Росита увидела акулу. Из воды торчало что-то треугольное, но оно, как мне показалось, было неживое. И я подумал, что уже где-то видел такую штуку. Я прыгнул в воду — женщины завизжали. Вода была чуть-чуть холоднее, чем в нашем пруду, где я научился плавать. После жарищи и дыма мне как-то стало приятно. Я поплыл к той самой штуке, которую Росита приняла за акулу, и обе тетки завизжали от ужаса — наверное, подумали, что она меня сожрет. Мимо меня проплыла какая-то большая рыба — я видел ее через прозрачную воду. Но она прошла много глубже под поверхностью воды. А я меньше чем через минуту добрался до обломков, среди которых качалась на волнах перевернутая лодка. Она была здоровенная, и опрокинуть ее я не мог. Зато я смог сесть на ее смоленое брюхо. Лодка хоть и медленно, но двигалась к кораблю, или, может, волны прибивали ее к нему, а может, наоборот, корабль — к ней… Так или иначе, но через некоторое время мне удалось подгрести к корме, где заламывали руки донья Мерседес и Росита. Цепляясь за осклизлое дерево борта, я подогнал свою посудину к тому месту, где палуба под углом уходила в воду.

— Как же ее перевернуть? — спросила Росита. Донья Мерседес огляделась и вдруг увидала большую и толстую веревку со стальным крюком на конце.

— Вот! — сказала она, просияв. Я сразу понял, что надо делать. Мы зацепили крюк за дальний борт лодки и втроем потянули за веревку. Лодка перевернулась, и мы тотчас в нее залезли. На дне, привязанные к днищу, лежали те самые лопаты, которыми гребли матросы. В самом носу и на корме, под скамейками, были сделаны некие подобия шкафчиков. В них оказались три просмоленных заколоченных бочонка. Росита пошатала один — в нем что-то булькало. Когда мы наклонили бочонок и вынули из него просмоленную затычку, донья Мерседес подставила пригоршню и попробовала на язык. Это была пресная вода. Затычку поставили на место.

— Пресную воду надо беречь! — сказала донья Мерседес. — Давайте поглядим, что в других.

Второй бочонок был без затычки и не булькал, третий — тоже.

— Там должно быть съестное! — предположила Росита. Порывшись в шкафчике, мы нашли топорик, и Росита сумела сковырнуть им железный обруч с одного бочонка, а потом и с другого. В одном из бочонков оказались твердые черные сухари, совсем не подмокшие, а в другом — соленое мясо. Росита достала всем по сухарю и по кусочку мяса. Все было сытно, только очень солоно, потому что вместо пресной воды я размочил сухарь в соленой. Хотелось пить, но я решил потерпеть.

Тем временем нас отнесло от корабля шагов на сто (если бы по воде можно было шагать!) и, как оказалось, очень вовремя. Внезапно на покинутом корабле что-то зашипело, забулькало, заклокотало, из-под воды вырвались огромные пузыри и корабль как-то совсем быстро утонул! Мы даже не успели испугаться. От корабля, точнее, от того места, где он только что находился, пошла волна с большим гребнем, налетела на лодку, сильно качнула ее, так что донья Мерседес и Росита завизжали, но перевернуть не смогла и укатилась куда-то дальше, в море. Теперь от всего корабля капитана О'Брайена осталась только наша лодка и разметанные по волнам обломки, лениво покачивавшиеся на волнах.

— Что же теперь делать? — спросил я. Донья Мерседес грустно посмотрела на меня и сказала:

— Не знаю, милый, не знаю… Может быть, за сутки мы еще не очень далеко ушли от того острова, где ты жил… Сколько, интересно, прошел корабль, а?

На вопрос доньи мы с Роситой ответить не могли. Да и сама она ничего не понимала в морском деле, это точно. Поэтому мы некоторое время сидели молча. Ни делать ничего, ни думать ни о чем просто не хотелось.

— Господи! — простонала Росита, — Хоть бы шторма не было!

— Да, — буркнула донья Мерседес, — это было бы ужасно! Буря нас потопит моментально!

— Надо куда-то плыть, — сказала донья, — только вот куда?

— Обратно к нам, — сказал я, — в ту сторону, откуда шел корабль!

— А ты знаешь, с какой стороны он шел? — усмехнулась донья.

Я огляделся. Вокруг было только море.

— А солнце всплывет завтра? — спросил я, когда на воде осталась только слабая светлая полоска в том месте, где небо и море соединялись.

— Всплывет! — усмехнулась донья, но подумала она, наверно, совсем о другом, потому что через пару минут произнесла:

— Эх, если бы мы умели обращаться с парусом…

— Но у нас ведь его нет, — сказал я.

— Есть, — сказала донья, показывая на палку, обернутую грубой тканью и обвязанную веревками. — Только я не знаю, как им пользоваться. Плохой я капитан…

— А давайте ее развернем и посмотрим! — предложил я и, не дожидаясь разрешения, принялся вытаскивать палку с тканью из-под скамейки.

Втроем мы подняли мачту и толстым концом воткнули в отверстие на скамейке. Вторая палка с парусом и веревками пока лежала поперек лодки.

— Так… — задумчиво сказала донья, — вон те две веревки, которые тянутся от верхушки мачты, надо прицепить к бортам…

— За эти кольца! — догадался я и, найдя конец одной из веревок, продел в кольцо. Вторую веревку продела Росита, и мы как следует натянули веревки, крепко привязав их к кольцам. Теперь мачта совсем не шаталась. Мы взялись рассматривать другие веревки. Одна из них была пропущена через самую верхушку мачты, где было маленькое железное колесико. Когда я потянул за веревку, колесико заскрипело, и малая палка вместе с прицепленным к нему парусом начала подниматься вверх. Росита тоже уцепилась за веревку, и тут же ветер развернул парус и захлопал им в воздухе.

— Ой! — сорвалось у Роситы. — Унесет!

— Держи его! — не своим голосом вскрикнула донья и уцепилась за одну из веревок.

— Ур-р-ра! — закричала Росита. — Плывем!

— Знать бы еще, куда! — вздохнула донья, держась за руль, то есть за палку, надетую на штырь. Лодка теперь подскакивала на волнах, словно телега на ухабах, плюхала брюхом по воде и плескала в нас брызгами. Стало совсем темно. Небо было темно-синее, все в больших ярких звездах, мигавших высоко-высоко. А из морских волн вылезла немного щербатая, серебристая луна, наверно, солнце велело ей поработать за него. Только луна не излучала тепла, и мы основательно замерзли. Отблески лунного света выплясывали на воде, и море казалось большущим, темно-синим шелковым платьем…

— Куда же мы все-таки плывем? — сама себя спросила донья Мерседес. — Солнце село в той стороне, значит, там запад. На западе должен быть материк, Америка. Но до него слишком далеко… Послушай, Мануэль, как назывался остров, на котором ты жил?

— Не знаю, сеньора! — отвечал я. — Я знаю только, что наше место называлось остров — и все… А разве вам капитан не говорил, куда плывет?

— Нет, — вздохнула донья Мерседес, — ничего он мне не говорил… Поплывем, куда ветер дует, может, куда-нибудь к суше выплывем…

— Только бы бури не было! — вздохнула Росита.

— Садись за руль, Мануэль, — приказала донья. — Старайся, чтоб лодка шла носом на волну. А мы немножко подремлем и через часик тебя сменим…

Луна постепенно спускалась вниз. И тут я совершенно неожиданно увидел, что впереди, куда стремился нос лодки, небо совсем темное. Потом я стал различать, что в некоторых местах на фоне звездного неба вырисовываются какие-то странные тени, больше всего похожие на горы. Послышался странный, мерный шум: «Ш-ш-ух! ш-ш-ух! ш-ш-ух!» И вскоре я понял, что это берег, земля. Лодка еще быстрее помчалась вперед, будто ее кто-то потащил за собой на веревке.

И вот лодка чиркнула днищем по чему-то твердому, и нос ее, мягко скрипнув, воткнулся в мокрый песок. Я выпрыгнул за борт и, упершись в корму, стал толкать лодку на берег. На носу лодки лежал моток веревки и светилось стальное кольцо, через которое я продел один конец и привязал к росшему поблизости кусту. Теперь я не боялся, что лодку унесет. Правда, для страховки, я решил опустить парус. А тетки все храпели, они еще не знали, что я привез их куда надо. Тут я залез в лодку, лег между женщинами и сразу, намертво заснул.

НА ОСТРОВЕ

Так уж мне везло — вторую ночь я ночевал на новом месте. Подумать только, еще позавчера я спал в нашей хижине, с бабушкой и мамой! Они плакали и гадали, куда меня продадут да как маме будет у Грегорио. А ведь, поди-ка, им и в голову не приходило, что уже ночью я буду спать на корабле, в гамаке. Но и я не думал, что путешествие на корабле так быстро кончится и я проведу третью ночь вообще неизвестно где. То есть спал я, конечно, в лодке между Роситой и доньей Мерседес, что само по себе было необычно, но где находится та земля, к которой нас принесло, я, конечно, не соображал.

Утром я проснулся, когда солнце уже припекала. Наши шесть ног: две пары длинных и толстых белых и мои черные в красных штанах, короткие и худые, торчали на солнце, а головы перекрывал от солнца опущенный мною парус.

— Мануэ-э-эль! — услышал я удивленный голос доньи. — Где мы? В раю? Нас кто-нибудь подобрал? Как мы сюда попали?

— Не знаю, сеньора, — ответил я, — было темно… Лодку принесло сюда, вот и все…

— Давайте помолимся, возблагодарим Господа нашего! — сказала донья. — Чудо! Воистину святое чудо!

Мы все трое опустились на колени и начали молиться. Донья молилась долго, а мы повторяли за ней слова. Мне только было странно, что вчера мы не просили у Бога помощи, а он помог. Наверно, он вчера тащил лодку мимо скал и принес сюда.

— Вы не голодны, сеньора? — спросила Росита, когда наша молитва закончилась.

— Можно сварить суп из солонины и сухарей, — прикинула донья.

Мы с Роситой попытались открыть бочку с солониной. Но только тут до нас дошло, что варить суп не в чем.

— Надо слепить горшок, — сказал я, — высушить его, обжечь, а потом уже варить суп.

— Ты прав, — сказала Росита, — да солонина не дождется… Давай-ка мы ее зажарим на угольях. У нас пастухи так делают.

— А я пойду искать глину, — решил я и двинулся вдоль берега.

Берег стал уходить куда-то влево, в глубь суши, и скоро выступ скалы закрыл от меня костер. Я заметил, что вода движется откуда-то с суши в бухту. Я понял, что это река. Пройдя еще шагов сто, я очутился под обрывом. Вода в реке была чистая, холодная и почти сладкая. Я пил, пил, пока не надоело. В воде мелькали силуэты каких-то голубовато-серебристых рыбок. Тут же я увидел и большую противную змеюку, которая тоже пила воду. На всякий случай я стал поглядывать под ноги.

Пора было возвращаться, но тут я увидел… ступеньки. По крайней мере, мне так показалось. Кто-то догадался вырубить в скале цепочку ступенек, ведущих наверх обрыва. На нижней ступеньке грелась еще одна змеюка, которая, однако, догадавшись, что я разыскиваю подходящий камень, без боя удалилась. Я начал подниматься вверх.

На лесной поляне, примыкавшей к обрыву, обнесенный высокой оградой, высился дом, почти такой же, как у нашего сеньора Альвареса. Сначала я хотел было заорать от восторга, но потом прикусил язык… Черт его знает, может, там в доме живут голландцы или другие дикари? Вдруг они выстрелят в меня из пушки или съедят? Даже если там простые белые, которые верят в Бога и Святую Деву, и то могло выйти худо. Увидят чужого негра и подумают, что я бегаю. А если подумают, то наверняка сперва выпорют и только после разберутся. А меня уже неделю не пороли, и я пока не соскучился… Поэтому я спустился со скалы, радуясь, что меня никто не заметил, и поспешил обратно на берег бухты.

— Где ты шляешься? — проворчала Росита.

— Там дом! — выпалил я. Росита и донья, которые ели печеную солонину с сухарем, чуть не подавились.

— Что такое? — переспросила донья.

— Сеньора, — сказал я, — тут, недалеко в лесу, дом!

— Дом? — она мне явно не поверила.

— Ты не перепутал?

— Нет! — обиделся я и пересказал ей все свое путешествие вдоль берега. Донья Мерседес грызла сухарь с печеной солониной и слушала очень внимательно. Когда я окончил свой рассказ, она сделала странное лицо, подошла к лодке, поколотилась там, а потом вылезла оттуда с той самой деревянной коробкой, которую заставила меня вынуть из воды сачком. Она открыла коробку и сказала:

— Нам надо срочно идти туда! Собирайтесь!

Все было точно так же, как и в первый раз. Правда, теперь я глядел более внимательно. Стена была сложена из здоровенных тесаных камней, и на ней виднелись зубчики, как на гребешке. А по бокам из камней были выложены большущие каменные бочки. Посередине стены были ворота, но не распахнутые настежь, как на плантации сеньора Альвареса, а наглухо закрытые. За стеной высился большой дом из двух этажей. В окнах поблескивали стекла и темнели железные решетки. Дом, наверное, раньше был белый, но со временем потускнел и стал грязно-серого цвета — всю побелку с него смыли дожди. Никакого шума: ни голосов людей, ни ударов бича, ни мычания и блеяния скота. Подойдя к стене, мы обнаружили, что она высотой почти в четыре роста капитана О'Брайена или в шесть моих. Каменные бочки были еще выше, а дом и подавно. Ширина ворот была такова, что через них в ряд прошло бы четыре Грегорио или пять О'Брайенов. Высотой эти ворота были в две доньи Мерседес, не меньше.

Донья стояла перед воротами и отпирала ключом огромный замок, держа пистолеты под мышкой. Не успели мы спросить, откуда у нее ключ от чужого дома, как она отперла замок и выдернула скобу из ушек. Вдоль стены тянулся небольшой, но глубокий овраг с гладкими стенками из замшелых каменных плит. Мы стояли на маленьком мосточке из толстых досок. Ржавые цепи тянулись от дальнего края моста к отверстиям в стене. Мне почему-то стало смешно: неужели хозяин думал, что кто-нибудь украдет его мост?! Я видел негров, которых приковывали, но ведь мост-то не негр, он не убежит!

Донья Мерседес нажала на створку ворот плечом. Заскрипели ржавые петли, и вход открылся. Донья вынула изо рта нож и сказала:

— Проходите, надеюсь, что человек, который оставил нам это письмо, не солгал…

Только тут я заметил, что к воротам приделан кусок кожи, на котором вырезаны какие-то закорючки, то есть буквы.

— Сеньора, — сказал я, — а вон буква А…

— Позже, позже, дружок, — сказала донья, входя в ворота. Двор был тоже выложен каменными плитами, сквозь которые росли цветы и трава. Стена окружала дом с четырех сторон, и на всех четырех углах было по бочке из камня. Стена была толстая, почти в мой рост толщиной. Между зубцами я увидел знакомые штуки, то есть пушки. На каменных плитах двора стояли еще четыре штуки, более похожие на бочонки, только железные, коротенькие и широкие. Около них лежали на земле большие круглые шары, похожие на средних размеров тыквы.

— Бомбы и мортиры! — удивилась донья. — Двадцать штук!

Мы прошли мимо мортир и бомб, к просторному крыльцу дома. Шесть столбов подпирали навес над крыльцом. Они походили на белье, которое выжали, сворачивая в противоположные стороны, да так и забыли развернуть. На двери, как и на воротах, был прикреплен кусок кожи с буквами.

— «Ключ прямо под серединой двери», — прочитала донья. Она нагнулась и действительно вытащила из-под двери ключ, который затем вставила в замок входной двери. Замок щелкнул, и дверь открылась. За ней оказалась широкая лестница с перилами. Пятки доньи звонко шлепали по каменным ступенькам, и звук шагов разносился далеко по пустым помещениям. Мы с Роситой последовали за ней. Было немного страшно. Росита боялась больше меня и даже дрожала. Я боялся меньше, но тоже дрожал. Лестница поднялась немного, а потом раздвоилась: от небольшой площадки одни ступеньки пошли вправо, другие — влево. Донья пошла по правой лестнице, и мы, конечно, следом. Правая лестница подвела нас к двери, на которой висел листок бумаги.

— «Ключ под серединой двери», — опять прочла донья. — Как и внизу…

Она достала ключ и отперла дверь. Мы вошли в огромную комнату, где было семь окон и стоял огромный стол с множеством стульев вокруг него. Пол был деревянный, гладкий, как стекло. На окнах висели занавески.

— Это столовая, — заметила донья, — почти как у нас в Сарагосе…

Росита подошла к занавескам и подергала за какую-то веревочку. Одна из занавесок собралась, как парус, и потянулась к палке, на которой была подвешена. Донья потянула еще две или три занавески, и в комнате стало светло. Стены были обиты зеленоватым шелком, украшены какими-то столбами, завитушками, каменными белыми мальчиками и голыми тетками, завернутыми в простыни. На стене против окон висели большущие разноцветные рисунки.

— Смотрите-ка! — воскликнула донья Мерседес. — Клянусь честью, ведь это работа дона Диего, придворного живописца его величества!

— Не того ли сеньора, — поинтересовалась Росита, — который самого сеньора Оливареса рисовал? И даже короля с королевой?!

— Мой Бог! — восхищалась донья, рассматривая рисунки. — Как красиво…

— А вон он, портрет графа! — воскликнула Росита. — Вот ведь десятый год, как он помер, а все как живой тут… Я его на похоронах вашего батюшки видела… Ох и важный! А его донья Хуана, так та еще важней, прямо королева…

Росита показывала на портрет толстомордого дядьки в черном костюме с белым воротником, крючковатым носом, сизым подбородком и хитрыми, маслянистыми глазищами. Борода у него была какая-то косая, а усы торчали в стороны, как у кота. Левый ус его смахивал на курительную трубку. Он улыбался так же, как наш сеньор Альварес, когда приказывал кого-нибудь пороть. Но при всем этом дядька был, и верно, как живой. Мне даже казалось, что он присматривается к нам, скосив на нас свои хитрые глаза.

— Нет, — с сожалением, но вместе с тем и с удовлетворением, произнесла донья Мерседес. — Все-таки это не та картина, просто кто-то очень хорошо ее срисовал.

На других картинах было много людей в необычных костюмах. Какие-то странные рогатые звери, дядьки с трубами и еще что-то.

— А зачем здесь камин? — удивилась Росита, показывая на странное сооружение у стены, похожее на маленькие ворота и одновременно на домик.

— Наверно, для уюта, — ответила донья. — Какие чудные часы!

Она приоткрыла дверцу в золотистом сооруженьице, качнула какую-то палку с набалдашником изнутри ее, и тишину комнаты нарушил мерный щелкающий звук: тик-так, тик-так, тик-так…

— Паркету тут! — восхищалась Росита, скользя босыми ногами по полу. — Вот кому-то было работы натирать все это!

В комнате было три двери: одна, через которую мы вошли, другая — напротив, в дальней от нас стене, а третья рядом с камином.

Мы вошли в комнату поменьше, где стояли красивые стулья и кресла, обитые темно-красным бархатом. Одна стена была сплошь заставлена шкафами с книгами, а у других стояли каменные дядьки с бородами.

— Венера Милосская, — сказала донья, указав на голую тетку с отбитыми руками. Ниже пупка она была обернута простыней, а титьки у нее были такие же, как у Роситы.

— Срамно-то как, — вздохнула Росита и одернула подол своей рубашки.

— Удивительно! — воскликнула донья. — Боже мой, какое чудо! Чего тут только нет! «Ласарильо из Тормеса», «Дон Кихот, хитроумный идальго Ламанчский», «История жизни пройдохи, именуемого Паблос, примера бродяг и зерцала мошенников»… А вот «Приключения и жизнь плута Гусмана де Альфараче, дозорная башня человеческой жизни…» Опять Сервантес, «Галатея»… Луис де Гонгора, Кальдерон, Тирсо де Молина, Лопе де Вега… А это что за «Николаус Коперникус»? «Об обращении небесных тел»… Чушь или ересь какая-нибудь… Это что-то по-английски: «Уилльям Шейкспир». «Зе кинг Лиа», «Роумио энд Джулие», «Амлет», «Энтони энд Клеопатре», «Ричард зе феед»… Много, много написал… А это кто? Тоже англичанин, «Кристофее Маалоу» — «Эдуаад зе секонд». Это уже французы: Жан Воден, Мишель де Монтень, Ронсар, Гийом Бюде… Да, тут книг со всего света… Вон что-то на арабском, а та, кажется, по-гречески…

В следующей комнате опять были статуи, картины и шкафы с книгами, на полу лежала шкура, снятая с ягуара. На огромном столе лежали гусиные перья и несколько исписанных листков. Донья села в кресло, стоявшее у стола, и, взяв верхний листок, стала его рассматривать.

— Да… — сказала она взволнованно. — Все именно так…

Что она хотела этим сказать, я не понял, а спросить побоялся. Донья встала из-за стола и двинулась в следующую комнату.

Тут тоже стояли шкафы, а на коврах висели ружья, шпаги, ножи, пистолеты, все очень красивые, разукрашенные золотом, серебром, с разноцветными блестящими штучками, картинками, завитушками. Шкафы тоже были не заперты. Донья отворила один и удивленно сказала:

— Господи, да здесь оружия на целый полк!

В шкафах стояло много-много ружей, лежали пистолеты со шпагами и алебардами, такими, как у альгвасилов. В нескольких шкафах ровными рядами стояли железные рубахи и шляпы. Все рассмотреть мы не успели, так как донья пошла дальше.

Следующая комната была на предыдущую совсем не похожа. Здесь шкафы были еще покрасивее. В них висели костюмы, платья и разная другая одежда. Тут и Росита, и донья ринулись разглядывать одежду.

— Целый город можно нарядить! — восторгалась донья. Они то и дело подбегали к большим зеркалам, прикидывали на себя то мужской костюм, то женский, то надевали шляпы, то натягивали сапоги.

В конце концов, донья надела короткие мужские штаны, белую рубашку и высокие сапоги. Точно так же оделась и Росита. На голову они нацепили огромные шляпы из материи, которую донья назвала фетром. Еще они перепоясались широкими ремнями из крепкой кожи с большими пряжками. Донья засунула за пояс пистолеты и завертелась перед зеркалом. Сейчас она походила на молодого и красивого юношу.

— О, я восхищена вами, кабальеро! — хихикнула Росита и помахала шляпой, словно подметая пол, как это делал капитан О'Брайен.

— Надо бы еще шпагу! — хмыкнула донья и быстрым шагом направилась в комнату, где хранилось оружие. Вернулась она оттуда с ремнем через плечо, на котором у ее левого бедра болталась шпага. Еще один ремень и шпагу она принесла для Роситы. Та посмотрела на донью с изумлением.

— Неужто и мне этот вертел подвешивать?

— Надевай! — велела донья. — Вот тебе еще пара пистолетов. Заряжены!

— Ты… Вы, донья, прямо не можете без железяк этих! — проворчала Росита.

— Ей-Богу, ни один солдат так не любит оружие, как вы! Мануэля вон еще вооружите… — А что, это мысль! — воскликнула донья.

Пришлось мне влезать в сорочку с кружевами, надевать суконные штаны, пояс, да еще и сапоги. Правда, в сапогах с высокими каблуками я чувствовал себя выше ростом, но зато едва мог двигаться. Мне все время казалось, что я вот-вот шлепнусь. А донья принесла еще и пистолетики, да и шпагу, и все это нацепила на меня. Наконец на мою лысую голову была напялена шляпа, и когда я глянул в зеркало, то сам себя не узнал. Встреться я где-нибудь с таким страшилищем — штаны у меня были бы полные…

Донья решила вернуться к лодке, чтобы перегнать ее по реке к дому.

— Скажите, донья, — спросил я, когда мы вышли во двор, — а что там было написано?

— Где? — не поняла донья.

— А в той бумаге, что вы нашли на столе…

— Долгая история, дети мои!

Мы спустились по ступенькам и шли теперь вдоль речки, брякая шпагами по камням. Донья носком сапога поддевала мелкие камешки и сбрасывала их в журчащую воду. Она не торопилась отвечать на наши вопросы.

— Когда все началось, я не знаю, — сказала наконец донья. — Некий благородный сеньор, несправедливо лишенный наследства своим отцом, поступил на службу в королевский флот. Он был смел и силен, очень удачлив, и притом благочестив. Довольно скоро он стал лейтенантом и первым помощником капитана. Матросы его любили, а капитана ненавидели за жестокость и бессердечие. Наконец однажды, когда капитан приказал за пустяковую провинность перепороть половину экипажа, матросы взбунтовались и захватили корабль. Они перебили всех офицеров, кроме лейтенанта, который спал после вахты и был до того утомлен, что даже не слышал шума. Он проснулся лишь, когда утром к нему пришли матросы и объявили, что он избран капитаном. Он долго сомневался, надо ли ему принимать от матросов этот пост. Ведь он знал, что, согласившись, нарушит присягу королю и святой церкви, а главное, навсегда вынужден будет остаться человеком вне закона, пиратом, вождем бунтовщиков. С другой стороны, он знал, что матросами двигало чувство справедливого гнева. На чашах весов его души качалось чувство долга и чувство признания правоты людей, вступившихся за свое достоинство. И он принял пост капитана из рук своих матросов. Но он согласился принять его с условием, что они не станут на путь пиратства и пролития христианской невинной крови. Они решили высадиться где-нибудь на пустынном берегу и основать поселение, где можно было бы в поте лица добывать хлеб насущный и жить в христианском братстве, любви и смирении. Падре, который был на корабле, вначале осудил лейтенанта, но затем, поразмыслив, счел, что иного пути наставить взбунтовавшихся матросов на путь истинный, нет. Он благословил, хотя и с болью в сердце, затею лейтенанта.

Корабль направился к берегам Америки, но на пути туда обнаружил остров, не обозначенный на картах…

— Это был наш остров? — догадалась Росита.

— Да, подружка, это был именно этот остров! Корабль их вошел в ту самую бухту, на берег которой мы сейчас идем. Они стали исследовать остров и обнаружили вот эту речку. А в ней оказался золотой песок. Такой, как мы видели в подвалах. И тут моряками овладела жажда богатства. Причем первым, кто поддался этому искушению, был падре. Лейтенант и половина команды занялись строительством дома, а падре, позабыв о бескорыстии, кинулся в золотоискательство вместе с другими. Они не ссорились между собой, потому что вроде бы все делали сообща. Песку они намыли целые мешки. Но на что истратить золото? И они стали скупать все, что имело хоть какую-то ценность: утварь, инструменты, оружие, скот, вино, перец, книги, картины, статуи и еще, и еще, и еще… Здесь был их склад, а за покупками они плавали на корабле иногда даже в Европу. Они накупили всего, построили дом и превратили его в крепость, забили все погреба и подвалы… Но это богатство почему-то казалось им недостаточным, и однажды они поддались соблазну и ограбили голландских купцов. Потом они еще и еще ходили на грабеж и запятнали себя кровью… Однажды, поддавшись укорам совести, бывший лейтенант написал и отправил с верным человеком письмо своему брату…

— Который был вашим отцом?! — вскричала Росита. — Господи! Значит, эта бумага из шкатулки…

— Да! — выдохнула донья. — Бумага, которую мы так долго прятали от О'Брайена, — то самое письмо. В нем мой бедный дядюшка писал, что раскаивается в своих грехах и просит прислать на остров, сюда, корабль или даже эскадру, чтобы уничтожить пиратов и отдать все золото в королевскую казну, а также на нужды святой церкви… А все остальное свое имущество он завещал моему отцу. Но отец мой, человек нерешительный, а кроме того, имевший в последние годы жизни довольно неустойчивое положение при дворе, получив это письмо, решил не оглашать его. Он думал, что брат его либо сошел с ума, либо заманивает в ловушку. Так это письмо пролежало в шкатулке два года, пока мои любезные братья не приступили к дележу наследства… Господи, как же они тогда были похожи на воронов, дерущихся над падалью! Письмо они не нашли.

— А тот человек, что передал письмо, разве он не рассказал им о нем? — спросила Росита. — Да и отец мог его расспросить…

— Тот человек принес письмо после долгих скитаний и умер в тот же день, как добрался до нас. Только теперь я узнала, что его звали Антонио… Когда братья велели мне либо искать жениха, который возьмет меня без приданого, либо уходить в монастырь, я подговорила Роситу, и мы сбежали. Я украла у братьев немного денег и при этом случайно унесла с собой эту шкатулку… Но братья стали искать меня, и мы с Роситой поплыли в Америку.

Но вместо Вера-Крус, где у меня были родственники, мы попали на корабль О'Брайена… И когда я оказалась у него на корабле, то узнала, что он не случайно перехватил корабль, на котором мы ехали в Америку… Оказывается, был еще кто-то, не известный мне, кто знал о письме дядюшки моему отцу. Этот человек, спустя несколько дней после моего побега, приехал в Сарагосу и рассказал о письме моим братьям. Они пустились за мной в погоню, взяв с собой этого человека, большого, между прочим, пройдоху. Он выманил у моих глупых братьев порядочно денег и удрал. При этом он выследил нас и сообщил о нашем отплытии О'Брайену, кораблю которого удалось стать на якорь в гавани Кадиса. О'Брайен вышел в море вслед за судном, на котором мы плыли, и захватить его ему не составило труда. После этого мы долго таскались по морю. О'Брайен, которого я обожествляла, все время был галантен и развлекал меня своей любовью, но я заметила, что он все чаще и чаще заводил разговор о письме из моей шкатулки. В ночь, когда мы снялись с якоря, он впервые прямо и довольно грубо потребовал от меня отдать ему это письмо. Наверно, в конце концов, он применил бы силу, но случай помог мне…

— А все же, сеньора, — заметила Росита, — вам было горько, когда он бросил нас на горящем судне…

— Верно… — сказала донья и, тряхнув головой, добавила: — Но все равно я его не прощу…

Мы уже миновали речку и шли теперь по берегу бухты.

— Так вот, — продолжала донья, — из письма я поняла, что полгода назад один тип поднял бунт на этом острове и угнал корабль, оставив моего дядюшку здесь, больного и слабого. Тот долго держался, но, когда наконец понял, что наступил его конец, составил предсмертное письмо, где завещал все, что было тут, первому, кто найдет этот остров, поскольку уже не надеялся, что сюда прибудет мой отец, затем запер все двери и положил под них ключи. А сам сел в лодку и уплыл в море, чтобы никто не искал его тело. И, судя по дате на письме, приехали мы сюда вскоре после его смерти.

— А может, он жив еще? — спросил я. — И может, лодка с ним еще где-нибудь в море…

— Нет, — печально сказала донья, — вряд ли… Он взял с собой пистолет с одним зарядом… За этот месяц он мог бы умереть с голоду, если раньше его не убила бы болезнь, и пистолет должен был помочь ему избавиться от мук…

— Упокой, Господи, его душу! — перекрестилась Росита.

Некоторое время мы шли совсем молча, на душе было тяжело. Потом донья вдруг выхватила шпагу и закричала, словно хотела разбудить кого-то.

— Защищайся, Росита!

— Да я уж и забыла, сеньора! — охнула Росита, замахав руками. — Учили вы меня, учили, а без толку…

— Смотри, проткну! — угрожающе сказала донья, наставив на Роситу острие шпаги.

— Сеньора, она же острая! — заметила Росита, испуганно отскакивая назад и выхватывая свою шпагу. Шпаги звякнули — тряк! Я испугался, что они друг друга заколют, и закричал:

— Не надо! Не надо!

Но они меня не слушали и дрались так, будто были мужчинами… Попрыгав так некоторое время, они устали и, весело отдуваясь, вложили шпаги в ножны.

— Что, испугался? — смеясь, произнесла донья. — Видишь, какие мы?! Надо будет — и тебя научим. Доставай свою шпагу… Так! Теперь в позицию!

Она повернула меня правым плечом вперед, а потом долго прилаживала мои пальцы на рукоятке шпаги. Наконец, держа мою ладонь с зажатой в ней шпагой, она стала наступать на Роситу.

— Вот так! Коли! — И выбросила вперед руку со шпагой, припав на правую ногу. — Это называется «выпад»! Повтори!

— Выпад! — сказал я.

— Дуралей! — проворчала доньи. — Повтори, как это сделала я!

Я несколько раз сделал эти самые выпады.

Эх, попасть бы сейчас домой да и пульнуть в толстое пузо Грегорио из пистолета или пырнуть его шпагой — вот здорово было бы! Я подумал, что мне надо многому научиться, прежде всего читать. Тогда я тоже смогу узнать то, что написано на бумаге. Потом надо научиться считать хотя бы так, как Росита. Еще надо научиться драться шпагой, стрелять из ружья, пистолета и пушки. Тогда мне никакой Грегорио не страшен и — никакие голландцы…

И вдруг донья вскрикнула, увидев что-то у меня за спиной. Я обернулся.

В бухту входил большой корабль, медленно втягиваясь между скалами, пользуясь так же, как и я в свое время, силой прилива.

— Английский? — удивилась донья, разглядывая флаг, болтавшийся на задней мачте. — Кто же это пожаловал сюда?

— Может быть, вернулись те, кто убежал от вашего дядюшки? — прошептала Росита.

— На английском корабле? — сомневающимся голосом сказала донья.

— Да ведь они пираты, они хоть какой флаг поднимут!

— Верно, но этот корабль больше похож на военное судно. Он слишком чистый, словно вчера выкрашенный.

— Если так, то нам нечего бояться, сеньора! — обрадовалась Росита.

— Не думаю… — задумчиво сказала донья, — став обладателями таких богатств, надо бояться всех! Давайте-ка в лес, пока нас не обнаружили…

Прячась за кустами, мы, пригнувшись, отбежали в лес, под прикрытие деревьев. Корабль тем временем остановился, загрохотали цепи, и с носа что-то шлепнулось в воду.

— Отдали якорь! — объяснила донья. — Теперь надо ждать шлюпку.

Действительно, скоро с борта спустили шлюпку, которая, поблескивая на солнце мокрыми веслами, стала быстро приближаться к берегу. Прямо к нам.

— Так! — сказала донья, обращаясь к Росите. — Кое-кто не хотел брать оружие… Жалко, что мы не прихватили с собой одну из пушек…

— Сеньора! — воскликнула Росита шепотом. — Неужели вы хотите в них стрелять? Ведь они нам ничего не сделали?

— Когда сделают, милая, будет поздно! — заметила донья. — Запомни раз и навсегда: если не хочешь, чтобы тебе сделали гадость, сделай ее первой! Впрочем, пока мы послушаем, о чем они тут будут говорить. Если они пойдут по реке, нам нельзя пропускать их туда.

Шлюпка приблизилась к берегу и ткнулась носом в песок. Нам было очень хорошо слышно, как ее днище прошуршало по песку. Из шлюпки один за другим вышли семь человек с ружьями, пистолетами и шпагами.

— Вот что! — прошептала донья. — Не вздумайте высовываться раньше, чем я скажу. Говорить с ними буду только я. Если что, стреляйте!

— Сеньора! — ахнула Росита, прикрывая рот рукой.

— Не трусь! Ты прекрасно стреляешь! А ты, Мануэльчик, если понадобится твоя помощь, наставь на них пистолет и нажми вот эту штучку! Понял?

Мне почему-то стало страшно.

Люди с корабля уже шли по берегу речки. Шагах в пятидесяти от нас они остановились. И тут донья громко, каким-то хриплым, мужским голосом прокричала:

— Сто-о-ой! Дальше ни шагу!

Они сразу же остановились и схватились за пистолеты и ружья.

— Бросай оружие! — сказала донья еще более страшным голосом.

— Сеньор! — сказал один из них. — Вы испанец?

Тут мне немножко стало смешно — как это он подумал, что наша донья — сеньор. Вот дурак! Но потом мне опять стало страшно…

— Ну, допустим, — сказала донья, — а что это меняет?

— Я тоже испанец, сеньор! Надеюсь, вы можете отличить меня от англичанина?

— А почему на корабле флаг безбожной, еретической и беззаконной Британии?! — сурово спросила донья.

— Всякий носит шляпу того фасона, который пожелает! — заорал моряк. — Мне нет дела до того, почему вы прячетесь в кусты, услышав испанскую речь! Какого же черта вы интересуетесь тем, почему наш корабль, где плавают испанцы, идет под английским флагом?

— А дело в том, что, когда люди, которых считаешь англичанами по флагу, заговаривают с тобой по-испански, то ждешь подвоха!

— Кто бы ты ни был, парень, но ты, ей-Богу, плохо кончишь, не будь я Рамон-Головорез! — разъяренно выкрикнул незваный гость, рванул из-за пояса пистолет и, молниеносно упав на землю, боком откатился за валун. Тут же грохнуло у меня над самым ухом, да так, что я с перепугу шлепнулся задом на землю. В ушах у меня зазвенело, а во рту посолонело и пересохло. Тут же бабахнуло еще три раза, и кто-то заорал истошно, на весь лес:

— Убили-и-и-и-и-и! Карросо убили-и-и! Тут еще два раза грохнуло, и на меня сверху упала перебитая ветка.

— Донья! — завопил я истошно, потому что, сидя между кустов, я не видел ни ее, ни Роситы, а подняться было страшно. Но тут опять грохнуло, посыпались листья, и меня, конечно, никто не услышал. Только тут я вспомнил,

что у меня есть пистолеты. Я вытащил один и стал давить на закорючку, чтомне показала донья. Но пистолет не стрелял. Я захотел заплакать, но тут вспомнил, что еще надо взвести курок. Двумя большими пальцами я оттянул «молоточек» назад, а указательными надавил на крючок. Сперва он не нажимался, не нажимался, а потом вдруг как нажался! Чирк! Мигнула искорка, п-ш-ш! — что-то коротко зашипело… И в ту же секунду — ба-бах! Пистолет плюнул острым огнем, и тут же на куст с треском, воющим стоном и хрипом повалилось что-то тяжеленное, здоровенное и вонючее. Я оказался зажатым между тушей и краем куста. Судя по вони, которая была похожа на ту, которая шла от надсмотрщика Грегорио, это был белый мужчина. На меня лилось что-то горячее и немного липкое. Выкарабкавшись из-под туши, я понял, что это была кровь. Вся белая и чистенькая рубашка была облита ею: и штаны, и сапоги, и все-все… Я встал и только тут понял, что рядом со мной лежит огромный дядька, у которого из спины вырван кусок кровавого мяса, и серая грязнющая рубаха на глазах становится красной… Кровью пахло так, как в загоне для скота, где прирезают павшую корову. Пистолет, из которого я выстрелил, остался внизу, под дядькой, а второй я опять взял в руку и взвел курок. Держа его дулом от себя, на далеко вытянутых руках, я стал выбираться из кустов. Тут я услышал крики и лязг, звяк и звон. Это было похоже на то, как донья и Росита рубились утром шпагами, но только теперь шуму было больше. В просвете между деревьев я увидел, что на берегу речки Рамон и еще какой-то дядька нападают со шпагами на Роситу и донью, а третий целится в донью из пистолета. Он стоял ко мне спиной, полусогнувшись и выбирая время, чтобы пальнуть в донью, но боялся попасть в своих приятелей. А я, когда вылез из кустов, так и уперся пистолетом ему в спину. Он обернулся, толкнул мой пистолет спиной, и оба моих пальца нажали на крючок. Тут опять бахнуло, я уронил пистолет и отлетел в куст. А дядьке огнем прожгло в рубахе дыру. Кроме того, у него на спине оказалась небольшая круглая дырка, из которой капнула кровь. Дядька согнулся и как-то медленно свалился на бок. Тот, что бился с Роситой, обернулся, наверно, хотел поглядеть, а Росита как ткнет его шпагой — и прямо в пузо. Этот дядька тоже повалился, а Росита, вся какая-то не такая, дикая, страшная, стала нападать на того, который дрался с самой доньей Мерседес. Вдвоем они его стали гнать прямо на меня. Это был как раз тот, главный. Я испугался и заорал, потому что с перепугу забыл, как вставать и бегать. Я заорал так, что дядька испугался, тоже обернулся и тут донья ткнула его шпагой в руку, а Росита в ногу. Он уронил шпагу и упал, зажав здоровой рукой раненую. Тут донья еще его и по голове шпагой треснула, только плашмя.

— В дом его! — скомандовала донья Росите. — Хватай его под руки! А ты собирай все оружие и догоняй нас!

Тут я пришел в себя. Донья и Росита поволокли Рамона-Головореза. Я даже не успел оглядеться, как они скрылись в кустах. Кругом валялись дядьки. У одного было только полголовы, у другого вырван живот, у толстого Карросо во лбу была кровавая дырка… Всего, пока я собирал ружья, я насчитал шесть человек. Делал я это быстро, но все время оглядывался на корабль, потому что от него к берегу быстро шли сразу две шлюпки. Там было полно народу. Но я успел и даже нашел оба своих пистолета и того дядьку, который случайно застрелился моим пистолетом в кустах. Шпаги и длинные ножи я потащил в охапке, а пистолеты рассовал за пояс и в сапоги. Донья стояла у ворот с заряженными пистолетами и ждала меня.

— Живей! Живей! — кричала она. Я еле-еле дополз до мостика и, ввалившись в ворота, стал бросать на землю все тяжеленное оружие. Дядька, которого они приволокли, лежал на земле связанный и стонал. Росита и донья стали крутить вороты, которыми поднимался мостик через ров.

— Ворота запри! — рявкнула донья. Я навалился сперва на одну створку, потом на другую. Теперь надо было еще задвинуть засов. Он был очень тугой и не двигался с места. Я схватил один из пистолетов и стад колотить им по рукоятке засова. Посыпалась ржавчина, еще несколько ударов, и я задвинул его. Тем временем донья и Росита, пыхтя и ругаясь, все еще крутили вороты. Я подошел и стал помогать. Мост кое-как поднялся.

— Мануэль! — приказала донья. — Залезай на стену! Видел, как я заряжала пистолеты? Вот пороховница, а здесь пули! Заряжай!

Я стал сыпать в дула порох и забивать тряпочками, которые отрывал от своей рубахи. Потом заложил в них пули. Из-под обрыва доносились голоса. Видно, нападавшие сомневались, стоит ли лезть наверх. Только когда я уже зарядил все пистолеты, они затопали по ступенькам. Выбрав момент, я оглянулся и увидел, что донья и Росита стоят у двери, ведущей прямо в подвал со двора. Дядьку они куда-то уже утащили, а сами теперь выкатывали из подвала большущую бочку. Я сразу понял, что это порох. Они выкатили ее во двор, поближе к стене. Росита побежала обратно, а донья стала сбивать топором верхний обруч с бочки.

— Не видно их, Мануэль? — крикнула она, содрав наконец обруч и выковыривая из бочки крышку.

— Они сейчас вылезут, сеньора! — ответил я. — Надо будет стрелять? Да?

— Конечно же, осел! — грубо сказала донья. — Только целься получше!

Как целиться, я не знал, а спросить боялся. Тем временем из погреба с проклятиями появилась Росита, едва тащившая за собой неподъемный мешок, в котором что-то каталось и грюкало. Донья тем временем зачерпнула ведерком порох, словно это была вода или лесок, и взбежала наверх.

— Помоги откатить пушку! — крикнула она. Пушка была тяжеленная, но все же нам удалось сдвинуть ее. Донья лопаткой принялась сыпать порох в горло пушки и утрамбовывать его палкой с набалдашником. Росита тем временем, вся красная от натуги, волокла по ступенькам мешок. Она еле-еле дотащила его до пушки, хотя он был заполнен всего-то на четверть… Донья тем временем забивала в пушку кусок пакли.

— Донья Мерседес! — заорал я. — Они уже пришли!

Действительно, матросы с корабля вылезли на край обрыва и с удивлением глядели на наш дом и на стены.

— Да тут целый форт, ребята! — ахнул кто-то из них.

— Черт побери! Разрази меня Господь, если там нет пушек!

— Эй ты, Мартинес, зачем ты взял только тридцать человек…

— Что-то мне расхотелось туда, братцы! — донеслось до меня.

Донья вытащила из мешка, который приволокла Росита, горсть крупных пуль и засыпала в пушки.

— Сейчас, сейчас! — бормотала она. — Погодите… Как только начнут подходить ближе, Мануэль, пали в них!

Дядьки у обрыва стояли толпой, но вперед не шли.

— Что же они не стреляют, — спросил кто-то из них у большого верзилы в шляпе и с черной тряпкой, закрывавшей левый глаз. — Рассыпьтесь, ребята, не стойте кучей! — сказал он, похоже с опаской. — Черт его знает, может, у них там и вправду пушка… Бегом — десять налево, а десять — направо!

Команда была исполнена, только несколько человек остались посередине. Они разошлись друг от друга подальше и присели в траву, так что виднелись только их большие черные шляпы.

— Черт побери! — тихо сказала донья. — Опоздали… Только что можно было их одним выстрелом сшибить вниз… Мануэль, ты не видишь, у них нет топоров или веревок?

— Не вижу, сеньора!

— Следи за теми, что пойдут с того края… — она указала налево. — Возьми пистолеты и стреляй, как только увидишь их в десяти шагах от стены, понял?

— Я сделаю все! — сказал я, забирая пистолеты. Я побежал вдоль стены и встал в каменной бочке. Там была как бы комнатка с входом без двери и узкими окнами, чуть шире, чем прорези между зубцами стены. Эти узенькие окна были направлены на три стороны. Взглянув в одно из этих окон-прорезей, я увидел, как несколько моряков побежали налево и спрятались за деревьями. Теперь они были напрямую от моей бочки в ста шагах. Было хорошо видно, как шевелятся листья лиан. Прибежала донья:

— Мы уже все пушки зарядили, помогай пушки откатывать.

Нападавшие стали приближаться к воротам. Пригибаясь к земле, они по одному подбегали ближе. Почему-то мне совсем не было страшно. Я вроде бы знал, что они, наверно, захотят нас убить, но почему-то был уверен в том,

что нас не убьют. Стало совсем жарко. В лесу все что-то похрустывало и потрескивало.

— Уж не ночи ли они дожидаются? — обеспокоенно сказала донья.

— Вот этого не надобно! — охнула Росита. — Да спасет нас Господь!

Донья убежала в дом и вскоре вернулась с охапкой ружей и тяжелой сумкой с пулями. Пушки и мортиры были уже наготове, и теперь они с Роситой стали заряжать ружья. В мортиры донья и Росита запихали огромные, с арбуз величиной, чугунные шары-бомбы. Солнце уже стало валиться к закату. Донья и все мы с утра ничего не ели и были очень утомлены. А враг все не шел — чего-то ждал.

— Ну, ладно! — сказала донья. — Я начинаю канонаду!

Она подпалила кресалом скрученную из просмоленной пакли веревочку и прицепила ее к палке, на которой было что-то вроде щипчиков. Подойдя к одной из пушек, она с помощью Роситы нацелила ее туда, где торчали из травы шляпы. Подсыпав пороху на небольшую дырочку, проделанную в пушке сверху, она прижала к этой дырочке тлеющую веревку… Сперва зашипело, потом порох, насыпанный на дырочку, фукнул ярким пламенем, и вдруг так бабахнуло, что даже стена затряслась. Дым окутал стену, а в той стороне, куда выстрелила пушка, кто-то заорал. Я взглянул туда и увидел, что из травы выскочили все, кто там прятался, и почему-то быстро побежали к обрыву. А весь луг вдруг загорелся, будто был сделан из пороха.

— Паклю зажгло, а она — траву! — захохотала донья. — Ишь подпалила им пятки! Огонь!

И подскочила к другой пушке… Ба-бах! Тут я увидел, как сразу трое из убегавших повалились на траву и тут же их догнал огонь, очень быстро сжиравший траву. На том месте, где он прошел, осталась только серая, покрытая пеплом земля да черные, похожие на обугленные дрова, тела убитых. Оставшиеся добежали до ступенек и, сгрудившись у них, стали толкаться, и в этот момент — тара-pax! — выпалила третья пушка. Тут я и вовсе удивился: только что пятеро стояли у края обрыва, а после того, как дым рассеялся, мы никого не увидели…

— Ура! — завопила донья, бросаясь на боковую стену, где было еще пять пушек. Однако палить было больше незачем. А получилось вот что: когда огонь добежал до самого обрыва, он повернул влево и быстро-быстро сожрал всю-всю траву на поляне вокруг нашей каменной стены. Искры полетели к нам во двор.

— Господи! — ахнула донья. — Скорее бочку с порохом со двора!

И тут произошло уж совсем чудо: одна из мортир, стоявших во дворе, вдруг сама по себе пальнула. Грохнуло куда как громче и послышался удаляющийся шум: у-ву-ву-у! — это бомба круто умчалась в небо и полетела куда-то за лес, к морю. Стало ясно, что искра попала в пороховую дырочку и подожгла порох. Кашляя и чихая от дыма, заполнившего двор, мы бросились катить в погреб пороховую бочку… Не успели мы добежать до нее, как вдруг из-за задымленного пылающего леса взвился огромный столб огня и дыма, много выше деревьев, а потом долетел такой грохот, что меня даже швырнуло на землю, и я написал в штаны.

— Да что это? — трясясь от ужаса, воскликнула донья. Эхо от окрестных скал долго еще громыхало вокруг. Голова кружилась, дым ел глаза. Пламя с треском и гудением сжигало деревья. Стволы вскипали, сок деревьев шипел и пенился, некоторые деревья лопались с громкими хлопками, похожими на пистолетные выстрелы… Бочку с порохом мы укатили, но искры все время летали по двору. Пушки стали накаляться от близкого жара и вскоре еще одна из них сама пальнула, а затем одна за другой открыли огонь все пушки на задней, левой и правой стенах.

— Содом и Гоморра! — в ужасе бормотала донья, не успевая отплевываться от летающей в воздухе сажи и прикрывать от искр лицо. Еще несколько времени — и на нас бы загорелась одежда, но вдруг подул сильный ветер, стал относить огонь от нашего дома. Дышать стало легче, пламя отходило к лесу. В короткое время огонь сожрал весь клин леса, отделявший дом от берега бухты, и понесся дальше, к скалам, сметая все на своем пути. Стало видно бухту, где вроде бы должен был стоять корабль, но его там не было…

— Ушли они, что ли? — спросила донья, наверное, сама у себя, потому что ни я, ни Росита не знали, куда делся этот корабль. До бухты от нас было не так уж и далеко, всего-то несколько раз по десять шагов, но корабль исчез. Лодки как стояли себе у берега, так и стояли, а вот корабля не было. Донья сбегала в дом и принесла какую-то штуковину, похожую на большую и длинную дубинку. Выставив один конец дубинки между зубцами, она приложилась глазом к палке и вдруг заорала:

— Он взорвался, взорвался!

— Так это от него был такой взрыв? — спросила Росита, глядя на бухту.

— Конечно! — восхищенно сказала донья. — Наша мортира его утопила!

— Та, что случайно выпалила? — спросила Росита недоверчиво. — Больно далеко.

— Да что ты! — донья зажгла свою палку с веревочкой и взбежала во двор, где стояли еще три заряженные мортиры. Она поднесла свой инструмент к дырочке, и мортира громко бабахнула. Опять послышалось: у-ву-ву-ву-у-у! — и вслед за тем на середине бухты, там, где раньше был корабль, встал большой столб воды.

— Должно быть, бомба попала в крюйт-камеру… — сказала донья, — и все в минуту взлетело на воздух.

— А можно поглядеть? — спросил я, показывая на палку, в которую глядела донья.

— Гляди, — разрешила она, — вот сюда, где стеклышко.

Палка была деревянная, гладкая, покрытая блестящей краской. В том конце ее, куда показывала донья, было и вправду маленькое-маленькое стеклышко, а на другом конце стеклышко побольше. Я поглядел в маленькое стеклышко и увидел, что бухта оказалась как бы совсем рядом. Я мог разглядеть даже пузыри и рыб, всплывших после того, как в воду попала бомба. А еще я увидел много-много обломков от корабля, а также какие-то доски, бочки, ящики. Но живых людей не было. Берег бухты выгорел весь. Там, куда ушел огонь, висела огромная туча дыма, летели искры и вырывались языки пламени. А нам вроде уже никто не угрожал.

— Так и подумаешь, что нам Боженька помог! — сказал я и подумал, что белый Бог должен, наверно, рассердиться на нас за то, что мы вчера втроем вытворяли, а он нам помогает. Видно, он и вправду милостив.

— А ты еще сомневаешься?! — вскричала донья. — На колени! Молитесь!

Пока мы молились, в дальнем конце неба появились тучи.

— Похоже, будет буря с дождем! — воскликнула донья. — Собирайте ружья и несите в дом! А я разряжу пушки.

Пока мы с Роситой собирали ружья и таскали их в дом, грохнуло четыре пушечных выстрела. Донья выпалила из двух пушек и двух мортир. Потом она помогла собрать все, что нам могло пригодиться, и мы покинули двор. Дверь мы крепко заперли изнутри и побежали закрывать ставни на окнах. Едва последняя из ставень была закрыта, как хлынул такой дождь, что крыша нашего дома задребезжала.

— Да, поди-ка, сообрази теперь, что тут было раньше! — заметила донья, обводя взглядом выжженную округу. — Пожалуй, дядюшка мой не узнал бы теперь свои владения…

ДОПРОС ПЛЕННОГО

Запершись в доме, мы и вовсе почувствовали себя в безопасности. Дождь и ветер вряд ли позволили бы кому-нибудь из тех, кто уцелел, подобраться к дому и уж тем более залезть в сам дом. Мы помылись, отскребли лица от копоти и переоделись в чистую одежду, благо ее было хоть завались. Прожженные рубахи и штаны Росита сожгла в камине — не штопать же их! Мы расставили и разложили все оружие, и свое, и захваченное, прибрали в комнатах, где натопали сапогами. Росита с доньей при моей помощи сготовили славный обед из солонины, риса и разных приправ. Я помыл посуду, и мы уже собрались было вздремнуть, как вдруг донья спохватилась:

— Батюшки! Да ведь у нас еще и пленный есть! Куда же мы его сунули, не помнишь ли, Росита?

— Помню, почему же?! — отвечала Росита. — В кладовке он.

Все втроем мы отправились вниз. Росита указала на кладовку рядом с кухней, запертую на замок. Росита открыла дверь, донья подняла пистолет и сказала:

— Эй ты, вылезай!

— Сперва развяжите меня, канальи! — глухо простонал из темноты пленник.

Донья шагнула в кладовку с зажженной свечкой и осветила дядьку, лежавшего на полу.

— Ноги у тебя не связаны, вставай, — велела донья.

— Я ранен, неужто не помните, вонючие козлы?! — вскипел дядька. Я вспомнил, что его звали Рамон.

— Ладно, — сказала донья, взяла его за шиворот и рывком поставила на ноги. Рамон глухо застонал и привалился к стене. Нога у него была вся в крови. Мне стало его жалко, и я поддержал его:

— Обопритесь на меня, сеньор Рамон… — Руки у него были связаны, и мне пришлось поддерживать эту махину за спину.

— Единственная христианская душа нашлась! — проворчал Рамон. Осторожно ступая на раненую ногу и кривясь от боли, он добавил:

— Да и то черномазая…

Мне не было обидно, потому что я понимал: Рамону больно.

Из кладовки мы привели его в кухню и усадили на табурет. Донья внимательно разглядывала его, скрестив на груди руки.

— Кто ты такой? — спросила она мужским голосом.

— Человек… — буркнул Рамон, — Рамон меня зовут.

— Что это был за корабль, который мы взорвали со всем экипажем? — поинтересовалась донья. Рамон как-то странно поднял брови, но сказал спокойно:

— Морской корабль был…

— Почему на нем был английский флаг?

— Испанского не сшили…

— Ты пират?

— Я моряк и все… Ладно вам, сеньор, палача зовите…

— На тот свет не терпится?

— Почему? Я успею, это такое место, куда рано или поздно обязательно пускают…

— Я думаю, что тебе будет лучше попасть туда попозже. Сперва я узнаю, что ты за птица и как залетела на мой остров!

— Пытать будете? — спросил Рамон.

— Как разговоришься, а то и вовсе не будем…

— Перевязали бы тогда сперва, а то истыкали шпагой да еще руки связали…

— Мануэль, разрежь веревку! — приказала донья.

Я подошел и кухонным ножом разрезал веревку. Одна из рук у дядьки, правая, была проткнута шпагой выше локтя, Росита принесла полотна, нарезала его лентами, нащипала ниток из тряпок, сваляла в катышек. Потом горячей водой промыла рану на руке, приложила к ней катышек из ниток и замотала полотняной полосой.

— Снимай штаны! — приказала донья. Рамон замешкался.

— Вы, сеньор, повесьте меня, но перед бабами я не разденусь!

— Где ты тут баб видел? — спросила донья, почему-то покраснев.

— Видно же, что девка это! — сказал Рамон, указав на Роситу. — Но уж и ловка на шпагах! Это ваша пассия, сеньор? Такие красотки, как она, опаснее любого старого вояки, клянусь честью!

— А если я скажу тебе, что и я не мужчина?

— Кто его знает… — приглядываясь к донье, произнес Рамон. — Если вы мне скажете, что этот черномазик — девочка, я тоже не удивлюсь…

— Я мужчина! — обиделся я.

— О, — улыбнулась донья, — никто в этом не сомневается! А теперь, Рамон, надеюсь, ты позволишь нам осмотреть твою ногу?

— Черт с вами! — ухмыльнулся Рамон. — Гляди ее!

— Глядите… — поправила донья, — мы с тобой не пасли свиней, мужик!

— Прошу прощенья, сеньора, но и я не свинопас! Мое полное имя Рамон-Хорхе-Мария де Костелло де Оро, я всего лишь бедный идальго, но род мой древен…

— Де Костелло де Оро? — сказала донья взволнованно. — Да поразит вас гром небесный, сеньор, если вы солгали!

— Я не солгал, сеньора, мой отец Альфонсо де Костелло де Оро был родственником…

— А как вы, сеньор Рамон, попали сюда?

— Очень просто, сеньора. Наше судно в сорока милях отсюда столкнулось в бою с двумя голландскими. Нам удалось уйти от них, потому что один из голландцев был уже здорово потрепан, прежде чем встретился с нами. Нам удалось подбить фок-мачту на втором, и они отстали. Ночь скрыла нас из виду, а утром мы подошли к этому чудному острову, поскольку запасы воды у нас иссякли. Капитан послал нас за водой. Хотя флаг у нас и английский, но испанцев у нас немало, дезертиры, бывшие пленные, беглые галерники — все отпетый народ. Мы и не знали, что попадем в такую переделку… Готов поклясться молоком матери, что мы ждали чего угодно, но не засады.

— Вы и у пиратов были офицером?

— Ну, если это так можно назвать. Меня называли «лейтенантом», но доля добычи от этого не повышалась. Мне действительно поручали командовать людьми, особенно в последний год, так уж получилось, что меня слушались… Так вот уж никак я не мог ожидать, что встречу вас, дорогая кузина!

— Честно говоря, я тоже не ждала вас увидеть, мой дорогой кузен…

— Ну что же… — улыбнулся Рамон, — зовите ваших слуг, пусть отведут меня в каземат.

— Каземата у меня нет, а слуг всего двое…

— Ну, тогда позовите солдат!

— Здесь нет ни одного солдата, сеньор…

— А кто же стрелял из пушек? Вы думаете, я деревенщина, дорогая кузина, и не знаю, что такое артиллерийская канонада? За короткое время прогрохотало столько выстрелов, что даже, будь у вас не трое, а целых двадцать пушкарей, и то они не успели бы…

— Мои пушки стреляли сами! — сказала донья сущую правду.

— Сеньора, я же не собираюсь выяснять, сколько у вас солдат!

— Я и не скрываю, Рамон, нас действительно три человека… Я провожу вас, а Мануэль поможет вам дойти. Обопритесь на его плечо!

Рамона заперли на ключ в довольно удобном жилище. Ему даже вина принесли. Я бы тоже согласился быть пленником, если бы мне дали столько жратвы. Правда, в этой комнатенке не было даже маленького окошка, но в двери светилось много дырочек, просверленных буравом, и задохнуться было нельзя.

Караула, конечно, ставить не стали. Дверь была крепкая, и вышибить ее, да к тому же с одной рукой, Рамону было не под силу. Гораздо больше донья опасалась, что на острове еще могли остаться пираты, прибывшие на корабле с Рамоном. Правда, на дворе бушевал дождь, который мог зарядить не на одни сутки, подъемный мост поднят, а ворота закрыты, однако от этих пиратов всего можно было ожидать. Поэтому, ложась спать, мы натащили к постели ружей и зарядили их.

Росита и донья улеглись рядом со мной. А потом они начали делать такое… Наверно, их душами завладел дьявол. Господи, спаси и помилуй!

ПЕРСТЕНЕК С ЧЕРТОЧКОЙ

Проснулся я очень рано. Мне было душно, потому что донья Мерседес и Росита сильно придавили меня своими спинами. К тому же от них пахло, и мне захотелось выбраться из кровати.

Я вылез, надел штаны и подумал о Господе Боге. То, что мы вчера выделывали, было сплошным грехом. Господь, конечно, терпелив и милосерден, потому что не убил нас всех громом и даже не позволил этого сделать пиратам. Наверно, потому, что пираты наделали еще больше грехов, чем мы. Но все равно: мы — грешники. Теперь нас будут жарить в аду, когда мы умрем. Это страшно. Вчера, когда загорелась трава, а затем лес и пираты оказались в огне, я понял, как это страшно — гореть заживо.

Неужели донья Мерседес не знает, что бывает с людьми, которые делают грехи? И Росита знает. А делают, и меня соблазняют… Падре Хуан давно бы проклял их, если б узнал. Даже мама моя наверняка бы обозвала их шлюхами, а бабушка — и подавно. Мою маму только бабушка называла шлюхой, и то потому, что та спала с белым, а не с черным. Но никто другой так не считал, потому что надсмотрщика Грегорио все боялись. Он наверняка не только маму, но и других черных женщин мучил. А если бы не похвалялся, что Падре — его ребенок, так его бы, наверно, и жениться не заставили. Все равно он свинья, и, если б мне вчера попался, я убил бы его из пистолета, как того пирата в кустах. От него воняло точно так же, как от Грегорио. Жаль, что на самом деле это был другой белый. А еще лучше было бы убить Грегорио из пушки. Тогда его разорвало бы на куски…

Но тут я вспомнил, что в Писании сказано: «Не убий!», — а мы вчера убили много людей. Правда, то, что говорится в Писании, я знал только со слов падре Хуана, но он, наверно, не врал. Он же умеет читать и точно знает, что там написано. Но неужели же нельзя убивать тех, кто хочет тебя убить? Ведь тогда бы все плохие люди поубивали всех хороших. А в плохих людях, как говорил падре, сидит сам дьявол. Значит, если бы плохих людей не убивали, на Земле не только бы разуверились в Боге, но и стали бы поклоняться Сатане.

Но тут мне стало еще страшнее. Я припомнил, как падре Хуан говорил, будто дьявол может вселяться и в хороших людей, если они забывают о молитве и перестают ходить в церковь. И еще он их соблазняет всякими соблазнами. Например, если нашел на земле потерянное белым человеком песо, нельзя брать его себе ни в коем случае. Надо сперва обойти всех белых людей и спросить, не терял ли кто монету. А если никто ничего не потерял и найти такого человека не удастся, то все равно брать себе монету — грех. Надо отнести ее в храм и отдать падре, а тот отдаст ее Господу, то есть купит на нее свечи, и когда эти свечи будут гореть, то Господь обратит свой взор на пожертвовавшего и простит ему грехи.

А мы оказались совсем грешными. Потому что мы нашли целый дом, набитый сокровищами, но не отдали его Богу, а стали жить в нем сами. И еще делать плотские грехи. Если бы мы отдали этот дом падре Хуану, то он смог бы накупить столько свечей, что можно было бы грешить хоть сто лет подряд, и Господь мог бы простить нам все, что угодно.

Я пошел в ту комнату, где была церковь, и встал на колени перед большим распятием. Иисусу, когда злые люди прибили его к кресту, было очень больно. Он был весь избит да еще и пить ему не давали. Но он мучился за нас, грешных, чтобы спасти наши души и обратить к Богу. Я думаю, что, если бы все так любили Бога, как Иисус, на земле давно был бы рай. Рай — это такое место на небе, где все живут хорошо. Но только те, кто не делал грехов вовсе, или те, чьи грехи Господь простил, потому что они покаялись. Мне надо покаяться. Очень сильно покаяться, только тогда Господь мне поверит. Жаль, что здесь нет падре Хуана, он мог бы отпустить нам грехи. Падре Хуан осенил бы нас крестом и сказал:

— Да отпустит вам Господь грехи ваши, как отпускаю вам их я, дети мои!

Я решил, что, наверно, можно попробовать самому, без приказа, прочесть «Патер ностер» сорок раз. Не торопясь, чтобы Господь все хорошо расслышал и понял, что я по-настоящему каюсь, а не прикидываюсь. Поэтому после каждой молитвы надо обязательно говорить: «Меа кулпа, деус!» — может быть, даже три раза подряд, а потом начинать молитву сызнова.

Так я и сделал. Я стал читать «Патер ностер» во весь голос, смотря прямо на распятого Иисуса. Прочел в первый раз, трижды перекрестился, трижды произнес: «Меа кулпа!» — и еще раз трижды наложил на себя крест, а потом начал снова. Пить мне захотелось уже после пятого раза. В горле пересохло, и я уже не мог как следует читать молитву. Хотелось попить водички, прежде чем продолжить, но за водой надо было с чем-то идти. Я почему-то подумал, что если взять из алтаря большую чашу, то Господь сделает воду святой и она поможет мне очиститься от грехов.

Когда я взял чашу в руку, в ней что-то брякнуло.

Заглянув в чашу, я увидел перстень из желтого металла, может, из золота, а может, из меди — это белые умеют отличать одно от другого. Такие штуки я видел у белых не раз. И сеньор Альварес, и донья Маргарита носили их. Были перстни и у капитана О'Брайена. Я не знал, зачем нужно их надевать, но все же решил попробовать. Перстень был не очень большой и даже смог удержаться на моем среднем пальце. Я посмотрел на него повнимательней и заметил, что на верху его, на бляшке с ободком, выдавлена какая-то черточка. И больше ничего. На перстнях, что я видел раньше, было куда больше всякого. И черепа, и цветочки, и завитушечки. А тут — только черточка, похожая на узкую коробочку, если смотреть на нее сверху, когда она поставлена на ребро. И больше ничего.

Но все равно смотреть на перстень было приятно. Я даже пожалел, что не могу его носить, потому что я черный, а черным перстни носить нельзя. Нам вообще много чего нельзя из того, что можно белым. Потому что наш предок Хам насмеялся над своим пьяным отцом. Вот свинья! Но тут я вспомнил, что собирался искать воду, и пошел с чашей на кухню.

Проходя через комнату, где храпели донья Мерседес с Роситой, я старался не глядеть в их сторону, потому что простыня с них свалилась, и они лежали совсем голые, белые, красивые… Мне сразу начало вспоминаться, как и что было ночью, а это был грех. Я помню, что падре Хуан говорил, что если кто-то грешил с женщиной в мыслях, то это все равно как если кто-то грешил по-настоящему. А я еще не все грехи отмолил и не во всем покаялся, а уже опять грешить начинаю.

Поскольку в спальне были зеркала, то голые тетки все время лезли мне на глаза. В конце концов, я решил закрыть глаза, но налетел боком на столик, толкнул его и ойкнул от боли. Столик не упал, но на его лакированной крышке стояла та самая деревянная резная коробка, которую я выловил из воды и где лежала бумага, что прятали от О'Брайена, будучи у него на корабле, донья Мерседес и Росита. Когда я толкнул столик, коробка скользнула по крышке и слетела на пол. Она сильно ударилась о паркет, и от нее с треском отвалилась какая-то планка. Получилось громко, как выстрел. Донья Мерседес и Росита аж подскочили и ухватились за пистолеты, которые с вечера были разложены по столам и стульям.

— Ах ты, поросенок! — сердито сказала донья. — Чего тебе не спится? Куда ты пошел с чашей для святых даров, богохульник?! Ты что, хочешь гореть в аду?

Именно этого я и не хотел, а потому сказал:

— Я хотел попросить у Господа прощения за то, что мы с вами грешили…

— И для этого ты залез в алтарь и утащил оттуда чашу? Зачем она тебе понадобилась?!

— Я думал, что если прочту сорок раз «Патер ностер», то Господь простит мне грехи… — ответил я, хлопая глазами. — А когда прочел пять раз, захотел пить. Я подумал, что если налить простой воды в святую чашу, то она станет святой…

— Боже, — вскричала Росита, — он разбил вашу шкатулку, сеньора!

Они подскочили к столику и подняли с пола шкатулку с отвалившейся деревяшкой.

— А об этом тайнике я не знала… — пробормотала донья, вынимая из обнаруженной пустоты какую-то тряпочку. Когда она развернула тряпицу, мы увидели точно такой перстень, как тот, что был у меня на руке. С черточкой. Только на том, что я нашел в чаше, черточка была утоплена в металл, а тут, наоборот, выпуклая.

— Смотрите! — вскричала Росита. — Наш черномазик уже лазил туда! Он нацепил перстень на руку.

— Дай сюда! — приказала донья. — И живее!

— Я нашел его в чаше, сеньора… — пробормотал я. — Он там лежал… Донья положила оба перстенька рядом.

— На них одинаковый знак, сеньора, — сказал я.

— Помолчи, без тебя вижу! Это, наверно, римская цифра I, только без поперечных черточек. Одна выпуклая, другая вдавленная. Наверно, это что-то должно значить… Может быть, когда-то два человека, встречаясь, узнавали друг друга по этим перстням и, чтобы проверить, соединяли выпуклое с вогнутым… Ай!

Едва донья соединила выпуклую черточку с вогнутой и сдвинула перстни впритык, как блеснуло что-то синее, и донья, вскрикнув от боли и вся дернувшись, отбросила перстни.

— Это было похоже на молнию… — лязгая зубами, произнесла Росита. — Правда, донья Мерседес?

— Меня словно бы ударили бичом, — пробормотала та. — Или дернули арканом… Ни на что не похоже: и ожог, и холод, и боль, какой-то удар изнутри.

— Надо положить их обратно в дароносицу, — посоветовала Росита, — и больше не трогать. Не нажить бы нам беды с этими перстеньками…

— Может быть, и так… — соглашаясь, кивнула донья, а затем сказала: — Ну-ка, Мануэль, надень перстень на палец.

— Я боюсь, сеньора. Может, в нем прячется дьявол…

— Надень! Ты же надевал вот этот с вогнутой палочкой, и ничего с тобой не случилось. А я надену вот этот, с выпуклой… Ну и сейчас ничего не случилось, как видишь. А теперь попробуем соединить.

Донья потянулась к моему пальцу с перстеньком, я отвернулся и глянул на Роситу, которая вообще закрыла глаза. Донья пальцами придавила мою ладонь к столику и, перекрестившись правой рукой, на которой не было перстня, вновь соединила черточки… Трах! Что-то вспыхнуло у меня перед глазами, какая-то странная фигура, похожая на золотистую сверкающую змею, мелькнула не то наяву, не то во сне, и я ощутил, что меня куда-то уносит, будто я пылинка или пушинка. Еще я увидел, как бы во сне, что донья Мерседес улетает от меня в какое-то черное небо или пропасть. Мне стало страшно, и я закричал: «Господи, помилуй!» Ощущение того, что меня уносит, не прошло, но теперь я увидел, как донья Мерседес со страшной силой, будто ядро из пушки, несется на меня, или наоборот, я лечу ей навстречу, а может даже, оба вместе…

Я зажмурился, ожидая столкновения, и что-то произошло…

Ощутился только легкий толчок, вроде удара двух мягких подушек друг о друга. В то же время я подумал… Или подумала? Я же не мужчина… Конечно, я мальчик. По возрасту. Но я не черный. Да нет, я белая! Я — донья Мерседес-Консуэла де Костелло де Оро! Мой род ведется от времен крестовых походов! Да, я обесчещена и похищена, но я вырвалась на волю! Я свободна и могу сходить с ума так, как мне вздумается. Пусть даже только на этом жалком островишке, который неизвестно как называется, но и не подчиняюсь никому, кроме самой себя и Господа Бога. Здесь я равна королеве, хотя у меня всего двое подданных и третий — пленник. Но я распоряжаюсь их жизнью и смертью. Я женщина, которой Господь уготовил вечное подчинение всем этим напыщенным бахвалам, среди которых лишь два десятка на тысячу достойны называться мужчинами. Уж кого-кого, а трусов, дураков и подонков среди них всегда был избыток. Они готовы похваляться храбростью, сидя за стаканом вина, измываться над теми, кто слабее их, говорить куртуазные глупости дамам, надеясь получить пропуск в высшее общество через постель какой-нибудь десятой любовницы дона Оливареса… Смерть им! Мало они разят друг друга в битвах! Далеко не каждый из них способен предпочесть смерть плену, сдержать честное слово, сохранить верность королю и даже Святой Вере. Если речь зайдет о жизни и смерти, они готовы принять хоть магометанство или впасть в кальвинскую ересь.

Я горжусь тем, что я женщина, но у меня мужское сердце!

МЕРСЕДЕС-КОНСУЭЛА

Что еще можно взять от жизни? Над этим стоит подумать. Давно уже я, ни о чем не думая, живу как живется… Ем, пью, сплю… К тому же часто не одна, хотя законным мужем до сих пор не обзавелась. Если бы мне кто-либо предсказал мою биографию, в особенности те ее моменты, что связаны с этим островом, с капитаном О'Брайеном, с Роситой, с негритенком, наконец, с битвой против пиратов и пленением кузена Рамона, я бы постеснялась родиться на свет. Однако, должно быть, так было угодно Господу. Иначе бы он не наградил меня столь буйной плотью. Одни женщины не грешат лишь потому, что холодны как рыбы, другие — оттого, что боятся самого греха и воздаяния за него, третьи — потому, что опасаются забеременеть, четвертые — из опасения подхватить дурную болезнь, пятые — потому, что боятся мужа или отца. Я не боюсь ничего. Господи, почему ты создал меня женщиной? А может быть, они там что-нибудь перепутали, и дух, предназначенный какому-либо донжуану, был вселен в меня? Забавно! Может быть, поэтому я научилась стрелять и фехтовать, ездить верхом, плавать получше своих неповоротливых братьев, которые боялись вызвать на дуэль одного наглеца еще там, дома, в Сарагосе… Эти толстопузые ослы должны были родиться в купеческой семье, а не в семье гранда. Впрочем, в этом виноваты не они. Подозреваю, что кто-то из родни моей матушки имел фальшивую родословную и был пожалован дворянством намного позже того, что было там указано… Да, впрочем, Бог ей судья! Подумать только, сколь крепко привязывает меня к этой женщине невидимая пуповина… Мне не за что было любить ее, не за что! Но я любила и люблю ее, потому что знаю, каковы муки, которые сопровождают появление на свет младенца… Нет! Об этом я уже не могу! Сразу же начинает ныть спина, как тогда, когда я исторгла из себя того рыженького, увесистого и звонкоголосого, что остался в обители Эспириту-Санто… Господи, Пресвятая Дева, спаси и помилуй его! Осел и подонок О'Брайен даже не подумал спросить о том, чем закончилась моя беременность… Постой же, если ты, негодяй, еще жив и если Господь позволит мне покинуть этот остров и отыскать тебя… Тогда я, ей-Богу, поквитаюсь с тобой! Это будет честный бой!

Мой роман с доном Мигелем де Фуэнтесом, оказавшимся лейтенантом британского республиканского флота Майклом О'Брайеном, начался в Кадисе, куда мы переехали из Сарагосы… Это случилось быстро, почти в течение месяца… Не знаю, как и где он меня увидел, ведь тетушка почти не выпускала меня на люди, боюсь, что и досюда дошли слухи о моем падении. Однако Росита, получившая относительно больше свободы, чем я, и не по годам ловкая девчонка, стала посредницей в наших делах… Сначала мы обменялись записками, а затем при помощи Роситы и конюха Марио нам удалось отыскать место для встреч с глазу на глаз… Это было странно и страшно. Я помню все как в тумане: был ураган слов, пылких, порой бессвязных, жарких и безудержно-зовущих… Я не могла владеть собой, голова моя закружилась, погасла свеча… Там был какой-то диван или кушетка… Кругом была тьма и гулкая тишина. От него пахло табаком и потом, а руки его были сильные и жесткие, с шероховатой, задубелой кожей, лицо тоже жесткое, и борода колола мне щеки… Шелест моих юбок, которые он одну за другой сдвигал, казался мне грохотом горного обвала… В темноте белела его рубаха, потом он содрал ее с себя и голый опустился на меня… Я задрожала, я не могла противиться влечению, и ноги мои сами собой, ослабев, расступились перед ним… Я затаила дыхание и с трепетом приняла в себя его плоть… В ту ночь я трижды была его… Это было как сладкое сумасшествие, праздник безумия и восторга… Потом этих встреч было еще несколько. Однажды проклятый изменник Марио, обманувший бедняжку Роситу, за плату выдал нас моему жениху. Он ворвался со шпагой и хотел убить нас обоих на месте. Но Майкл — нельзя же отказать ему в смелости! — голый спрыгнул с кровати и, успев выхватить шпагу, стал биться с ним. Все кончилось в несколько секунд. О'Брайен пронзил жениху горло, и тот рухнул на пол, обагряя его своей кровью. Майклу удалось бежать, но проклятый Марио с головой выдал альгвасилам сеньора де Фуэнтеса, как называл себя О'Брайен. Альгвасилы нашли в его доме обрывки донесений, которые он отправлял французам о посылке наших войск во Фландрию. Его посадили в тюрьму и стали жестоко пытать. Росита, у которой был талант заводить знакомства, сумела состроить глазки тюремщику, который за солидное вознаграждение согласился помочь О'Брайену скрыться. Он передал узнику пику, веревочную лестницу, и верный слуга Кромвеля бежал. Собственно, тогда он служил еще королю Карлу. Это теперь он стал чуть ли не пуританином…

Служить человеку, который заливает кровью его родину, узурпатору и проходимцу! Впрочем, тогда я была от него без ума и ничего не понимала ни в нем, ни в политике… Грязный вероотступник!.. Итак, он бежал. Спустя неделю скончался мой отец. Это было ужасно. Сам дон Оливарес, а также много других персон почтили его память. Братья рыдали, изображая безумную скорбь, но в уме они уже делили наследство… Меня они в расчет не брали. Их двоякое предложение: выходить замуж без приданого или идти в монастырь — было на самом деле однозначным: ведь в Сарагосе — а дележ наследства происходил там

— все знали обо мне. Меня не взяли бы, даже если я имела в приданое половину состояния своего отца. Было и еще одно обстоятельство: я забеременела от О'Брайена. Я понимала, что наступит время, когда скрывать это будет невозможно. Такой позор, несомненно, стоил бы братьям карьеры, тем более что Оливарес уже был отставлен от дел, а вскоре и вовсе умер. Можно было бы устроить братьям эту гадость, но мне вовсе не хотелось сводить знакомство со святой инквизицией… Братья вполне были способны обвинить меня в сношениях с дьяволом… Мы с моей верной Роситой бежали, переодевшись в мужское платье, и укрылись в Мадриде, среди бродяг. Это было отчаянно дурацкое предприятие, если бы я не умела владеть шпагой и стрелять из пистолета… Нам тем не менее в Мадриде удалось прожить недолго. Спустя несколько месяцев мне уже надо было рожать. Я вновь переоделась. В рубище нищенки я постучалась в ворота монастыря Эспириту-Санто, и сердобольные монахини позволили мне разрешиться от бремени. Получился рыжий и увесистый мальчик, который долго и громко орал, если ему не давали есть. В монастыре я пробыла порядочно времени, но все время поддерживала связь с Роситой, которая свела дружбу с шайкой разбойников, грабивших на дорогах, и стала любовницей ее главаря — Педрито Безносого. Разбойник поселил ее в каких-то развалинах, кормил, одевал и обувал. Когда моему младенцу исполнился год, я случайно, перебирая свои вещи, наткнулась в шкатулке на письмо. Оно был о запечатано отцовской печатью, и на нем было написано: «Досточтимому графу и изящному кавалеру, его сиятельству дону Гаспару де Гусману Оливаресу, первому министру его католического величества» — или что-то в этом роде.

А шкатулку я украла у братьев вместе с двумястами песо, которые пересыпала в нее из сундука. Любопытство заставило меня сорвать печать. Открыв письмо, я прочла его. Это были два письма: одно — короткая сопроводительная записка, приложенная моим отцом, а другое — длинное, пространное письмо, которое, как выяснилось, было составлено его родным братом, моим дядюшкой, много лет тому назад пропавшим без вести. Написано письмо, судя по дате, задолго до смерти моего отца и порядочно времени провалялось в шкатулке. Из письма я узнала об острове, который стал приютом моему дядюшке, о его богатстве. Были указаны географические координаты острова, его широта и долгота. Мне это, конечно, мало что говорило, но тем не менее теперь я знала, что мне делать. Я решила отправиться в Америку. Роситу мне удалось вызволить от Безносого, и мы вновь вернулись в Кадис, где сумели сесть на корабль, который повез нас на Ямайку. В то же время, оказывается, из Кадиса, вышел корабль, где уже в качестве британского подданного капитаном был О'Брайен. Его люди, видимо, выследили меня, а может быть, просто донесли ему обо мне. Потом он в открытом море напал на наше судно, и мы с Роситой оказались на его корабле в качестве пленниц. С этого момента начались наши скитания по морям и океанам. Несколько лет корабль, на котором мы плавали с О'Брайеном, таскал нас по разным морям и островам. Вначале я радовалась близости с ним, все казалось мне славным и приятным. Потом он заметно охладел ко мне, занимался своими делами и совершенно не обращал на меня внимания. Когда корабль ремонтировался, он увозил нас с него ночью в какую-нибудь глухомань, и там мы с Роситой месяцами жили, предоставленные самим себе. Иногда О'Брайен и вовсе уходил в свой рейс без нас. Предполагаю, что у него были и другие пассажирки в розовой каюте… Я еще раз родила, но на сей раз неудачно, и если бы не Росита с ее добрым сердцем, то, вероятно, умерла бы от горя. За несколько лет мы все больше с ней сходились, а отсутствие мужчин и буйный темперамент наших тел привели

нас с ней однажды к впадению в грех женоложства… Кроме того, Росита испытывала удовольствие, если я секла ее розгами. При этом она притворно умоляла щадить ее, плакала, извивалась, разыгрывала целый спектакль, который должен был быть обязательно как-либо обставлен. Например, она могла для этого разбить чашку, расплескать суп или еще что-нибудь сотворить.

Порой я секла ее просто потому, что она, видя мое дурное настроение, предлагала: «Выпорите меня, донья! Может быть, ваша душа успокоится…» И действительно, отхлестав ее розгами, я несколько успокаивалась. В последний год я и Росита пустились во все тяжкие. Мы заманивали к себе матросов, грузчиков, слуг, рабов — всех, кто имел мужской пол. Но О'Брайен был предусмотрителен. Всех, кого он подозревал в том, что они к нам неравнодушны, убивали раньше, чем они к нам приближались. Исключение составляли те, для кого он нас с Роситой держал. В нанятые им глухие дома или поместья в колониальных владениях заезжали кое-какие нужные ему люди… Я вынуждена была служить взяткой, которую он давал им… Сластолюбцы получали меня в оплату своей подлости и измены. В других случаях я должна была представлять из себя женщину, которая рада общению с соотечественниками. Мы говорили по-испански, а О'Брайен сидел, тупо моргая, будто по-испански не понимал совершенно… Словом, он и здесь был шпионом. Корабль его да и сам он часто меняли внешний вид. Сам О'Брайен тоже менял цвет волос, костюмы, имена. Корабль перекрашивался, переделывались надстройки, названия, представлялся то торговым, то военным… О'Брайен редко вступал в морские битвы. Обычно ему удавалось избежать боя. Лишь дважды или трижды, включая последний бой, ему приходилось пускать в ход пушки… Впрочем, довольно часто он нападал на мелкие купеческие суденышки и, ограбив их, топил со всем экипажем… Свидетелей своих преступлений он не оставлял. Меня он время от времени щедро одаривал, иногда и щедро ласкал, но любви уже не было ни на грош. Его люди в Испании, а может быть, равные ему люди Кромвеля сообщили ему о том, что мои братья разыскивают меня, но главное — донесли о том, что я похитила письмо, где были указаны координаты острова. Он узнал это незадолго до того, как мы прибыли на остров, где купил для меня Мануэля. Конечно, вначале он осторожно обыскал каюту, потом — все помещения, в которых я когда-либо жила на суше. Это он делал тайно от меня, но тем не менее я не была бы женщиной, если бы не замечала, что в моих вещах кто-то рылся. Потом точно так же он обыскал все Роситины вещи. Я долго не понимала, что он ищет у меня. Лишь незадолго до расставания с ним я узнала наконец, чего он домогается.

Чего только не сулил мне О'Брайен! Обещал даже сделать меня королевой своего острова, построить мраморный дворец с золотой крышей и еще что-то в этом роде… Так или иначе, но, отвергнув его предложения, я бы навлекла на себя его гнев. Я решила, что он может в конце концов найти шкатулку, а меня вместе с Роситой за ненадобностью отправить на съедение акулам. Я поступила иначе. Несколько времени я не давала ни положительного, ни отрицательного ответа. Это я предложила ему зайти на остров и купить мне негритенка. Выглядело это как каприз, но я надеялась удрать к испанцам. Росита уже сговорилась с одним матросиком, который мог бы переправить нас на берег. Однако план был раскрыт. О'Брайен велел высечь Роситу линьками, а матроса запороть до смерти. Тем не менее негритенка он мне купил. Так в моей каюте появилась эта смешная игрушечка, худющий черный ребенок, изящно и правильно выговаривавший кастильские слова. Хотя мне и было ясно, что капитан О'Брайен, несомненно, захочет через этого черномазика выведать мои секреты, я обрадовалась его появлению. Мне захотелось быть ему матерью, хотя существо это, полуобезьянка, как мне вначале казалось, имело вид самый жалкий и даже омерзительный. Но как он показал себя, когда налетели голландцы! Он спас нас от гибели, погасив горевшую гранату за какие-то мгновения до взрыва. Когда О'Брайен сбежал, сдался в плен, этот раб повел себя как мужчина. Я растерялась, не говоря уже о Росите, а наш черный малыш быстренько разыскал для нас шлюпку и увез от горящего и тонущего корабля за какие-то минуты до того, как тот утонул… Нет, без сомнения, божественное озарение нашло на меня, когда я попросила О'Брайена купить негритенка! Божий промысел вынес нас именно на тот остров, который мечтал найти О'Брайен, Божий промысел отбил нападение пиратов, придав мне силы наводить пушки и палить из них, хотя до того я никогда этого не делала. Я уж не говорю о бомбе, которую мортира сама по себе послала точно в пороховой погреб пиратского корабля…

Наконец, только Божьим промыслом можно объяснить то, что взятый в плен пират оказался моим кузеном Рамоном, сыном того самого дона Альфонсо, старшего брата моего отца, что построил дом и крепость, которую нашел мой маленький Мануэль…

— О, сеньора, это было так страшно! — залопотала Росита. — Я чуть не сошла с ума! Сначала получилась молния без грома, яркая-яркая, так что я ослепла на несколько минут. А потом закружился какой-то яркий золотистый водоворот перед глазами. Но когда я увидела вас с Мануэлем, то мне стало страшно. У вас были неживые лица. Я думала, вы совсем умерли. У вас было такое бледное лицо, что и у покойников не бывает. И вы совсем висели в кресле, будто тряпичная кукла, прощу прощения, сеньора… А Мануэль лежал на полу. Он даже не дышал, сеньора, клянусь Христом!

— Надо спрятать подальше эти чертовы перстеньки, — сказала я, снимая свой с пальца. — Порознь они безобидны, но если их соединить, получается что-то непонятное…

— Лучше выбросить их в море, сеньора, — предложил Мануэль. — Если в них сидит дьявол, он из моря не выберется…

— Ладно, я сама решу, что с ними делать. Идите готовить завтрак.

Росита и Мануэль пошли на кухню, а я стала разглядывать шкатулку, которую разбил Мануэль. Собственно, отлетела только одна планка, где в углублении и скрывался перстенек, завернутый в тряпицу. Тряпица так и лежала на столе , где я ее бросила. Не знаю, что меня к ней потянуло, наверно, я хотела ее выбросить. Но мне показалось, на ней виднеется какая-то буква, и я решила ее развернуть.

Я увидела стершиеся, но все же различимые письмена. Написано было по-арабски, но ниже более мелким почерком сделана приписка по-латыни:

«Разъединенные счастье приносят, соединенные силу сулят».

Дальше разобрать было трудно. Часть фразы попросту исчезла. Лишь в самом конце на краю тряпицы буквы сохранились, как ни странно, немного лучше: »…Взяты у альмохадов мною, доном Алонсо де Костелло де Оро в битве при Лас-Навас-де-Толоса. Лето господне MCCXII».

Боже мой! Значит, перстеньки были захвачены моим предком более чем за 400 лет до моего рождения, в 1212 году! И они лежали тут много лет, прежде чем до них добрался мой несчастный и многогрешный дядюшка, нашедший последний приют где-то в волнах моря. Быть может, он тоже случайно отломил эту планку, прочел, что разъединенные перстеньки приносят счастье, и взял с собой на остров тот, что нашел Мануэль. А второй брать не стал, видно, силы ему было не занимать… Хотя, наверно, тут было написано еще что-то вроде того, что они «силу сулят» дурную или нехорошую. Кроме того, дядюшка мог и проверить на себе эту самую силу. А то, что сила эта не самая добрая, я уже убедилась. Если в первый раз мне показалось, что меня ударили кнутом, то, когда мы соединили перстни с Мануэлем, произошло что-то еще более серьезное. Наверное, мы могли бы погибнуть…

Да, скорее всего дядюшка именно так и сделал. Он тоже получил удар, понял, что в соединении перстеньков какая-то страшная колдовская сила, с которой ему не совладать, и решил ограничиться «счастьем». А второй перстенек был со мной в течение всех этих странствий и скитаний, лежал в своем гнездышке и незримо помогал мне. И вот они снова вместе.

Интересно, что будет, если завернуть их в одну тряпицу и положить на прежнее место? Будут ли они считаться соединенными или нет?

Мне было жутко, но я решила положить перстеньки так, чтобы они соприкоснулись колечками. Я осторожно приблизила их друг к другу, ежеминутно ожидая увидеть голубую вспышку и ощутить удар… Перстеньки соприкоснулись, но ничего не произошло. Их таинственная сила проявлялась лишь тогда, когда выпуклый прямоугольник на одном входил в вогнутый паз на другом… В этом был их секрет.

А может быть, все же положить их в чашу для святых даров, где лежал перстенек, найденный Мануэлем? Наверно, не случайно дядюшка положил свой перстень в чашу и оставил в алтаре домовой церкви. То, что он не взял его с собой, тоже что-то значило…

Принес ли этот перстень счастье? Если считать, что счастье в богатстве, то безусловно.

А если кузен Рамон узнает о своих правах наследника?

Это заставило меня надеть мужское платье, вооружиться и выйти на стену замка. Я хотела успокоить себя, хотя и знала, что если кто-то из пиратов и уцелел в огне лесного пожара, то вряд ли решился бы при свете дня приблизиться к замку. Ночью, во время ливня, потушившего пожар, сделать это было невозможно, а сейчас, при ярком свете утра, у пиратов и вовсе не хватило бы мужества, ибо вчерашний огонь, который вели раскалившиеся пушки, заставил их думать, что в замке сильный гарнизон…

Перед тем как выйти из дома, я не удержалась от того, чтобы не покрасоваться перед зеркалом. На меня глядел некий молодой изящный кабальеро, которому не хватало лишь усов и бороды. Правда, мой бюст несколько более, чем следовало бы, обтягивала свободная рубаха, а бедра у «кабальеро», честно говоря, были несколько широковаты и слишком уж по-женски округлы. Да, похоже, что я все больше полнею! Боже мой! Ведь когда-то, было такое время, я радовалась, когда замечала, что фигура моя принимала все более плавные очертания… Переживала я тогда совсем по другому поводу. Меня смущало, что я до сих пор еще слишком угловата, что у меня острые тощие груди, что бедра и зад мои напоминают мальчишечьи. Неужели это когда-то было?!

Я стала расчесывать волосы и обнаружила новый повод для расстройства: в одной из первых же прядей мне попался седой, совершенно седой волос! Это было так неприятно, что утро показалось мне вновь испорченным и весь этот замок дона Альфонсо стал казаться мне совсем мрачным… Наскоро закончив причесываться и не забыв, разумеется, выдернуть седой волос из головы, я надела шпагу, сунула за пояс пистолеты и спустилась во двор. На просохших каменных плитах кое-где поблескивали мутноватые лужи, заливисто перекликались птицы. Пахло сыростью, немного гарью. По звонким ступеням лестницы я поднялась на стену. За рекой стоял не тронутый пожаром зеленый, вымытый и освеженный дождем лес, а вокруг замка дона Альфонсо вплоть до самой бухты все было выжжено. Пожар стер зеленые краски на целую милю от реки с севера на юг и от бухты с запада на восток. Всюду торчали и валялись обугленные стволы пальм, уничтоженные огнем другие деревья… Дождь вбил пепел в землю и, казалось, навеки покрыл ее серой коркой. Я оглядела остров, обойдя по стене весь замок. Нет, дон Альфонсо, неудачно вы выбрали место для своей крепости. Сейчас положение ее улучшилось, так как теперь со стены была видна бухта. А раньше любой корабль мог зайти в бухту незамеченным. Впрочем, возможно, что у дона Альфонсо было еще какое-либо укрепление. Надо будет прочитать получше все его бумаги…

Больше всего меня сейчас интересовал вопрос: уцелел ли кто-нибудь с потопленного бомбой фрегата под английским флагом? Бесспорно, какие-то шансы были и у тех, кто находился на взорванном корабле, и у тех, кто оказался в горящем лесу. Кто-то мог избежать смерти. Вероятно, спаслись — если вообще кто-нибудь спасся, — но не более десятка. Куда они могли скрыться?

Вчерашний дождь был нешуточный. Его лучше всего пережидать в таком месте, где на голову не будут падать вывороченные с корнем деревья. Лучше всего пережидать такую грозу в каменном доме или в пещере. Тогда наиболее вероятно, что те, кто уцелел от лесного пожара, оказались в южной части острова, у скал. Где-то там они могут скрываться и сейчас.

Конечно, мне хотелось бы верить, что все негодяи погибли, но осторожность заставляла предполагать худшее. Возможно, сейчас они прячутся где-нибудь, убежденные, что по острову рыщут вооруженные до зубов солдаты. Но рано или поздно они рискнут и выйдут на разведку, поймут, что никакого гарнизона нет, и… в одну прекрасную ночь мы можем не проснуться. И это лишь самый оптимистический вариант, ибо, разобравшись, что перед ними женщины, разбойники скорее всего не дадут нам умереть спокойно. Для свойственных пиратам грубых утех им даже Мануэль может пригодиться.

Разглядывая в подзорную трубу выжженную пустыню, я внезапно услышала какой-то неясный, глуховатый, но ритмичный звук. Для ударов топором по дереву он был слишком частый, к тому же слышался он не от леса, а со стороны бухты. Звук становился все более отчетливым, и я начала вспоминать, что слышала где-то нечто подобное…

Около полугода назад О'Брайен зашел в устье Ориноко, чтобы пополнить запас пресной воды. Вода была мутная, илистая, и он велел процедить ее через мешковину и песок. Бочек было много, вода цедилась медленно, а потому работа затянулась допоздна. Майкл не хотел понапрасну утомлять своих людей, а потому решил сниматься с якоря утром. Он пришел ночевать ко мне, мы приступили к ужину и уже хотели отослать Роситу, дабы приступить к делам интимным, как вдруг О'Брайен, до того вальяжно сидевший с бокалом вина и моловший обычный вздор, которым имел обыкновение меня развлекать, встрепенулся и подошел к окну каюты…

— Боюсь, сеньора, что сегодня ночь будет весьма неспокойная, — произнесон уже не шутливым тоном. — Ты слышишь, это индейские барабаны…

Я услышала в ночи точь-в-точь такой же звук, какой доносился только что…

Та ночь в устье Ориноко была тревожной, но не более того. Хотя капитан не на шутку опасался ночной атаки индейских пирог и канониры провели всю ночь у пушек, заряженных картечью, никто к нам не сунулся. Однако неутомимый гул многочисленных барабанов, нервный, ритмичный, сводящий с ума, страшащий какой-то сверхъестественной силой, не давал мне сомкнуть глаз до самого восхода солнца. Едва рассвело, О'Брайен велел поднимать якоря и спешно покинул жутковатое место…

И вот сегодня я услышала вновь этот ритмичный гул. Правда, он поначалу был намного слабее, чем тот, что мы слышали сквозь шум прибоя, находясь в полумиле от берега. Но тот гул, доносившийся из прибрежных зарослей, был монотонный и мерный. А сейчас я явственно ощутила, что гул нарастает, приближается ко мне, неся с собой все ту же мистическую угрозу…

Он становился все громче и громче, и я поняла, что мне нужно скорее звать на помощь Роситу и Мануэля, а может быть, и освобождать из-под стражи Рамона, хотя он со своими ранами мог помочь нам скорее лишь советом. Если, конечно, захочет.

Да, гул шел с моря. Громкие удары, отражаясь от скал у входа в бухту, усиливались и становились еще страшнее.

Вскоре я увидела первую пирогу. Узкая, остроносая, раскрашенная в какие-то пестрые тона, она появилась из пролива, обогнув скалу, и стала быстро приближаться к берегу. В ней сидело не меньше полусотни меднокожих, длинноволосых мужчин, которые под ритм барабана дружно гребли веслами-лопатами с обоих бортов. Следом за первой из пролива показалась вторая пирога, затем третья, четвертая, пятая…

— Боже мой! — вырвалось у меня.

Опрометью я сбежала со стены во двор замка, бросилась в дом, на кухню… Мануэль и Росита возились у плиты.

— Скорей! — закричала я, запыхавшись. Они бросили все и побежали за мной на стену.

На берегу уже толпились индейцы, вытащившие на берег свои пироги. Там были не только мужчины, но и женщины, старики, дети. На первый взгляд, их было несколько сотен. Многие уже бродили по острову, но большинство не решалось далеко отходить от пирог, ибо их пугал, как мне показалось, вид замка, а также выжженная вчерашним пожаром земля…

— Ну и место же мы нашли! — стараясь воодушевить Мануэля и Роситу, пошутила я. — Каждый день у нас приемы! Вчера прибыли пираты, сегодня навестили дикари… Это ты нас завез сюда, Мануэлито!

— Нет, сеньора! — серьезно ответил этот глупыш. — Это лодка нас сюда привезла! А что, это и есть голландцы?

Я чуть не прыснула, несмотря на всю серьезность момента. Похоже, Мануэль никогда не поймет разницы между индейцами и голландцами!

— Нет, — сказала я. — Это индейцы. Дикари!

— Тогда в них надо выстрелить из пушки, — посоветовал малыш.

Честно говоря, я до сих пор удивляюсь, как быстро общение с белыми влияет на черных! Бабка этого черномазика еще не так давно бегала в Африке вместе с обезьянами по веткам, а он уже советует, что делать с краснокожими дикарями! Он уже знает, что по диким можно пальнуть из пушки. Впрочем, тут я виновата сама… Однако мысль пальнуть мне показалась не слишком уж плохой. Дикари народ неприятный, особенно на пустынном острове…

— Смотри за ними в трубу, Мануэль! — приказала я. — А ты, Росита, пойдешь со мной, надо зарядить пушки.

Опять, как и вчера, мы вытащили бочку с порохом, картечь, пыжи и инструменты. Мануэль тем временем сообщил:

— Они поймали белых людей, сеньора!

— Каких? — спросила я.

— Наверное, тех, с корабля…

— Сколько?

— Я вижу… один, два, три, четыре, пять…

— Пять?

— И еще есть, сеньора, только другой рукой я держу трубу и загибать неудобно…

— Ладно, тащи ведро! Наверх, Росита, живее! Пока мы заряжали пушку, Мануэль рассмотрел еще кое-что:

— Дикие люди зажгли костер!

— А белые?

— Белые… — Мануэль замялся, — белые стоят, а красные вокруг них.

— Ну и что? — спросила Росита. Мануэль не ответил.

— Что тут происходит, кузина? — услыхала я голос из-за спины. По лестнице на стену, опираясь на палку, поднимался Рамон. Для меня так и осталось загадкой, как он выбрался из заключения…

— Ваших друзей с фрегата, похоже, собираются съесть, — сказала я, указывая на берег бухты.

— Вы, стало быть, считаете, что они это заслужили? Мануэль с Роситой зарядили еще одну пушку и подошли ко второй.

— Нет, слава Богу, я христианка, — ответила я на вопрос Рамона. — Быть может, их следует повесить, а может быть, сжечь живьем, но съесть — это уж слишком.

— Дай-ка мне трубу, черномазый! — сказал Рамон, отбирая подзорную трубу у Мануэля. — Так… Прекрасно! Свежуют… Смотри-ка, забили самых худых. Вот как… Марселино, стало быть, а также этого скрягу по кличке Полпесо. Оба прохвосты, каких мало, туда им и дорога! А Альберто Карриага, наверно, будут к празднику откармливать… Половины его окорока хватит, чтобы все племя нажралось до отвала…

— Господи! — воскликнула я. — Да вы изверг, изверг рода человеческого, Рамон!

— Нельзя так говорить с доньей, — сказал Мануэль очень строго. — Хоть она и ваша кузина…

— А ты, черномазый, помалкивай! — сказал Рамон, сплевывая со стены в ров.

— А то нырнешь со стены, понял?

— Донья Мерседес, — произнес Мануэль, — а застрелить его еще нельзя?

— Что значит «еще нельзя»? — опешила я от простоты, с какой был задан этот вопрос.

— Значит, можно, да? — просиял Мануэль и выхватил пистолет. Ребенок со вчерашнего дня явно вошел во вкус. Надо было видеть, как побелело у Рамона лицо. По простодушию, с которым Мануэльчик захотел его пристрелить, этот верзила понял, что негритенок не шутит… Ни бежать, ни защищаться Рамон не мог, все же он был ранен.

— Пока нельзя, — сказала я, — видишь, Мануэльчик, он ранен. Раненых грешно стрелять…

— Мерседес, — серьезно сказал Рамон. — Я видел тысячи смертей. На моих глазах не язычники христиан, а христиане христиан рубили, резали, душили, кололи, пристреливали, жгли, варили в смоле и кипятке… А этих мерзавцев, эту дрянь стоило сожрать. Они сами людоеды… Да, да, дорогая кузина, не удивляйся, пожалуйста! Они ели людей, и я ел людей, представь себе! Четыре года назад.

Я начала молиться, просила Деву Марию и всех святых простить раба Божьего Рамона, простить меня за то, что я с ним в родстве, наконец, успокоить душу убиенных христиан… А Рамон принялся гоготать, он смеялся как умалишенный, и мне вдруг почудилось, что и я схожу с ума…

— Сеньора! — испуганно вскрикнула Росита. — Они идут сюда!

От толпы дикарей, орудовавших на берегу, отделилось несколько десятков мужчин, с копьями и луками. Они неторопливо направились в нашу сторону, перешагивая через обгорелые стволы поваленных пожаром и ветром деревьев.

— Идут, — перестав смеяться, сказал Рамон. — Должно быть, у них туговато с провиантом… Зажигайте пальник, кузина, и да поможет нам Бог!

Воины приближались, нестройно горланя свою монотонную песню. Когда до них осталось не более ста шагов, Рамон сказал:

— Палите, кузина, иначе картечь пройдет выше их голов!

Он рванул пальник из моей руки и ловко вдавил его в затравку пушки. От грохота у меня зазвенело в ушах, а потом я долго чихала от окутывавшего стену дыма. Дикие вопли донеслись со стороны индейцев. Только люди, испуганные до смерти, могут так страшно кричать. Так кричали бы белые люди, если бы увидели светопреставление…

— Пальни, Мануэль! — подавая пальник негритенку, сказал Рамон. Этот бесенок моментально ухватился за поданный ему инструмент и помчался к другой пушке… Снова грохот, снова дым, снова дикие крики…

— Нельзя же так… — пролепетала я себе под нос, даже не понимая, почему я так говорю. — Они живые люди, им больно…

— Я тоже пальну! — хлопая в ладоши и приплясывая на одной ножке, завопила Росита и выхватила пальник у Мануэля. Третий выстрел получился наиболее громким, видно, Росита с Мануэлем напихали в пушку несколько больше пороху. Дым отнесло в сторону, и я увидела то, что и должна была увидеть. Человек пятьдесят валялись на земле, точно освежеванные бараньи туши. Кровь ручьями текла по земле и сохла, впитываясь в нее. Еще десятка два катались по земле, вопя, хрипя и стеная, обливаясь кровью. Жалкая кучка уцелевших, среди которых были еще и раненые, с воем удирала от страшного места. Только один человек, не убитый и не раненый, стоял перед стеной и не помышлял о бегстве. Это был вождь. Он что-то громко кричал, все время повторяя одну и ту же фразу.

— Что он говорит? — спросила я Рамона. — Ты понимаешь по-карибски?

— Чушь собачью, — отмахнулся Рамон, — дай мне пистолет, я заткну ему глотку! Не палить же из пушки по одному идиоту!

— Все же что он говорит? — настаивала я.

— Он просит духов огня не губить его народ. «Пусть, — говорит, — духи убьют меня, но позволят жить всем остальным!» Кретин! Его подданные гораздо умнее, вон как чешут вприпрыжку!

— Скажи ему, что мы милуем его народ!

Когда Рамон, хромая и опираясь на палку, подошел к бойнице, чтобы исполнить мой приказ, произошло что-то непонятное. Он дернулся, выронил палку и не то упал, не то прилег, свесив голову в амбразуру.

— Говори, — велела я и тряхнула Рамона за плечо. Он неожиданно легко подался назад и плашмя, словно ватная кукла, повалился на камни боевого хода.

— Боже! — истерически завизжала я, не сумев сдержать чувств. Я уже видела причину его внезапной смерти. Прямо в глаз Рамону воткнулась раскрашенная индейская стрела, пущенная вождем. Вождь уже вновь натягивал лук, готовясь пустить вторую стрелу, возможно, на сей раз в меня, ибо я могла быть видна ему через бойницу. Росита, Мануэль и я дружно выстрелили из пистолетов и… Вождь остался стоять на ногах. Он был оглушен, ошеломлен, устрашен, но даже не ранен. Лишь одна из трех пуль поразила лук, который он держал в руках, переломила его и выбила из ладони. Вождь горестно взвыл, стал рвать на себе волосы, плакать и воздевать руки к небу…

Мануэль, склонившийся к телу Рамона, внезапно воскликнул:

— Смотрите, сеньора, еще один перстенек!

— Где? — я повернулась к Мануэлю, который держал за палец мертвую руку Рамона. Этот палец раньше был забинтован грязной тряпицей. Видимо, в то время пока Рамон палил из пушек, бинт ослаб, а падая, мой кузен стряхнул его окончательно. И теперь мы увидели на среднем пальце Рамона знакомой формы перстень, на печатке которого был выдавлен вогнутый равноконечный крест… Словно бы ледяная вода влилась в мою кровь и потекла по жилам.

— Заряжайте пушки! — приказала я почти бесстрастным, но железным голосом. Росита и Мануэль бросились исполнять приказ. Мои бравые пушкарики уже приспособились действовать быстро. Пока я наводила уже заряженную пушку на толпу индейцев, приходивших в себя после предыдущих выстрелов и пытавшихся, расталкивая друг друга, влезть в пироги, торопыжки уже зарядили вторую. Когда грянул выстрел и ядро с воем понеслось на головы дикарей, я подошла ко второй пушке, а Росита с Мануэлем уже заряжали третью.

Ядра рвались одно за другим. Отплыть от берега смогла до сих пор лишь одна лодка, остальные пироги не смогли вырваться из кольца обступивших их людей, цеплявшихся за борта и весла и пытавшихся влезть в перегруженные посудины. Ведь три или четыре пироги были разбиты, и увезти с острова всех эти лодки не могли.

Вождь медленно шел к своему племени, перешагивая через трупы воинов, сраженных картечными залпами. Он хотел умереть со своим народом.

— А мы быстро стреляем, верно, сеньора? — спросила Росита, прочищая ствол банником. Я не ответила. Пальник опять прижался к затравке, зашипел порох, грохнуло, и очередное ядро врезалось в переполненную людьми пирогу, уже отошедшую от берега. Ни жалости, ни злобы у меня не было.

Пушки от частой стрельбы раскалились, и нам пришлось остановиться.

Воспользовавшись этим, лодки, оставшиеся у берега, заторопились к выходу из бухты. На берегу остались вождь и десятка два женщин с детьми. Должно быть, их мужья были убиты, и никто не мог помочь им найти место в пирогах. Остались также пленные европейцы, которые при обстреле бросились наземь и не пострадали от ядер. Они сумели под шумок освободиться от пут и теперь подходили к вождю, который выставил вперед копье и намеревался дорого продать свою жизнь. Белые были безоружны. Но их было пятеро. Вряд ли вождь сумел бы справиться с ними, но тут женщины, схватив валявшиеся на песке копья и дубины убитых воинов, встали рядом со своим вождем и двинулись на пиратов. Теперь уже участь белых показалась мне незавидной, и они тоже вовремя поняли, что им грозит, потому что бегом ринулись к замку. Заметно

выделявшийся среди них толстяк на бегу размахивал грязной рубахой, как белымфлагом.

— Христиане! — завопил толстяк, подбежав к воротам нашего замка. — Не дайте погубить наши души нехристям!

— Вы погубили свою душу еще тогда, когда занялись пиратством, — заметила я.

— Мы готовы отдаться в руки правосудия! Мы безоружны, сеньор! — Белые подбежали к воротам, а вождь со своими воительницами остановился шагах в пятидесяти от них, у рва, напротив угловой башни.

— Ну что, — спросила я у Мануэля, — может быть, пустим их сюда?

— Вчера вы штурмовали эти ворота, — сказала я назидательно. — А сегодня ищете в замке спасения. Могу ли я верить в ваше раскаяние?

Толстяк, сняв пробитую и прожженную в нескольких местах шляпу, торжественно заявил:

— Сеньор, мы пираты, — но тех, кому обязаны жизнью, мы не подводим…

Почему-то я ему поверила. Мы с Роситой и Мануэлем опустили подъемный мост и открыли ворота.

— Альберто де Карриага! — представился тот, что вел все переговоры. — Держу пари, что сейчас вы сомневаетесь, не рано ли нам поверили, да?

— Сомневаюсь, но все же надеюсь, что совесть ваша не позволит вам отплатить нам злом за доброту…

— Сеньора, — сказал де Карриага, разглядев меня получше. — Позвольте нам принести клятву на верность вашему дому! Эй, вы, бездельники, встаньте на одно колено и подымите правую руку. После того, как я скажу: «Я, Альберто де Карриага…» — каждый из вас произнесет свое имя, а потом будет повторять за мной все слова… Понятно?! Хоть я и лишен сана, но все-таки был когда-то падре!

Карриага опустился на колено рядом с остальными, поднял вверх правую руку и громко произнес:

— Я, Альберто де Карриага…

— Я, Хесус Бартоломее… — сказал мулат с серьгой.

— Я, Педро Лопес… — сказал мрачноватый детина с простодушными глазами и руками палача.

— Я, Альфонсо Диас… — сообщил юноша, похожий на девушку.

— Я, Леон Санчес… — буркнул громила с опаленной бородой.

— …клянусь всемогущим Богом и пресвятой Девой Марией, святой апостольской католической церковью, родной матерью и отцом, детьми, которые уже родились и которым предстоит родиться, что ни под каким видом, ни при какой угрозе и ни под страхом даже самой смерти не откажусь от защиты спасительницы нашей доньи Мерседес-Консуэлы де Костелло де Оро, ее дома, чад и домочадцев! А если я отрешусь от своей клятвы, то да поразит меня проклятье Божье, сожрет геенна огненная и да умру я позорно и бесчестно от руки Всевышнего! Амен.

Разбойники повторяли слова клятвы, а я напряженно разглядывала их лица. Я все хотела уловить иронию, нечто фальшивое, неискреннее… Но лица их не выражали ничего, кроме усталости…

— Ну что ж, сеньоры, — сказала я не без издевки, — да поможет вам Господь вернуться к честной жизни!

Карриага усмехнулся. Это была горькая усмешка человека, который понимает, насколько трудно ему заслужить небесное прощение…

До самого вечера мы занимались похоронными делами. Со стены было видно, что индианки, предводительствуемые вождем, собирают с поля битвы своих погибших соплеменников и уносят их за реку. Под вечер ни одного мертвеца ни на берегу, ни под стенами замка не было. В это же время мы проводили в последний путь моего несчастного кузена, схоронив его во дворе замка. Карриага, надев облачение падре, немного волновался, но вел службу безукоризненно. Я молила Бога отпустить все прегрешения Рамону, но понимала, что такую бездну грехов ему не простят ни в коем случае.

КОРАБЛЬ-ПРИЗРАК

Расстроенная похоронами Рамона, я долго мучилась бессонницей и смогла заснуть лишь под утро. Однако поспать вволю мне не удалось. Незадолго до рассвета прибежал Мануэль, который, видимо, вообще не знал, что такое усталость, и закричал:

— Сеньора! Сеньора! Проснитесь!

— Чего тебе? — пробормотала я, не открывая глаз.

— На стену, на стену надо! — Мануэль тащил меня с такой силой, что я вынуждена была ему повиноваться. Он заставил меня подняться на крепость и показал рукой в сторону бухты. На темном фоне скал и воды неясно рисовалось что-то мрачное, большое…

— Это корабль, сеньора! Он уже вошел в бухту…

— Черт побери! — сказала я. — Будет нам покой или нет?! Каждый день кого-нибудь нелегкая приносит. То корабль, то индейцы, то опять корабль…

На стену поднялся Карриага, одетый в дворянское платье, которое ему все-таки шло больше, чем ряса священника.

— Чудная посудина, — покачал головой он» — Не пойму я, что они там вытворяют…

— Вам тоже так показалось? — воскликнула я. — Мне, глупой женщине, ничего не смыслящей в морском деле, все кажется странным. А как вы находите этот корабль?..

Карриага глянул, посмотрел внимательно на судно и прохрипел преспокойным голосом:

— Сеньора, поверьте старому моряку, капитан этой посудины, по-моему, вдрызг пьян. Только осел, войдя в такую бухту, не отдаст якоря сразу же. Да и влезать в эту щель, которая здесь заменяет пролив, не убрав хотя бы половину парусов… похоже на сумасшествие… Впрочем, я бы сошел с ума, если бы был на борту этой лоханки. Когда мы сюда пролезали на нашей, царствие ей небесное, я и то все время зажмуривался, хотя и ветер был послабее, и парусов у нас не стояло никаких, кроме блинда и косого бизаня…

— Как вы думаете, почему он не отдает якоря?

— Ума не приложу. Либо все пьяны, либо сошли с ума… Дрейфовать в бухте, где совсем мало места, к тому же на всех парусах… Ничем это объяснить нельзя, кроме…

— Что «кроме»?.. — удивилась я.

— Это мертвый корабль, на нем нет живых людей… Слыхал я, что такие иногда встречаются в море.

— Как это? — леденящий страх прополз по моей спине. — Отчего так бывает?

— Первый случай: зараза. В этих жарких странах, сами знаете, подцепить заразу не трудно. Иногда она бывает не сразу заметна, а потом от нее люди мрут как мухи. Матросы живут кучей, все на корабле едят одну пищу, болезнь быстро переходит от одного к другому. У них может не быть сил убрать паруса, помочь друг другу… Судно носится по океану туда-сюда, пока его не разобьет где-нибудь о камни… Второй случай: люди. Мы, кабальерос де фортуна, иногда бываем в таком положении, когда нам не везет. Это значит, что не мы берем на абордаж, а нас… Обычно после такого дела нас остается немного. Победившая сторона может развлечься тем, что перевешает всех пленных на реях и пустит побежденное судно, увешанное трупами, на волю ветра и волн. Так делали и пираты, если им везло… Ну и еще один случай: голод. Так тоже бывает, но уж совсем редко, разве что корабль собьется с курса и потратит все запасы раньше, чем доберется до земли.

Мануэль тем временем разбудил всех, на стену вылезли и Росита, и пираты.

— Фрегат! — воскликнул Хесус Бартоломео. — Французский фрегат! Не пора ли нам выйти в море, ребята?!

— Дуралей, — сказал Карриага, — похоже, что этот корабль совершенно пустой…

— Ты что, там был?

— Нет, конечно, но стоит на него глянуть…

— Это даже в трубу не разглядишь… — сказал Альфонсо Диас, — два года назад нас таким образом надули. Тоже все подумали, что корабль дрейфует пустой. Подошли к нему на ружейный выстрел, а он как рубанет всем лагом! Еле удрали.

— Правильно, Альфонсо! — сказал мулат. — Взберешься на палубу и через полчаса попадешь на рею!

— Веселый вы затеяли разговор, — проворчал Карриага, — слезайте-ка со стены и за мной!

Он сказал это так угрюмо, что все немедленно ему подчинились.

Лодка подошла к борту дрейфующего фрегата. Видно было, как Карриага, приподнявшись, хватается за какую-то веревку, свисавшую с борта. Солнце уже вышло из-за края скал и вовсю освещало бухту. Мне даже было видно, что Карриага держит в зубах тесак. Выбравшись на палубу, он махнул рукой, и наверх полез Санчес. Лопес сидел в лодке и придерживал ее у борта фрегата. Санчес тоже забрался на корабль, и вместе с Карриагой они скрылись из виду, потерявшись среди переплетения канатов, блоков и парусов.

— Они уже на корабле! — сказала я. — Похоже, их никто не тронул.

— Забавно, — хмыкнул Хесус. — Если их через пять минут не сцапают, я готов поверить, что корабль пустой.

С корабля донесся скрип брашпиля, а затем в воду с шумным плеском бухнулся носовой якорь. Еще через какое-то время с кормы тоже отдали якорь, и фрегат замер посреди лагуны.

— То-то они помучаются вдвоем, убирая паруса! — заметил Альфонсо. — Надо бы им помочь…

— Да, там и впятером возни много, — кивнул мулат. — Смотри, вроде бы Лопес сигналит… Ага, Карриага полез на фор-марс, сейчас тоже начнет махать… Понятно, Лопес отваливает, плывет за нами, стало быть…

Пираты поспешили на берег, Мануэль убежал следом, и на стене я осталась одна. Мне было видно, как лодка вновь направилась к кораблю, причалила к борту, а все сидевшие в ней люди стали карабкаться наверх. Карриага руководил ими, что-то орал, но разобрать слова было трудно. Паруса корабля стали один за другим сворачиваться. Снова загрохотала якорная цепь, и в воду плюхнулся еще один якорь. Меньше чем через час все паруса были собраны. Потом я увидела, как пираты лазают по реям и что-то подвязывают. Это продолжалось долго. Наконец Карриага и все остальные спустились в лодку и поплыли к берегу.

Какой дьявол заставил меня закурить сигару? Я втягивала жгуче-сладкий дым, а шапка пепла на кончике сигары при каждом вдохе краснела ярким огоньком. Она все удлинялась и удлинялась, но никак не отваливалась. Я с интересом глядела на эту огненную палочку хрупкого пепла, ожидая, когда же она оторвется. И это случилось! Но как!

Все произошло настолько быстро, что я даже испугаться не успела. Слабый, почти незаметный порыв ветра обломил тлеющий кончик сигары и рассыпал ее на маленькие искорки-огонечки. Этот же порыв отнес их вниз со стены, и один или два летающих светлячка, не успев догореть, попаши в запальное отверстие той самой мортиры, которая позавчера утопила пиратское судно! А мортира была заряжена!

Грохот выстрела едва ли не сбросил меня со стены, горячая волна воздуха отшвырнула меня к зубцам и вышибла из рук сигару. Где-то совсем близко от меня с воем промчалась бомба, а вслед за этим со стороны бухты донесся гулкий взрыв и шум взметнувшейся и обрушившейся воды. Я, видимо, на секунду потеряла сознание, потому что очнулась я, сидя у стены, рядом с пушкой, кашляя и чихая от едкого порохового дыма, окутывавшего двор. Дым развеялся довольно быстро. Черная широкая пасть мортиры все еще дымилась. Лодка исчезла с поверхности воды…

— Вы стреляли? — спросила Росита, выскочив из дома с половником в руках. Я не в силах была ответить…

Росита взбежала на стену и глянула на воду, где уже исчезли круги, оставшиеся после взрыва.

— Кто-то плывет! — воскликнула она, приглядевшись.

— Где?! — встрепенулась я.

Действительно, довольно далеко от места катастрофы, среди волн мелькала крупная черная точка, приближавшаяся к берегу. Наведя на нее трубу, я увидела лысую головку Мануэля. Он плыл медленно, видимо, выбиваясь из сил.

— Господи! Он может быть ранен! — воскликнула я и, не чуя под собой ног, стремглав понеслась вниз по лестнице, со стены, потом вылетела как пуля из ворот, обежала стену вдоль рва и ринулась к берегу. Не помню, как добежала я до воды, как скинула одежду и бросилась в воду. Плавала я довольно плохо, вероятно, хуже, чем Мануэль, но тем не менее я очень быстро оказалась около него и потянула его к берегу.

— Донья Мерседес, — сказал Мануэль, — зачем вы всех убили?

Я выволокла его на берег и понесла на руках к дому. По дороге я оглядела его. Крови не было, но он был явно не в себе. Должно быть, его оглушило взрывом. А может быть, он просто испугался. Так или иначе, но, видя его пусть и не совсем здоровым, но живым, я разом позабыла о всех прочих. Те пришли и ушли, пусть это даже звучит и ужасно, но они все, даже Карриага, были для меня чужими и ненужными людьми. Да простит мне Бог это жестокосердие, но такова уж моя натура!

Мануэль довольно быстро пришел в себя, его напоили теплым вином, накормили и уложили отдыхать. Он проспал часа четыре, а затем открыл глаза и вытаращил их на белый свет с восторгом и удивлением.

— Зачем я лежу? — спросил он. — Ведь уже день?

— Ты был болен, сильно болен… — сказала я, боясь напугать его, но Мануэль, оказывается, все отлично помнил.

— Нет, сеньора, — усмехнулся он, — я просто чуть не убился, но теперь я совсем здоров! Знаете, как все было? Хотите расскажу?! Ну, вот. Поплыли мы на этот корабль. Он такой же, как тот, что у капитана О'Брайена. Или даже больше. Как только мы подъехали, сеньор де Карриага сбросил нам лесенку из веревок, она называется шторм-трап, и мы все вылезли наверх. На корабле не было никого, кроме сеньоров де Карриаги и Санчеса. Они тянули за веревки, и от этого паруса собирались, как на нашей лодке, помните? Им стали помогать другие пираты и даже краснокожие тетеньки. Я тоже хотел помочь, но Карриага сказал, чтобы я не путался под ногами. Я пошел гулять. Корабль ведь большой. Там много-много пушек. Больше, чем здесь. И сами пушки тоже больше, но мортир нет. А куда все люди подевались непонятно. Даже сеньор де Карриага не знает. А он знает все. Как зовут каждую палку и веревку на корабле. Например, грот-брам-контр-штанг! Или фор-стень-фордун! А паруса, они тоже все с именами. Сеньор де Карриага их всех знает… Бом-брам-стень-стаксель! А мачта, оказывается, и вовсе не просто мачта. Вот ведь как. Мачта это только самое нижнее бревно от палубы до первой площадки. А дальше уже стеньга, а потом брам-стеньга, а еще выше бом-брам-стеньга… Вот как! А то, что спереди, лежачее бревно, его зовут бушприт. А еще к нему поменьше бревно, тоже вперед глядит, так его зовут утлегарь. А поперек них жердина, так ту зовут блиндарей!

Нет, ей-Богу! Я до сих пор еще думаю, что этот младенец был одарен всевышним! Его сообразительности мог позавидовать любой белый, и не только ребенок его лет… Слезы как-то сами собой просохли, я обрела какую-то странную подвижность и жажду действия.

— Ладно! — воскликнула я почти весело. — Мы оставляем этот остров! Но прежде чем покинуть его, надо позаботиться о нашем имуществе. Само собой, крепость и дом мы с собой брать не будем. Но все, что в нем есть, мы должны погрузить на судно.

— А кто же будет управлять кораблем? — удивилась Росита.

— Господь поможет нам! — сказала я уверенно, точно Господь впрямь ниспослал мне уверенность. — Там на берегу есть еще две шлюпки. Мы будем возить на фрегат все, что сложено в подвалах нашего дома, а потом то, что есть в его комнатах. Мы оставим здесь только сами стены…

— Сеньора! — ахнула Росита. — Да ведь нам это и за год не перетаскать!

— Зато будет чем заняться, — сказала я. — А за год нас еще не один корабль навестит…

— Для начала, сеньора, надо перекатить все бочки к берегу, — заметил Мануэль, — а уж потом возить их на корабль!

— Прекрасно! — поддержала я его. — Вот прямо сейчас и начнем!

Мы решительно двинулись в подвалы. Самое трудное было повалить тяжеленную бочку на бок. А их у нас в общей сложности была не одна сотня. Я знала, наверняка знала, что погрузку мы будем вести очень долго, может быть, бесконечно долго, возможно, даже дольше, чем год. Но это было занятие, дело, которое поглощало нас, все наши тревоги и страхи, это было спасение для наших душ, погрязших во грехе.

Первую бочку — она была дьявольски тяжела — мы только полчаса валили на бок — никак не могли к ней подступиться. Но все же, соорудив рычаг, мы свалили ее и с превеликим трудом по пандусу выкатили из подвала. Потом мы почти час катили ее по двору, по мосту через ров, а затем к берегу. Там мы бросили ее вблизи от пляжа, но так, чтобы до нее не доставал прибой. Передохнув, решили попробовать закатить ее в шлюпку. Сперва хотели просто поднять ее на руки — о, наивность! Весом она была не под силу и трем здоровенным детинам, не то что двум женщинам и слабому ребенку, к тому же еще не оправившемуся от потрясения. Затем здравая идея пришла в голову Мануэлю. Он вспомнил о недостроенной нами хижине, которую начинали сооружать в самый первый день нашего пребывания на острове. Из приготовленных для нее кольев он смастерил мостки, по которым мы и закатили бочку в лодку. Около часа мы спихивали эту посудину в воду, пока нам не повезло и не начался прилив. Наконец, мы начали грести и выяснилось, что мы не можем сдвинуть лодку с места. И здесь нам с Роситой пришел на помощь Мануэль.

— Надо грести, как сеньор Карриага, по счету «раз» опускать весла, а по счету «два-а-а» вынимать их из воды! — наставительно сказал он, будто и впрямь был боцманом.

Мы с Роситой послушались его совета, и дела пошли на лад — лодка двинулась вперед. Спина у меня заболела, но до борта мы добрались.

— Теперь надо подняться наверх, — озабоченно сказал Мануэль, — там, чуть подальше остался штормтрап…

Царапая ладони о скользкий и вместе с тем шероховатый борт корабля, мы с трудом подтянули лодку к шторм-трапу, свисавшему с борта. Такую лестницу я когда-то пересылала в тюрьму дону Мигелю, нынешнему капитану О'Брайену.

— Там еще есть балка с блоком и веревкой, — сказал Мануэль, цепляясь за деревянную ступеньку веревочной лестницы, — я залезу и попробую повернуть ее так, чтобы можно было зацепить бочку…

Надо сказать, что мне случалось видеть, как грузили на корабль бочки. Обычно их закатывали по наклонному помосту, примерно так, как мы это делали, когда доставали ее из погреба. Как поднять бочку на высоту второго этажа, без наклонных сходней, я не знала. Однако то, с какой уверенностью действовал Мануэль, придало мне силы, и я принялась объяснять Росите, как мы обвяжем бочку веревкой и поднимем на палубу. Между тем Мануэль уже залез на борт корабля, и над нашей головой заскрипела, поворачиваясь, какая-то деревянная штуковина с железными блоками, соединенными пропущенными через них веревками. К последнему, самому нижнему из блоков был приделан толстый кованый крюк, а на крюке висела связанная в широкое кольцо веревка. Мануэль перегнулся через борт своей лысой головой с оттопыренными ушами и распорядился:

— Протяните веревку под бочкой и зацепите за крюк, когда я опущу…

Бочка лежала поперек лодки, упираясь днищами в борта. Над нашими головами заскрипели блоки, и крюк с веревкой стал опускаться прямо на лодку. Его немного качало ветром, и мне все время казалось, что он размозжит нам с Роситой головы. Поэтому я постаралась сразу же схватиться за веревку и прекратила раскачивания крюка. Росита недоуменно поглядела на веревочное кольцо:

— А как же им обвязывать? Мануэль, подойдя к борту, сказал:

— Вы оставьте висеть на крюке петлю, а другую половину кольца продерните под бочкой, вот и все!

— Так? — спросила я, протаскивая под боком бочки сложенную вдвое веревку и зацепляя ее за крюк.

— Да, — подтвердил Мануэль, — только надо прикрепить веревку к обручам бочки, а то она свалится.

Я повиновалась. Теперь казалось, что бочка привязана за четыре угла.

— Хорошо! — похвалил нас чернокожий морячок и солидно, явно подражая в чем-то Карриаге, сказал:

— Извольте отойти от бочки, сеньоры, а то, упаси Бог, сорвется и раздавит как мышей…

Я отсела на самый нос, а Росита на конец кормы. Наверху заскрипело, веревка натянулась, но бочка с места не сдвинулась. Мануэль весьма в стиле пиратов помянул врага рода человеческого, а затем опять высунул голову из-за борта:

— Помогите мне кто-нибудь! А то ворот тяжелый…

Росита, которой, видно, меньше меня хотелось попасть под бочку, полезла наверх. Оттуда спустя несколько минут послышалось сопение, ругань, но бочка лежала как ни в чем не бывало.

— Лезьте, что ли, и вы, донья! — велел Мануэль, его лоб блестел от пота словно свежесмазанный дегтем сапог.

— А как же лодка? Она ведь уплывет!

Мануэль исчез куда-то, а затем вернулся с мотком более тонкой веревки, примотал ее к каким-то деревянным загогулинам, прибитым к борту, а свободный конец бросил мне.

— Держите, сеньора! Я сейчас слезу и привяжу!

— Я сама привяжу, — сказала я, пожимая плечами.

— Нет, вы не знаете шлюпочный узел, сеньора, а я знаю!

Эта мартышка быстро слезла в лодку и, пропустив веревку через кольцо, ловко привязала ее за скамейку. Потом и он, и я полезли наверх. Тут я увидела, что веревка, проходящая через блоки и балку, привязана к вороту, поворачивая который можно было намотать веревку на барабан. Мы начали крутить ворот втроем. На сей раз силы у нас хватило, и веревка постепенно стала наматываться, а бочка — подниматься вверх. Вскоре крюк с бочкой поднялся почти до самого борта.

— Теперь надо развернуть балку, — сказал Мануэль, закрепляя ворот какой-то толстой кованой железякой. Мы навалились на балку и попытались ее повернуть, но это не удалось. Тогда Мануэль куда-то сбегал и принес сначала один, а потом и другой железный лом. Мы с Роситой налегли на ломы, а Мануэль потянул груз на себя. Несколько мучительно трудных минут, и балка повернулась. Бочка повисла над палубой, и мы, осторожно освободив барабан и придерживая его ручками ворота, опустили ее на палубу.

— Уф-ф-ф! — сказала Росита. — Ну и работа! Скоро уж солнце закатится!

— Надо еще очистить трюм, — солидно, как бывалый шкипер, объявил Мануэль.

Чуть передохнув, мы пошли к люку — здоровенному отверстию в палубе, закрытому крышей, которой хватило бы на небольшой домик. С помощью ломов мы сдвинули эту крышу и увидели довольно глубокий провал, из которого несло гнилью, плесенью и крысами.

— Я туда не полезу! — безапелляционно заявила Росита. — Можете меня на рее повесить или в море утопить, но туда, где крысы, не полезу!

— Я думаю, что нам не нужно очищать трюм, — сказала я, — с этой паклей мы провозимся сто лет. Ее там много?

— Сеньор Карриага сказал, что футов на десять до самого днища… — отвечал Мануэль.

— Тогда сбросим бочки прямо на нее! — сказала я. — Они не разобьются!

Мануэль, почесав свой стриженый затылок, куда-то убежал. Очевидно вспомнил о чем-то. Явился он довольно быстро, с трудом волоча по палубе толстую короткую доску. Затем он сразу же убежал опять и приволок еще одну такую же доску. Из них мы соорудили очередную наклонную плоскость, раскатили бочку и сбросили ее прямо в люк. Она мягко бухнулась, раздавив несколько крыс, хрипы и писк которых были слышны снизу.

— Ну, с этой у нас получилось, — сказал Мануэль недовольно, — а другие как? Бочки будут падать друг на друга и разобьются…

— Поехали обратно, — сказала Росита, — а то еще сидеть тут дотемна!

— Поехали! — сказала я и потянула Мануэля за руку.

— Надо еще люк прикрыть, а то пойдет дождик и зальет корабль… — важно сказал этот поросенок. И мы принялись закрывать люк! Увы, едва среди женщин объявляется мужчина, как они готовы ему подчиняться!

Мы спустились в лодку, отвязали ее и с превеликим трудом стали грести. Если бы ветер дул с берега, мы и к ночи не доплыли бы до него. Однако ветер дул со стороны моря, и нас так или иначе принесло туда, куда мы хотели… Из последних сил втянув лодку на берег, мы побрели к нашей крепости. Руки, ноги, поясница — все у меня разламывалось и болело. Росита тоже была не в лучшем состоянии. Мы едва доползли до постели и целомудренно и безгрешно уснули.

ВОЗВРАЩЕНИЕ МАЙКЛА О'БРАЙЕНА

Спала я без сновидений почти всю ночь, но под самое утро мне приснилось нечто нелепое: вроде бы я долго и упорно пытаюсь вкатить огромную бочку на крышу нашего сухопутного дома. Бочка как-то уж очень упорно не хочет вкатываться, то проскальзывает, то сваливается вбок, то подается назад. Мануэль стоял рядом, не помогал мне, а только бормотал: «Бом-брам-стеньга! Грот-бом-бом-брам-стеньга! Архтерлюк!» — и еще что-то эдакое. Под конец сна я увидела грозное лицо капитана О'Брайена. Он широко улыбнулся и сказал:

— Ну вот и я! — После этого я в ужасе пробудилась. Однако О'Брайен, похоже, не знал, что я проснулась, и никуда не исчезал. Он так и остался стоять около моей кровати. Я дрыгнула ногой, но Майкл не исчезал. Он нахально стоял перед моей кроватью, где, кроме меня, лежали в разных углах Росита и Мануэль.

— Это ты? — спросила я, пощипывая запястье.

— Разумеется, — отвечал он на своем прекрасном испанском, — я пришел, чтобы забрать тебя отсюда. Рад, что ты жива и здорова.

— Послушай, — сказала я, — если я сплю, то разбуди меня. А если нет, то объясни, как ты сюда попал…

— Очень просто, я поставил свой корабль в бухту рядом с тем французом, который здесь торчит не далее, чем со вчерашнего утра…

— Откуда ты знаешь?

— Хорошему моряку достаточно посмотреть на якорные цепи, и он определит, сколько времени судно стоит в том или ином месте. Я еще не был на французе, но знаю, что на нем не все ладно. Там что, чума?

— Там просто нет ни одного живого человека. И трупов тоже нет, — сонно отвечала я, хлопая глазами и ожидая, когда О'Брайен наконец исчезнет. Но он все еще не исчезал, а продолжал задавать вопросы:

— Ладно, оставим француза в покое! — произнес он. — А вот как ты сюда попала, ума не приложу!

— Очень просто, — почти также, как О'Брайен, сказала я. — Когда твой корабль затонул, мы уплыли в лодке и приплыли сюда. А здесь мы нашли все это.

И я обвела руками комнату.

— Ты спишь еще, дорогая… — сказал Майкл, — приклонись к моему плечу…

— Подушка лучше, — проворчала я, откидываясь на спину и все еще не веря, что это действительно Майкл О'Брайен, а не сновидение.

— Ты сердишься? — спросил он холодно. — А зря! Когда ядром разнесло всю кормовую каюту, я уже начисто не верил, что ты уцелела. Я на несколько секунд онемел от ужаса, я растерялся… Вот и все. Я ушел со шканцев на бак, мне сказали, что там не могут обойтись без меня… А потом я уже не мог пробиться к тебе, все шканцы были в огне, а нижние палубы задымлены. Люди бежали с корабля, но я оставался и, ей-Богу, готов поклясться, что был уверен… На сто процентов был уверен, что ухожу самый последний.

— Значит, ты никак не считаешь себя виноватым? — сказала я с легким презрением.

— Нет! — сказал он правду, и поэтому я не ударила его.

— Кстати, — спросила я, — а откуда у тебя корабль и матросы, ведь еще и недели не прошло, как ты попал в плен к голландцам?

— Дело в том, что война с голландцами уже кончилась. В Вестминстере подписан мир. Голландцы раскошеливаются за резню на Амбоине и согласны с Навигационным актом. Эскадра, утопившая мое судно, встретила отряд кораблей, которые и сообщили им это известие. Так что в плену я пробыл только сутки. Впрочем, я должен был побыть дольше, но поторопился освободиться. Голландцы потеряли бдительность, изрядно выпив, поскольку эскадра должна была идти в Кюрасао, на отдых и ремонт. А мы, напротив, времени даром не теряли. Восемьдесят англичан, которые со мной вместе были загнаны в трюм «Санкт-Николаса», быстро разобрались в чем дело. Большинство из голландцев даже протрезветь не успели, как попали на ужин акулам… Славная была ночка! Мы никого не потеряли. Сейчас у меня есть корабль, и я поквитался с голландцами. Мы сделали все так чисто, что голландцы на других кораблях даже не заметили, что мы исчезли. Представляю себе рожу шаутбенахта, когда он обнаружит, что «Санкт-Николас» испарился…

— Это достойный тебя подвиг! — сказала я с презрением. — Ты подлец и бесчестный убийца!

— Не думай, что меня так легко оскорбить! — с наглым сознанием превосходства, пожевывая губами, говорил О'Брайен. — Я давно забыл о том, что есть понятие «плохо» и «хорошо». Если я выиграл, это хорошо, если проиграл — плохо. Я ранил — хорошо, меня ранили — плохо. Я убил — хорошо, меня убьют — плохо. Я был католиком, пока мог получать от этого нечто полезное, но вслед за тем пришлось стать протестантом, опять-таки чтобы было хорошо… Все люди думают и делают примерно так, только некоторые оправдываются, а другие — нет. Я не оправдываюсь. Я знаю, что в этом мире надо не стесняться, а рвать кусочки пожирнее, пусть кем-то и надкусанные и пусть даже прямо из чужой глотки. Мне хочется, чтобы у меня были деньги. Сейчас время больших возможностей, милашка! Наша добрая Англия, якорь ей в печенку, уже скушала, как пудинг, нашу Ирландию. Сэр Оливер — крепкий парень, за таких надо держаться.

— Ваш сэр Оливер — узурпатор и цареубийца! — воскликнула я. — Я прекрасно понимаю, что творится в стране, где орудуют такие головорезы, как он, ты и иже с вами! Ты же предатель, вероотступник! Продал веру, продал отечество, предал, трон тоже предал и продал… Что ты еще продашь, меня?

— Безусловно, — сказал О'Брайен, — тебя я продавал уже неоднократно. Точнее, я кое-что брал за пользование тобой… Ты удобная вещь, как неразменный фартинг, сколько его не отдавай, а он все равно возвращается к хозяину. Вот так, Мерседес, запомни это…

— Значит, все пойдет так, как было раньше? — дрожа от гнева, произнесла я.

— Кое-что, может быть, изменится… — сказал Он, но без издевательской нотки.

— Послушай, — сказала я почти в отчаянии, — оставь меня в покое! Забирай все из этого дома, забирай все золото, фрегат — хоть весь остров! Только меня отпусти!

— Послушай, милая! — Обросшее щетиной медно-красного цвета, обветренное лицо О'Брайена расплылось в жестокой улыбке. — Зачем же брать только частично то, что можно взять целиком?!

Кстати, я хотел сказать, что у меня теперь собрана коллекция из четырех перстней. Вот, полюбуйся!

Он подтянул к себе свой широкий ремень, к которому был пристегнут небольшой кошелек. Открыв его, капитан вытащил один за другим четыре перстня. Все они были одинаковы и по размерам, и по форме, различаясь только тем, что было на печатке. Я узнала и тот, что нашел Мануэль — с вогнутой черточкой, и тот, что нашла сама в шкатулке — с выпуклой черточкой, и тот, что Мануэль снял с мертвого Рамона — с вогнутым крестом. Четвертый, с выпуклым крестом, я увидела впервые.

— А откуда у тебя этот? — спросила я, указав на последний перстень.

— Этот? — Майкл криво усмехнулся. — Он мне достался уже давно…

Ну-ка, надень-ка вот этот, с вогнутым крестом! Не бойся, ты ведь уже надевала эти, с черточкой… А я возьму с выпуклым крестом, и мы попробуем соединить кресты…

Что вспыхнуло у меня перед глазами? Молния? Воистину пути господни неисповедимы! Кто я? Мерседес-Консуэла или негритенок Мануэль? Куда меня несет, что это за ледяной ветер и тьма? Ад? Нет, не хочу туда! Не пойду! Я — честная женщина, я грешила лишь от тоски! Почему ж чувствую себя так плохо? Ах да, я, кажется, беременна! Да Бог с тобой, как может быть такое? Ведь я мужчина! Да, мужчина! И не какой-нибудь раб-негритенок! Я — капитан О'Брайен, верный слуга лорда-протектора! Пусть даже этот негодяй и втоптал в грязь мою добрую католическую Ирландию, а меня заставил отречься от Апостольской церкви. Он — личность, он — сила, он — гений! Он — победитель, который решился судить и казнить короля! А силу — уважают все. Даже я, которому приходится чаще действовать хитростью. Я, Майкл О'Брайен, ирландский дворянин, верно служащий Республике Англии, Шотландии и Ирландии…

ВСЕ НАДО ДЕЛАТЬ ВОВРЕМЯ

Все надо делать вовремя. Эту истину знают все, кто хочет хорошо служить, да и вообще все, кто хочет прожить жизнь достаточно приятно. Я не могу не похвастаться — именно так я всегда и делал, потому и дожил до седых волос. Несколько раз в моей жизни случалось так, что передо мной очень близко качалась веревочная петля, но каждый раз я вовремя находил способ от нее отделаться. Один раз я был повешен, но вопреки старой судебной формуле не стал висеть, пока умру. Я решил нарушить эту дурную традицию… А сколько раз шпаги готовы были пропороть мне грудь или брюхо?! Черт его знает, не считал! Один раз какой-то француз лихо вышиб шпагу из моих рук. Я стоял перед каленым острием его рапиры и полагал, что пора молиться за упокой моей грешной души, хотя, признаюсь, безнадежное это дело. «Просите пощады, сударь!» — воскликнул французик, который был большим чудаком… Само собой разумеется, что пощады я попросил, даже снял шляпу. Потом я весьма учтиво сказал французику, что готов отдать ему свою шпагу, дабы ему не склоняться за ней самому. Этот дуралей ответил ответной учтивостью, подобрав мою шпагу. Когда он нагнулся за ней, я ткнул его ножом в шею, вот и все. Бывали и другие случаи, где я не без помощи друзей, где сам по себе, где по дурости и наивности врагов, но всегда делал все вовремя. Разбогател я тоже вовремя, когда служба этой республике мне стала надоедать. Во-первых, я все-таки терпеть не могу этих ханжей-пуритан и мне в их хлеву, который они считают молельней, конечно, скучно. У католиков хотя и врут, но врут красиво, как в театре. Во-вторых, как мне показалось, наш многопрославленный лорд-протектор явно стал крениться под ветер, а это ничего хорошего не сулило. Вот тут-то в пятьдесят четвертом году я и сумел поймать за хвост свою птицу — испанскую донью, и по совместительству потаскуху, Мерседес. Конечно, все это было не просто, до этого мне немало пришлось поработать, но в конечном итоге все стало на свои места. Один из проходимцев, некий Алонсо, помог мне найти этот куш, случай дал в мои руки координаты остро ва… Словом, где везло, там везло. Я довольно часто не мог пожаловаться на судьбу, хотя бывало, конечно, и так, что приходилось работать самому, не уповая на Провидение. Остров, где почти неделю благополучно прожили в благоденствии донья Мерседес, ее наперсница и служанка Росита, а также черномазый поросенок по имени Мануэль, дал мне капитал в полтора миллиона фунтов. Я вернулся в добрую старую Англию, приведя с собой два трофейных фрегата — французский и голландский, на борту которых было аккуратно упаковано все мое состояние. Привез я в Англию и своих пленниц вместе с негритенком. Несколько раз я подумывал о том, чтобы отправить всех троих за борт, однако некое чувство признательности, которое я питал к Мерседес, не позволило мне этого сделать. Я привез ее в Портсмут, после чего женился на ней. Здесь меня ждал неприятный сюрприз: испанка, как оказалось, была беременна. Она сообщила мне эту новость, и мы долго размышляли с ней как быть. Спустя положенный срок она родила мулата, причем через день после того, как ее служанка Росита принесла точно такое же дитя. Это значительно упростило дело. Я велел отечески высечь розгами Мануэля, поскольку нельзя же было оставить дело без поощрения, а затем, призвав священника, обвенчал Мануэля с Роситой. Это я сделал вовремя, так как обоих младенцев можно было вполне выдать за близнецов. Росита нянчила всех троих негритят с превеликим удовольствием. Не мудрствуя лукаво, я дал Мануэлю фамилию Джонсон, которую стали носить его несколько побелевшие потомки. Когда отец и его сыновья подросли, они стали прекрасными лакеями.

Достаточно вовремя я привез из Испании своего сына, воспитывавшегося в монастыре Эспириту-Санто, поскольку этот рыжий, веснушчатый Педди не умел говорить ни на каком языке, кроме испанского, да к тому же был обречен на монашескую рясу. Меня это не устраивало. За полторы тысячи песо я вызволил его из лап монахов и привез в Англию. Здесь он научился говорить по-английски, но ирландскому языку я его учить не стал, так как чертовски хотел, чтобы мой наследник числился англичанином. В 1665 году я ушел в отставку, поскольку назревавшая война с голландцами меня мало устраивала. До этого я одним из первых во флоте присягнул Стюартам, вернулся в лоно католической церкви и от всех получил прощение и отпущение грехов. В семьдесят четвертом году, когда Нью-Амстердам вновь стал Нью-Йорком, я послал туда своего сына, дабы он смог основать там дело. Пат оказался весьма способным к коммерции и приумножил выделенные ему на торговлю с ирокезами деньги. Я послал его туда вовремя! Семь его факторий на побережье — это неплохо. Когда он получит в наследство три моих суконных мануфактуры, двадцать пять лавок, ссудную контору и еще кое-какие мелочи, я думаю, он найдет им нужное применение. Когда три дня назад в Лондон прибыл под видом простолюдина русский принц или герцог, которого, кажется, зовут Питер (вот уж не думал, что у татар христианские имена!), мой отпрыск подбросил мне мысль установить связи с Московской компанией… Герцог московитов, кажется, собирается строить корабли, лить пушки, с кем-то воевать, а для всего этого ему может понадобиться разная дребедень. Есть возможность подзаработать не меньше, чем в Вест-Индии!

Впрочем, навряд ли я успею всем этим заняться. Сын мой уже не юноша, ему за сорок, он, я полагаю, справится с этими делами лучше, чем я… Умирать тоже нужно вовремя…

В одном лишь я могу упрекнуть себя — я не сумел сохранить те четыре таинственных перстенька, которые могут дать мне такую силу и власть, какой позавидовали бы все короли мира Первый из них достался мне задолго до всех остальных, полученных мною после поимки Мерседес. Тогда я еще не знал о них ничего.

Дело было после одной из неудачных экспедиций в поисках таинственной золотой страны Эльдорадо, которую я предпринял, будучи совсем молодым офицером на испанском корабле, которым командовал сеньор Гильермо Безносый. Это был странный человек, все время выбиравший между честной жизнью и пиратством, а потому не преуспевший ни в том, ни в другом. Ему не стоило вообще ввязываться в авантюры, ибо для них он был слишком прямодушен и благочестив. Но для честной службы Его Католическому Величеству он был слишком романтичен и не любил рутины, субординации, порядка… Он хотел разбогатеть, но при этом остаться с чистыми руками. Если для меня, человека практического склада, богатство было целью, а поиски — средством, то для него все было наоборот. К сожалению, об этом я узнал лишь после того, как ввязался в безумно опасное, но совершенно бессмысленное путешествие к верховьям Ориноко на гребном баркасе.

Нас было тридцать человек, половина из которых была готова зарезать другую половину, дабы удвоить свою долю добычи. Сеньор Безносый набирал свою команду по самым мрачным притонам Испанской Вест-Индии, не брезгуя ссыльными и каторжниками. Он хотел сделать их счастливыми. Дон Кихот Ламанчский, не правда ли?

Когда немалая часть наших людей отдала Богу душу от лихорадки, укусов змей и пауков, а двоими даже полакомились кайманы, те, у кого хватило здравого смысла не соваться дальше в этот «зеленый ад», попросту угнали баркас, бросив нас четверых на берегу этой сумасшедшей реки на съедение москитам и прочей дряни. Не знаю, добрались ли они до устья, где нас ожидал корабль, и дождался ли их первый помощник Безносого. Никогда больше в жизни я их не видел, как, впрочем, и этого корабля.

Я вполне понимал тех, кто дезертировал, мне было жаль только, что они не взяли меня с собой, полагая, что я слишком предан Безносому. К тому же именно в этот день, как ни странно, мы решили, что те, кто удрал, оставили с носом самих себя.

Дело в том, что мы нашли недоеденный кем-то труп индейца, на пальце которого был перстень с крестом. Отчего-то Гильермо подумал, что мы почти у цели и Эльдорадо где-то неподалеку. Напрасно я разубеждал его, указывая на то, что перстень с крестом скорее всего снят с какого-нибудь дурака-европейца, подобно нам забравшегося в это чертово место. Сеньор Безносый имел неудержимую фантазию, и потому придумал себе в утешение версию о том, что некие конкистадоры лет сто назад нашли Эльдорадо и устроились там на постоянное жительство.

Те двое ребят, что оставались с нами, поверили, потому что это был сладкий миф, который застилал им глаза и заставлял надеяться на то, на что надеяться не следовало. Оба они умерли после того, как еще месяц пробирались вместе с нами все дальше к верховьям, хотя никто, разумеется, не знал, где эти верховья находятся.

После того, как мы с Безносым остались вдвоем, он наконец-то подумал, что кое в чем ошибся. Мы забрались уже так далеко, что выбираться было поздно. Видимо, сеньор Гильермо до того переживал свою ошибку, что однажды ночью взял и повесился, предоставив мне самому решать, что делать дальше. Уже за это я ему благодарен. На память о нем я взял перстенек с крестом, который надел на безымянный палец левой руки.

Не знаю почему, но я продолжил путь вверх по реке, то есть полез в горы. Дело в том, что Ориноко — река очень странная. Она сперва течет с востока на запад, потом поворачивает под 90ё и течет с юга на север, и наконец, сделав еще один поворот на 8 румбов, течет с запада на восток, к океану. Мы, естественно, начиная от устья, прошли все в обратном порядке, то есть сперва плыли с востока на запад, потом — с севера на юг, и наконец — с запада на восток. В моем полубредовом сознании мелькнула мысль, что к океану я выйду быстрее, если полезу дальше в горы.

Не помню точно, где я упал замертво. Жаль, что я не смог отметить эту точку на карте и с гордостью показать: «Вот, джентльмены, это то самое место, где я первый раз умер!» Да, там я должен был умереть и быть сожранным грифами, червями и прочими любителями падали. Но меня не съели даже индейцы, наткнувшиеся на мой обтянутый кожей и обрывками одежды скелет, в котором по непонятному недоразумению еще билось сердце. Возможно, они не питались человечиной вообще, а возможно — не сочли меня аппетитным. Мяса на мне, повторяю, практически не было.

Все формальности, связанные с принятием в индейское племя, я тоже не запомнил. Не сохранилось в моей памяти и то, сколько дней я провалялся в индейской хижине под наблюдением старухи-знахарки. Остались в памяти только несколько последних дней, когда я уже начал осознавать, что жив и выздоравливаю.

Удивительно, но я почти сразу стал понимать язык этого племени, хотя никогда раньше не видел таких индейцев. Внешне они сильно отличались от тех, которых я до сих пор видел. Кожа у них была лишь немного темнее, чем у меня, а черты лица многих из них походили на европейские. Средний рост и мужчин и женщин намного превосходил средний рост тех индейских племен, с которыми мне доводилось встречаться ранее. И волосы у многих из них были не смолисто-черные, жесткие, а каштановые или даже русые. Рыжих и соломенных блондинов я, правда, не встречал, но голубоглазых в этом племени было немало.

Я видел, что и в обиходе у них много таких вещей, которые у здешних индейцев, далеко отстоящих от испанских и португальских поселений, обычно не встретишь. Например, посуда, в которой они варили свою пищу, была гораздо изящнее и легче, чем та, которую я видел у других племен. Заметно мастеровитее они обрабатывали камень и кость, плели из травы подстилки…

Они говорили кратко, и слова были не более чем из двух-трех слогов. Вся фраза высказывалась за пару секунд, но понималась как длинное английское или испанское предложение не менее, чем из двадцати слов.

То, что я их понимал, было следствием таинственного явления, какого-то ясновидения или прочтения мыслей.

Но еще более интересным и таинственным было само отношение ко мне. Я оказался божком, которому поклонялись! Очень скоро мне удалось понять, что дело не во мне самом, а в перстне, который был на моей левой руке. Он, этот перстень, похоже, был индейцам знаком. Возможно, тот бедняжка, с которого мы этот перстень сняли, был из этого племени и числился у них таким же божком, пока это ему не надоело. Удрав, он погиб, но перстень вернулся к племени вместе со мной.

Однако о том, что у перстня куда более длинная история, я узнал лишь несколько месяцев спустя, когда повстречал старика-отшельника.

Этот отшельник среди соплеменников почти не появлялся. Он жил в горах, в пещере, вход в которую прикрывали густые заросли. Даже в одном шаге не удавалось разглядеть узкую щель в скале, через которую нелегко было протиснуться. Ни одна женщина из этого племени войти в пещеру не могла, среди мужчин таковых почти не было. В основном к отшельнику проникали только дети, которых он учил наукам жизни в горных джунглях и прекращал обучение тогда, когда молодой человек переставал проходить в пещеру.

Я встретился с отшельником случайно, когда бродил вокруг поселения, пытаясь определить, как же отсюда выйти к Ориноко и попробовать добраться до океана.

Исходив немало троп, протоптанных охотниками, и убедившись, что ни одна из них не ведет к реке, я решил возвращаться. Вот тут-то из-за деревьев и вышел этот седовласый худой человек, одетый в странную хламиду из каких-то мягких листьев, напоминавшую по форме старинную кольчугу. Он обратился ко мне, не открывая рта, но у меня в голове зазвучала английская речь! Он говорил, точнее, каким-то способом передавал мне правильные английские фразы! Мне, ирландцу, придумать такие было не под силу.

— Вы хотите уйти отсюда, сэр? — прозвучало в моем мозгу. — Не советую вам делать этого. Вы не сможете спуститься с отвесных обрывов и не сумеете сплести из лиан надежную веревку достаточной длины. А если даже и сумеете сделать это, то погибнете на пути к океану. Вы забрались слишком далеко в эту дикую страну и поблагодарите того, кого считаете Богом, за то, что он вывел вас к нашим охотникам, а не к индейцам других племен.

— Неужели я обречен никогда не увидеть своей родины? — спросил я у старика, чувствуя в нем какую-то невероятную духовную силу, какой не видывал ни у католических патеров, ни у протестантских пасторов.

— Я этого не говорил, сэр, — послышалось мне очень отчетливо. — Вы не способны ОБЫЧНЫМ путем уйти отсюда, но я могу помочь вам отыскать иной путь, который очень быстро приведет вас на родину, ибо у вас есть нечто, могущее помочь вам. Это вещь, которую вы называете перстнем.

— Как эта металлическая вещица может помочь мне перенестись за тысячи миль отсюда? — не поверил я.

— Силою духа, милорд! — ответил он мысленно.

— Силою духа? — переспросил я. — Но ведь силою духа я уже там. Я все время думаю о родине, о той природе, которую я покинул довольно давно. Но телом я по-прежнему здесь. Увы…

— Вы правы сэр, но лишь отчасти, — сказал старик. — Сила духа способна влиять и на плоть. Ваша душа слаба и неразвита, ибо вы, жители стран, что за Большой Водой, по-иному воспитывали ее. Вы плохо верите даже в того Бога, которого себе придумали, и не понимаете той священной книги, которую считаете средоточием мудрости. Я не могу дать вам Истину в том виде, в каком она существует, ибо душа ваша не сможет управиться с нею должным образом. Но я могу на время дать вашей душе ту силу, которая потребна, дабы переместить тело через пространство. Свершив сие, сила исчезнет и не вернется к вам, если, конечно, вы не найдете еще три перстня Великого Духа.

— А что, этот перстень не единственный? — спросил я.

— Да. Их всего четыре, но они очень редко сходятся вместе. Таинственная сила, которая владеет ими, то дарит их людям, то отнимает. Никто не знает, куда они приходят, откуда берутся и как исчезают. Обладание всеми четырьмя сулит силу. Неограниченную, почти Божью, но и скорая смерть в их власти.

— В их власти исполнять желания?

— Да, милорд. Они способны переносить человека на огромные расстояния, творить из ничего живое и даже разумное, не говоря уже о неживом. Они способны сделать человека животным и преобразить неразумного скота в мудреца. Но горе человеку, который поверит в то, что отныне может ВСЕ. Это значит, что его дни уже сочтены.

Вот так, в безмолвной беседе с отшельником-чародеем, я дошел до того места, где под сенью зарослей таился вход в его жилище.

— Если вы сможете, имея перстень на руке, войти в мою пещеру, — сообщил отшельник, — то сумеете при настоящем желании попасть и на родину.

Когда его высохшая рука отодвинула растительность, прикрывавшую щель в скале, которая не имела в самом широком месте и четверти фута, мне показалось, что старик издевается надо мной.

— Да ты сам в нее не пролезешь! — вскричал я. — Это дырка для кошки, не более того.

— Для кошки? — в мысленном вопросе старика я уловил усмешку. — Глядите, милорд!

И с этими словами кудесник, который в своей травяной хламиде, как мне казалось, был много толще фута в самом узком месте, легко протиснулся в щель, будто скала была из сливочного масла!

— А ведь перстень у вас, милорд! — заметил он уже из пещеры. — Разъединенные перстни приносят удачу в самых невероятных делах. И ваш перстень легко бы мог помочь вам, если б вы по-настоящему верили в него. Имея перстень, вы могли бы даже пройти прямо сквозь скалу, чего я сделать не в силах…

Я подошел к щели. Нет, я же не был полным идиотом! В щель я мог просунуть только руку или ногу до колена, не более. Скала была прочна, и, чтобы продолбить ее киркой, нужно было несколько дней, да и то если помогать себе порохом.

— Вы не верите, сэр! — вздохнул колдун. — А раз так, то обречены пребывать здесь, в верховьях Ориноко, до скончания века. Мне очень жаль, ибо здесь вас ждет печальная судьба.

— Почему? — воскликнул я.

— Сейчас вы, милорд, являетесь для людей нашего племени целителем. Приходящие к вам больные поклоняются вам так же, как поклонялись до вас человеку, с руки которого вы соизволили снять этот перстень. Это был человек Леса, он знал, как выжить здесь, и сумел спуститься с обрыва. Почему он хотел бежать? Потому что я объяснил ему, как объясняю сейчас вам, милорд, что каждое исцеление больного отбирает у вас жизненные силы. Продлевая жизнь кому-то, вы укорачиваете свою. Такова сила перстня.

Я сразу вспомнил, сколько людей приходило для того, чтобы прикоснуться к перстню, и подумал, что, возможно, жить мне осталось совсем мало.

— Осторожнее, сэр! — голос вещуна в моем мозгу прозвучал, как предупреждающий крик. — Запомните: чем больше вы думаете о том, сколько своей жизни отдали людям, и чем больше жалеете об этом, тем меньше ее у вас остается на самом деле. Чем больше вы радуетесь тому, сколько жизни отдали другим, тем больше ее у вас остается.

— Господи! — вскричал я во весь голос. — Не допусти, отврати от лжи языческой.

— Он не слышит вас, — заметил старик, — ибо вы обращаетесь к нему, как младший брат обращается за защитой к старшему или сын — к отцу. Вы, милорд, видите в нем Очень Сильного Человека, нечто вроде Короля над королями. Вы не понимаете, что он — все сущее, а вы — его часть. Он — в каждой частице вашего тела. Он — это ваша душа. Ваше обращение к Нему должно походить на боль, идущую от пальца к мозгу, и тогда Он поймет вас. Но самое главное, что вы просите его отвратить вас от Истины, именуя ее ложью. А этого Бог никогда не слышит.

И тут я внезапно испытал приступ веры в могущество перстня. Наверно, потому, что Богу действительно угодна была истина, изреченная отшельником. Я сделал решительный шаг к щели в скале, истово веруя в то, что она пропустит меня, двинулся вперед… и прошел!

Я прошел там, где не смогла бы пролезть даже беременная кошка.

— Поздравляю вас, милорд! — одобрил отшельник. — Я был уверен, что вы сможете это сделать.

В пещере было сухо, но прохладно. Все стены были увешаны травами, сохнущими на лианах, словно белье на веревках. Однако меня сразу же удивило, что лианы были привязаны к деревянным шпилькам, вбитым в гранит. Именно в гранит, а не в трещины. Очевидно и здесь было повинно колдовство.

Посреди пещеры висел огромный глиняный горшок. Внизу, под горшком, был сложен хворост.

Старик посмотрел на очаг и… в нем вспыхнул огонь! Я перекрестился и затрепетал от ужаса. Ведь если этот колдун способен зажечь костер одним взглядом, то ему ничего не стоит и меня сжечь!

— Не бойся! — уловив мои сомнения, произнес мысленно отшельник. — Верь в силу перстня, и тебе поможет то, что ты считаешь Богом!

В горшке, судя по всему, была налита вода. Минут через десять она закипела, заклокотала, повалил пар. Отшельник снял с лиан три или четыре пучка трав и бросил их в кипяток. Странный аромат начал растекаться по пещере, а старый колдун велел мне сесть на камень и смотреть на огонь.

— Думай о том месте, где хотел бы очутиться, — прозвучал в моем мозгу его приказ, — думай!

Я вдыхал аромат, идущий от горшка, где варился настой, и он постепенно погрузил меня в полусон. Я ощущал, что сижу в пещере, и в то же время я отчетливо увидел старый родовой замок О'Брайенов, где я не бывал уже многие годы. Я как бы мысленно шел по его стенам, спускался во двор, входил в дом, поднимался в свою комнату. Так прошел я этот путь один раз, другой, третий… С каждым разом я все меньше ощущал, что нахожусь в пещере отшельника, и все больше — что на самом деле иду по отцовскому замку. На пятый проход я уже ощутил холод стены, до которой дотронулся рукой, а на шестой споткнулся о выбоину на ступеньке. В седьмой же раз, открыв дверь в свою комнату, я почувствовал запахи, знакомые с раннего детства…

— Вы пришли, милорд! — колоколом прозвенел в мозгу мысленный голос отшельника.

И я очутился там, где хотел, в милой, доброй, хотя и растоптанной англичанами Ирландии, в моем родовом замке, где стояли английские драгуны.

Меня, поскольку замок уже давно не принадлежал нашей семье, для начала приняли за шпиона, и мне, вероятно, несколько часов угрожала виселица, пока командир драгун связывался с теми людьми, которые могли объяснить ему мою полезность для Его Величества, ибо тогда я еще служил королю Карлу I. Конечно, я не стал говорить всей правды даже тем, кто хорошо меня знал. Мне пришлось рассказать о том, как я был ограблен до нитки разбойниками — это было во время восстания 1641 года, — и мне поверили. Ведь я явился в замок в клочках своей старой рубахи, намотанной вокруг чресел, то есть так, как я ходил, живя среди индейцев.

Мне долго мечталось увидеть все четыре перстня, но я не предполагал, что один из них лежит в шкатулке Мерседес, а два других находятся у ее дяди и кузена. Я нашел их случайно. Они были у меня в руках, черт побери, все четыре!

Но прав был старый отшельник — таинственная сила то дарит их, то отнимает. Впрочем, в моем случае ничего особо таинственного не произошло. Их просто украли у меня, и имя вора мне прекрасно известно.

Дело в том, что всего за несколько часов до нашего ухода из восточной лагуны острова Сан-Фернандо — так назывался остров, где я настиг наконец Мерседес — к борту подплыл обожженный полубезумный испанец, которого звали Педро Лопес. Этот пират, как оказалось, вместе с четырьмя своими товарищами был взят в плен моей будущей женой, присягнул ей на верность и собирался уплыть с острова на пустом французском фрегате, который, чудом не разбив о скалы, внесло в лагуну. Однако произошел несчастный случай: мортира, стоявшая во дворе замка, выстрелила и утопила шлюпку, где находился Лопес и еще несколько человек: погибли все, кроме негритенка Мануэля и Педро Лопеса. Негритенок сразу поплыл к берегу, а Лопеса при взрыве отбросило далеко к выходу из бухты, и он с трудом смог удержаться за какой-то камень, чтобы отлив не унес его в море…

Что ж, хоть я и не слишком люблю испанцев (в отличие от испанок), я принял Лопеса в свою команду и проклинаю себя за это уже много лет.

Не знаю до сих пор, знал ли он что-нибудь о свойствах перстней или просто хотел разжиться золотишком, точно так же, как и не знаю в точности, как он сумел пролезть в тайник, где я хранил перстни. Но знаю точно: перстни исчезли вместе с Лопесом, и произошло это уже на траверзе острова Хайди, всего в нескольких десятках миль от Сан-Фернандо. Как дезертировал Лопес, помог ли ему кто-то из моей команды — не знаю.

Увы, мне уже не придется больше держать эти перстни в руках, ибо время моей земной жизни подошло к концу. Уверую ли в Бога хотя бы сейчас, стоя на пороге Вечности? Увы, не знаю. Мне поздно молиться, грехи давят и гнут мою волю. А почему я должен молиться? Разве я топил корабли, шпионил и обманывал? Нет, конечно. То есть я обманывал, убивал, но кораблей я не топил. Я вообще не моряк. И пиратом никогда не был. Я человек сухопутный. Я

— Баринов Дик. Почему? Ошибся! Я Николай Браун. Или Анхель Коротков. Ну, не Мерседес же… Да как же правильно?! Все вперемешку. Нажми, прорвись, вынырни к свету! Да, да, именно так! Я — Баринов Дмитрий Сергеевич!

Я вернулся! Я вернулся! Я вынырнул!

Часть третья. МЕЖДУ МНОГИХ ОГНЕЙ

РАЗБОР ПОЛЕТОВ

Горка бутербродов, ароматный кофе, заботливый взгляд супруги и отца — что еще нужно человеку; чтобы почувствовать себя вернувшимся?

— Да, братец, — сказал Чудо-юдо, — прямо скажем, ты начинен сюрпризами… Даже если половина того, что ты рассказал, не есть игра случайных ассоциаций

— то наше недельное стояние на ушах вполне окупилось.

— Лопай, лопай, Волчара! — подбодрила меня Ленка. — А то негритенка из тебя не получится…

— А тебе, стало быть, нужен негр? — спросил я, разжевывая какую-то копченость вместе с бутербродом.

— Нужен! — хихикнула, и довольно бесстыже, законная супруга. — Папочка звонит во втором часу ночи и объявляет минутную готовность: «Лена, немедленно приходи на работу! Дима не выводится!» Я, конечно, спрашиваю: «Он что, пьяный?» Впервые слышала, как у Сергея Сергеевича получаются неточные фразы.

— Да, — усмехнулся Чудо-юдо, — тут мне было не до стилистики! Клара Леопольдовна вообще была в ужасе. Мы никак не ожидали, что разархивируется такой большой объем информации. И что сразу три человека, причем давным-давно умерших, будут ощущать тебя как свое «я» — никто не ожидал. Сумасшедший дом!

— Все дело в том, Сергей Сергеевич, — заметила Ленка, — что вы действовали «методом тыка». Я ведь предлагала провести семантический анализ кодирующих знаков на компьютерной модели. А вы сказали: «Незачем мучиться!» Хорошо, что все три памяти развернулись только в семь дней. А если бы год, два? Вряд ли вы вывели бы Димулю вообще…

— Каюсь, матушка! — улыбнулся Чудо-юдо. — Но согласитесь, детишки, потрясающий результат, а? Путешествие в прошлое! В XVI век!

— Ну и что? — хмыкнул я. — Ты же сам говорил, что этим самым… питекантропом себя видел?! Генетическая память…

— Ну, это, видишь ли, только предположение. Могло быть все куда проще. Сходил в музей, увидел там картинку, как тигр ловит обезьяну, а она потом каким-то образом анимировалась…

— «Я хочу, чтобы картинка ожила…» — процитировала Ленка какую-то рекламу.

— А что, у меня не могло быть такого? Я ведь и книжки про пиратов читал, и фильмы смотрел…

— Теоретически это возможно, конечно, но я сомневаюсь, чтобы такой сон у тебя мог растянуться на такой долгий срок. Ведь ты сперва ПРОЖИЛ несколько дней как Мануэль, потом еще несколько дней — как донья Мерседес, наконец, у тебя был еще О'Брайен. Три «я»! Раса, возраст, пол, интеллектуальный уровень, психология — все различно! И опять — перстеньки!

— И еще один Педро Лопес, — добавил я. — Я самого Педро Лопеса на Хайди не видел, только слышал, но его брата-близнеца Паскуаля помню неплохо. Этот, пират Лопес, — чем-то похож.

— А теперь представь себе, что эти самые перстеньки, передаваясь по наследству, пришли к Педро Лопесу-младшему… — прикинул Сергей Сергеевич.

— Браун тоже чего-то вспоминал об Ориноко, — наморщил я лоб. — Вроде бы эта самая Элизабет Стил, которая Киска, тоже докопалась до всего через какого-то индейца-проповедника… А потом соединила Лопесовых девок в «особую цепь», после чего исчезла неведомо куда вместе с «Боингом-737».

— Да, господа-товарищи, — заметила Ленка, — мы въехали в такую область, где могут быть дурдомные последствия. Во всяком случае, лет десять назад точно были бы…

— А сейчас последствия могут быть еще хуже, — мрачновато пообещал отец. — В реальном мире живем, к сожалению, а не в виртуальном. Наверно, ребята, вам не стоит напоминать о недержании речи, верно?

— Само собой, — кивнул я. — Это даже такая хрюшка, как Чебакова, поймет…

— Когда вы только вырастете? — сокрушенно произнес Чудо-юдо. — Годам к пятидесяти, что ли?

— Дай хоть до сорока дожить, — попросил я.

— Посмотрим на твое поведение… — отнюдь не шутя сказал отец, и я понял, что болтать особо не стоит.

Мы сидели в кабинете Сергея Сергеевича, все в том же здании центра, где я пробыл, как оказалось, целую неделю, прожив за это время ровно столько, сколько записалось в памяти Мануэля, Мерседес и капитана О'Брайена. Все это время я пребывал, как выяснилось, в состоянии полной отключки, сердце у меня билось в ритме двадцати ударов в минуту, я не реагировал на уколы, на свет и тепло. Архивированная память в развернутом состоянии погрузила меня в иную реальность, где я пребывал негром и белым, испанкой и ирландцем, лазал по острову, стрелял в пиратов и индейцев, спасался с горящего корабля, трахался, наконец, но при этом моя деятельность протекала исключительно в мозгу, как это бывает во сне. И пока эта архивируемая память не раскрутилась полностью — точнее, почти полностью, ибо пятнадцать ячеек из ста двадцати шести так и не вскрылись, — я оставался полутрупом, и все попытки выдернуть меня из забытья ни к чему не приводили.

Как мне объяснили, мой организм за это время «сжег» всего лишь около литра физиологического раствора, который мне гнали в вену через капельницу. Но впечатления, что я семь суток ничего не жрал, не было. События, пережитые тремя «я» из развернувшейся памяти в XVI столетии, виделись теперь какими-то кадрами из костюмированного фильма на историческую тему. Ведь я видел события и глазами негритенка, и глазами доньи Мерседес. Что же касается О'Брайена, то в его памяти не было ни одной яркой сцены, за исключением беседы с отшельником, все остальное, так же, как и воспоминания Мануэля и Мерседес, выглядело примерно так, как зрительные образы, создающиеся при чтении книги. Все эти три «я» не остались в моем мозгу, как в свое время «я» Брауна. Того от меня удалили силой, а эти, показалось, покомандовали мной и сами по себе, сменяя один другого, удалились.

— Папа, — спросил я, — ты записал все, что там было?

— Конечно, — посмотрел на меня Чудо-юдо, — иначе зачем бы все это делалось?

— И теперь это можно будет посмотреть?

— Да, можно. Правда, только во сне. И вряд ли стоит рисковать, погружаясь так глубоко в виртуальность, как это сделал ты.

— Неплохой, кстати, мог бы получиться вид искусства! — заметила Ленка. — Нейрокинематография!

— Может быть, может быть… — произнес с сомнением отец. — Но я пока не лез бы с предложениями превратить это в род зрелища. Я вовсе не уверен, что каждый человек, забравшись в тот мир, так же благополучно оттуда выберется. Два раза Клара Леопольдовна паниковала из-за возможной остановки сердца, признаки которой у тебя проглядывались. Это было, судя по всему, в моменты перехода от Мануэля к Мерседес и от Мерседес к О'Брайену. А в третий раз мы даже не успели запаниковать, как у тебя восстановился нормальный пульс и ты открыл свои очи.

— Не помню, — сказал я, — мне вообще-то показалось, что все, что чудилось от О'Брайена, было его предсмертными мыслями.

— Возможно, — кивнул отец, — и тогда понятно, почему тебя так быстро оттуда выбросило. Какая-то дежурная группа клеток, контролируя твое бытование в нашем мире, видя, что ты, как О'Брайен, отдаешь Богу душу, сказала: «Стоп! Дальше детям до 16 запрещается!» Но у кого-то, например, у людей пожилых, такая группа клеток может вовремя не дать нужного импульса или дать слишком слабый. Результатом будет летальный исход.

— Меня больше заинтриговало другое, — заметила Ленка. — Если О'Брайен действительно помер, то каким образом вся эта память сохранилась? Судя по тому, что мы знаем, переход одного «я» в другое осуществлялся при соединении перстеньков. Мануэль и Мерседес соединили перстеньки с минусами — выпуклый у доньи и вогнутый у негритенка. Что получилось? Ты перестал воспринимать себя как Мануэля и стал ощущать себя доньей Мерседес. Далее. Второе перемещение «я»: у Мерседес вогнутый плюс, у О'Брайена — выпуклый. «Я» Мерседес переходит в «я» О'Брайена! Значит, можно считать, что мы нашли некую закономерность: «я» перемещается от вогнутой фигуры к выпуклой.

— Ну, я бы не делал столь поспешных выводов Елена Ивановна… — улыбнулся отец.

— Хорошо, пусть так. Но объясните мне, герр профессор, почему память О'Брайена сохранилась? Допустим, что память Мануэля при соединении перстней заархивировалась и вошла в память доньи де Костелло де Оро как некая ячейка…

— Уже лучше, миледи! — подбодрил Чудо-юдо.

— Далее. Опять же при соединении перстней, заархивировалась память Мерседес и вошла к О'Брайену уже вместе с хранящейся внутри ее заархивированной памятью Мануэля.

— Блестяще! — вскричал отец.

— Но дальше-то как? Если почтенный О'Брайен скончался где-то в 1698 году, потеряв перстни в 1654-м, то вряд ли он мог передать свою память кому-либо еще… Она могла, конечно, перейти по генетическим каналам, но сомнительно, чтобы джентльмен на пороге вечности, в возрасте далеко за 70, мог заделать потомка…

— Не лишено логики, — ухмыльнулся отец. — Но! Мы как-то уж очень увлеклись нетрадиционными способами передачи информации. А между тем, мадам Баринова, существуют и другие, самые обычные способы сохранения информации, как и передачи ее другим. Например, устная или письменная речь…

— Ну, батя! — вырвалось у меня. — Понятно! Значит, вполне могло быть так, что мистер О'Брайен попросту написал в назидание и поучение потомкам некую рукопись, которую прочел его сын Педик…

— Педди… — усмехнулся Чудо-юдо. — Уменьшительное от Патрик. Но идея верная. Ты ведь говорил, что это была самая неяркая часть увиденного?

— Так точно. Именно так видишь все, когда читаешь. Стало быть, Педди О'Брайен прочел, запомнил, и прочитанное у него заархивировалось…

— Какие мы умные! — съехидничала Ленка. — Ну а как, скажите на милость, в память этого Педди угодили Мерседес с Мануэлем? Тоже из рукописи?

— Логично, — опять поддакнул отец. — Ваш ход, мистер Баринов!

— А у Мануэля, между прочим, были сыночки от Мерседес и Роситы! — воскликнул я, осененный догадкой. — От соединения генетической памяти в потомке негритенка и большой белой тети эти архивированные ячейки могли еще и наложиться друг на друга, приобретя большую четкость. И если этот славный мулатик прочел барскую рукопись, то все очень даже неплохо выкладывается…

— Роситино дитя, конечно, ни при чем, — усмехнулся отец, — а вот сын Мануэля Джонсона — это реально. Но значительно интереснее, как это попало от него к Брауну… У Брауна, по крайней мере, такого, каким он стал сейчас, не видно каких-то ярко выраженных африканских черт. Правда, память его размещена в совершенно ином теле, но внешне, судя по всему, очень похожем. Фотографии его мы достали, но по ним трудно понять.

— Вообще-то за триста лет с гаком, — прикинул я, — могло смениться пятнадцать поколений. Не меньше десяти, по крайней мере, а если учесть, что Мануэльчик стал папашей в четырнадцать лет, то еще и побольше… Если все время потомство Джонсонов смешивалось с белокожими, то могло и выродиться. Много ли у потомков Пушкина африканского? Да и сам он на негра уже мало походил, хотя был всего четвертым коленом от Абрама Ганнибала.

— Придется, джентльмены, этот вопрос уточнить, — сказала Ленка. — Все-таки нельзя забывать, что О Брайен обитал в Англии, а Браун — в Америке.

— А Педди вроде бы собирался бизнес делать с Петром I, — заметил я.

— Ну, это он только собирался, а вот то, что Пат О'Брайен уже имел семь факторий на Восточном побережье будущих США, кое-что говорит. Значит, он мог привезти с собой своего сводного брата-лакея, и там закрутилась новая ветка этого семейства, — предположила хрюшка Чебакова.

— Хорошая гипотеза! — одобрил Чудо-юдо. — Не пора ли вам, дети мои, съездить в Великобританию или США? А лучше в обе страны, поскольку вы тут у меня прокисаете… Думаю, наш суперспонсор Мишенька найдет для вас немного наличности.

Мы с Ленкой недоверчиво переглянулись. Чего-чего, а такого предложения мы не ожидали.

— А дети? — спросила Ленка. — С собой брать?

— Нет, — это отец очень твердо сказал, — дети здесь останутся. Присмотрим…

Папаша мой всегда оставался Чудом-юдом. Всегда!

— Надо полагать, — предположил я, — ты отсылаешь нас в командировку для изучения генеалогии Джонсонов? Думаешь, легко будет концы отыскать? О'Брайен в Ирландии — то же, что Иванов в России или… Джонсон в Америке. Их потомки и в Канаду могли усвистать, и в Индию, и в ЮАР, и Австралию. Может, сейчас они по Гонконгу или Сингапуру бегают?

— Все может быть, — кивнул Чудо-юдо. — Вот и узнаете… Визы я вам сделаю

на той неделе, получите «Мастеркарды» на мелкие расходы — и дуйте. Конечно,очень шиковать я вам не дам, но и голодать не будете. Срок не ограничен. Катайтесь и мотайтесь сколько влезет, лишь бы с пользой для дела. Если попутно найдете что-нибудь о перстеньках — не обижусь.

— Надо думать! — присвистнул я. Перед глазами замелькали соблазнительные картинки грядущей загранпоездки… А что, очень клево! Пошляться по миру, ни в чем себе не отказывая! И никого при этом не шлепая, ни от кого не прячась, не оглядываясь на финансовые ресурсы, не прикидывая, из какой иномарки тебе очередь всадят…

— Но до этого, — охладил мои мечтания отец, — поможешь немного Мишке. Тут приезжает один господинчик из милой твоему сердцу Германии, и надо будет его хорошо и организованно встретить. Никаких особых застолий с девочками не нужно. Встретить, привезти в «Барму», попить кофе, может быть, чуть-чуть коньячку, но самое главное — доставить его сюда. Так, чтоб ни одна крыса об этом не знала.

— Я пошла, — сказала Ленка, — я не крыса, но все же…

— Спасибо, — поблагодарил Чудо-юдо, не глядя ей вслед.

— Он сам-то хочет сюда, к нам? Или нужно парализант применять?

— Он хочет. Но — не может. Не имеет права, ибо сам он — только менеджер, а его босс меня не понял. Малограмотный, некультурный, недалекий босс. Суть отношений тебе неинтересна, но факт тот, что за ним могут присматривать и свои, и кое-какие любопытнички у нас. Поэтому тебе нужно проявить максимум аккуратности. Самолет прилетает, если все о'кей, в 12.00. Будем называть это по-военному: час «Ч». Итак, «Ч» — встреча, «Ч + 1» — «Барма», «Ч+2» — здесь, «Ч+4» — выезд отсюда, «Ч+5» — снова «Барма» и «Ч+5.30» — «Савой», где должен переночевать наш гость, после чего завтра утром благополучно доехать до аэропорта.

— В отеле мне его тоже стеречь? — спросил я.

— Кто-то там должен быть, но только внизу, наверх не лазить. Я здесь, на месте, уточню, кого он не хотел бы видеть. Это пока не наша забота. Иди, отдыхай, хотя, конечно, отоспался ты и, думаю, за семь дней неплохо, поэтому как следует разомни кости, попарься в сауне, поплавай… И чтоб завтра как штык в 8.30 был у меня на третьем этаже вместе с Мишкой. Будем еще раз уточнять детали и программу визита.

ДЕНЬ «Д», ЧАС «Ч»

Никак я не мог подумать, что такая, в сущности, ерундовая работа, прямо скажем, плевая, может дать такие ужасающие последствия, которые подрубили и все мои радужные планы, и привычный, хотя и странноватый образ жизни, и вообще все, все, все…

Инструктаж, который мы с Мишенькой прошли у отца, оказался на редкость коротким и ничего нового не содержал. Мишка должен был изображать радушного хозяина, надеющегося заключить выгодный контракт с менеджером солидной инофирмы герром фон Адлербергом, бывшим остзейским бароном, а ныне — честным бундесбюргером. Правда, в странах Балтии барон не бывал, ибо его дед удрал оттуда еще в 1919 году вместе с войсками Бермондт-Авалова и немецким добровольческим корпусом. Папа нашего барона пал смертью храбрых в боях за свободу и независимость Великой Германии, будучи полковником вермахта. Сам барон при всем этом отлично говорил по-русски, правда, с некоторым акцентом, свойственным скорее латышам, чем немцам. Для господина 1930 года рождения он выглядел весьма прилично, и хотя при росте за 185 и весе под 100 смотрелся весьма упитанно, пузаном не выглядел.

Мы с Мишкой, одетые весьма прилично, подкатили к трапу симпатичного «Гольфстримчика», на котором герр прилетел из Франкфурта-на-Майне. Подкатили не на «Чероки», разумеется, а на «Кадиллаке». Таможенник, пограничник, немец из генконсульства — все было расставлено на свои места, все формальности предусмотрены в соответствии со сценарием. Несколько ребят пасли подходы, а когда мы наконец покатили к «Барме», впереди и позади «Кадиллака» шли машинки сопровождения. Все было клево и очень культурно. До самой «Бармы».

Я не знаю, что дернуло меня в самый последний момент глянуть на то самое заколоченное досками окно, которое меня беспокоило в последнее время.

Первое и последнее, что я успел заметить, — это то, что одна из досок оторвана. И все… Сделать я ничего не успел. Почти бесшумный шелестящий свист, негромкий трескучий щелчок — и на лбу господина Адлерберга появилось отверстие, а затылок стал похож на разбитую банку с вишневым вареньем, только куда как меньше аппетитно выглядящую… Я, Мишка и вся прочая публика даже не успели сказать «ах!».

Это уже потом, когда Адлерберг грузно упал на выложенную плитками дорожку, ведущую к подъезду нашей фирмы, завизжала Люська и прочие бабы. Это потом кто-то понесся звать «скорую», а секретарь Адлерберга начал названивать в разные инстанции. И, наконец, потом я с Лосенком и парой ребят из охраны понесся туда, к дому, откуда прилетела пуля. Все было потом, когда уже ни черта нельзя было исправить.

Когда я в своем референтском распрекрасном костюмчике вбежал во двор этого дряхлого домишки, то хотел лишь одного: достать киллера на отходе. Хотя прекрасно знал: так не бывает. Ребята, которые садятся на точку, уже известную клиентам, и среди бела дня — в 13.02 по моим часикам — рубят с дистанции в сто метров зарубежного гостя, должны были быть или смертниками, или очень хорошими профи. Смертники, однако, не работают слишком долго. Они люди одноразового применения. Здесь же работал тот, кто учел все. И сколько времени потребуется на выстрел, и сколько на отход. Учитывал даже то, что все подъезды с улицы заколочены, что придется обежать полквартала, прежде чем обнаружится подворотня, ведущая в проходной двор, и то, что из этого проходного двора есть еще один выезд. Я еще на бегу прикинул, что надо закрыть выезд на соседнюю улицу, на бегу прохрипел об этом ребятам машины сопровождения, но все это было уже как мертвому припарка.

Мы вбежали в пустой, провонявший крысами проходной двор, где валялись опрокинутые мусорные баки и просто кучи мусора, сваленные жильцами. Гниль тоже добавила аромата в букет родного города. От нас шарахнулась какая-то старуха, прошипев нам в след:

— Рэкетиры чертовы! Бандюги!

Ребята побежали дальше, а я, чуть приотстав, обернулся к бабуле и показал ей ментовское удостоверение.

— Мамаша, — спросил я, запыхавшись, — вы здесь автомобиля не видели? Не выезжал автомобиль? Минуту-две назад?!

— Не знаю… — ответила она, опасливо оглядываясь по сторонам. — Ничего не видала.

И это, гад, он тоже знал заранее. Даже если и видела эта бабка автомобиль

— не скажет. Никому она не верит, всех боится и за свои семьдесят с хвостиком выучилась четко — не высовывайся! Ей и жить-то всего ничего осталось; а хочется, чтоб помереть дали спокойно.

Никаких машин во дворе мы, конечно, не застали. Лосенок с парнями побежал на чердак, я решил остаться во дворе: вдруг сгонят все-таки с чердака, и мужик попробует уйти через второй подъезд? Конечно, это было самоутешение. Не более.

Я огляделся. Дворик был пустой, замкнутый, посередине заброшенный скверик примерно в одну сотку площадью. Ощипанные деревца, кустики, клумба, Заросшая бурьяном, и скамеечка с отбитой спинкой.

На скамеечке спиной ко мне сидела с книжкой какая-то девушка в темной юбке и малиновом жакете, рядом с ней лежал скрипичный футляр.

— Здравствуйте, — сказал я. Девушка обернулась, поглядела на меня и узнала. Впрочем, как и я ее.

Это была Таня Кармелюк, первая скрипка ресторана «Чавэла». Она же соседка по квартире Николая Короткова (бородатого) и предмет восхищения моего брата, а также квартирантки Марианны.

Наивные огромные черные глаза, немножко рябоватое личико, с легкой одутловатостью и ранними морщинками. Типичное лицо девушки, опоздавшей выйти замуж и погруженной в какой-то странный мир, где причудливо переплетены стихи, музыка, посещения концертов и художественных выставок, стремление искать не выгодную партию «последнего шанса», а принцев, непризнанных гениев, суперталантов, и, в значительной степени подсознательная, мощная потребность в Мужике, который наконец-то придет и возьмет. Плавали, знаем!

— Здравствуйте, — сказала она, кладя палец между страницами, — я вас помню, вы меня подвезли до дому и не взяли денег…

— Как же это я забыл? — кося глазом на подъезд, из которого теоретически еще мог выскочить террорист, но практически уже вряд ли, я дурашливо хлопнул себя по лбу. — И сколько же я забыл с вас взять?

— Я вас спросила, — ее детский, максимум семнадцатилетний голосок был много очаровательней всего остального, — но вы сказали, что не обеднеете…

— А-а… — сказал я, видя, что, похоже, она испугалась, будто я сейчас начну с нее миллион баксов требовать, — Наверно, так и было. Что читаете? Про любовь или про секс?

— Нет, это Тютчев… Лирика…

Надо же, она застеснялась того, что читает классика! Ну точно, наши дни — время великих перемен. Раньше наверняка деваха ее возраста и семейного положения застеснялась бы, если б ее застали за чтением какой-нибудь там «Философии в будуаре» или иной самиздатовской порнухи, а эта Тютчева стесняется! О темпора, о морес! Как сказал бы гражданин Горохов Марк Туллиевич, более известный по кличке Цицерон.

— Вы случайно тут автомобиля не видели? — спросил я невинным тоном.

— Что-то ездило, кажется, — ответила Таня, теребя Тютчева в руках. — А у вас тут встреча назначена?

— Да, представьте себе, — ухмыльнулся я, — жду одну прекрасную даму. А вы, естественно, ждете своего возлюбленного?

— Нет… — опять засмущалась Таня. — Я просто слишком рано приехала. А в «Чавэле» сидеть не хочется, там уж очень шумно…

— Значит, говорите, ездило тут что-то, — я решил продолжать по теме, все еще с надеждой поглядывая на подъезд, хотя знал, что чудес не бывает. — А что именно вы не разглядели?

— «Запорожец», по-моему, — открывая Тютчева, сказала Таня. — Я только тарахтение слышала.

— А когда вы пришли сюда, он уже стоял здесь? — спросил я.

— Да, кажется. Беленький такой.

— А мужчины в нем не было? — спросил я. — В кожаной куртке и джинсовых брюках?

Про то, что в «Запорожце» мог сидеть такой тип, я придумал на ходу, а потому ничуть не удивился, когда Таня ответила:

— Да нет, никого там не было. Пятнадцать минут назад кто-то вышел из вот этого дома, завел и уехал…

Вот это мне не понравилось. По времени выходило самое оно. Но чтоб киллер на отходе оставил машину с заглушенным мотором — это странно. Конечно, сейчас не зима, машинка не застынет, но все равно — риск. Я бы на его месте оставил еще и мужика за рулем, дожидаться. Впрочем, толку от этой Таньки мало. Если она сидела вот так же, спиной к двору — а тут еще и кусты мешают!

— то вполне могла ни шиша и не увидеть. Она ведь даже не обернулась, когда мы, топая и пыхтя, вбежали во двор. А стоило, между прочим, хотя бы в целях самосохранения. Мы ведь могли и хулиганами оказаться…

Вот они, «хулиганы», спускаются…

— Простите, Танечка, — сказал я, — вынужден вас покинуть. Мои друзья уже пришли. А насчет девушки я пошутил…

— Я догадалась, — снова хлопнули ее бесхитростно-наивные глаза, и я пошел к ребятам.

— Ни шиша там нет, — сказал Лосенок, — выстрелили в щель между досками. Если действительно отсюда стреляли. А вообще-то ни гильзы, ни смазки, ни черта нет.

— Это пусть милиция изучает, — сказал я. — Будем искать белый «Запорожец». На нем уехал этот мужик. А сейчас пора топать, вот-вот менты приедут.

— Кто-то уже едет, — заметил один охранник.

— Это, ваше благородие, — пригляделся я, — «Чероки» мистера Лосенка. А за рулем сам директор! Фантастика!

Да, «Чероки» пригнал Мишка.

— Садитесь! — велел он, хотя повелитель из него в данный момент был очень хреновый. Скорее он был похож на недощипанного петуха, которого позабыли посадить на вертел и пообещали это сделать завтра.

Мы влезли в машину и покатили из двора прочь. Вывернулись из подворотни как раз там, где нас ждала одна из машин сопровождения. Собственно, ждала она не нас, а террориста, но, естественно, на пять минут опоздала.

— Белый «Запорожец» не прозевали? — спросил я.

— А вон стоит какой-то… — отозвались «сопроводители».

Конечно, это мог быть и не тот. Я списал номерок, хотя то, скорее всего, была лишняя формальность. Машину угнали самое большее за час до дела, чтобы всего лишь въехать во двор и выехать из него. Был и второй парень, который страховал. Вряд ли эта самая Танюшка видела что-либо, а уж то, что она не разобрала — стояла машина с работающим мотором или без оного, — очень может быть.

— Когда приехали, он уже стоял?

— Естественно, — был ответ. — По-моему, даже дверцы не полностью захлопнуты…

— Ладно, — сказал я, — поехали в «Барму».

Сопроводители пошли впереди нас, мы чуточку приотстали. На автомобиле, как выяснилось, нужно было намного дольше добираться до «Бармы», чем понадобилось нам, чтобы прибежать из «Бармы» в злополучный двор. Там и улица оказалась перекопанной, и трамвайный путь шел выше уровня асфальта — фиг переедешь, а потом еще и улица с односторонним движением…

Перед «Бармой» толпу зевак, правда, не шибко большую, держали менты. Мигалок было штук десять, причем, судя по рожам, из разных ведомств. Само собой, ухлопали иностранного гражданина. Репортеров тоже было немало. Вспышки сверкали одна за другой, хотя было еще очень светло и вроде бы ничто не мешало снимать без «блицев». Толклись и телеоператоры, похожие на гранатометчиков со своими «комплексами».

Мне не хотелось ни в телепередачу, ни на первую полосу «Криминальной хроники». Я решил не вылезать из машины, когда рация вдруг хрюкнула и сказала голосом отца:

— Дети, домой!

Охранники тут же выпрыгнули, Мишка перелез на заднее сиденье. Лосенок занял свое место за рулем, сдал назад и вырулил куда-то в боковой проулок.

— Тьфу! — сказал Лосенок. — А я, понимаешь, сегодня фуражку надел, как приличный человек.

— Да уж… — вздохнул я. — Клистира нам теперь не миновать. Михал Сергеич, ты с ментами пообщался?

— Успел поиметь честь… — вздохнул он. — Ваше отсутствие их побеспокоило. Жаждали познакомиться.

— Ладно, — отмахнулся я, — мне там знакомиться, по-моему, уже не с кем. Комитет был?

— В смысле ФСК? Что-то такое имело место. Если не перепутал…

— Ты смог связно все изложить?

— Кажется…

Разговор не клеился. То, что мы прохлопали, было полбеды. Гораздо хуже, что Чудо-юдо меня, конечно, заставит искать. Хотя ему-то про эту позицию у окошка было доложено загодя.

Лосенок, которому, по сути дела, ничего не грозило, отправился к себе во флигель. Его дело было телячье, то есть лосячье: крутить баранку. Он и крутил. Бегать за киллерами должен был я. А Мишеньке накрутка хвоста грозила немалая. Его бобики должны были собой прикрыть герра, не дать его просверлить. А еще лучше было высадить его в гараже. Я ему так и предлагал, но он, сукин сын, опять сказал, что мы с папочкой, как два старых чекиста… У меня этот разговор на диктофоне, под пиджаком. Не открутится.

Чудо-юдо оставил порку младшего сына напоследок. Со мной он поговорил коротко и ясно, тет-а-тет:

— Твоей вины я не вижу. Пока. Вот тебе доверенность на мою старую «Волгу»… У нее нормальный двигатель, колеса, и вообще она на ходу. Принимай любой облик, поднимай любые связи, но мне нужен заказчик и киллер. В любом виде. Можно в разобранном. Киллера лучше в живом.

— Слушай, — сказал я. — Джека ведь ты отпустил после того дела. Варан — молодой. Кубик-Рубик на Рожмане сидит…

— Это у тебя устаревшие сведения. Все те дела за неделю устроились. Крендель первый решил рвануть когти и так торопился, что под откос слетел, не доезжая Шереметьева. Летальный, естественно, исход. Свата какие-то негодяи простучали на выходе из конспиративной квартирки. Восемь отверстий диаметром 7,62. Душе не в чем держаться. Гоша обнаружился бездыханным и умиротворенным на квартире одной старой подруги — явно передозировал героин. Рожмана Кубик отловил на давно брошенной даче и выкачал практически все о той команде, что исполняла заказ на Разводного. Рожману пообещали, что он будет курировать все дело Кости, если отдаст блатных с потрохами. Что он и сделал, после чего был отвезен в кочегарку.

— А как же фирма Разводного?

— Ну, свято место пусто не бывает. Там есть кому работать. Хватит кустарничать и заниматься уголовщиной. Проведем перебор людишек, как в старину на Руси говаривали… Это тебя не касается. Теперь о киллерской конторе. Судя по тому, что вынули из Рожкова, Леха — это «шестерка». Локтев Алексей Иванович, 29 лет, две судимости по 206-2. Шпана. После второй ходки стал умнее, заимел на зоне хороших друзей. Но у ментов на него ничего свежего, даже наоборот. В драках и пьянстве не замечен, женился, есть сын двух лет, наконец, что в наше время немаловажно, — работает Леха на заводе! Средняя зарплата — 120 тысяч, хотя платят не всегда. Твой вход в милицейскую сеть прекрасно работает — спасибо. Что тревожит стражей закона? Только то, что Алексей Иванович дружит домами с неким Антоновым Петром Игоревичем. Неработающим, хотя и непьющим, но имеющим высокие доходы от продажи водки на свободном рынке. Потому что ездит на «Жигулях» стоимостью в 6 миллионов. Но поскольку не пойман ни на чем криминальном — хороший человек.

— Может, так оно и есть? — ухмыльнулся я.

— Может, и так, но только все неприятные случайности, происходящие на этом рынке, находятся в странной зависимости от свиданий Алексея Ивановича с Петром Игоревичем. Кстати, известный тебе случай с заказом на трех кавказцев, который сделал Круглов, — тоже. И все случаи передачи заказов Кругловым Лехе через бабушку Мирру Сигизмундовну — тоже. Вплоть до дела Разводного. Мы все это уточнили. А вчера — знать бы нам, дуракам, хоть утром сегодня! — Леша и Петя опять встречались. К Мирре приходил гражданин в сером двубортном пиджаке, голубой водолазке и темно-бордовых брюках. Через час туда пришел Леха, пробыл двадцать минут и сразу же поехал к Антонову. Морда гражданина в сером пиджаке по архивам не просматривается.

— Таких граждан — полно, — вздохнул я.

— И это — не самое сложное, — кивнул Сергей Сергеевич, — еще более странно, каким образом гражданин Антонов доводит информацию о заказах в более удаленные инстанции. Где его киллеры? Менты вовсю приглядывали за его делом на рынке. Все постоянные клиенты — алкаш на алкаше. Плюс половина — стучит друг на друга. Разовые посетители с ним нигде не контактируют и вообще не знакомы — проверяли. Так что работай. Как только сделаешь, дело — полетишь за кордон. Честное пионерское.

— А почему ты это дело вешаешь на Антонова? — спросил я. — Может, по Адлербергу сработал кто-то совсем другой.

— По нему сработали из «винтореза», — улыбнулся Чудо-юдо, — точь-в-точь, как по Разводному! Только расстояние намного ближе. Ищи!

…Я долго не мог заснуть, даже привалившись к мягкой, спокойно сопящей Ленке. Если вчерашнюю ночь, после целого дня разминок и пробежек, я проспал спокойно, в полной уверенности, что все будет нормально, то сегодня, хотя самое неприятное из того, что могло произойти, уже произошло, и вроде бы вместо ожидаемого разноса и других неприятностей я просто получил приказ продолжать то дело, которым я занимался до погружения в разархивированную память Брауна, — сегодня спалось хреново.

В конце концов заснуть мне не удалось, но почти сразу начался кошмар. Все лезло в башку: и негритенок, трахающий белую даму, и горящий костер, в котором индейцы жарят испанцев, причем кто-то из них был один-в-один Круглов… Наконец, я очутился во дворе дома, из которого стреляли в Адлерберга. Там, в скверике, где сидела Таня Кармелюк. Тани не было, но на скамейке осталась ее скрипка в футляре. И голос, неясный, глухой, но все же очень похожий на тот, каким разговаривал «главный камуфляжник» из дурацкого сна десятилетней давности, приказал мне:

— Открой!

Я повиновался и открыл футляр. Там лежала скрипка из темного дерева и смычок. Но голос, не унимаясь, потребовал:

— Нажми вот на этот шуруп!

Я нажал. Что-то щелкнуло, звякнуло, и открылась нижняя крышка футляра. Я перевернул его и увидел в обшитых материей гнездах винтовку, разделенную на две части, и компактный оптический прицел…

…Проснулся я после этого практически мгновенно. Было еще темно, только чуть-чуть посерело небо. Ленка сопела и в ус не дула, а у меня холодный пот прощупывался на шее и на спине.

«Черт побери! — подумал я. — А если именно так? Кто знает, что может быть, а что не может? Если эта сучка действительно держит там винтарь? Что, баб-снайперов не бывает?!»

Сон скатывался с плеч, с головы, я ощутил четкость и отсутствие тумана в голове. «Руководящая и направляющая» меня никогда еще не подводила и не обманывала. Именно на нее, а не на мой криминалистический дар, которого, честно скажем, ни хрена не было, всегда рассчитывал Чудо-юдо. В этот раз руководящая и направляющая мурыжила долго, не торопилась. Видно, ей было плевать на разборки Кости Разводного с его друганами, а вот за Адлерберга она уцепилась.

Я постарался вспомнить эту самую Кармелу-скрипачку. Не очень верилось, что она в состоянии лупануть в череп из хитрого винта, а потом, разобрав винтовочку, с лицом, полным интеллекта и отрешенности от мира, присесть на лавочку почитать Тютчева. Наверняка зная при том, что минут через пять в этот двор вбегут не самые милые ребятки, жаждущие отловить на месте гнусного стрелка.

Затем начало очень быстро выстраиваться, как выражаются менты, «дело». После того, как Разводному вкатили девять миллиметров, где-то на гаишном посту промелькнул белый «Запорожец» с бабой за рулем. Дальше больше — белый «Запорожец» стоял совсем рядом с нашей машиной, которая перекрывала выезд со двора. Да и сама Таня эта самая тоже говорила, что кто-то выехал со двора на белом «запорожце». Правильно, чего ей стесняться! Она просто понимала логику нашего мышления. Если сказать, что вовсе ничего не видела — подозрительно. А так, сказать, что, мол, вроде бы стоял тут белый «Запорожец» и какой-то мужик сел на него и выехал со двора — значит, дать нам ложный след, по которому мы, словно гончие, помчимся, истекая слюной. И притом — без риска, что ее поймают на вранье. «Запорожец»-то действительно стоит у выезда со двора. Опять нас просчитала: сразу решим, что «мужик» сменил тачку и ушел в отрыв. И улица пустая — спросить не у кого, не выходил ли кто из «Запорожца» и давно ли он здесь стоит. Да, если все так, то штучка нам попалась с ручкой. Вставать, поднимать Кубика-Рубика, мчаться в сороковую квартиру? С такой деточкой без шума не выйдет. Если она вообще там постоянно проживает, а не только Марьяшке показывается. Врубит стереосистему с записями своих скрипичных импровизаций, а сама — на дело. Или в другой конец города, под бочок к своему пахану…

Нет, не верилось. Не хотелось верить, точнее. Верить я вообще уже перестал почти во все. Тем более странно, что не хотелось верить в плохое и хотелось — в хорошее. Что я, убежден, у меня каждый сон вещий? Мало ли что у меня в ненормальной черепушке складывается и выкладывается! А ведь если даже окажется, что девчушка эта совсем ни при чем, но мы за нее возьмемся, получится, что ее надо будет убирать насовсем, через трубу котельной… Гадов, сук, пидорасов и прочей нечисти мы пропустили через нее, родимую, немало. Дурачков, случайных, лишних, бомжей, слишком много на себя бравших,

— тоже. Но эту, если загубим зря, я себе по гроб жизни не прощу. Потому что если такие переведутся, наш мир превратится в один сплошной гадючник…

И тут же мне словно бы напомнил кто-то: «Самые опасные гадюки — те, которых принимаешь за ужей».

НА ПАПИНОЙ «ВОЛГЕ»

Утром я выкатил из подземного гаража старую «Волгу», на которой мы когда-то с отцом ездили прописывать меня в ту самую 39-ю квартиру, где нынче обитала Марьяшка. «Волга» действительно была на ходу, Лосенок ее помыл, и теперь она выглядела почти как новенькая, хотя на спидометре было намотано шестизначное число.

Я давно не водил сам, как-то все не случалось. Одно дело сидеть на заднем сиденье и капать на мозги Лосенку, Коту, Фрицу и прочим водителям-профи,

другое — самому крутить баранку. Конечно, машину мне Чудо-юдо дал неспроста."Чероки» уже примелькался, вчера его видели у места гибели товарища барона Адлерберга и скорее всего привяжутся к нему. Опять надо будет выходить через подвал, а сегодня это почти невозможно. В «Барме» слишком много ментов и комитетчиков, которые интересуются, задают вопросы Михаилу и его персоналу. Мне сегодня в «Барме» нечего делать.

Я порулил к Кубику-Рубику. Он самый толковый из всех трех, и с ним приятно поболтать. Еще ни разу не было, чтобы я от него не получал дельных советов.

Контора Кубика-Рубика выглядела как частный ресторанчик-погребок. Уютный, довольно недорогой. Здесь был небольшой бар на пять стульчиков у стойки, шесть или семь столиков на четырех человечков каждый, что-то вроде эстрады, на которой вечерком брякали четыре патлатых пацана, изображавших рок-группу. Сбоку от эстрады имелась дверца, за которой находилось что-то вроде подсобки. Там обычно дежурил крутой человек, который выпроваживал посторонних. Ну, я-то здесь был не посторонний…

Дежурил Ухват, детинушка, способный наглухо закрыть проем двери своим торсом.

— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич! — сказал он с подчеркнутой вежливостью. Прямо примерный ученик-отличник.

— Хозяин дома? — спросил я.

— Ждем-с, — улыбнулся детинушка. — Обещал быть с минуты на минуту. Вы пройдите вниз, пожалуйста.

Я и без приглашения знал, куда. Внизу, на минус втором этаже, Кубик заделал себе бункер. На данный момент там сидел Брамин, он же Брахман. Его так прозвали за то, что перед приходом к Рубику он полгода тусовался у кришнаитов, «Кришну харил», как он сам выражался. Видать, познание великих истин до чувака так и не дошло, но кликуха зацепилась прочно.

При моем появлении Брамин, читавший «Андрея», немного засуетился. Он торчал при телефоне вместо автоответчика, опять же приглядывал через телекамеру за машинами, припаркованными у ресторанчика. Моя «Волга» тоже там стояла. Кубик-Рубик строго-настрого требовал, чтобы мужик, которому доверялась такая работа, зырил только на экран, а на всякую порнуху не засматривался. Поэтому Брамин постарался спрятать журнальчик, прежде чем я возьму его с поличным.

— Ни одной еще не увели? — спросил я с ехидцей. — Чего? — опешил Брамин.

— Машинки твои подотчетные. Пересчитай хотя бы. А то у меня там тоже тачка стоит.

Я поглядел на экран. «Волга», конечно, была на месте. Если уж уводить, то прикорнувшую рядом «Вольво».

Сверху затопали. Судя по знакомым торопыжистым шажкам, это был сам местный босс с конвоем.

Кубик он и есть Кубик — метр шестьдесят с беретом, вес 90. И голова, как кубик, без шеи, и плечи из кубиков, и кулаки, короче — Кубик-Рубик. Был когда-то борцом-классиком, потом разожрался, но прыткости не потерял. И что самое главное — голова у него при своей кубической форме очень неплохо варила.

— Здорово, Димон, — сказал он. — Есть беседа или так, отдохнуть?

— Есть беседа, — кивнул я. — В курсе вчерашних дел?

— Пошли, — пригласил Кубик, беря меня под руку. — Поскольку ты за рулем, коньяк не предложу. Хлебнем чего-нибудь на букву «ха».

Это оказалось «Хиро». Прямо как из Вовочкиной рекламы.

— Я в курсе, — произнес Кубик-Рубик, когда мы сели в небольшую клетушку позади стола, за которым заседал Брамин. Она имела хорошую звукоизоляцию. Застрелишь — и не услышат.

— В курсе чего? — спросил я испытующе.

— Что вашего немца приложили так же, как Костю Разводного.

— С ментами общаешься? — прищурился я.

— Естественно. По Рожману тебе отец все объяснил?

— В сжатом изложении.

— Зря, — усмехнулся Кубик, — тут деталей много, и не самых кислых. Конечно, вы знатную месиловку наладили, когда подбросили Белова на той дачке. Я сразу уловил — ваш с Джеком стиль.

— Оставь догадочки, мне они неинтересны. И вообще забудь, что есть такой парень — Джек. Назидательно советую.

— Понял! — охотно согласился Кубик. — Но тебя-то самого хоть чуток интересует, что ты творишь в этом бренном мире, а?

— Иногда. Особенно перед сном. Пусть мертвые спокойно хоронят своих мертвецов. Царствие небесное им, конечно, далеко не обеспечено, но это проблема не наша. Мне лично сейчас все эти Разводные, Крендели, Сваты и Гоши Гуманоиды уже не нужны. Там сработала автоматика. А вот немного подробнее о Лехе и его друге Антонове я бы послушал.

— Хоп! — сказал Кубик по-узбекски. — Это можно.

— Вот и излагай… — посоветовал я.

— Рожман хорошо знал, сукин сын, что если доберутся до Круглова, то и ему обеспечат отдых от жизни, — Кубик подпалил «Мальборо», — поэтому и ушел. У него загранпаспорток уже был нашлепан, по нему мы и вышли на эту дачку. Пацан, который для него этот паспорт получал, нас туда привел прямо к воротам. Остальное — техника. Конечно, по фамилии там Рожковым и не пахло, но морду-то не спрячешь. Леху он отдал вместе с адресом и Антоновым. Но вот что любопытно — их кадры с ними напрямую не контачат. Наверно, есть почтовые ящики, но где — хрен поймет. Леху сейчас водим — тихо, без назойливости. Антонов, кроме рынка и домашней кухни, нигде не бывает.

— А ты точно уверен, что Рожман тебя перед смертью не кинул?

— Какой ему резон? Детишкам на молочишко пенсион? Так нет у него ни детишек, ни верной жинки. Он сугубый холостяк, опять же в загран собирался на долгие года… Нет, он надеялся. Мы ж никогда надежду не отнимаем.

— Так. Значит, как мне объяснили, Петя и Леша сами все варят?

— Вот этого, извините, я не говорил. Леха — бегунок, мы уже отследили трех бабок вроде Сигизмундовны, откуда ему заказы капают. Может, их и еще штук шесть набежит. Две из них только с иногородними имеют дело, так что фирма должна быть всероссийского, а то и эсэнговского масштаба. Не могу поверить, чтоб Антонов все заказы распределял и всем ворочал. Не его масштаб. У него касса должна быть большая, а ее нет. Он даже на выходные никуда не выезжает, даром что есть «Жигули» обтрюханные.

— А жена, теща, прочая вода на киселе?

— У него жена два раза в дурдоме побывала. Дети в интернате. Теща отдала Богу душу, тесть, отец, мать — тоже. Кроме Лехи, у него никто не бывает. А ведь киллерам надо наликом платить, причем — «зелеными».

— Рынок посмотрели?

— Само собой. Водяру ему привозят три оптовика. На точках у него пацанва, лет 17 — 18, не старше. Клиенты — алкашня. Оборот в день — не больше «лимона» в дереве.

— А он через оптовиков не переплачивает?

— Пока не замечали, но оптовиков мы проверим. Пацанов тоже прощупаем. Не сомневайтесь, гражданин начальник.

— Вот еще что, — я сильно не хотел, но все же решился. — Это сверх плана. Приглядитесь к ресторану «Чавэла», если такой знаешь. И как-нибудь неназойливо, скромно погляди, что в скрипичном футляре у девочки Тани, которая там играет.

— Кармела, что ли? — удивленно проворчал Кубик. — На хрена? Я по музантиквариату не спец. Могу подсказать мужичка, у него была ходка на эту тему, но и так скажу, что «Страдай, Варя!» у ней не будет.

— Это очень хорошо, — кивнул я. — Мне тоже, «Страдивари», «Амати» и «Гварнери» — по фигу. А вот если у нее невзначай «винторез» в этой упаковочке отыщется — считай, что твои доходы на три тысячи «зеленых» выросли.

— Не хило, если сразу! — ухмыльнулся Кубик-Рубик. — Хотя, конечно, что-то я сомневаюсь, чтоб она и то, и другое в одном футляре таскала. Я ж слушал, как играет. У нее футляр во время выступления на сцене лежит. Раскрытый.

— Дай бумажку и карандаш, — попросил я Кубика. Тот вытащил замусоленную записную книжку и долго искал чистый листок. Я по памяти нарисовал замок скрипичного футляра.

— Вот этот шурупик, — сказал я, — надо нажать. Тогда откроется нижняя крышка. Конечно, на выступления в «Чавэлу» она, может быть, только скрипку и берет. Но место для винтаря должно быть.

— Откуда ты-то знаешь?

— Я догадываюсь, понял? Вчера она была во дворе того дома…

— Ладно. Попробуем неназойливо. А если найдем?

— Перевезите ее на дачу к Симе. Пальцами лучше не трогать, ладно? Она мне нужна в целом виде.

— Обижаешь, начальник! Мы завсегда нежно…

— …Но по самые уши! Слышал. Я ведь не самый шутливый, верно?

— Да не тронем мы ее… — пообещал Кубик. — Она такая… Не шибко. Если наголодаешься или там выпьешь много, то, конечно, может быть. Но я лично столько не выпью. Ладно, привезем мы ее к Симе, сохраним девочкой, а если она уже «не», то новую поставим…

— Не балабонь, — посоветовал я. — После того, как доставите к Симе, свяжитесь со мной. А там уж я решу, куда ее девать.

— Хоп, рахим! — ответил Кубик-Рубик. — Как скажешь, начальник!

— Ладно. Засиделся я тут у тебя. Счастливо оставаться!

«Волга» дожидалась меня на месте. Я влез за баранку и первым делом посмотрел на часы. Не было и половины двенадцатого. Само собой, Кармелы в «Чавэле» быть не должно. И все же я прокатился по этой улице, чуточку сбавив скорость у цыганского заведения. Само собой, это был погребок с полукруглыми оконцами на уровне земли, отделанными изразцами в виде коней и повозок. Решетки на окне были кованые, тоже, должно быть, в цыганском стиле, но их я как следует не разглядел.

Я катил, не торопясь, все еще соображая, не заехать ли к этой самой Тане прямо сейчас. В конце концов могла она мне понравиться? Куплю роз тыщ на пятьдесят, не разорюсь… Зайду и скажу: «Танечка, я видел вас всего два раза, но не могу понять, что со мной творится…» Ну и дальше что-нибудь в этом духе.

Я подкатил к ближайшим цветочницам, притормозил, но в это самое время какой-то мужик на «БМВ» с белокурой спутницей на правом переднем сиденье как-то неловко дернул баранку вправо и боднул меня бампером.

Получилось все очень быстро, а главное — неожиданно. Я и думать не мог, что этого дурака так поведет. Но, кроме того, этот ударчик сильно качнул мою голову, и я рассадил лоб, разбив стекло левой передней дверцы.

Козел со своей курвой резко сдали назад, объехали меня и дали газу. А я единственное, что успел сделать, так это вовремя выдернуть носовой платок и прижать ко лбу, чтоб не замарать в кровянке свой референтский костюмчик. Матюков у меня было вдоволь, но ругаться просто, без конкретного адреса, не хотелось.

В аптечке, лежавшей в бардачке, нашлись вата, йод, но не было ни бинта, ни пластыря. Порез, правда, был не ахти какой, но все же… Я уже вышел из возраста, когда считал, что ссадины, синяки и прочее украшают мужчину. Очень не хотелось, чтобы Елена и Зина с ехидством, достойным лучшего применения, заметили: «Наконец-то Димуля сам получил по лбу! Нашелся же мужик, который рискнул!»

Накапав йода на ватку, я приложил к ране, поморщился от щипка и подержал немного. В зеркальце заднего вида, которое я повернул к себе для лучшего рассмотрения физии, удалось разглядеть, что кровь уже не сочится, однако йод, размазанный вокруг пореза, придавал ему вид мерзковато-страшный. С такой личностью интеллигентная девушка типа Тани-Кармелы разговаривать постесняется. Во всяком случае, на теплые, дружеские слова от нее рассчитывать не приходилось.

Сквозь стекло мелькнуло: «Аптека». Я вылез из машины, стряхнув с брюк осколки стекла, и шагнул было к вывеске, но тут же сообразил, что «Волга» моя осталась, можно сказать, вполне подготовленной к угону. Открыть ее с выбитым стеклом дверцы мог даже пятиклассник. Ключ зажигания я, конечно, забрал, но он ничего не решал сам по себе — напрямую заделать было просто и элементарно. А «кочерги» на баранку и каких-либо иных противоугонов на этой старой фигне не имелось.

Взгляд мой упал на группу пацанов, толкавшихся у киоска.

— Эй, — сказал я, — кому полтинник нужен?

Повернулись почти все. Недоверчиво, готовые в случае чего разбежаться. Ссадина на моем лбу не слишком располагала к общению, да и вообще рожа была злая.

— Присмотрите за «волжанкой» минут десять, — сказал я, вынув пятьдесятитысячных. — Я в аптеке буду, если что.

— Да кому она нужна… — протянул один из пацанят, ушастый, в захватанной бейсболке и китайском спортивном костюмчике с фальшивой вышивкой «Пума».

— Мне, — твердо заявил я, протягивая десятку. — Остальные, как приду.

Пацан взял и спросил:

— А посидеть можно?

— Садись, — разрешил я. — Пропадет что — убью…

Он поверил. Я пошел, зная, что из «Волги» тащить нечего, а эти тринадцатилетние еще не совсем спятили, чтобы заводить напрямую и угонять. Им бы получить остальные сорок штук. Новое поколение выбирает «пепси»…

Я уже приближался к аптеке, когда решил еще раз глянуть на «Волгу». Она стояла на месте, в ней сидело уже три пацана, остальные презрительно хмыкали, расхаживая вокруг: эка невидаль, совковое старье! То ли дело вон «мерс» подкатил!

«Мерседес-600», солидный, вишневый, само собой затмил все, что торчало у этого базарчика: и «Волгу», и «жигулят», и «Самару». Из него никто не выходил, зато к нему пошли в явном волнении несколько заметных дядей в кожанках, видать, местных хозяйчиков, которых решил навестить крупный пахан.

— Пластырь есть? — спросил я у бабы в штучном отделе.

— Где это вы так? — спросила она сочувственно, и мне даже не захотелось ругаться.

— Бандитская пуля! — процитировал я старый прикол.

— Не шутите так, — вздохнула аптекарша, — к нам вчера только приходили с пулевым ранением. Ужас! Чикаго какое-то…

— Да нет, — сказал я, — чуть-чуть машиной стукнулся…

— Я бы на вашем месте, — заметила аптекарша, — в травмпункт сходила. Вдруг сотрясение мозга или внутреннее кровоизлияние какое-нибудь? У вас ведь повреждение на виске почти…

— Да ерунда, — сказал я, выбил за пластырь, залепил ссадину и хотел уже идти, когда сердобольная тетка еще раз сказала:

— Сходите в травмпункт, это недалеко, в доме 10, два квартала всего. Не рискуйте!

Не знаю, отчего меня все-таки потянуло в этот травмпункт? Только двинул я туда. Наверно, мне вдруг показалось неприятным, что я из-за какой-нибудь дурацкой трещины или нескольких граммов крови, пролившейся в черепушку, могу отбросить копыта. К тому, что меня как-то невзначай могут пришибить во цвете лет, я стал уже привыкать, но вот чтобы так, из-за козла и сучки, толкнувших по дури бампером?

В травмпункте сидело не так много народу: бабка, охавшая и державшаяся за задницу — поскользнулась на лестнице; мальчишка лет десяти с разбитым носом, в сопровождении разъяренной мамаши; наконец, понурый мужик — кто-то настучал ему по роже среди бела дня. Пока я ждал, за мной очередь никто не занимал. Когда все болезные рассосались — оставили только бабку, у нее оказался какой-то перелом и за ней должна была прийти «скорая», я отправился в кабинет травматолога. Такие гости у него, как видно, нечасто бывали, потому что он очень засуетился:

— На что жалуетесь?

Я объяснил. Лекарь посмотрел лоб, повздыхал и сказал:

— Знаете, внешне у вас ничего существенного. Поглядите на палец… Вправо… Влево… Так, на серединку!

Он еще постучал молоточком по колену и озабоченно произнес:

— Что-то у вас мне не нравится. Здесь у меня, конечно, нет серьезной аппаратуры, но вам надо бы обследоваться. Иногда лучше подстраховаться. Бывают, увы, случаи, когда вроде бы все нормально, но приходит человек вечером домой и… Страшно сказать! Были случаи, были. Все-таки голова есть голова, с ней не шутят. У нас тут есть, наверху, в поликлинике, хозрасчетное отделение. Там вам бы могли бы томографию сделать. Я думаю, что для вас это дорого не будет…

Ох, и жулье же у нас в медицине! Мужика с набитой мордой он на томографию не отправил, хотя того пару раз уж точно ногами по башке пнули. Ясно — клиент неплатежеспособен. А тут пришел я, в шикарном костюмчике, при свежем галстучке и рубашечке, — значит, богатенький. Шанс есть немного поправить дела. Наверняка ему те, на верхнем этаже, отстегивают с каждого клиента.

Конечно, можно было бы и послать их к едрене фене. Я и так уже изрядно времени потерял. Но что-то меня слегка затошнило, и я подумал: «Ну его на хрен! Ну, трясанут еще на сто долларов, не обеднею. Зато хоть успокоюсь».

По коридорам поликлиники, заполненным по летнему времени не очень густо, я прошел на лестницу, пахнущую хлоркой, и стал взбираться на четвертый этаж. Табличка «Хозрасчетное отделение» явно выделялась своими латунными буковками по темному дереву, и едва я прошел туда, как «почувствовал разницу», выражаясь рекламным языком. Там импортного было вдоволь, даже аквариум с рыбками и цветочные горшочки, линолеум не самого худшего качества, шторы-жалюзи, холл успокаивающих тонов. И персонал, само собой, был явно другой. Девочка, вся хрустящая от крахмала, в меру подмазанная, с улыбкой, очень рада была меня видеть. Тут хочешь не хочешь, а подумаешь, что иногда полечиться не вредно.

— Вот, — сказал я, подавая направление, — мне в травмпункте сказали, что желательно пройти у вас томографию.

— Правильно сделали, что пришли, — показывая ровненькие, за двести долларов вставленные зубки, сказала девочка, — многие на здоровье экономят, а зря.

Когда я уплатил, девочка нежно взяла меня под руку и проводила к двум додикам в халатах и высоких колпаках, которые уложили меня на какую-то лежанку и сунули головой в штуковину, напоминающую короткий отрезок трубы с толстенными стенками. Потом вынули.

— Подождите немножко, — сказали додики, — там, в холле…

Мне это не очень понравилось. Я подумал, что ребята обдумывают, каким образом уделать меня еще на пару-другую сотенок.

Я ждал, глядя на рыбок, за окном монотонно гудела Москва. Гомонили голоса, с урчанием и гулом катили машины, изредка раздавался выхлоп, похожий на выстрел, а может, и настоящий выстрел — хрен поймешь. Мыслей особых не было — время только уж очень тянулось. Девочка, как на грех, куда-то вышла, общаться стало не с кем.

И тут не очень далеко что-то ухнуло, задребезжали стекла в окнах. Похоже, где-то что-то взорвалось. Я встал, глянул на улицу — огня и дыма в секторе, просматриваемом отсюда, с четвертого этажа, не наблюдалось. Я вернулся в кресло, взял со столика газету с анекдотами, начал почитывать…

Не знаю, сколько просидел, может, и не очень долго, но все же дождался додиков. Оба были в каком-то странном оцепенении, как видно, им надо было мне что-то серьезное сообщить, но сразу говорить они то ли стеснялись, то ли даже боялись. Мне и самому стало как-то не по себе, хотя голова совсем не болела и даже ссадина не припекала.

— Извините, что заставили вас так долго ждать, — сказал один из додиков,

— но у нас тут, понимаете, немного разошлись мнения…

— Понятно, — хмыкнул я, пощупав додиков взглядом. — «Больной скорее мертв, чем жив, или больной скорее жив, чем мертв».

Оттого, что я процитировал «Золотой ключик», додики повеселели.

— Ну, не так, конечно, но разногласие существенное, — заторопился додик,

— от правильности диагноза, вы знаете, зависит успех лечения… Сами понимаете, ошибиться нам не хочется.

— Тем более — за такую сумму, — поддержал я.

— Естественно… Короче, мы хотим вас отправить к одному из ведущих специалистов Института нейрохирургии имени Бурденко. Он сам посмотрит вашу томограмму. Это будет очень полезная консультация…

«Так, — подумал я, — да у них тут конвейер! Травмпункт выдает им клиентов, а ребятки дают подкормиться своему любимому профессору. В принципе, неплохо, но времени у меня нет, ребята…»

— Да вроде бы, доктор, у меня ничего не болит, — сказал я, — зачем профессора беспокоить?

— Вы не правы… — додик глянул в направление, — Дмитрий Сергеевич. Мы не хотели вас пугать, но на томограмме есть небольшое затемнение. Это может быть и не совсем то, что мы думаем, но все же зачем рисковать? Мы уже дозвонились до профессора, и он готов вас посмотреть.

— Вы что, у меня рак мозга подразумеваете? — спросил я напрямую, даже не очень струхнув.

— Вот это может сказать только профессор, мы выявили аномалию, а делать какие-то выводы нам трудно.

— Где она, эта аномалия? — спросил я. — У меня отец тоже мозговыми явлениями занимается, я лучше ему покажу!

— Баринов… — второй додик шлепнул себя по виску. — Ну да…

— Вот, пожалуйста, — первый додик развернул распечатку с какими-то сложными замкнутыми кривыми и областями, закрашенными в разные тона. — Вот здесь… Темное пятнышко, почти прямоугольной формы…

Понимал бы я что в медицине… Но черное пятнышко и впрямь пугало. От него еще какие-то хвостики тянулись. А что, если и вправду — рак? Может, если сейчас эту дрянь не вынуть, то потом я постепенно сдурею, свихнусь, попаду в дурдом и сдохну там, когда эта чернота весь мозг сожрет?

— Учтите, — мягко намекнул додик, — к профессору Елисееву даже на платную консультацию порядочная очередь. Мы хотели, чтобы вы попали вне очереди. Во всяком случае, могли бы вам помочь… Всего сто тысяч — мизер…

— Нате, — сказал я, выдавая им «франклинку», — разменяете где-нибудь. Куда ехать?

— Сейчас мы вас отвезем! — воскликнули додики.

— Да я на своей машине, — отмахнулся я.

— Вы сами за рулем? — спросил додик.

— Конечно.

— Рискованно, — сказал первый додик. — Вы ведь ушиблись на машине? На вашем месте я бы за руль не садился. Эта штука может себя проявить неожиданно…

Психологи чертовы! Сразу я почуял какую-то тяжесть в башке, будто это самое темное пятнышко было свинцовым. «И впрямь, — подумалось, — гробанусь где-нибудь по дороге…» Ну что ж, если такой сервис — хрен с вами.

— А «Волга», значит, здесь без присмотра останется? — прикинул я. — Может быть, ваш Елисеев меня в стационар отправит, а машина на улице стоять будет? Между прочим, машина не моя, а папина, я ею по доверенности управляю.

— Ради Бога, — развел руками додик, — мы вам сейчас шофера найдем, поедете на своей «Волге»…

Нет, они меня, точно, хотели совсем раздеть! Интеллигенция, мать ее так!

Я немного задумался: послать додиков к маме со всеми этими консультациями или все-таки посадить за баранку, но тут вернулась девочка, как видно, бегавшая к кому-то за транзистором.

Из приемника довольно внятно выхрюкивало «Эхо Москвы»:

— «…Взорвана автомашина „Волга“ номерной знак МОУ 31-70, — услышал я обрывок фразы, еще не очень врубившись. — При взрыве погибло два подростка, находившихся возле машины, а также пассажир припаркованного рядом „Мерседеса-600“. Прибывшей милицией пассажир „Мерседеса“ был опознан как один из „авторитетов“ преступного мира по кличке Джамп. Возможность заказного убийства не исключается…»

— Извините, — сказал я немного поспешно. — Все ваши предложения очень интересны, но я пошел. Извините еще раз…

БЕГСТВО НА ПРИРОДУ

Сбегая по лестницам поликлиники, нюхая все эти карболки-хлорки, я уже начисто забыл о том, что у меня там в башке какое-то затемнение… Ха! Тут такое наклевывалось, что вовсе мозги вышибить могут. Никакой профессор Елисеев на место не поставит.

То, что мою машинку заминировали не мальчики, которым я ее поручил — это сто процентов. При них, на глазах у того же Джампа, сидевшего в своем «мерсе», — тоже вряд ли. Машина стояла в одиночестве на стоянке около заведения Кубика-Рубика. Конечно, если Брамин-Брахман почитывал «Андрея» и дергал себя за конец от восторга, то мог и прохлопать. Но это тоже слишком уж лихо. На улице у Кубика ходил еще один паренек, да и рвануло уж очень не хило, если разнесло не только «Волгу», но и пришибло Джампа в его тачке, он ведь встал не впритык ко мне, а в паре метров… Долбануло так долбануло, одним словом. Значит, это была не «лимонка», не полукилошная шашка, а что-то посолиднев. Можно было забросить мне в багажник чемодан килограммов на двадцать тола с часиками, но это не так-то просто сделать, не имея ключиков. А там еще Чудо-юдо пристроил какую-то электронику, которая поднимает писк и визг на целый квартал. Если бы кто-то решил такой финт провернуть, то его бы менты отловили, а не то что парни Кубика.

Впрочем, если Кубик, что очень гипотетично, скурвился или за что-то на меня обиделся, тогда задача сводилась к элементарному. Но в том-то и дело, что после такой самодеятельности Кубику осталось бы только одно — застрелиться и побыстрее. Если бы это делалось вопреки мнению Чудо-юда, то смерти, очень легкой и быстрой, Кубику не видать бы как своих ушей. Минимум он смайнал бы в топку живым, а максимум — посмотрел бы перед этим, как из него все кишки выпускают.

Вся эта логика подводила к очень неприятному выводу. Сергей Сергеевич решил, что ему достаточно одного наследника. Старший сын, которого он отпел еще тридцать лет назад, исключался из списков как не оправдавший доверия. Но чем же? Вряд ли упущениями по основной работе. Адлерберга прохлопали мы вместе с Мишкой, и Мишкина вина была против моей вдвое круче. Опять же странно, что он дал мне задание искать киллера, я как честный дурак даже лоб разбил на этом деле… Возможно, что я уже нашел его, то есть ее… И тут мне бомбу?

На улицу я вышел в состоянии легкого озноба. Само собой, что к тому месту, где гробанулась «Волга», меня не тянуло. Но на этой улице мне тоже мало что светило. Будь пооперативнее оперы или ребята Джампа, меня могли бы взять уже на выходе из поликлиники. Пацанята, если погибло только двое, быстренько бы дали мое описание, сказали бы, что я пошел в аптеку. В аптеке бабка-сердоболица тут же сказала бы, что я пошел в травмпункт и что на лбу у меня пластырь. Очень хорошая пометка! Лекарь из травмпункта послал бы их наверх к додикам… Они могли бы меня на лестнице сцапать! Веселую я себе жизнь нажил! Очень веселую.

Пластырь на лбу казался мне прямо-таки опознавательным знаком. Он так и светился, так и манил к себе ментов. Это было бы не самое страшное, если б знать, что Чудо-юдо насчет меня ничего плохого в уме не держит. Пять минут доброй беседы, звонок папе — и дело в шляпе. Лосенок и штук пять ребят приедут на «Чероки» и увезут меня в родное зазаборное место… А если у Чудо-юда есть ко мне претензии, которые он до меня не считает нужным доводить? Если он, допустим, уже вычислил эту Таню-Кармелу и заподозрил, что я ей оказываю протекцию? Ведь Мишенька-братик видел, что она сидит в садике! И он ее слушал в «Чавэле», меломан гребаный!

Ощутив счастье от того, что мне удалось дойти до ближайшего переулка и не быть сцапанным, я свернул в него и вышел на соседнюю улицу. Тут ходил троллейбус, и я очень вовремя в него втиснулся. Стало поспокойнее, но хреновости не убавилось.

Куда деться? Идти домой, к папе? Сказать ему: «Хреновые мины вы ставите, Сергей Сергеевич! Родного сына по-нормальному пришибить не можете!» Маме в ножки упасть? Той маме, которая со мной за десять лет парой-другой слов, может, и обмолвилась… Той, которая убеждена, что я — жулик, который как-то облапошил ее милого Сережу, а вовсе не тот, кого она девять месяцев вынашивала. Да, я на нее меньше похож, чем Мишка, хотя мы оба с ним похожи на отца. Но я-то ее за мать признал, хотя именно она меня в коляске оставила, и у нее из-под носа меня цыгане унесли! Это ей бы, стерве, Господи прости меня, хоть чуточку понежней на меня глядеть! Как-никак, двадцать лет моим воспитанием не занималась…

Троллейбус, судя по номеру, должен был вывезти меня к станции метро. Доехать до квартирки Соломоныча, прилепить себе бороду и стать Коротковым? Но если я не нужен Чудо-юде живым, то он наверняка знает, что я могу пойти к Соломонычу. Там-то меня и уроют. Вот влип, е-мое!

Менты уже могли склепать ориентировку со словесным портретом. Если там, в машине, кое-кто не «забыл» на меня ксиву с картинкой. Могли такое подсиропить, если, допустим, хотели, чтобы меня побыстрее опознали и поменьше разбирались. Ну, это я уже со страху… Все мои — со мной. Но им теперь цена — задницу подтереть, да и то неудобно — жесткие. Так или иначе, но с этой блямбой на лбу узнать будет легко, а отдерешь — пожалуй, не спасешься. Ссадину не снимешь. Меченый!

Что у меня с собой? Пушка, на которую есть липовое разрешение. Ориентировки раздадут только к вечерней смене ППС, так что для этих может и сойти. Если на меня какую-нибудь «Сирену» не включили! Лучше не связываться. Костюмчик — таких много, Но он уже в ориентировке. Раздеть, что ли, кого-нибудь? Не в троллейбусе же, в конце концов. Кстати, все посыпались наружу — конечная. Метро.

В куче проще. Проездной-единый под нос контролерше, вниз по эскалатору, к поездам. Ну и теперь куда? До кольцевой! В вагоне полно челноков, прут к трем вокзалам, до «Комсомольской». Все тележками заставили, народ стиснулся

— впечатление, что совсем места нет. Так, может, и мне через три вокзала на электричке рвануть? А куда? Все «лежки» Чудо-юдо знает. Есть, правда, одна, которую, может быть, еще не засветили, но и то стремно. Там может быть Джек. Это его хата на крайний случай, но если я там появлюсь, шансов, что Джек меня отдаст родному папе — 50 на 50…

А больше некуда. Не в сороковую же квартиру к Кармеле стучаться. Тем более что букета я так и не купил…

И тут меня тронули за плечо:

— Вы выходите?

Это был робкий, полудетский голосок Тани. Как всегда, со скрипкой, но при этом еще и с рюкзачком, наподобие тех, что таскают за плечами московские панки. И одета в джинсики, маечку, курточку, бейсболку. Немного не по возрасту, но кому же не хочется выглядеть моложе…

— Да, выхожу! — ответил я. — Здрасьте, Танечка!

Нас вынесли из вагона, пару раз толкнули тележками, вал двинулся в направлении указателя «Выход к Казанскому вокзалу», другой — к выходу на Ярославский и Ленинградский. А мы остались у колонны.

— На природу? — спросил я Кармелу, никак не показывавшую, что торопится.

— Да, хочу съездить на пару дней отдохнуть. Устала!

Неужели она действительно киллер? Что в ней от снайпера? Даже в джинсовом наряде она выглядела не мальчишкой, как многие девахи, а каким-то удивительно беззащитным, неуверенным в себе созданием, усталым от одиночества.

— И скрипку взяли? — спросил я. — Не надоела?

— Ну что вы… — улыбнулась Таня. — Я ж без нее не могу…

— А куда едете, если не секрет? — спросил я.

— В Болшево, — ответила Таня.

— Недалеко, — заметил я, — а я вот не знаю, куда стопы направить…

— А поехали со мной, — предложила скрипачка, как мне показалось, совершенно невинно. Хотя будь она тем, что я до взрыва «Волги» собирался искать, соглашаться явно не стоило. Там, в огромном дачном поселке, меня можно было спокойно зацементировать в фундамент строящейся дачи или просто зарыть на любом огороде. Ведь если она действительно пристрелила немца, а до того — Костю Разводного, то уже знала, что я ее ищу. Точнее, не ее конкретно, о моих вещих снах она знать не могла, но все же…

— Танечка, — спросил я, — а это удобно?

— Но вы же не будете вести себя дурно… — произнесла она каким-то старорежимным тоном. Нет, это надо же!

— Наверно, не буду, — сказал я, — хотя другой бы на моем месте подумал о вас черт-те что.

— Но вы же не думаете? — прищурилась Таня. — Правда?

— Нет, — пришлось сказать мне. — А вы, как видно, все еще верите людям?

— Надо же во что-то верить… В Бога — не получается — мир уж очень не по-божески устроен. А в людей — еще можно. Ну, пойдемте, а то скоро «окно» в расписании.

Точно, мы сели в последнюю электричку перед «окном». Она была хорошо забита, и пришлось стоять в проходе. Таня прижала скрипку к груди, чтобы не толкать ею пассажиров.

— Давайте, я подержу, — это был небольшой тест, который я сам для себя придумал. По весу можно многое понять.

— Если можно, подержите… — вздохнула Таня.

Вес был приличный. Скрипочка вряд ли весила столько, даже с футляром. Значит, ствол? Килограммов пять-семь… Все равно, пока судить рано.

Доехали. Толпа дачников и подмосковных аборигенов высыпала на перрон, потекла к автобусным остановкам.

— А у вас тут дача? — спросил я. — Нет, — усмехнулась Таня, — мне на дачу за сто лет не заработать… При нынешних ценах. У меня тут знакомый живет.

— А-а… — сказал я. — Ему мой визит понравится?

— Это как вы себя поведете, — загадочно произнесла Кармела, и я в первый раз по-серьезному насторожился. Даже если там один знакомый при хорошей пушке — мне его хватит. А если их пять?

— Но сцен ревности не будет? Кинжалов, кнутов? Он не цыган?

— Конечно, цыган, — подтвердила Таня. — Не бойтесь, заступлюсь.

Она сказала это таким тоном, который впервые заставил меня усомниться в том, что она — не снайпер. Слишком твердые нотки появились у нее в голосе. Почуялось, что это не девочка семнадцати годов, а женщина, строгая и, возможно, беспощадная… Ехать с такой в незнакомое место было стремно. Но не ехать — уже поздно. То, что она пообещала заступиться, прозвучало иронически. Еще раз напомню: это я сомневался, киллер она или нет. У нее-то насчет меня никаких сомнений уже не должно быть. Утешало только одно: не я назначал эту встречу, да и она, похоже, не бегала за мной весь день, чтобы отвезти на дачу. Все вышло экспромтом, не захотел бы я ехать — не поехал бы. Значит, сейчас она прикидывает, что со мной там, в Болшеве, сделать. Неприятно, если размеры ямы вычисляет… Хотя, конечно, у них там и кочегарка может найтись.

— А как зовут вашего цыгана, — спросил я. — Не Будулай, случайно?

— Вообще-то его зовут Анатолий Степанович, но ему нравится, когда егоБудулаем называют. Похож немного.

— Такой старый? — у меня бровь поднялась. — Он ведь вам в дедушки годится…

— Ну, в дедушки — это слишком, а отцом моим он вполне мог быть. Ему под семьдесят. Но он мне просто друг. Так что ревности не бойтесь. Он, наоборот, все спрашивает меня, когда я замуж выйду.

— Знаете, — повело меня на откровенность. — Я ведь, наверно, мог бы цыганом стать. Меня в детстве, когда я еще в пеленках был, цыгане украли. Правда, милиция меня у них отобрала.

— Интересно. — Таня прищурилась, и тут я еще раз прикинул, как у нее получается стрельба. Мне даже показалось, что у нее морщинка в уголке левого глаза заметно больше, чем на правом глазу…

— Меня даже молоком цыганка кормила, — сообщил я.

— У вас, наверно, память очень хорошая, — улыбнулась Таня, — если даже это запомнили…

Не говорить же, что это я во сне видел… Хотя теперь-то я уже точно знал, что это был не сон, а каким-то образом разархивировавшаяся память Короткова, которая включилась в то время, когда Коротков считал себя Брауном.

Так, болтая помаленьку, мы дошли до остановки автобуса, дождались обшарпанного «Икаруса» и проехали несколько остановок. Потом Татьяна провела меня по какой-то узкой дорожке между бетонными заборами, исписанными всякими теплыми словами в адрес предержащих властей, здравицами в честь Виктора Цоя, матюками, не имеющими конкретного адреса, и эротическими рисунками весьма низкого качества. Миновав это ущелье, мы вышли на узкий мостик через грязную мелкую речку — судя по указателю — Клязьму и стали подниматься вверх по улице вдоль разномастных заборов. Потом свернули налево, в боковую улицу, и еще несколько раз петляли, пока не оказались у старой деревянной дачи, обсаженной картофельными грядками, яблонями и смородиновыми кустами. У забора росла запущенная, вперемежку с гвардейских статей крапивой малина.

Среди ботвы расхаживал длинноволосый, прочный старик в безрукавке из овчины мехом внутрь, брюках, заправленных в хромовые офицерские сапоги «гармошкой», видать, окучивал.

— Здравствуйте, — сказала Таня.

— О, Кармела! — старик приободрился, тряхнул седой гривой, и я увидел у него в ухе серьгу. Верно, было в нем что-то от Будулая. Конечно, Михай Волонтир был немного помоложе и поздоровее; но все же в голосе старика слышался заметный молдаванский акцент.

— А это кто? — спросил он, мотнув головой в мою сторону.

— Дима, — сказал я, вспомнив, что в течение всех трех встреч так и не удосужился представиться Тане.

— Очень приятно, — сказал Будулай, — Анатолий!

— Помнишь, я тебе рассказывала, как меня буржуй подвез и денег не спросил? — напомнила Будулаю Таня. — Вот он и есть.

— Хороший буржуй деньги на другом делает, — заметил Анатолий.

— Я вообще-то не совсем буржуй, — заметил я. — Я референт, служащий, так сказать.

— Ладно, — сказал Будулай, — картошку окучивать можно и с высшим образованием. Сейчас я тебе дам что-нибудь попроще, поможешь мне. А Таня нам обед сготовит.

Я даже не успел придумать, как отказаться. Анатолий повел нас в дом.

Внутри все было устроено по-русски. Печка, иконы, герань на окнах, ходики на стене… Занавесочки тюлевые, стол под клеенкой, самодельный, крашенный голубой краской шкаф для посуды.

Но было кое-что и цыганское — гитара с двумя грифами, висевшая на стене, кукла на чайнике — черноволосая, в цветастом платке, с серьгами и монистом из фольговых блесток. И еще фотографии на стенах. Там изображались, судя по всему, сцены из спектаклей театра «Ромэн». На одной из них я сразу углядел Анатолия. Он танцевал, хлопая себя ладонью по каблуку.

— Так вы артист, Анатолий Степанович? — спросил я.

— А… — отмахнулся он. — Был молодой — играл. Это из «Цыганки Азы», пьеса была такая Старицкого. Вот Ляля Черная, знаешь? А вот там Скворцов — заслуженный РСФСР. Выше Ром-Лебедев, тоже заслуженный, пьесы писал, драматург. «Дочь шатров» его видел? А главрежем тогда Саратовский был… К ним много ходило когда-то! Я спился, кочевать ушел, дурак! Потом вернулся, но тогда уже Коля Сличенко расцвел… Мне уже не светило.

Старик полез в сундук, нашел там какие-то потертые, но не рваные штаны, полуботинки со стоптанными каблуками и подал мне.

— Вот, спецодежда… Переодевайся!

Когда я брал из рук Будулая ботинки, его лапа, украшенная завитушками седых волос, неожиданно ослепила меня каким-то блеском и от этого по телу моему словно бы пробежал электрический разряд…

На безымянном пальце правой руки, у самого основания нижней фаланги золотился перстень, на котором отчетливо был заметен выпуклый знак «+»…

КОММЕНТАРИЙ К ДУРАЦКИМ СНАМ БРАУНА

Мы окучивали картошку. Я делал свое дело механически, голова в работе почти не участвовала. Она думала, голова эта, соображала.

Перстень на руке старого цыгана был из той серии, которую я совсем недавно видел, когда Чудо-юдо со своей Кларой Леопольдовной выпотрашивали архивированную память Ричарда Брауна, которая каким-то образом перешла к нему от негритенка Мануэля, Мерседес де Костелло де Оро и капитана Майкла О'Брайена. Но я видел эти перстни и в натуре, на разноцветных любовницах Педро Лопеса: норвежке Сан, китаянке Мун и африканке Стар. Солнце, Луна, Звезда… И Киска что-то об этих перстеньках знала. У девок Лопеса были вживлены в мозги какие-то микросхемы… Киска соединила их в цепь и вызвала какой-то космический вихрь, провернула дыру в пространстве, увела целый «Боинг» в неведомую даль. Если, конечно, самолет не упал в Мексиканский залив. Ведь все сведения об этой истории пришли ко мне хрен знает откуда. Может, я вообще их сам придумал?

Я начал ощущать, что теряю понимание того, что со мной было реально, а что только отражалось в мозгах. Вот она, царапина от осколка стекла, полученная на Хайди, ныне загладившийся рубчик на лице. Она есть. А что еще осталось от тех событий? Не в памяти, где живут всякие там марселы, соледад, киски, пушки, капитаны и прочие, а в реальности? Ничего! Никто мне не выдаст справку как воину-интернационалисту, делавшему революцию на Хайди. Не было там меня, Баринова Дмитрия Сергеевича. И Короткова Николая Ивановича там тоже не было, хотя вроде бы секретарь Андрей Мазилов, или кто он там был, какой-то снимочек сделал… Не пойдешь же в МИД, на самом деле…

Открестятся как пить дать. Если б мне там глаз вышибли, руки-ногипообрывали, и это тоже ничего не значило бы. Согласно документам, я в это время честно дослуживал после дисбата. И нигде никто сейчас не скажет, что этого Короткова в дисбате не было. Я ведь даже помню этот дисбат — Мулино, Горьковская область, неподалеку от города Дзержинска… На каком-то заснеженном бензохранилище снег чистил, как будто… Может, именно там, на нарах, я это все себе и придумал? В смысле превращения в Брауна, веселых прогулок с креолкой по канализации и джунглям, морских путешествий с янки-лесбиянками… Соледад уж тем более выдумал — пиратка, людоедка и прочая, прочая, прочая.

Но вот этот перстень, что блестел на руке у бывшего актера, я не придумал. Я его видел во сне, будучи Брауном, не понимая, как такая ахинея могла заползти мне в голову. Один сон я видел после пьянки у мэра Лос-Панчоса, второй — на песчаном островке в нескольких милях от побережья Хайди. Сейчас не вспомню, когда же там перстень промелькнул? Это все-таки больше десяти лет назад было.

Да, имел место этот перстень и на руке цыгана, это точно! Я видел его. Наверно, сначала видел маленький Димулечка Баринов, еще не знавший, как его зовут, а потому так быстро привыкший считать себя Колькой Коротковым. Значит, у Педро Лопеса были не все перстни. И вообще их могло быть не четыре, не пять, а много больше. Может, их там сериями чеканили…

Я напряг память, пытаясь вспомнить, как выглядел тот цыган, которого видел во сне Ричард Браун. Слабо удавалось. Тем более что всего в двух шагах настоящий, живой цыган с таким же перстеньком окучивал картошку.

— Перекур, — объявил Анатолий. — Парит сегодня, мать его за ногу. Куришь, Митя?

Я вытащил сигареты, предложил было старику, но Анатолий отрицательно мотнул головой:

— Нет, я этим не балуюсь. Цыган должен трубку курить.

И он добыл из кармана штанов здоровенную трубку в форме головы черта с рожками и высунутым языком. Затем достал кисет, источавший медовый аромат «Золотого руна», обстоятельно зарядил трубку… Мне все лезла в голову цитата: «Забил заряд я в пушку туго».

Анатолий задымил, когда я уже почти сжег до фильтра первую «мальборину».

— Анатолий Степанович, — спросил я, — цыгане детей воруют?

Будулай затянулся, пустил кольцо дыма и сказал:

— Хм… А русские — не воруют? Ты бы лучше спросил — зачем люди детей воруют? Я бы ответил. Детей и русские воруют, и американцы, и цыгане тоже иногда. Одни воруют, чтобы выкуп получить, другие — чтобы просто пакость сделать, третьим — очень ребенка надо.

— А вы сами не крали детей? — спросил я уж очень прямо, глядя на перстень.

— Нет, — усмехнулся старик, — я не воровал. Это женщины, бывает, уносятдетей. Свой умер — а кормить хочется, грудь болит, вот и крадут. Дуры, конечно, но бывает такое. Я сам с табором ездил, баро у них был. Одна была, уже не молодая — уморила своего нечаянно, плакала очень. Похоронили, убежала куда-то. В Ленинграде мы тогда были, зима, холодно, решили куда-нибудь, где потеплее, поехать. У нас уже билеты есть, два часа до поезда, а ее нет. Приходит — ребенок на руках, живой. Говорит — Бог послал. Я ей говорю: «Неси обратно, дура! Поймают — сидеть будешь». Она уперлась, кричит: «Я уже кормлю!» А времени нет — отправляться надо. Сели в поезд, поехали в Москву. Я ушел билеты брать, на Курский вокзал, в Грузию собрались… Прихожу — эта Груша ревет, ругается. Испугалась милиционеров, сбежала, дите бросила. А они унесли, наверно, в детдом отдали.

— Знаете, — сказал я тихо, — а ведь это был я. Груша этого ребенка из голубой колясочки у магазина украла. И одеяльце на мне было ватное, голубенькое. Его вы сперли, извиняюсь, а меня в тряпки завернули. А в Москве, на Ярославском, на скамейке бросили…

— Верно… — Будулай с интересом посмотрел на меня. — Так все и было. Откуда знаешь, а?

— Перстень запомнил, — ответил я, — и вообще все помню.

— Так не бывает, — помотал головой Анатолий — тебе года не было.

— А я вот помню. Скажите, Анатолий Степаныч, а перстень вы сами сделали?

— Нет, — затягиваясь, сказал Будулай, — он мне на войне достался. Трофей.

— А вы воевали? — удивился я. — Вам больше шестидесяти не дашь.

— Семьдесят один мне. С двадцать третьего года рождения. В сорок втором таких призывали, а я раньше попал. Немцы нас всех резали, как евреев, даже хуже. Евреи хоть откупаться могли, а мы… Я тогда в оседлом колхозе работал, на Украине. На тракториста учился. Как снялись — до Днепра бежали. Через мост какой-то, из пулеметов с воздуха по нас стреляли… Ой, много убило! Все как в тумане помню. Родителей, сестру, двух братьев — потерял. Все уезжают, кибитки уходят, а я плачу, смеюсь — совсем с ума сошел. Ничего не помню, лег на землю, решил, что умру. Очнулся, успокоился только к вечеру. Мимо какие-то танки шли, а тут опять налет. Бомбят, два танка сразу аж на куски разнесло, два загорелись — никто не выскочил. А у пятого экипаж в самом начале бомбежки выпрыгнул, их немец из пулемета убил. Капитан Олефиренко, он этой ротой командовал, аж чуть не плачет. От роты четыре

танка осталось, и то один — без экипажа. Он его хотел сжечь, а я не знаю,чем меня клюнуло — подошел. «Командир, — говорю, — я — тракторист, могу водить. Возьми с собой!» Он глаза вылупил: «Ты цыган? Что, лошадей мало, танки решил воровать?» Я не обиделся, честное слово, только засмеялся. Танк ему жечь жалко. Говорит: «Садись, хрен с тобой, заведешь — поедешь. Не заведешь — с тобой вместе сожгу». Шутил, конечно. Ну, я поехал. Так и стал танкистом. «БТ-7» этот через две недели сгорел под Полтавой. Но я уже там в форме был, и книжка у меня была красноармейская. Повезло, раньше выпрыгнул, чем боезапас взорвался. Башня от меня в двух метрах упала. Меня в другой экипаж посадили, на «KB». Вот машина была — ничего не страшно. Противотанковый снаряд немецкий, тридцать семь миллиметров — не брал! Только зимой уж подбили, я в госпиталь попал. Два месяца лежал, чуть ногу не отрезали. Потом говорят: «Здоров, воюй дальше!» Был под Харьковом, но в кольцо не попал. Ой, погибло там сколько! Раза в три больше, чем немцев под Сталинградом, честно говорю! Под Сталинградом, конечно, тоже был. Опять ранило. Как раз к наступлению вылечили. Вот здесь у меня борода хуже раст ет, видишь? Почти до кости все сгорело, с задницы кожу срезали, пришивали. Плечо тоже горело…

Я поглядел на пятна, выжженные огнем, пегую, мятую кожу и подумал: «Вот этот цыган уже не спутает, что с ним наяву было, а что во сне. Такие метки сразу все напомнят…»

— Курск я тоже воевал, — продолжил Анатолий, — в Прохоровке. Смешно,знаешь: мы еще до колхоза кочевали там. Я совсем маленький был, на пузе танцевал, мой дядя медведя водил… А тут с немцами, танки на танки, в упор… «Освобождение» смотрел?

— «Огненную дугу»? — припомнил я. — Да, нас с детдомом водили. — Все вранье, — мрачно оценил творчество киношников Будулай. — Там «тигры» — похожи, а наши — совсем не те. Не те «тридцатьчетверки». Если б такие, с пушкой 85 миллиметров были, мы бы там столько не потеряли. Они только в конце войны пришли… Там есть правда — когда в речке дерутся. Я сам дрался, немца ножом зарезал.

— И перстень взял? — предположил я.

— Ты что? — усмехнулся Анатолий Степанович. — Там свою голову надо было уносить, а не перстень… Перстень — это осенью, после третьего ранения, когда я на Западном фронте воевал. Очередью обе ноги перебило, опять отрезать хотели. Срослись все-таки. Я на них еще плясал в театре. Молодой был, вообще мы, цыгане, живучие… Ну, ладно. Значит, после этого попал на Западный фронт, под Могилев. Гусеницу нам перебили, ведущий каток унесло куда-то. Пошли с пехотой, ворвались в траншею… Обер там лежал, мертвый… Полковник, по-нашему.

— Оберст, наверно, — поправил я.

— А-а, все равно мертвый. Вот у него на пальце этот крест и был. Я «вальтер» забрал и часы еще. Перстень сам упал — палец тонкий был. Зачем, думаю, красивая вещь пропадет? Взял.

Он продолжал свой рассказ о войне, о том, как его четвертый раз ранило, как освобождал Польшу и брал Берлин, но я все это слушал краем уха. Ветераны не имеют национальности. Они — советский народ. Я бы таких историй наслушался и от узбека, и от грузин, и от молдаван, наверно, и от прибалтов тоже. Не все же они в СС служили… И татары, и якуты, и цыгане, через ту войну прошедшие, — все они, пока дышат, будут ее поминать. Потому что они до сих пор не верят, что смогли выжить там, где целые роты, батальоны и полки гибли за один день до последнего человека. И в то, что они после войны еще полста лет прожили, — тоже с трудом верят.

Их дела уже давние, прошлые и по нынешним временам — начисто переигранные. Дети их — вроде Чудо-юда, и внуки, вроде меня, уже успели своего наворочать — сто лет разбираться придется…

Но нам-то плевать. Мы не знаем, доживем ли до завтра, хотя как будто до бомбежек еще не дошло. Может, и не дойдет вообще, хотя кто мог предположить, что в центре Москвы из танков будут боевыми фигачить? А ведь если получше приглядеться — просто увеличенная разборка была…

Черт с ней, с политикой. Интересно мне стало слушать деда Анатолия только тогда, когда прозвучало в его рассказе знакомое мне немецкое географическое название. Там когда-то доблестно служил товарищ Коротков Николай, и там начались с ним всякие-превсякие казусы.

— Это на горке, что ли? — переспросил я.

— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил Будулай. — Тоже скажешь, «помню»?

— Конечно, скажу. Я там срочную служил.

— Да-а? — удивился старик. — Когда?

— В начале 80-х.

— Понятно… А нас туда на время поставили. Я до сорок восьмого в Германии прослужил, старшиной уже был. В самодеятельности выступал. Песни пел, плясал. Кто-то увидел, написал заметку, ее наверху прочли, приказали откомандировать в Москву, в общем, попал я к Саратовскому в труппу.

— А подземелье при вас было? С железной дорогой?

— Там какой-то завод был, подземный. Пленные строили или зеки. Немецкие, конечно. Наши говорили, будто Гитлер там атомную бомбу хотел делать. Может, врали… Мы там лазали иногда.

— Через кухню? — спросил я.

— Зачем? Можно было через туннель попасть. Большой портал — «Студебеккер» въезжал. А в сорок седьмом два солдата через этот туннель за демаркационную линию ушли. Из МГБ приехали, вход взорвали, засыпали и даже бетоном залили. А до того мы много ходили. Все по фронтовой привычке искали чего-нибудь… Хотя и нечего было искать, перед нами там еще часть стояла. Если что и было, то они забрали. У нас вот только еще три перстня нашли… Таких, как мой, лишь печатки другие.

Как спокойно он это сказал! Вот что значит — НЕВЕДЕНИЕ.

— Почему ж ерунда? — удивился я. — Золото все-таки.

— Не, — отрицательно покачал головой Будулай, — и мой — не золото, и те не золото. Какой-то сплав. Легкий очень — золото тяжелее. Это нам один еврей объяснил, ювелиром был до войны.

— Ну и куда ж они делись, перстни эти?

Мне очень трудно было сохранить вид праздного любопытства на лице. Но, кажется, удалось, потому что старик столь же равнодушно ответил:

— А все, кто в моем экипаже был, их и забрали, «Окольцованный экипаж» — нас так называли. Командир лейтенант Агапов взял себе тот, на котором крестик был, как у меня, только вдавленный. Он потом роту принял. Как дальше служил — не знаю. Я уволился — он остался. Башнер Аветисян взял перстень, где только палочка выпуклая была. В Армению, наверно, уехал, я еще служил. А третий — заряжающий забрал, тоже черточка, но вдавленная. Тоже откуда-то с Кавказа был, фамилию не помню.

У меня в мозгу безо всяких электронных и препаратных вмешательств закрутилась карусель. Перстеньки, оказывается, на территории бывшего СССР! Все четыре! И очень может быть, что их владельцы сейчас благополучно носят их, подобно деду Анатолию, или хранят где-нибудь в ридикюлях для потомков. Впрочем, могли, конечно, и помереть. А потомки эти перстни уже давно сплавили… Впрочем, они бы их точно сплавили, будь эти перстни золотые. Но они же не золотые, а хрен знает из чего. Наши люди все запишут в анодированный «люминь», если слишком легкое. Поэтому цену за них не возьмешь, пробы на них, само собой, нет, так что их вообще могли выкинуть или детям подарить. Маленьким… А те — сменять на жвачку с картинкой, на карандаш, на… Короче, ищи-свищи.

И все-таки, если б удалось найти тех солдат или их потомков, было бы очень клево. Может быть, папочка раздумал бы меня взрывать?

Но тут появилась Таня и проговорила своим девчачьим голоском:

— Обед готов!

— Потом еще поработаем, — сказал старик, выбил трубку, прочистил специальной кочергой и двинулся к дому.

Обед у Тани вышел классный. Салат из огурцов, помидоров, перца, лука и зелени, борщ с хохляцким салом и сметаной, «ножки Буша» (куриные окорочка) с гарниром, «Анкл Бенс» — лимонное желе и ананасовый компот.

— Полчаса поспать надо, — вздохнул Будулай, — разморило.

— Вы мне посуду вымыть поможете? — спросила Таня.

— С удовольствием, — сказал я, — хотя и боюсь.

— Чего может бояться такой мужчина?

— Анекдот старый вспомнил. Привозят мужчину в роддом…

— Уже смешно! Дальше…

— Спрашивают его врачи: «Как же ты, мужик, дошел до жизни такой?» А он отвечает: «Сначала я вместо жены посуду помыл…»

— Было бы эффектнее закончить: «А все начиналось с мытья посуды…» Не хотите — не мойте… Если так уж боитесь.

— Это я так. Чего надо: полоскать, вытирать? Командуйте.

— Вот полотенце, вытирайте. Здесь не Москва, горячей воды из крана нет, а мыть в тазике я вам не доверю. Жир оставите и полотенце раньше времени замажете.

Посуду мы вымыли быстро — Таня проворно ополаскивала, я успевал вытирать, и впечатление было такое, что у нас богатейший опыт семейной жизни. Хотя с тех самых пор, когда весь клан Бариновых перебрался во дворец Чудо-юда, я посудой не занимался, впрочем, как и Ленка, и Зинка, и мама.

— Таня, — спросил я. — А вы дедушку этого давно знаете?

— Давно. Он меня и сосватал в «Чавэлу». Хоть он и не народный и не заслуженный, а его там уважают. В смысле цыганской музыки и всего прочего,

— Интересный мужичок, — подхватил я, — фронтовик, оказывается. Я думал, из всех цыган один Будулай воевал.

— Очень интересный народ, — заметила Таня, — сложный. С обычаями, которым тысячи лет. И почти без истории, между прочим. Вы не назовете ни одного царя, ни одного короля, ни одной войны, которую вели бы сами цыгане. Нет территории. Где-то в Северной Индии, говорят, когда-то жили. А покинули ее, никто не знает когда. Считают, между V и X веками нашей эры. Ничего себе точность, а? С разбросом в 500 лет! Это все равно, что сказать: «Русские победили в Куликовской битве где-то между 1080 и 1580 годами». Правда?

— Да, это смешно было бы прочесть… — согласился я.

— Ну вот. А у цыган вся история примерно так изучена. У них есть только сказания, легенды, песни… Никто точно не скажет, где какой табор кочевал сто лет назад. Да, бабка какая-нибудь или дед могут припомнить, где ходили полвека назад, чего делали, кто гадал хорошо, кого мужики за конокрадство убили, а кого только выпороли. Вспомнят, может быть, как кто-то с кем-то из-за женщины кнутами хлестался. И, конечно, много чего напутают, ромалэ. Или приврут, если точно не помнят.

— А вашу «Чавэлу» цыгане содержат? — спросил я.

— Я как-то не интересовалась, — ответила Таня, — в коммерческие тайны не суюсь. Платят хорошо, вот и живу без особых проблем.

— Неужели никогда не хотелось поиграть где-то в другом месте?

— Не отказалась бы, — кивнула Таня, — но увы — не зовут! Я не лауреатка конкурсов, посредственная профессионалка. У меня есть какой-то уровень, выше которого мне, наверно, не подняться. Я никогда не стану Паганини или даже Лианой Исакадзе. И в ансамбле у Спивакова мне не сыграть. Тем более что они в Испании, а я здесь.

Посуда кончилась. Я узнал, что Танины родители живут во Львове, мама ее росла без отца, который вроде бы был моряком и погиб на войне где-то на Северном флоте. Отец Тани учитель, сейчас сидит без работы, то ли оттого, что не хочет работать, то ли оттого, что не может…

— А я тут сразу после консерватории устроилась. В театре, — рассказывала Таня, и мне вдруг стало не по себе. Как-то невзначай я понял, что верю всему, что она рассказывает. И даже не пытаюсь усомниться. Этот прием — забалтывание — был из арсенала Джека. Он так свободно общался с клиентами, сочиняя разные истории, что они, на сто процентов убежденные в его небезопасности, раскрывались, ощущали успокоение, платили откровенностью за откровенность, а затем попадали в топку. У меня в голове словно бы зазвенел тревожный звонок: «Она ж тебя забалтывает! Ты забыл, что она тебя видела во дворе дома, откуда она, может быть, пристукнула Адлерберга. И она знает, что ты ищешь ее!»

Мне трудно было понять, говорит ли во мне «руководящая и направляющая» или собственная осторожность. Попробовать уйти отсюда? Но куда? В Москву, где уже заступила вечерняя смена ППС и почти у каждого сержанта в планшетке лежит ориентировка на меня? А кроме милиции, там еще команда Джампа, которая уже знает меня по имени, ибо пробежалась до травмпункта и хозрасчетного отделения, где я был записан в регистрационные журналы под своей фамилией. Хрен же его знал, что моя «Волга» взлетит?! И к Джампу у меня не было претензий, я его и в глаза-то не видел. Слышал, правда, что он хороший парень, честно бережет свои точки и входит в понимание, если кто-то не платит по уважительным причинам. Впрочем, такие слухи распускают не о нем одном, а потом выясняется, что этот благотворитель — жмот и подонок, который копейки не простит.

Конечно, могло быть и так, что ребятам Джампа сейчас будет не до меня — они могут начать разбираться, кому быть на его месте. Если б я был сейчас дома, то мог бы, наверно, вычислить, что творится в этой фирме. Если там нет одного крутого преемника, а пара-тройка, каждый со своей кодлой, то за себя с этой стороны беспокоиться нечего. Но если преемник есть, то он пуп надорвет, лишь бы достать меня и показать, что он круче покойного Джампа.

Таня между тем открыла свой скрипичный футляр. Да, скрипка у нее была из темного дерева, точь-в-точь такая, как в моем сне. И замок был, и тот самый шуруп я увидел.

— Что вам сыграть? — спросила Таня. К этому вопросу я был не готов совершенно. В музыке я был не то чтобы профан, а полный осел.

— Цыганское что-нибудь, — пришлось сказать, чтоб совсем не опозориться.

Она чуть-чуть подкрутила колки, несколько раз проведя смычком по струнам, а затем сыграла «Очи черные», которые я впервые в жизни слышал не на гитаре, а на скрипке. Не знаю, как там играют профессионалы выше «посредственных», но у этой «посредственности» получалось здорово. Если б меня в данный момент не интересовало, что получится, если нажать на тот самый шуруп, который мирно поблескивал на замке открытого футляра всего лишь в метре от меня, то я бы, наверно, заслушался всерьез. С мнением моего братца можно было бы согласиться: Кармела знала толк в музыке и легко, словно бы играючи, перескочила с «Очей черных» на какую-то другую мелодию. Потом на третью, четвертую…

— Здорово! — похвалил я, когда Таня опустила смычок.

— Правда? — она так улыбнулась, что я опять почуял — верю ей, верю, что она искренне и без подвоха демонстрирует мне свои способности. То есть теперь «забалтывает» меня музыкой.

Сверху спустился Анатолий Степанович.

— Таня, — сказал он, — смотри-ка, чего я на чердаке нашел!

Это была довольно старая газета «Советский патриот», в которую, похоже, заворачивали то ли запчасти, то ли еще что-то промасленное. Но на небольшой, 5x6 сантиметров, фотографии вполне свободно можно было различить черты лица Тани. Она, прищурясь, целилась куда-то из спортивной винтовки, а под фоткой была подпись: «Чемпионат Львовской области по пулевой стрельбе. На огневом рубеже кандидат в мастера спорта Т.Кармелюк (2-е место)…»

ИГРА В ОТКРЫТУЮ

Да, подпортил Будулай Танин концерт. Меня-то он, наоборот, очень порадовал. По крайней мере тем, что между ним и Кармелой, похоже, не прослеживался сговор, направленный на мое устранение. Если б таковой был, то дед не стал бы совать мне под нос это предупреждение об опасности. А вот у Тани лицо заметно изменилось. Подсиропил ей цыган, прямо-таки целую свинью подложил.

— О, — воскликнул я, довольно успешно изображая милое удивление. — У вас, Танечка, оказывается, и спортивные успехи были?

— Что было, то было, да нет ничего… — ответила она, но девчачий голосок у нее вышел не слишком естественным. Газета была десятилетней давности, а той спортсменке, что целилась из винтовки, было никак не меньше восемнадцати.

— Все-таки КМС, — заметил я. — Не каждому дано. Да и второе по области — неплохо.

— Может быть, — сказала Таня, справившись с первым неприятным ощущением.

— Я уже давно это забросила.

Ой ли? У меня такого впечатления сейчас уже не складывалось. Единственное, что меня волновало: нет ли у Тани еще какого-нибудь инструмента, кроме скрипки и гипотетического «винтореза». Сейчас она была в маечке и облегающих джинсах, поэтому «макарова» спрятать ей было некуда. Я свой личный, переодеваясь, незаметно от «Будулая» переложил в карман штанов, а подмышечную кобуру, обмотав ремнями, пихнул во внутренний карман своего «референтского» пиджака. Штаны мне дали широкие, и пушка не просматривалась. Однако у Татьяны бюст был довольно большой, и под него вполне можно было упрятать пистолетик, типа «браунинга» 6,5 или какую-нибудь самоделочку под советский малокалиберный патрон 5,6. Мне лично при недостатке оперативности любая из этих комбинаций пятерок и шестерок была бы вполне достаточным пропуском на тот свет. А я туда по понятным причинам не торопился.

Конечно, будь я уверен, что у Тани нет ничего под рукой, а разобранный «винторез» тихо дремлет в футляре, знай я, что за воротами, на улице, ждет-пождет Лосенок, готовый за какой-нибудь час доставить меня в родную «крепость» к Чудо-юде, то, наверно, позволил бы себе вынуть «Макаров», предъявить свое удостоверение МВД или ФСК — какое выдернется первым, привести загодя подготовленных понятых, вроде Чупы или Бетто, надеть на Таню наручники и отконвоировать к обрадованному Сергею Сергеевичу. Ветерану, конечно, после этого пришлось бы расстаться с перстеньком и вообще уйти на покой — от слова «покойник». Свидетелей мы не производим — закон Космоса.

Но увы, обстоятельства складывались совсем иные. У меня было немало оснований думать, что Чудо-юдо собирался меня взорвать. То, что ему «Волга» надоела — это его личное дело, даже если после взрыва «АСКО» выплатит ему страховку, а государство освободит от части налога на транспортные средства. Но поскольку он при этом решил и своего родного первенца ликвиднуть — извините. Тут у меня тоже кое-какие интересы имеются. А потому не зная броду соваться в воду — на фиг нужно. Ни Лосенка, ни Варана с ребятами у меня не было. Конечно, наверно, можно было попросту приложить из «макара» и Будулая, и Кармелу, упрятать «винторез» в футляре куда-нибудь в чемодан и сесть в электричку. Кинуться в ножки родителю: «Не погуби, родной! Оставь душу на покаяние!» Только где у него будут доказательства, что я не работал против него? Ведь получится, что я отрубил киллера со всеми концами. Если он сказал, что киллера надо живым, значит, именно это ему и надо. Да и вообще, ну не дурь ли, привозить вместо живого… то есть живой, какую-то винтовку? Спьяну не придумаешь! Похоже, что вы, гражданин Баринов, мягко говоря, одурели. От страха, волнения или еще от чего.

— Давай, сынок, еще покопаем! — предложил Будулай, и тем дал мне возможность немного поостыть и не наделать глупостей.

На сей раз мы провозились до темноты, но сделали, кажется, всю работу как надо. Говорили мало. Так, обменивались размышлениями о видах на урожай. А я, копая, все приглядывал за карманом, чтоб упаси Бог раньше времени не засветить «Макарова».

— Ну вот и управились… — распрямив спину, сказал Степаныч. — Таня, чай пить будем?

— Уже готово! Варенье на столе.

Если бы я не подозревал Кармелу в более крутых делах, то наверняка заподозрил бы ее в желании меня окрутить. Пока мы окучивали картошку, наш снайпер-музыкантша сумела сварганить пирожки с яйцами и луком, с клубничным вареньем и с капустой. Все это было исполнено в печке, что требовало немалого мастерства.

Максимум, на что была способна моя законная супруга, как и ее дубликат, — это изготовить пиццу из полуфабриката. Конечно, она знала и умела много другого, но тут явно проигрывала. Я как-то в первый раз подумал, что Таня-Кармела очень женственная особа, хотя и некрасивая.. Неужели она, пекущая такие вкусные пирожки, готовящая борщ и еще превосходно играющая на скрипке, способна за полкилометра пристрелить, пусть не самого лучшего, но все-таки человека? А после этого внаглую проехать мимо гаишного поста на белом «Запорожце»… Очаровашка, прямо очаровашка!

— Таня, а вы машину водите? — спросил я.

— Вожу, — кивнула она, хотя по логике вещей должна была бы отрицать.

— Я ей доверенность на свой «Запорожец» дал, — сказал «цыган», сразу объяснив, почему Кармела не стала врать. — У меня права отобрали, а машина мне положена, как инвалиду первой группы. Зачем пропадать?

Вот он и белый «Запорожец» нашелся! Все прямо в руки плывет. А я-то, дурак, думал, что киллер на угнанном ездил. Нагородил себе в голове вавилоны, будто он на «Запорожце» только со двора выехал, а потом на другую пересел. А все гораздо проще: пошла Танечка со своей скрипочкой во двор, залезла на чердак, достала винтовочку, тенькнула в лоб дорогого зарубежного гостя, спрятала все обратно в футляр, достала Тютчева и села читать на лавочке, ожидая, пока Дима Баринов прибежит киллера ловить. Дима прибежал, Танечка ему состроила невинные глазки, посюсюкала детским голоском, умилила своей простотой и отрешенностью от жизни и ее прозы. А дальше — больше. Белый «Запорожец» помянула специально, чтоб мы его увидели брошенным. Рисково, но на психологию сыграло. Пустую машину с московским номером мы наверняка за угнанную примем. И не станем ее по номеру искать, даже если милицию подключим. А тем более, не будем ждать, что киллер придет и сядет себе в этот «Запорожец». Минут через десять после того, как мы укатили, она пришла, села и уехала к дедушке Степанычу. Он у нее небось не спрашивает, зачем ей машинка нужна. Правда, рисковала, могли ведь «Запорожец» угнать, если он с незакрытой дверцей стоял… А может, и нет! Может быть, и рассчитывала на это. Угонят, а она напишет заявление, что его у нее увели прямо из Болшева. И поди докажи, что не так, даже если «Запорожец» найдут.

— Да, Танечка, — вздохнул я, — щедро вас природа одарила. И швец, и жнец, и на… скрипке игрец.

— Вот жена кому-то достанется, — вздохнул Степаныч. — Эх, где мои семнадцать лет?

«Ну, насчет семнадцати лет, — подумал я, — это ты перебрал, дедуля! В семнадцать лет ты бы Танечке слишком юным показался. А вот в тридцать-тридцать пять ты бы ей пригодился».

Надо сказать, что мы очень вовремя допили чай, съев все пироги и варенье. Время подвигалось к одиннадцати, светлые пятна из окон ложились на картофельные гряды и пустырь, а кругом была темень, прореженная лишь тускловатыми огоньками с соседних дач.

— Пойду-ка я на боковую, — сказал Степаныч, — хорошее дело молодое, а старому надо спать.

И он отправился по лестнице на чердак. У него, по-моему, не было никаких сомнений, что у меня с Таней если еще не подано заявление, то, по крайней мере, постель уже общая. Во всяком случае, он никаких вопросов о том, где стелить гостю, не задавал.

Пришлось задать этот вопрос самому, поскольку в поле моего зрения имелось только одно спальное место — старая никелированная кровать с шариками, увенчанная горкой из четырех подушек под кисейным покрывалом. Печь была без лежанки, а на плите, здорово прогретой Таниными готовками, я бы, наверно, зажарился.

— Если хотите, — сказала Таня, — я вам раскладушку поставлю.

Это она очень удачно сказала. Получалось, что если я не хочу, то она меня с собой вместе положит. Прав все же отец родной, со словами надо осторожно обращаться. Хорошо еще, что я уже на сто процентов был убежден в том, что Таня — киллер. Поэтому насчет сексуальных развлечений у меня и в мыслях ничего не было.

— Вы скажите, где она, я сам поставлю…

— На терраске. Сейчас ночь не холодная, но у Анатолия там все заставлено. Так что ложитесь в комнате, а на чем спать, я вам найду.

Я пошел на терраску, которая доверху была забита каким-то хламом, попытался включить свет, но лампочка, как видно, перегорела. Начал шарить по хламу, пытаясь нащупать раскладушку, и тут…

В ночной тиши послышалось урчание моторов. Неторопливо приближались минимум две машины, но что особенно неприятно — без фар. На сей раз мне, кажется, подсказала: «Бойся!» — воскресшая, как всегда в нужный момент, «руководящая и направляющая». Машины, так и не появившиеся из тьмы, остановились где-то неподалеку. Конечно, это могли быть припозднившиеся дачники. Но что-то назойливо сверлило мозг: «Это за тобой, парень!» А вот кто? Милиция? Отец родной? Ребята Джампа? А может быть, неизвестные мне Танины друзья, которых она пригласила со мной познакомиться? Хрен редьки не слаще. «Макаров» с одной обоймой — не гарантия успеха. Тем более что сюда придут ребята с более скорострельным оружием и не сравнимым с моим запасом патронов. Милиция, конечно, будет брать меня живым, но если там есть кто-то от Чудо-юда — не сумеет. А если и возьмет, то надолго в КПЗ мне задержаться не удастся. Там меня даже преемники Джампа смогут зарыть, если отец того захочет. А вот джамповцы, те просто пришьют, если, конечно, не захотят узнать, чем Джамп досадил Бариновым. При всем моем уважении к памяти покойного, мне бы не хотелось отвечать на этот вопрос, потому что я не знал на него ответа и не хотел, чтобы мои предположения из меня выдергивали клещами, горящими сигаретами и паяльником… Конечно, восьми патронов, которые у меня имелись, было вполне достаточно, чтобы один потратить на себя, но себя так было жалко, что хотелось для начала подстрелить кого-нибудь другого.

Тихо лязгнули, открываясь, дверцы автомобилей, донесся шепот. Шагов почти не удавалось расслышать, но то, что сюда идут, я ЗНАЛ.

С терраски дорожка, ведущая от калитки, хорошо просматривалась, но вряд ли они, пришельцы эти самые, пойдут через калитку. Забор невысок, да и дыры в нем есть наверняка.

Да, они, должно быть, хорошо поработали, пока я, дуролом, думал, что меня тут никто не найдет, и картошечку во дворе окучивал. Могли менты на вокзале засечь, но сразу не стали брать, чтобы поглядеть, с кем я еще дружу. А потом могли продать Джампу, или Чудо-юде, или обоим одновременно. А могли меня даже от поликлиники вести. Бывают очень толковые «хвостики», не приглядишься

— не разберешь…

Сейчас мои охотнички дачу окружают. Можно было дернуться, пока еще не обложили кругом, но есть шанс прямо на них вылететь. Здесь посидеть проще. Придут так придут, не придут так не придут. Если будут работать так, как Джек, то начнут с комнаты. Там меня нет, так что пусть кидают «лимонку». Меня не достанут. А я посижу смирненько и того, кто к терраске сунется, постараюсь немножечко просверлить. Правда, хрен этих козлов знает, может, у них какая-нибудь «муха» в заначке есть? Двинут откуда-нибудь из темноты по дачке, подпалят и будут ждать, что я откуда-нибудь выпрыгну. Тут-то мне и навертят дырок, быстро и без хлопот. Могут, конечно, и из помпового карабина «КС-23» бросить мне сюда «Черемуху-7» и затопить весь дом слезоточивым газом от подвала до чердака. Но этого скорее всего можно ждать от ментов.

На терраске было не очень уютно. Стекла не больно шикарная защита. Правда, мебели, старых, рассохшихся ульев и прочего хлама на терраске было полно; наверно, если бы терраску взялись обстреливать, кое-что и пригодилось бы для защиты от пуль, но вот сейчас все эти завалы мешали приглядываться к тому, что делалось во дворе. А по времени, если я все-таки не перепугался просто мирных дачников, гостям пора бы уже быть во дворе.

Совсем бесшумно ходят только ниндзя, да и то в кино. К тому же я как-то забыл, что не один в доме, а потому не только я могу услышать что-то, но и другие…

Не знаю, глуховат или нет был старый танкист-цыган, говорят ведь, что у танкистов глухота — профессиональная болезнь. Однако, как бы там ни было, у него, как и у многих его ровесников, на войне под смертью ходивших, должно быть, было чутье на опасность.

Я настолько насторожил уши в сторону двора, пытаясь услышать шаги, что не заметил, как дед Анатолий, босой, неслышно ступая, спустился с чердака и вышел на крыльцо. В руках у него было ружьишко — «ижевка» или «тулка», в темноте я не разглядел.

— Эй! — прокричал цыган. — Чего лазишь? Иди давай, а то стрельну! Уходи со двора! Картечью заряжено!

Я только успел заметить, как где-то в углу, там, где у забора вперемежку росли крапива и малина, что-то ворохнулось. Похоже, сидевший там гражданин решил чуть передвинуться.

— Убью! — пообещал дед. — Я старый, меня не посадят.

Я подумал, что, должно быть, ребятки не ждали такого прикола. Конечно, из темноты им было пара пустяков прихлопнуть старика, открыто стоявшего на крыльце, если, конечно, это была не милиция. Милиция, впрочем, не стала бы особо прятаться, поняв, что обнаружена. Скорее всего уже достали бы матюгальник и предложили гражданину Баринову выйти с поднятыми руками. А деду попытались бы объяснить, что действуют на законных основаниях. Однако прошла минута, но ни стрельбы в деда, ни обращения из матюгальника не последовало.

Вместо этого скрипнула калитка, и по дорожке неторопливо зашуршали шаги.

— Баро! — несколько взволнованно сказал кто-то. — Это я, Андрей, не узнаешь?

— Чего надо? — строго спросил дед, но, видимо, узнал голос, потому что поднял ствол вверх.

— В гости пришел, — ответил голос.

— В гости надо днем ходить, — заметил Степаныч. — И одному, а не с бандой! Подойди к скамейке, говори, чего надо! Дальше пойдешь — стрельну, понял?

— Ой, да пожалуйста! Чего ты волнуешься, старый? Таню позови, а?

— Зачем тебе Таня? Спит она. Днем придешь!

— Очень надо, баро!

— Кому надо? И что надо?

Андрей этот самый подошел к скамеечке, на которой мы с Анатолием Степанычем перекуривали перед обедом. Его было неплохо видно, и по контуру влепить в него из «макара» ничего не стоило.

— Дело есть, честное слово, ничего плохого не хотим.

— Хватит, — сказал старик. — Нечего ей с вами делать. Зачем вы ей жить мешаете? У ней жених есть.

— Жениться — ее дело. А работа — наша, — сказал Андрей. — Позови, хорошо прошу, верно?

— Ничего не верно. Уходи! Завтра один придешь, поговоришь.

— Завтра нельзя, поздно. Сейчас надо. Зачем ты, баро, нарываешься?

— Я тебе не баро. Ты что, цыган? Ты не цыган! Ты не ром! Иди от греха, добром прошу!

— С огнем играешь, баро. Не понял еще? Я услышал, как, брякнув, открылось окно в комнате и невидимая мне Таня спросила:

— Андрей, я вас слушаю. Только покороче, пожалуйста!

— Близко к окну не подходи! — предупредил дед не то Таню, не то Андрея.

— Тань, скажи деду, чтоб пустил. Разговор есть. Срочный!

— О чем? — сказала Таня. — По-моему, уже все переговорено. Я прекращаю все эти дела. Мне надоело.

— Тань, ну что мы здесь на всю улицу орать будем? Пусти в дом, я тебе все объясню.

— Ладно, заходите, Андрей. Пропустите его, Анатолий Степанович.

Меня все это немного успокоило. Во-первых, по этим словам ясно, что пришли не по мою душу — уже хорошо. Во-вторых, это не менты, не Джамп и не Чудо-юдо. Скорее всего это граждане из той же фирмы, на которую пашут Леха Локтев и Петя Антонов. Подрядчики.

Приехали со срочным заказом на еще одну дырку в чьей-нибудь башке. А Танечка, устав от творческо-снайперской деятельности, ломается. Точнее, нагоняет цену. Сейчас этот самый Андрей будет ее убеждать, прямо как секретарь комсомольской организации знатную ткачиху: «Таня, имей сознательность! Если не ты — то кто же? Нюра болеет, у Вали сын расхворался, Лена — в декрете… Пойми, некому, кроме тебя!» Мне даже смешно стало. Если б не беспокоился, что прихлопнут, то, может, и заржал бы.

— Дура! — прокомментировал согласие Тани цыган и пропустил Андрея через сени.

Интересно, однако, на фига они за своей сотрудницей целую облаву прислали? Может, беспокоятся, что ее кто-то перекупил? Например, увидели меня с ней и решили, что я ей более выгодный контракт в обход Лехи предлагаю… Неприятно, если так. Пожалуй, могут и пришить.

Дед остался в сенях, отделенный от меня только тонкой дверью терраски. А вот дверь в комнату он оставил открытой. Поэтому мне, несмотря на пониженные тона, вся беседа Тани с Андреем была вполне слышна.

— Таня, — начал Андрей и впрямь очень похоже на комсомольского агитатора,

— работа есть. Хорошая. Двадцать тыщ гринов.

— Андрюша, — голосок Тани был прямо-таки ангельский, — что еще может быть за работа? Я не могу больше, вы можете это понять?

— Это мужики не могут, — настырно и немного похабно заметил ее собеседник, — а бабы — не хотят. Ну, сколько тебе надо? Твоя цена?

— Все, — сказала Таня, — уйдите, пожалуйста. Товарищ неинтеллигентно выразился, и Степаныч сказал с угрозой:

— Эй, ты! Я тебя сюда материться звал? Еще матом при ней скажешь — стрельну!

— Да заткнись ты! Козел старый! — огрызнулся Андрей, и тут произошло нечто, чего я не ожидал, а потому целых тридцать секунд не понимал ситуацию. Дело в том, что после того, как Андрей обозвал деда козлом, в комнате произошла какая-то возня, что-то с грохотом упало на пол, а еще через секунд пять слабо брякнули оконные стекла и некое тело со сдавленным матюком шмякнулось оземь рядом со скамейкой.

— Ведите себя прилично, — сказала Таня, пока ее посетитель, шипя и выражаясь — «сука» было самым нежным определением, — катался по траве около скамеечки. — Особенно с пожилыми людьми.

Судя по контурам, которые я рассмотрел в самом начале переговоров, Андрей был мальчик не хилый. Дед так и остался в сенях, поэтому наша юная скрипачка, выходит, одна шуранула из окна мужичка килограмм под восемьдесят… Ну, спортсменка-комсомолка!

— Я тебя, стерва, достану! — Андрей цапнул рукой скамейку, с трудом сел, согнувшись и скрипя зубами от боли. — Я тебя во все дырки…

Дальше он не успел. Чпок! Звук был примерно такой, когда пустую бутылку из-под шампанского открывают. Голова Андрея откинулась, его распрямило на секунду, а затем он, обмякнув, скатился со скамейки.

— Молодец! — прокомментировал старик.

Я лично ничего хорошего в этом не находил. Пять или шесть автоматов с разных сторон замолотили по даче. И по терраске, и по окнам комнаты и, по-моему, даже по чердаку. Молотили наугад и бестолково, но уж очень густо. Даже на полу терраски я чуял явный дискомфорт. Я, конечно, нашел удобное место, ужом затиснувшись между рубленой стеной, к которой была пристроена терраска, старым дубовым комодом и массивным клеенчатым диваном эпохи первых пятилеток. Такой же, помнится, когда-то имелся у Чебаковых. Стекла, щепки, отсеченные пулями от рам и прочего деревянного имущества, наваленного на терраске, то и дело сыпались на пол. Рикошетов, слава Богу, быть не могло, пули, пронзая рамы и стекла, впивались в рубленую стену.

Из своего «блиндажа» я мог видеть дверь и несколько стекол на торцевой части терраски. Пули летели под углом, снизу вверх, поэтому зацепить меня: не могли. Опаснее было прохлопать момент, когда кто-нибудь сюда гранату запузырит. «Эргэдэшка» меня скорее всего здесь не достанет, хотя может оглоушить — осколки у нее тоненькие, легонькие — комод не пробьют. «Лимонка» может и достать, эти ее увесистые, чугунные дольки проковыряют дуб только так…

Однако, как всегда, все вышло не так. Кованый приклад «калаша» с треском и звоном долбанул по одной из рам, которая, к сожалению, открывалась внутрь. Стекла, дребезжа, посыпались на пол, затем некое темное тело перекинуло ногу в проем и оказалось всего в двух шагах от меня, рядом с комодом.

Не ждать же, пока увидит и сделает из меня решето?

«Макар» жахнул, мужик отлетел к застекленной стене, выбил из рам несколько уцелевших стекол, и автомат, бряцнув антабкой, грохнулся на пол. Хорошо упал — прикладом ко мне. Упал бы стволом, не рискнул бы я его хватать сразу и резко. Дернешь — а он, падла, зацепившись крючком за какую-нибудь дребедень, которой тут валом навалено, влепит по мне очередь.

Магазин был двойной — связанная изолентой пара. Я первым делом потыкал пальцем в патроны того, что не был вставлен в защелку. Туго — полный, под завязку. А из верхнего я стреканул короткой по бывшему владельцу — чтоб не ожил. Он вздрагивал от ударов пуль, но не более того, был бы живой — подпрыгнул и задергался напоследок.

Я заметил, что пальба стала глуше. Похоже, то ли стрелков поубавилось, то ли патроны решили расходовать более экономно. Да и вообще гражданам, устроившим фейерверк, пора было завязывать. Не знаю, как в здешних местах, но таким грохотом можно и ментов разбудить.

Граждане, видимо, довольно точно поняли, что им пора. Огонь прекратился, послышался топот ног. Где-то зафырчали моторы, хлопнули дверцы.

Мне тоже почудилось, что уже пора. Встречать друзей из милиции, можно сказать, коллег, ибо липовая ксива еще валялась в моем референтском пиджаке, как-то не очень хотелось. 105-й статьи за убийство при превышении пределов необходимой обороны я не шибко опасался, так же как и 218-й за пистолет и 196-й за липовую ксиву. Все это было сущей ерундой по сравнению с теми неприятностями, которые мне могло доставить знакомство с последователями Джампа или моего отца родного. Основания для ареста есть, а в СИЗО меня найдут обязательно.

Правда, после такого полива пулями высовываться из дома не шибко хотелось. Я переполз к двери, ведущей в сени. Фанера была местами искрошена

— столько дыр в ней провернули. Чтоб открыть ее, пришлось применить немалое усилие…

В сенях, раскинувшись, лежал старый цыган. Сколько пуль в него попало, я считать не стал, но хватило ему с избытком. Странно, что я не слышал, когда он шарахнул из своей двустволки, но казенники были открыты, а в правый даже засунут до половины новый патрон. Похоже, что очередь поливала Будулая тогда, когда он решил перезарядить свою «тулку» или «ижевку» — я так и не рассмотрел.

— Таня! — позвал я наудачу.

— Идите сюда, — голос был и ее, и не ее. С автоматом в руках и «Макаровым» в кармане я ползком, все еще не веря, что Танины знакомые удалились, перебрался в комнату.

Кармела сидела в простенке, держа в руках тот самый «винторез». Футляр был открыт снизу, я сразу увидел гнезда для двух частей винтовки и прицела.

— Теперь вы все знаете? — спросила она хрипло. Куда ее семнадцатилетний голосок подевался?

— Конечно, не все! — усмехнулся я кисло. — Но порядочно…

— Все равно… — пробормотала она. — Надоело все… Думала, что убьют, — не убили.

— Вообще-то это такое дело, что успеется. А сейчас, по-моему, драпать надо. И поживей…

— Зачем? — спросила Таня, и я как-то очень по-глупому ответил:

— В милицию заберут…

— Давно пора, — сказала эта дура вполне серьезно. — Пусть заберут и расстреляют.

— А есть за что? — спросил я, косясь на «винторез». Мне очень не хотелось, чтобы Танечка от большой тоски душевной провернула во мне дырку диаметром 9 миллиметров.

— На мне смертей больше, чем на Чикатило, — ответила Таня. — Пора бросать.

— Так что же вы, извиняюсь, голову в окно не выставили? — поинтересовался я.

— Страшно стало, — созналась Таня.

— А вам не страшно, что вас усадят в тюрягу и будут держать, пока вы не превратитесь в старую каргу? Может, побегаем?

Таня с минуту подумала и сказала:

— Бегите. Мне надоело.

«Ну и черт с тобой!» — подумал я. Своя кожа мне всегда была дороже чужой рожи. Держа автомат наизготовку с переводчиком на «авт», я кубарем слетел с крыльца — на всякий случай, хотя уже и урчание моторов не было слышно. Тишина была гробовая и очень понятная. Мирные жители после такого шума до утра будут сидеть по домам и в сортир, если приспичит, побегут лишь короткими перебежками. Улица была пуста, но на калитке липко поблескивала кровь. То ли дед напоследок ковырнул кого-то картечью, то ли Танечка произвела очередное вышибание мозгов с помощью инфракрасной оптики. Очень неприятно было ощущать за своей спиной присутствие «винтореза», но, видно, в артистической голове Кармелы ничего подобного не замышлялось. Я очутился на улице и торопливо припустил бегом, точно не зная, куда, собственно, направляюсь. В лес, к партизанам? Или в город прямо с «калашом» наперевес? Знакомых по поселку этому я не числил. Тем не менее я топал и топал, когда вдруг за моей спиной мне послышался характерный дребезжащий звук мотора ветеранского «Запорожца». Того самого, белого. Что у девочки на уме, я не знал, а потому шарахнулся к забору, держа автомат наготове.

— Садитесь, — пригласила Таня, — поедем куда-нибудь…

Я сел. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. При свете редких уличных фонарей я увидел на Таниной руке перстень с выпуклым плюсом…

НА «ЛЕЖКЕ» ДЖЕКА

— Бензину много? — спросил я Кармелу.

— Полный бак и канистра.

Я поглядел на заднее сиденье и с удивлением увидел, кроме скрипичного футляра, большую спортивную сумку и… свой «референтский» костюм.

— Что ж вы его забыли? — почти ехидно спросила Таня. — Со всеми своими документами… Прямо клад для угрозыска!

Да, это точно, с тобой, тетка, совсем голову потеряешь! У меня аж уши загорелись, хорошо, что в темноте не видно…

— А вы, значит, раздумали правосудию отдаваться? — проворчал я.

— Я сама выбираю, кому отдаваться, а кому нет, — обрубила она. — Из поселка я вас, пожалуй, вывезу, но дальше — думайте сами.

— Вам есть куда деваться? — спросил я.

— Нет, — сворачивая в какой-то на первый взгляд тупиковый проулок, ответила Кармела. — А вам?

Я ответил не сразу. Если привезти ее к папочке, то бишь к Чудо-юде, то есть, конечно, надежда выкрутиться, отдав ее голову. Но только надежда. Если уж отец родной повелел мне в «Волгу» мину пристроить, значит, приговор окончательный и обжалованию не подлежит. За что, почему, ради каких-таких высоких целей — он объяснять не любит. Может, из-за Адлерберга, может, из-за Кармелы, а может, из-за того, о чем я понятия не имею и иметь не должен. Так что катить в том направлении мне совершенно не светило. Да и вообще, ни в Москву, ни через Москву ехать на тачке, дважды светившейся рядом со мной, номер которой я оставил в памяти Чудо-юдиного компьютера, не было смысла. Далеко по Ярославке не упилишь. Там все могут перегородить, во всяком случае, обшмонают наверняка. Танины бывшие друзья вполне могли влететь, если у них нет возможности где-то поблизости разгрузиться от автоматов. Швырять столько стволов — дороговато.

Но вот где-то между Ярославским и Дмитровским шоссе, отсюда километров с полста, можно проселками выехать на «лежку» Джека. Скорее всего он сейчас там. Очень может быть, что Чудо-юдо его из-за меня беспокоить не стал. Кадр ценный, а кроме того, у него ребята сейчас в разгоне, за исключением Кота и еще пары каких-нибудь друзей. Взяли с собой соответствующее число девочек, запаслись спиртным и гудят вовсю. Место — в стороне от дорог, у лесного озерка. Проехать можно только по старой полузаросшей просеке. Там нет ни телефона, ни электричества от казенной сети — все снято. Была когда-то то ли радиостанция, то ли запасной узел связи ПВО — не поймешь. Только все это было размонтировано и вывезено давным-давно, наверно, еще после войны. Осталась колючая ржавая проволока да дорога, по которой никто из местных мужиков не ездит, как и из городских. Где-то в километре от «лежки» она упирается в болото, и все нормальные люди, доехав до этого места, поворачивают оглобли, поскольку не знают, что под тридцатью сантиметрами мутной непроглядно коричневой воды притоплена гать, укрытая тонким слоем ила и глины. На первый взгляд полное впечатление, что, въехав, сядешь по самый кардан, ан нет…

Девок туда возили не болтливых и загодя завязывая глаза. А сама «лежка» располагалась в оставшемся от военных бараке, куда натащили тюфяки, ковры, канделябры со свечами. От аккумуляторов крутили видак, слушали диски, под них же устраивали небольшие «голые» танцы, но не слишком громкие.

Я там был раза четыре, когда Джека надо было срочно вызывать на дело. Даже в его команде мало кто знал, куда исчезает босс, потому что с собой он брал только самых проверенных. Я там ни разу не ночевал и приезжал только на той машине, которую Джек называл «дежурной». На ней ездил мужик, работавший у Джека в автомастерской. Если мне нужно было, я отправлялся к нему, и парень, не задавая вопросов, вез меня к своему Боссу.

Что будет, если я появлюсь там с Кармелой? Чудо-юдо уверял, что с Джеком на «лежке» у него нет связи, кроме как через меня и «дежурную машину», то есть радиотелефона для связи с отцом у Джека не было, во всяком случае, такого, чтобы доставал до нашего «дворца». А если он есть или Чудо-юдо послал кого-то еще, чтобы предупредить Джека? Значит, я прыгаю головой в петлю. Шея Тани принадлежит ей, но эта петля и для нее тоже… Но все-таки — шанс. Сейчас главное — убраться подальше от напуганного поселка. От дорог, от ГАИ, ОМОНа и всех прочих любопытствующих организаций.

«Запорожец» выполз из проулка на ухабистый проселок и запетлял через какой-то редкий загаженный и вытоптанный лес.

— Ох, — болезненно бормотала Таня при каждом жалобном скрежете подвески.

— Бедный ты наш бедный, поломаем мы тебя…

Да, остался белый «Запорожец» сиротинушкой. Но у Тани, видимо, приступ хандры уже прошел. И сантиментов, всхлипов об убиенном Будулае я не слышал.

— В направлении Дмитровского вы сможете проехать? — спросил я.

— Допустим. Дальше? Докуда?

— Дальше надо добраться до Кулешовки. Деревенька такая.

— Ну, это можно и проще доехать. От Кулешовки куда?

— А там я вам завяжу глаза и сам поведу машину» Идет?

Таня подумала с минуту и спросила:

— Куда вы хотите меня завезти? — Туда, где есть шанс отсидеться. Небольшой, но есть. И машину там оставить. Она ведь тоже улика, как автомат, «винторез» и пистолет.

— Долго мы там сможем пробыть?

— Не знаю. Предупреждаю, что можно влететь еще хуже.

— Хуже уже некуда, — хмыкнула Кармела. — Три трупа мне не простят.

— Три? — удивился я.

— Андрей, Баран, Кузя, — перечислила Таня. — Все — с гарантией.

— А я вот этого, — отчитался я, показывая автомат.

— Амбал, — бросив косой взгляд на ремень автомата, ответила Кармела. — «А» шариковой ручкой написано. 4:1 в нашу пользу.

— А мне жаль деда…

— Помолчите, а? — резко бросила Таня.

— Молчу.

— Лучше скажите, что мы там делать будем, на вашем схроне?

— Спать, — сказал я. — В прямом смысле слова. Я прошлой ночью не выспался, а сегодня — опять.

— А изнасилование у вас на сегодня не планируется? — зло блеснула глазками Кармела. — Может, как раз сегодня тот день, когда вы насилуете случайных попутчиц?

Память у нее ничего. Вспомнила, что я ей говорил, когда мы первый раз встретились! У любого дурака после такой фразы уже бы появилось мнение, что она «жаждет». Но я-то не дурак. Я-то видел, как она Андрея в окошко выкинула… У нее сейчас в голове эмоции бродят. Может, пристрелит, а может

— на шею кинется.

— Нет, — сказал я, — сегодня у меня выходной. А у вас с этим проблемы?

— Проблема будет, — ответила Таня, — если вы меня привезете в избушку, где будут пять-шесть мальчиков вашего возраста и с жаждой близкого знакомства. На всякий случай показываю…

Не выпуская баранку из левой руки, Таня приподняла край маечки и показала рукоять небольшого пистолета, запрятанного под ремень джинсов.

— Десять патронов 5,45, — сообщила она.

— Там у каждого мальчика — своя девочка, — пояснить это надо было обязательно. — Большого выбора у вас не будет.

— Выбор у меня есть всегда, — бросила Кармела. — Значит, вы меня привезете туда в качестве своей девочки?

— А другую там не примут. Если усомнятся в чем-то — и вас, и меня надежно спрячут в болоте.

— Значит, нам должны предложить отдельный номер и постельку на двоих?

— Примерно так. А вы предпочитаете секс в группе?

— Не хамите, Дима. Я прикидываю, — ледяным голосом отозвалась Кармела, и мне стало не по себе. Так вот прикинет, выдернет из-за ремня свою «дрель» и просверлит меня на диаметр 5,45… Терпеть не могу бояться баб, а надо…

По пустому проселку она вела «Запорожец» вполглаза, а остальные полтора приглядывали за мной. Моя пушка была в кармане, на предохранителе, автомат я тоже поставил на предохранитель, и шансов у нее было больше.

— Ладно, — сказала она минут через десять, — если у вас нет особой озабоченности и вы действительно выспаться хотите — Бог с вами. Протянете руки…

— …Протяну ноги, — догадался я. — Плавали, знаем!

Мелькнул в свете фар покосившийся указатель: «Кулешовка». Мы проехали мимо темных, может быть, даже пустых изб и оказались в поле, где что-то росло и колосилось, по высоте похоже на рожь. Таня остановила машину, открыла дверцу и вылезла.

— Садись за руль! — по-моему, она впервые назвала меня на «ты».

— А глаза?

— Я сама завяжу, — правая рука ее уже держала пистолет. Я только успел подумать, что все же баба есть баба: вылезла из «Запорожца», усадила меня за баранку, а теперь ей придется обходить машину сзади или спереди. Будь у меня злой умысел против нее — мог бы стукнуть бампером. Но фиг вы угадали, гражданин Баринов. Просто девушка решила показать мне, что она еще умеет… Я даже не усек, как Таня взвилась в воздух и, перелетев через «Запорожец», мягко приземлилась на две ноги. Этакие трюки только в фильмах про ниндзя показывают, да и то, боюсь, что с помощью комбинированной съемки.

— Ну ты вообще… — опасливо охнул я.

Кармела села на заднее сиденье, и хотя ствол пистолета не касался моего затылка, я ощущал, что он направлен мне прямо в основание черепа. Утешало только, что от выстрела в это место смерть быстрая, легкая и безболезненная. Надо думать, это те, кого пристрелили, рассказывали…

Я поехал, опасаясь только одного: не попался бы ухаб, а то еще дернет девочка за крючок, и у меня мозги через нос вылезут…

Повязку она достала из большой сумки. Это я увидел через зеркало заднего вида. Даже сумел разглядеть, что это, строго говоря, не повязка, а эластичные черные трусики. Подозреваю, что через них она все видела от и до, но внешне смотрелась как незрячая.

Проселок превратился в просеку, но это была еще не та. «Та» должна была быть третьим по счету правым поворотом. Запутаться, однако, было несложно, если, конечно, не знать примету. А приметой служил валун у въезда на просеку. Вот он, слава тебе, Господи!

Ветки шлепали по кабине, а на душе у меня скреблись кошки. Вот тут-то очень удобно было меня прихлопнуть: лес, глухомань, до «лежки» еще десять километров. А у Кармелы нервы наверняка были напряжены до предела. Даже я не знал точно, что меня ждет у Джека, а она — тем более. Но она знала современные нравы и обычаи. Если у нее за плечиками полсотни трупов — а «больше Чикатило» это и сотня может быть! — то один лишний не повредит. Тем более что, может быть, ей и впрямь не охота забесплатно ублажать шесть мужиков… Я-то знаю, что их максимум четыре и при каждом по бабе, но она-то нет…

Трава шуршала по брюху «Запорожца», он уже подминал кустики, выросшие посреди просеки между колеями.

Теперь нужно было не пропустить другой поворот, предпоследний. Там ни валунов, ни каких-либо опознавательных знаков. Более того, на эту просеку

надо было сворачивать прямо между двумя кустами, не то жимолости, не то ещечего-то. Но я нашел это место, и «Запорожец», переваливаясь на ухабах, вполз туда, и по переднему стеклу зашелестели листья.

— Ну, ты Сусанин! — неожиданно хихикнула Таня.

— Мне тоже можно на «ты»? — осведомился я.

— Я же твоя девочка, — хмыкнула Кармела, — придется привыкать!

Я понял: она уже вживается в какой-то образ. Скорее всего вульгарной шлюхи. Интересно, а матом она сможет? Вообще-то это рискованный образ, миледи! Там ведь могут и обмен предложить…

Вслух я сказал:

— Не переигрывайте, Таня. В вашу «Чавэлу» много народу приходит, и я не удивлюсь, если вы тут тех увидите, что вас слушали. Если вы начнете из себя вокзальную дешевку ломать — не поймут.

— Значит, плохо? — произнесла Таня своим обычным тоном.

— Вот так — лучше. У вас репутация скромницы — это мне брат доложил. А вы такую курву прикидываете, что ребята могут вас за подставку посчитать, они осторожные и грамотные. Давайте такую версию держать: я вас соблазняю, увез из города, поскольку я лично женат и боюсь себе репутацию испортить, но вам внушаю, будто влюблен до безумия и готов даже развестись, лишь бы с вами быть…

— И это я, значит, от скромности поехала в какую-то тундру, где бандюги живут? — заметила Таня.

— Ну… — сказал я, протискиваясь через очередные кусты. — Вы же романтичная! Могли голову потерять, принц появился…

— Это вы-то? — хихикнула Таня. — Принц!

— Правильно, я не то, но вы-то можете так думать? Для ребят это будет логично. Засидевшаяся, не от мира сего, чего с нее взять? А я — подонок, решивший поразвлечься с приличной девушкой.

— У вас режиссерский дар. И, вероятно, актерское дарование на роль подонка.

— Может быть.

А вот и последний поворот. Точнее, не поворот, а объезд. Тут просека раздваивалась. Прямо лежало большое поваленное дерево, преграждавшее путь, а влево — небольшой, метров тридцать в длину, тупичок. Здесь, казалось, просека кончается и дальше проехать невозможно, но на самом деле, углубившись по тупичку еще метров на десять, можно было свернуть между двумя кустами и почти впритык к стволам деревьев выкатиться на ту просеку, что перегораживалась деревом. Сразу за большим завалом густо росли кусты, и о том, что дорога продолжается дальше с внешней стороны, никто бы не догадался…

Ночью вписаться в узкий проезд было трудно, но ведь у нас был не «Чероки», а «Запорожец». Машинка выбралась на дорогу и покатила вперед, туда, где было болото и замаскированная гать.

Вода золотилась в свете фар, но я смело погнал «Запорожца» точно по центру дороги, хорошо зная, что, вильнув хотя бы на полметра в сторону, попаду колесом в топь и без гусеничного трактора автомобиль уже не вытащить.

На выезде с гати дорогу преграждало еще одно бревно. Здесь был как бы КПП Джековой «лежки», потому что тут постоянно дежурил один из парней, вооруженный и очень опасный. Парень сидел в самом настоящем дзоте, сделанном по всем правилам военной фортификации. Джек как-никак до капитана дослужился, волок в этом деле. У него там стоял снятый со списанного «БТРа» крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый («КПВТ») калибром 14,5. Попадание такой пульки в череп разносило его на куски, а в позвоночник — разламывало человека пополам. Амбразура позволяла ему простреливать всю гать и просеку вплоть до выезда из кустов. «КПВТ» запросто прошивал и поджигал любую легковую или грузовую машину и мог в принципе даже продырявить БТР. А поскольку Джек сумел достать всю огневую установку «БТРа», то в спарке с тяжелым был еще и 7,62-миллиметровый «ПКТ». При всей этой «артиллерии» имелся еще и инфракрасный прицел, и потому, даже потушив фары, мы были бы ему видны как на ладони. Прибытие с потушенными фарами, кстати, ничего хорошего не сулило. Это означало, что кто-то надеется остаться незамеченным, а значит — недруг. В таком случае «вахтер» — так Джек называл дежурного хлопца — мог бить по автомобилю сразу. Если же машина появлялась с зажженными фарами, ей давали доехать до «пограничного» бревна…

— Стой! — скомандовали из темноты. — Выйти из машины, руки поднять!

Ух ты, Джек! Во, дисциплину навел! Но выходил я, честно сказать, без энтузиазма. Если у Джека была инструкция от Чудо-юда, то меня сразу прошили бы, едва опознав.

— Пассажир! — приказал невидимый парень. Таня-Кармела послушно выбралась наружу и встала рядом со мной.

Спустя минуты две послышался топот ног, прибежали еще трое. В лицо мне ударил луч фонаря.

— Барин! — услышал я голос Кота. — Начальство надо знать в лицо. Здорово, начальник.

— Привет. Хорошо встречаете! У вас командир еще плац не разметил?

— Бдим, — усмехнулся Кот. — Но тебя вообще-то не ждали. Поздненько собрался. Ты вроде с девушкой?

Ребята без напоминания убрали бревно с дороги и позволили нам проехать, а потом бревно обратно положили — обычай!

Кот уселся рядом со мной и показал, куда ехать:

— Сюда, заезжай под навес. Где ты эту консервную банку нашел?

— Обижаешь, Киса! Это машина моей знакомой.

— Повязочку-то можно снять, — заметил Кот. Таня сдернула свои трусики с глаз и торопливо положила в карман джинсов, чтобы никто не успел увидеть, чем она завязывала глаза.

— Ба! — ахнул Кот. — Это ж Кармела из «Чавэлы»! Виртуозка Москвы! Где моя записная! Автограф хочу!

— Уймись, юноша! — попросил я. — Во-первых, ее зовут Танечка, а во-вторых, я сам еще «не», понял?

— Уловил, — вздохнул Котяра. — Ну, тогда заходите…

Под навесом стояло два «Судзуки-Самурая» и родной «уазик». «Запорожец» рядом с ними выглядел нежной школьницей в компании солдат спецназа.

В стороне от навеса светились тусклые огоньки барака. Оттуда доносилось негромкое журчание медленной музыки типа блюза.

— Я что, разбудил?

— Да нет, — ответил Кот, — никто не спит. Джек купаться со своей пошел, наверно, сейчас приползут, а мы тут помаленьку расслабляемся. Но — до нормы. Видишь, тебя встретили.

Кармела все еще возилась в «Запорожце», и я сказал вполголоса, чтобы слышал только Кот:

— Ты учти, она девушка приличная. Мне с ней в свалку играть еще рано. Обеспечь-ка нам номерок на двоих, чтоб был интим и уют.

— Какой разговор, командир? Тащите вещички!

— Позвольте вам помочь? — спросил я, обращаясь к Тане. Она в это время запихивала в сумку мой автомат.

— Да, Дмитрий Сергеевич, наконец-то догадались!

Скрипку с «винторезом» она, конечно, оставила при себе. А я взял на ремень сумочку, в которой было за двадцать пять кэгэ, точно. Не иначе Кармела ее парой цинков с патронами нагрузила.

Через крыльцо мы попали в коридор с несколькими дверями. На одной осталась табличка: «Бытовая комната». Вот ее-то и открыл нам Кот.

— Загружайтесь. Вот ключ, задвижка, окна вообще нет. Зато зеркало есть.

— А подъем, завтрак у вас когда? — пошутил я.

— Как проснетесь. Кофе, правда, не подаем, приходи на кухню и вари что хошь — жратвы от пуза. — Кот ушел.

Таня тут же закрыла дверь на ключ и на задвижку.

— В приятное место вы меня завезли, — прошептала она.

Я прислушался. Из соседней комнаты доносился хохоток бабы, которую приятно щупают, шелест одежды и невнятный шепоток.

— Насквозь все слышно, — тихо проворчала Таня. — Чихнуть нельзя. И темнота чертова!

— Сейчас свечку зажгу… — Я нашарил в темноте свечку и подпалил фитилек своим «Крикетом». Конечно, это был не «люкс» в «Савое». Торцевая стена была глухая, но на ней висело длинное, метра в три, зеркало. Когда-то солдатики перед ним морды брили.

А прямо вдоль зеркала, чуть ниже его по уровню, стояла здоровенная кровать. Она лишь немного не доходила от стены до стены и занимала полбытовки. Изголовье приставлено впритык к левой стене, около него тумбочка с ночничком — фонариком из свечки. Стекла отливали красным, и я догадался, что если фонарик зажечь, то помещение озарится бардачно-розовым светом. Свечка, которую зажег я, находилась на левой стене в настенном бра.

Еще в комнате стояли два кресла и столик, старые и обшарпанные.

Из-за стены доносились уже не хохоток и шорох, а ритмичные скрипы кровати и медленные бабские стоны:

— Ах-а-а… Ах-а-а… Ах-а-а…

— Тьфу! — прошипела Таня. — Здесь выспишься, пожалуй.

— А вас это волнует?

— Да она через пару минут заорет, как резаная! Это же профессионалка.

— Ну, если вам охота слушать, — сказал я, — можете развлечься. А я уже все — отключаюсь. Глаза не смотрят…

— Белье-то тут хоть чистое? — Татьяна ощупала одеяло, поглядела за простыню, оценила подушки.

— Более-менее, — сказала она тоном старшей горничной, проверявшей работу подчиненных, — застелено давно, но не спали. А то еще наловим вшей во все места…

Я снял полученное от покойного цыгана обмундирование и остался в плавках. Пропотел я сегодня изрядно. Вдобавок от одежды чувствовался тухлый пороховой запах, хотя стрелял я не так уж много.

— Мыться здесь, конечно, негде? — спросила эта чистюля.

— Почему? — возразил я. — На озере банька есть.

— А в озере вода чистая?

— Как стекло, тут никто другой не купается…

— Хватит и этих, чтоб трихомонад поймать… Теперь я начал понимать, почему Кармела не замужем. С такой занудой жить нелегко.

— Ну, вы как хотите, а я пошел купаться, — сказал я, хотя мне больше всего хотелось просто-напросто плюхнуться в кровать, вытянуть ноги и уснуть. Было уже явно за полночь — со всей этой кутерьмой я забыл подвести часы, и они встали. Как на грех, не взял сегодня электронные.

Хотелось спать, но неприятно будет, если Таня станет поджимать губы и шипеть, что от меня несет козлом. От нее тоже, откровенно скажем, кошечкой отдавало…

— Пошли, — сказала Таня, — не вонять же друг на друга.

Она, оказывается, запаслась полотенцем, мылом и каким-то бельишком. Мой референтский костюмчик, брюки и рубашку она повесила на вешалку, обнаруженную на стене. Дверь она за собой заперла, ключ положила в карман, дав понять, что он будет у нее.

До озера было всего метров пятьдесят. Военные умудрились его не загадить, и в прошлые приезды я не раз удивлялся, что под Москвой еще уцелели такие чистые места.

Банька, стоявшая на берегу, конечно, не топилась. Все-таки лето, проще в озеро нырнуть. От нее к воде вела дорожка, а дальше были пляжи в несколько десятков квадратных метров песка. Противоположный берег зарос камышом, за ним начиналось болото, а тут все было сухо, и дно не топкое.

Метрах в десяти от нас в темноте белело что-то вроде большого полотенца, расстеленного на песке, а на этом белом прямоугольнике ворочались темные тела…

— Кошки! — прошипела Таня. — Животные…

— А! А! А! — коротко выкрикивал женский голос.

— У! У! У! — поддавал жару мужской. Как я усек, это был Джек с неизвестной мне подругой. Тут, похоже, дело шло к финишу.

— Не обращайте внимания, — сказал я, — это не мы такие, это жизнь такая.

Я пришел на берег в полученных от Степаныча полуботинках со стоптанными каблуками, и мне осталось только сбросить их, чтобы войти в воду и смыть пыль, пот и копоть этого дурацкого дня. Поплыл я на спине, водичка еще не успела остыть и прямо-таки нежила. Таня постояла-постояла, изредка косясь на пару, подходившую к апогею наслаждений, а затем сняла майку, спустила джинсы, и в темном купальнике полезла в воду. Я плыл медленно, а она резко рванула кролем. В темноте разглядеть, насколько технично она плывет, я не мог, да и в нюансах плавания не особо смыслил, но все же можно было догадаться, что и этот вид спорта для нее знаком. Меня она догнала за несколько секунд…

— Вода — прелесть! — сказал я.

— Ничего, — вздохнула Таня, — более-менее.

— А-а-а-а! — вскрикнула на берегу женщина, и движение тел на полотенце остановилось.

Таня перевернулась на спину и поплыла рядом со мной, медленно и даже как-то лениво.

— Глупость какая… — пробормотала она, видимо, по адресу Джека и его дамы.

Я бы поплавал еще да побоялся, что совсем прогоню от себя сон. Вода хорошо успокаивала нервы, но отнюдь не способствовала сохранению того сонного состояния, из которого мне не хотелось выходить. Пришлось лечь на обратный курс. Таня поплыла дальше, к камышам, и в них исчезла. Волноваться я не стал, догадался, что она хочет подальше от меня и прочих привести себя в порядок. Во всяком случае, мыло она с собой взяла.

На песке я очутился как раз в момент, когда Джек и его партнерша встали и, наскоро окунувшись, пошли к бараку, а потому, естественно, подошли ко мне. Оба были голышом, как младенцы.

— Здорово, — сказал я. — Кайф ловите?

— Стараемся, — пожимая мне руку, сказал Джек. — С кем это ты?

— Кармела из «Чавэлы», — ответил я рифмой. Джек присвистнул:

— Ну ты даешь, Барин… Это же стопроцентная фригида! Как ты ее раскочегаривать будешь? Ее ж надо в станок зафиксировать и неделю наждаком протирать…

Стоявшая рядом с ним голопопочка мило хихикнула.

— Вот, знакомься, — представил Джек, — леди Джейн!

— Что леди — с ходу видно, — отреагировал я.

— А вы правда Барин? — растрепанная длинноволосая головка скосилась на плечо. Смутно различимый бюст ворохнулся, и можно было оценить его немалые размеры.

— Экспортный товар, — легонько пошлепав по бедру Джейн, прорекламировал Джек. — В Европе работала, хорошую школу прошла…

— «Какие люди в Голливуде!» — подивился я.

— Так вы действительно Барин? — настырничала девочка.

— Нет. Столбовой дворянин, — отмахнулся я. — Вы меня простите, если мы с Джеком на чуток отойдем?

Джек все понял и командно мотнул головой. Попочка, виляя бедрами, беспрекословно зашлепала к бараку.

— Чего, — спросил Джек, — конец отдыху настал?

— Нет, — его вопрос был как бальзам на раны. Джек явно не хитрил и никаких инструкций не получал. — Отдыхай спокойно, но и мне дай малость погулять. Уловил?

— Пожалуйста, — гостеприимно развел руками Джек, — хоть до зимы сиди. А что, напряги какие-то?

— Да нет, особых нет, — ответил я, — понимаешь, хочу я эту самую Кармелу распечатать. По-моему, она девка еще. И ей хочется, но страшно. Семейное мое положение известно. Про это — ни гугу! Но самое главное, чтоб мой пахан не знал. Можно мне на тебя надеяться?

Джек посерьезнел. Это мне не понравилось.

— Значит, ты от родителя бегаешь, ремешка боишься? Мне-то, между прочим, за неискренность тоже клистир ввинтить могут! Мало ли зачем ты ему понадобишься? Вы там по-семейному разберетесь, а меня, извиняюсь, твой батя уволит без выходного отверстия?

— Пятьсот баксов за каждый день молчания, — объявил я цену.

— Ого! — присвистнул Джек.

— Много?

— Ты ее за месяц не уделаешь, — усмехнулся он. — Пробовали…

— И кто же?

— Знаем, не протреплемся. Она либо лесбиянка, либо фригида. Да и рожа так себе. То, что она сюда приехала, — ни шиша не значит. Она, между прочим, экстрасенс какой-то. Точно говорю.

— В смысле?

— Ты к ней кадришься, а тебя начинает с души воротить. Я по себе знаю. Был я в этой «Чавэле», слушал, как она пилит… За душу берет, как крокодил за ногу. Но только я, это самое, предложил за столиком у нас посидеть, как она говорит: «Простите, но мне некогда». Детским этим голосочком. Тут даже руки опускаются, не то что остальное… И потом учти, за ней кто-то есть. Один ухарь-долбогреб поддал слегка и поперся за ней, когда она домой пошла. Дескать, я крутой, зажму в лифте и отдрючу ради понта. Утром знакомый мент подваливает: «Твоя работа?» И называет этого парнишку. Ну, я чист, как швабра, семь свидетелей, алиби… Оказывается, ухарька этого нашли в том самом лифте с дыркой 5,45. То ли из «ПСМ», то ли из «дрели» провернули. Трупик-с. Либо цыганва за ней присматривает, либо еще кто-то. Так что не ищи приключений. Совет друга, ей-Богу!

— Посмотрим… — мрачно заметил я, потому что Кармела уже выплыла из камышей и приближалась к нашему берегу.

— Думай, думай! А я пошел Джейн доделывать. Если с этой обломишься — приходи, третьим будешь.

— Спасибо, не употребляю…

Джек почапал к бараку, а я дождался Таню.

— Ну как? — осведомился я. — Благоухаете?

— Обязательно, — ответила она.

Я отвернулся без приглашения, потому что увидел, как Таня полезла руками за спину расстегивать купальник.

— А вы, кстати, в мокрых плавках спать собираетесь? — поинтересовалась она.

— Нет, с голой задницей, — сообщил я.

— Это не очень страшно?

— Нет.

Мы возвратились в комнату. Кармела отвернулась, я снял плавки и торопливо юркнул под одеяло.

Бог ты мой, как же уютно я там себя почувствовал! Глаза сразу стали закрываться, и я уже засыпал, когда Кармела шлепнула меня по руке.

— Дистанция — полметра.

— Хоть километр… Все одно я сплю.

За стеной сказали в голос, и это был голос Кота:

— Да не отодрать ее ему ни в жисть. У него и не встанет. Что-то это вообще на любовь не похоже…

— Не ори ты! — прикрикнул Джек. И за стеной затихло.

Я, впрочем, был уже на пути в нирвану. Но меня не пустили.

— Дима! — Кармела потянула меня за нос.

— Ну что?

— Не спите!

— Чегой-то?

— Они не верят нам, слышали? Они слушают, что мы делаем. А здесь тонкие стены.

— Ну и пусть слушают… Все равно ничего не услышат.

— А надо, чтобы слышали!

— Так вас чего, трахнуть надо? Это я уже не могу. Сплю.

— По-настоящему я сама не дам. А вот сымитировать — надо.

— Имитируйте, а я посплю.

— Я тебе посплю! — прошипела Таня. — Ложись на живот…

— На ваш? — не понял я.

— На свой собственный! И тряси кровать. А я буду звуки издавать. Но трясти начнешь не сразу, а когда я скажу: «Милый!»

И начался спектакль. Прямо-таки забесплатное эротическое шоу.

— Дима, не надо! — взволнованно-испуганно произнесла Таня. — Не надо, прошу вас! Я еще не готова. Не трогайте! Не трогайте! Я кричать буду!

— Да вы и так кричите, — я все же засыпал и не понял юмора.!

— Ну, миленький, ну, пожалуйста, — Таня вертелась на своем месте, производя максимальный шум, и говорила так громко, что ее, наверно, слышно было на весь барак.

— Уже нужно трахать? — спросил я шепотом. — Вы же сказали: «Миленький!»

— Нет еще, — прошипела Таня, — только когда: «Милый!»

— Как скажете, — согласился я и прикорнул к подушке. Глазки закрывались, позевунчики напали… По-моему, я даже задремал. Но тут Кармела звонко шлепнула меня по спине и истомно застонала:

— Милый! Милый!

Я не сразу врубился и услышал шипение:

— Работай, соня! Тряси!

Пришлось дрыгаться на пустом месте. Звуки получались похожие, а Таня дополняла их вздохами, стонами и прочим секс-антуражем. Правда, глаза у меня по-прежнему слипались, и тряска почему-то все время затухала.

— И долго еще? — поинтересовался я.

— Так — минуту. Потом начнешь интенсивнее и зарычишь, желательно погромче…

Таня вошла в раж, я даже повернул голову и посмотрел на нее. Впечатление было, что ее действительно кто-то трахает. Увы, процесс этот она знала неплохо, судя по действиям… Когда я, выполняя ее приказ, принялся толкать простыню с большей и нарастающей интенсивностью, Кармела принялась не хуже Джековой бабы выкрикивать: «А! А! А!» — и так дрыгаться, что я остановился — и так все тряслось.

— Мычи! — шепнула она. — Кончай…

И тут она так восхитительно застонала, что у самой Мадонны получилось бы хуже. Правда, на меня лично это уже не могло произвести впечатления, потому что я испытал главное облегчение: больше не надо ничего изображать, а можно спокойно поспать, отвернувшись к зеркалу. Что я и сделал…

КОРИЧНЕВАЯ ТЕТРАДЬ

Спалось мне преотменно. Поскольку в комнате не было окна, в которое могло бы посветить солнышко и разбудить раньше времени, то спать можно было сколько угодно. Свечи, очевидно, потушила Кармела. Тем не менее я проснулся и с удовольствием ощутил во всем теле последствия приятного отдохновения. Думать о всех кислых делах не хотелось.

Кое-какой свет в комнату проникал из-под двери. За стеной кто-то негромко разговаривал. По коридору шаркали шлепанцы, где-то звякала посуда.

Кармелы рядом не было. Я поспешил слезть с кровати и стал искать плавки. Конечно, высохли они плохо, но что поделаешь.

Дверь оказалась запертой на ключ. Это было совсем некстати, потому что утречком люди испытывают вполне понятную потребность облегчить мочевой пузырь. Ежели б Танечка подумала об этом, то запирать бы меня не стала. Хотя, как я догадывался, она тоже была живой человек, а потому скорее всего пошла по тем же делам, если не более серьезным. Оставалось только ждать, а это могло затянуться и на полчаса, поскольку Тане потребовалось бы время на поиски здешнего туалета типа «сортир» с буквами М и Ж.

Кроме мелкой и гнусной потребности, была еще одна, вполне благородная: хотелось жрать. Опять же из-за проклятой двери сходить на кухню и поглядеть, что там у Джека на «шведском столе», я не мог. Короче, ни «плюса», ни «минуса» — живи как хочешь.

Конечно, можно было успокаивать себя тем, что Таня далеко не уйдет, ибо кругом болота, колючая проволока, КПП с «КПВТ» и другие сложности. Опять же к «Запорожцу» ее без меня не подпустят. Но, к сожалению, за прошедшую ночь Джек мог десять раз позвонить Чудо-юде и рассказать ему о приезде разлюбезного сына с фригидной скрипачкой. Хотя какая она, к черту, фригидная? Если она, имитируя, такой концерт закатила, то что ж бывает, когда ей действительно работать приходится? Впрочем, не в этом дело. Главное, что Чудо-юдо уже мог приехать и познакомиться с Таней. А меня, так сказать, оставить на закуску под замком…

Но тут я зацепился в темноте за стоящую на полу Танину сумку и, услышав, как бряцнула в ней антабка «калашника», немного успокоился. Если бы я уже был «арестован», автомат бы забрали.

Тем не менее надо было глянуть. Можно ведь превратить автомат в простую палку, если свистнуть с него магазин.

Я зажег свечку, раздернул «молнию» и заглянул в сумку. Там лежал автомат с магазинами, патроны из которых никуда не делись. Кроме того, блеснула увесистая цинковая укупорка — взяла-таки боезапас для «винтореза». Имелись еще консервы: «Бычки в томате», «Великая стена», что-то из серии «Анкл Бенс»

— должно быть, все, что попалось ей под руку, когда убиралась с дачи. Мыло, полотенце, «тампаксы», обойма презервативов — запасливая! И, наконец, потертая тетрадь в коричневом переплете.

Грешен — люблю совать нос в чужие бумаги. Поэтому я открыл тетрадь, отчего-то подумав, что обнаружу в нем Танин личный дневник с описанием ее интимных чувств и раскаяний по поводу совершенных смертоубийств. И, как всегда, не угадал.

Тетрадь оказалась очень старой. Ее переплели еще в те времена, когда ни меня, ни Тани на свете не было. И записи в ней относились к тем стародавним временам, когда дедушка Будулай, он же Анатолий Степанович Бахмаченко, был старшиной в экипаже танка «Т-34» и служил в советских оккупационных войсках. Впрочем, были тут и еще более древние письмена — почему-то на немецком языке. И тетрадь сама была немецкого производства — с ореликом со свастикой в коготках.

Судя по всему, Степаныч писал на страницах тетради письма, а потом вырывал из нее листки и отправлял треугольниками или в конвертах. Иногда письмо ему не нравилось, он зачеркивал лист и оставлял его в тетради. Попадались в тетради, однако, и записи денежного характера, что-то насчет танкового мотора, какие-то чертежики деталей… Но на одном листе оказалось то, что меня заставило охнуть. Это был список экипажа танка «Т-34» ј 248. С домашними адресами! Правда, Будулай записал только троих, но ведь четвертым был он сам. И о его перстеньке мне уже не надо было беспокоиться.

Итак, вдавленный крестик-плюсик остался у лейтенанта Агапова Сергея Алексеевича. Дед записал номер полевой почты в Германии, поскольку Агапов оставался служить — командиром роты, но взял и адрес родителей лейтенанта в Ленинграде. Сержант Аветисян Айрапет Саркисович до войны проживал в городе Спитаке, что, конечно, после землетрясения 1988 года было весьма условным адресом. Наконец, был еще заряжающий Бимболат Исаевич Мугуев, проживавший в городе Гудермесе. Причем было приписано, что родня его живет уже в Казахстане… Тем не менее, обладай я информационными возможностями Чудо-юда, уцепиться за эти «хвостики» было вполне реально.

Я даже забыл о своих мелких и гнусных нуждах. Правда, о том, что лазить в сумку к такой строгой девушке, как Таня, весьма опасно, я помнил. А потому, услышав, как она поднимается на крыльцо, здоровается с какой-то бабой и движется в моем направлении, я сунул тетрадь на место, задернул «молнию» и даже задул свечу. Когда Таня отперла дверь, я уже лежал на своем месте и делал вид, что сплю.

Рассудив, что самое время проснуться, я спросил:

— Который час?

— Половина двенадцатого, — ответила Таня, — вставай, лежебока!

Теперь, после того, как мы с ней стали «любовниками», говорить «вы» было непристойно, но поскольку наш вчерашний «концерт» был сплошной фальсификацией, то «ты» как-то не выговаривалось.

Но вставать было необходимо — потребность-то отнюдь не отпала.

Приятно было полюбоваться полуденным солнцем и озером, где бултыхалось несколько пар. Конечно, никто здесь не собирался стесняться, и гревшиеся на песочке напоминали нудистов из Серебряного Бора, только, разумеется, в меньшем числе.

Джек и Джейн были в той же облегченной упаковке, что и вчера, то есть вообще без оной. Джейн оказалась грудастой, фигуристой блондинкой, правда, уже начинающей чуть-чуть разбухать. Во всяком случае, второй подбородок у нее уже намечался.

— Ну ты даешь, старик! — Джек явно обращался с поздравлениями. — Сумел, стало быть?

— А как же! — с умеренной гордостью победителя произнес я.

— Она была девочкой? — полюбопытствовала Джейн.

— Нет, — ответил я с полным убеждением в своей правоте, — и насчет «фригиды» у тебя, парень, сведения неверные.

— Да уж, завел ты ее! — похвалил Джек. — Умеешь, стало быть!

— Подход нужен!

— Ой, как интересно! — пропищала Джейн, которая по паспорту наверняка числилась какой-нибудь Дуней. — А вы ко всем такой подход имеете?

— Смотри, намекает?! — Джек ласково сцапал свою пассию за соломенную, трепаную гриву. — Махнемся, Барин?

— Позже, корешок, — к такой скорости я был не готов, а Таня — тем более.

— Я еще эту-то не распробовал…

— Знаешь, — хмыкнул Джек, — ты там чего-то насчет полтыщи баксов за день молчания говорил? Считай, что я не слышал.

— Это почему?

— А потому, что я не барыга какой-нибудь. И так помолчу, не обеднею.

— Щедрый, видно! — порадовался я. Тем более что в наличности у меня было не больше семисот, да еще пара тыщ на кредитной карточке. Ну, и рублей еще около сотни штук — вовсе мелочь.

Из барака выкатился Кот, рядом с которым топ-лесс и пип-лесс шлепала еще какая-то леди, явно инвалютного назначения.

— С нашим удовольствием! — гнусно ухмыльнулся Котяра. — Я аж обалдел от восторга. Распечатал?

— Да не было там пломбы, не было… — отмахнулся я. — Ходите тут, поздравляете, будто я первый раз…

— Эми, — представил Кот свою брюнетку. Судя по губам, женщина была огонь и пламень, но знакомиться мне с ней не хотелось. Я вообще неодобрительно относился к знакомству с такого рода дамами, поскольку процент стукачих среди них всегда был выше среднего уровня.

— Выходите на пляж, — посоветовала Эми. — Отдайтесь солнцу!

Это означало: «Фига ли ты тут в плавках рассекаешь?» Но я уже шел к бараку.

В дверь пришлось постучаться.

— Тань, это я.

Открыла почти сразу, но встретила мрачновато.

— Любовался красотками? Что, мне теперь тоже прикажешь так прогуливаться?

— Я вам… то есть тебе, ничего приказывать не могу. Но, конечно, если все голые, а ты одетая, то получается выпендреж.

— Ну да, на всех пробы негде ставить, и на мне должно быть тоже. Давай-ка думать, как и куда отсюда убираться.

— Думай. Меня лично сейчас разыскивают две фирмы частных и государственная милиция. Тебя — третья фирма плюс ментура. Здесь нас никто не ищет, потому что даже не знают, что такое место существует. Давай вылезем отсюда, побегаем туда-сюда, съездим в родную столицу, домой зайдем… Считай, с гарантией попадемся.

— Я найду куда уйти, — заявила Кармела, — а ты сам вылезай.

— Да я и вылезать никуда не буду. А вот ты без меня отсюда не уйдешь. Кроме как на тот свет. Тоже гарантировано.

— А если со мной?

— Это смотря куда. В милицию сдаваться не пойду.

— Я тоже. Есть у меня одна точка.

— А мне там башку не оторвут?

— Нет. Если будешь хорошо себя вести.

— Ну а здесь-то тебе чем не нравится? Загорай, купайся…

— …Трахайся с кем придется, да? Мне уже сегодня предлагали.

— И ты, конечно, гордо и неприступно всех послала?

— Культурно сказала, что мой партнер меня пока удовлетворяет…

— Приятно слышать. А ты и в жизни так трахаешься, как вчера?

— Почему? — ухмыльнулась Таня. — Иногда и по-настоящему!

— Так в чем же проблема? Видела, какие тут жеребцы ходят? Все комплексы снимут.

— Ну да… Сперва пять шлюх, потом меня.

— Если у тебя только в этом проблема, — проворчал я, — то это детский лепет! Здесь вполне можно до осени перекантоваться, а потом тихо и незаметно уйти. Даже за кордон.

— За кордон? — Кармела подняла брови. — И что там делать?

— На панель идти, конечно…

— Ну, допустим, я пошла, а ты?

— А я твоих клиентов грабить буду. По-моему, мы впервые одновременно рассмеялись.

— Ладно, — сказала Таня, — есть хочешь?

— Само собой.

— Тогда поищи хлеб.

— А может, лучше на кухню пойдем? Там чего-нибудь пожуем. А у тебя, я полагаю, свое есть? — О том, что есть, я знал, но помалкивал.

— Есть. Но вообще-то ты прав, надо туда идти.

На кухне никого не было. Только банки, одноразовая посуда, консервные ножи, вилки, чайник, стоявший на портативной газовой плитке с баллонами, похожими на футбольные мячи. Холодильник отсутствовал, но под полом находился погреб-ледник. Но в погреб нам лезть не понадобилось, поскольку на столе стояло несколько тарелок, заваленных бутербродами со всякой снедью, бутылки с кока-колой, пепси-колой, херши-колой и прочими прохладительными напитками. Бананы, клубника, черешня, еще что-то… Ананас напластанный, и тот был.

Хлеб обнаружился в большом эмалированном баке, в котором хозяйки кипятят белье.

— Чай я все же поставлю! — объявила Таня.

Чайник закипел быстро — воды в нем оказалось ровно на двоих. Заварили лимонный «Пиквик» и стали уплетать все, что было на столе.

— Поели — теперь можно и поспать! — процитировал я какой-то мультик.

— Не выспался? — удивилась Кармела.

— Вообще-то выспался. Ну, что делать будем? То же, что вчера?

— Вчера мы много чего делали, — вздохнула Таня, — стрелять, например, мне не хотелось бы.

— Твой хитрый винтарь при тебе? Или оставила?

— При мне… Но стрелять не хочу.

— А что хочешь?

— Сдохнуть, — неожиданно ответила она. — Но не могу.

«Психованная она, что ли, — опасливо подумал я. — В мозгах бахмур, что себя кончить, что других — все одно».

— А может, тебе действительно стоит стресс снять? — сказал я осторожно.

— То есть переспать с кем-нибудь? — осклабилась Кармела.

— Неплохое средство, между прочим.

— Не умею, — ответила Таня. — Чуть-чуть физических удовольствий, а потом депрессия и тоска. Это уже было.

— Исповедайся.

— Я неверующая. И кому, тебе, что ли, исповедоваться?

— Хотя бы. Вывали с души всю грязь.

— А ты не утонешь?

— Нет. У меня своей накопилось, прямо скажем, до фига и больше. Но живу, не собираюсь пока с этим завязывать. Так что и твою грязь выдержу.

— Спасибо! — иронически ответила она. — Но пока мне еще рано сказки тебе рассказывать. Подожду лучших времен.

— Заметь, — сказал я, — у меня еще не было к тебе вопросов на тему: «Где гуляла, в кого стреляла». А ведь после пальбы на даче у Степаныча тебе эти вопросы любой дурак задал бы. Как-никак интересно, с кем я из-за тебя поссорился. У меня лишних друзей нет, а вот врагов немало. Добавка как-то ни к селу, ни к городу. Жить, понимаешь ли, очень хочется.

— А мне нет… Вот и весь сказ.

— Ну если так, тогда пойди в лесочек, чтоб ребятам кайф не ломать, и тихо проверни себе дыру в башке! — проворчал я с раздражением. — У тебя депресняк, а не у меня. Или попробуй сунуться на «КПВТ» у выхода. Очень клево будет поглядеть, что от тебя останется.

— Мне не хотелось бы тебя пугать, — заявила Кармела интеллигентным своим голоском, — но нарываешься ты очень серьезно. Просто нахально, надо сказать…

И тут я увидел, что под маечкой у нее — рукояточка упрятанного в джинсы пистолета. Все той же «дрели» 5,45. А мой «макарушка» остался отдыхать в комнате. В плавки его не запихнешь, да и Джек был бы недоволен, если б я пугал народ «пушкой».

Из этого я сделал правильный вывод, что доводить малышку до бешенства разными глупыми фразами вовсе не обязательно. А то лупанет с испугу, и никаких «джампов» вызывать не надо. Мне моя жизнь еще не казалась завершенной.

— Ладно, у каждого свой путь к спасению, как гласит народная мудрость. Пойдем погуляем по свежему воздуху? Говорят, общение с природой облагораживает и вселяет в голову мудрые мысли…

— Пошли… — согласилась Таня, и жуткая, ледяная ненависть в ее в глазах, сделавшая зрачки похожими на пистолетные дула, исчезла. Мы отправились к выходу из барака.

Навстречу нам, покачивая бюстом, вышла Джейн. Конечно, ее потянуло за язык отпустить маленькую шпильку:

— Девушка, вам не жарко? У меня аж в животе захолонуло…

Но Кармела неожиданно легко все это восприняла и всаживать пулю между титьками блондинки не стала. Она, напротив, нежно улыбнулась и сказала беззлобно:

— Не все же сразу показывать, верно?

— И когда же мы вас увидим? — пропела Джейн.

— Своевременно или несколько позже, — улыбнулась Таня, — а вы, конечно,

лесбиянка, да? Джейн удивленно захлопала голубыми глазенками, она, как видно, была вполне нормальной гетерой и гетеросексуалкой, а потому не очень любила, когда ей вкручивали такую фишку. Правда, она довольно быстро спросила:

— Вы партнершу ищете? Извините, я — нормальная…

— Странно… — деланно удивилась Кармела. — А мне показалось, что вы меня жаждете раздетой увидеть… Разве нормальной женщине это интересно?

Джейн, хоть и поднаторела в бабьих дрязгах, но что ответить — не нашлась. И хорошо сделала, потому что Таня могла взбеситься, а оружие у нее было под рукой. Поэтому я был даже очень удовлетворен таким исходом диалога и тем, что мы благополучно вышли на свежий воздух.

Гулять здесь можно было вокруг озера или по лесочку вдоль проволоки. За проволокой начиналось гнуснейшее болото с комарами, которые не очень вдохновляли на мудрые мысли, особенно человека в плавках. Гораздо приятнее было описывать полукруг вдоль озера. На другой его стороне были камыш и топкий берег, переходящий все в то же болото. Но на самом озере и поблизости от барака комары не донимали так сильно, как в лесу.

К сожалению, у озера нельзя было говорить о том, что нас с Таней волновало. Если б нам надо было о любви поговорить, то это не привлекло бы внимания, но требовалось побеседовать о более серьезных вещах, а потому я скрепя сердце двинулся на съедение комарам.

— Таня, — сказал я, — вы, конечно, не обязаны отвечать мне откровенностью на откровенность, но лучше будет, если вы на это пойдете. У нас есть мизерный шанс выпутаться. Но есть! Вы позавчера по заказу своих знакомых пристрелили одного весьма важного немца, и после этого я мило беседовал с вами в скверике, где вы совершенно сразили меня чтением Тютчева. Я просто преклоняюсь перед вашей выдержкой и хладнокровием, но мне они, строго говоря, уже дорого обошлись. У меня очень строгий и небезопасный отец. Могу вам сообщить, что я уже довольно долго ищу того мастера спорта, который приложился из «винтореза» по такому не очень приятному человеку, как Константин Малышев по кличке Разводной. Ищу не по линии милиции или ФСК, а частным образом. Поскольку это были вы, то я, можно сказать, задачу свою выполнил. Однако мой отец, родной, заметьте, а не крестный пахан, по какой-то причине на меня обиделся. Взял да и подложил мне бомбу в ту самую «Волгу», на которой отправил меня искать вас… Конечно, не совсем вас, а того киллера, что пострелял Разводного и Адлерберга. Не знаю, отчего папа так дурно поступил, но мне от этого, прямо скажем, не легче. К тому же по случайности эта самая «Волга», взорвавшись, прибила до смерти крутого-прекрутого дядю по прозвищу Джамп. И теперь его наследнички очень хочут сделать со мной что-нибудь ужасное. Например, ноги из задницы выдернуть и спички вставить. И в довершение всего я умудрился поиметь конфликт с вашими бывшими друзьями, которых, правда, тоже искал, но вовсе не при таком раскладе. Хотя я только одного пришиб, и то по необходимости, но, согласитесь, они ведь моих доводов не примут. Точно так же, как и ваших. Тем более что вы еще и заказ не пожелали выполнить, а это, знаете ли, чревато. Трудовая дисциплина везде пошатнулась, кроме криминального сектора. Здесь по-прежнему круто спрашивают, по-большевистски. В общем, по логике событий, нам с вами крышка. Вы это осознаете, наверное, оттого и жизнь вам не мила?

— Нет, — сказала Таня. — Насчет «крышки» вы правы, это я осознала. Но жизнь мне не мила по другой причине. Поймете или нет, не знаю. Вроде неглупый парень… Вы в Бога верите?

— Пытаюсь. Крест ношу, как видите.

— Как комсомольский билет, на всякий случай? А вдруг поможет, если прижмут? Не верите вы в Бога, и я не верю. Я вообще ни во что не верю, от этого и злюсь. И жить не хочу по той же причине, и умирать тошно, и убивать не могу… Я ведь знаю, что вы мне предложите. Это у вас, извините, на морде написано: «Давай сдадимся моему папочке, он добрый, отходчивый, глядишь, помилует, если возьмешься на него работать…» Это хотел сказать?

— Почти. Понимаешь, я просто не знаю, точнее, не уверен, что он меня собирался взорвать. Я просто пытаюсь себе прикинуть: ну чем я мог не угодить ему? Он ведь меня двадцать лет искал. Неужели вот так, просто «ради дела», сына родного убить? Я ведь очень на него похож, между прочим.

— То-то и оно, — прищурилась Кармела. — Не удивлюсь, что он тебя хотел пришибить, если вы и характерами схожи. Всегда цари и короли больше всего боялись родных детей, братьев, даже жен. Возможно, почуял, что ты на его место хочешь сесть.

— Да я даже повода не давал. Я ему как собака предан.

— Ну это ты можешь мне рассказывать — глядишь, и поверю… А он-то наверняка знает, что такие, как ты, преданы только себе и никому больше. По себе судит…

— Короче, — вздохнул я, — мне от тебя доверия не дождаться, потому что я, по-твоему, подонок и сын подонка. Кстати, мы уже окончательно на «ты» или как?

— На «ты» проще. В конце концов, я не тургеневская барышня. Мы с тобой уже немало времени знакомы, даже спали вместе…

— Скорее отсыпались.

— Ну, зато все окружающие убеждены, что мы трахались. Ты целый день принимаешь поздравления с трудовой победой…

— А ты?

— А мне предлагают сменить партнера. Правда, обидно отпускать такого орла, как ты…

— Слушай, меня здесь уже комары заели. Пошли лучше к озеру!

— А ты вуайерист или эксгибиционист?

— Не понял…

— Я спросила: ты любишь смотреть секс или показывать его другим?

— А-а! — протянул я. — Смотреть приятнее, чем самому показывать.

— Значит, вуайерист.

И тут я заметил, что Танин взор нет-нет да скользнет мимо меня. Само собой, мне стало интересно, что же она там такое увидела.

— За нами следят, — очень тихо произнесла Кармела. — Там шевелятся кусты, и один твой хороший знакомый, действительно очень похожий на кота, идет примерно в тридцати метрах за нами.

— По-моему, он тоже, этот самый… которого мне не выговорить. Он просто хочет посмотреть, как мы трахаться будем, вот и все.

— Может быть, он и видеокамеру для этого прихватил?

— Конечно. Забесплатно порнуху хочет отснять. Для души, так сказать.

— Ах, ему желательно порнуху! — это было сказано таким тоном, что я ждал всего, чего угодно: выстрела в Кота, выстрела в меня, даже ее самоубийства. Но не ждал я того, что произошло на самом деле…

Кармела вдруг порывисто упала на колени, сцапала меня руками за бедра, резко дернула вниз мои плавки и… Я обалдел. Она стала делать то, что далеко не каждая любящая женщина может сделать для любимого мужа, во всяком случае, дамы легкого поведения за такую услугу спрашивают дополнительную оплату.

Я не то что о сексе не думал — он для меня был сейчас так же нужен, как пятое колесо в телеге или пятая нога собаке. Все мои мысли вертелись вокруг отношений с Чудо-юдом и всеми теми, которые сейчас рыскали по всей Москве и вокруг, разыскивая меня и Таню-Кармелу, чтобы повесить наши скальпы у себя над камином. Ну вот ни на чуточку мне никаких любовных безумств не хотелось! Тем более с Кармелой. Каждый взгляд у нее давил нормальные мужские инстинкты. Даже вчера ночью, во время секс-шоу, которое она организовала для слушателей за стенами нашей бытовки, мне никоим образом не хотелось, чтобы эта имитация перешла в реальность. И это притом, что было темно, в воздухе прямо-таки веяло соблазном, а по ходу имитации Танечка и впрямь чуть-чуть возбудилась. Я спать хотел, да и знал на сто процентов, что только сунься я к ней — и «дрель» просверлит меня насквозь.

А сейчас ни с того ни с сего Танечка, которую одни считали фригидой, а другие — девственницей, устраивает сеанс орального секса! Я выпал в осадок, даже в тираж. Неужели ради того, чтобы утереть нос кому-то? Или просто от злости? А зубы-то у нее острые… Я вспомнил давние дела Брауна и Соледад, которые творились на яхте «Дороти», в лагуне острова Сан-Фернандо, веселые кулинарные россказни насчет приготовления кровяных колбасок. Врала она, интересно, или действительно была каннибалкой? Теперь у Соледад не спросишь… Но Таня — это что-то!

Из кустов между тем высунулся Кот. Он действительно приперся с видеокамерой и писал нас на кассету. Наверно, я выглядел полным идиотом и даже более того, потому что глядел на Танин затылок, даже не порываясь каким-то образом ответить на то, что она делала. Стоял, как манекен, опасаясь сделать лишнее движение…

— Ну что ты стоишь, как столб? — прошипела Кармела, на секунду прервавшись. — Мне, что ли, все за тебя делать? Раздевай меня хотя бы!

— Тут комары, — пробормотал я совершенно обалдело, но подчинился, стянул с Тани майку, а затем и верх купальника. Остальное она сама расстегнула — причем куда делся пистолет я и углядеть не успел, — а затем, ухватив меня за руки, опрокинула на себя…

Хотя «до того» все у меня висело на «полшестого». Но ротик ее губками и зубками привел все в боевое положение, а потому мне ничего иного не оставалось, как занять привычную супружескую позицию, правда, на другом участке местности и объекте…

— Господи, да что ты возишься, коз-зел?! — зло прошипела она, потому что я как-то уж очень неуверенно себя вел. — Дай сюда!

И точно, словно патрон в патронник, пристроила себе то, что мне принадлежало. Да уж, девочкой она была давненько… Но бабой оказалась отчаянной и жадной. Пружинистая, крепкая, совершенно бесстыжая, ибо Кот со своей камерой подошел метров на пять и снимал нас через большущий телевик, стремясь поймать в объектив самые крутые подробности. Я все время старался увести лицо от камеры, а оно как назло попадало в кадр. Суки-комары то и дело впивались в разные беззащитные места, мне было стыдно и неприятно, но Кармеле — хоть бы хрен! Она не отдавалась, а брала. В ней была сила, инициатива, азарт — то есть мужицкие активы. Даром, что она подо мной лежала, а не я на ней…

— Ы-ы-х-х… — выстонала она, выплескивая горячее и скользкое, а затем отпихнула меня и торопливо сунула мне в руку упаковку.

— Надевай…

— Раньше надо было СПИДа бояться! — заметил я.

— От СПИДа мы умереть не успеем, а вот налетать от тебя я не подряжалась…

Презерватив у нее был приятный, голландский, тоненький и в какой-то ароматной смазке, чуть ли не с апельсиновым запахом. Гонять его по нутрям было весело, тем более что я все больше приходил в себя и постепенно начинал соображать. Правда, не совсем в том направлении, какое требовалось. Соображения мои не шли дальше того, что Кармела, устав от смертоубийств, решила разрядиться и таким образом прийти в состояние душевного равновесия. А потому я принялся выкладывать на нее все, что мог применить в этой позиции, по части ласк. Краем глаза я заметил, что у Кота, подошедшего вообще вплотную и снимавшего нас в упор, аж нос сопит и шишка на подъеме. А где-то на заднем плане из кустов выходили Джек, Джейн и Эми. Все стало напоминать показательные выступления. Странно, но никто ничего не комментировал. Напротив, стояла относительная тишина, нарушавшаяся только моим пыхтением, шорохом рук по голой коже, шлепаньем живота о живот, бесстыдно-возбужденными стонами Кармелы да дружным сопением созерцателей, которые явно ничего похожего от нас не ожидали. Впечатление было такое, что две наблюдающие пары никогда не видели ни одного порнофильма и всю жизнь с младенчества провели в монастырях: Джек с Котом в мужском, а Джейн и Эми — в женском. Конечно, мне присутствие зрителей не доставляло комфорта, но зато добавляло злости и желания поскорее со всем этим позорищем покончить. А Таня, напротив, была, судя по физиономии, не только не смущена, но даже в восторге от того, что четыре посторонних человека смотрят на то, как ее трахают.

Не помню, сколько раз она кончала — не считал. Но мне лично потребовалось порядочно напрячься, чтобы выйти из игры с честью. Я давно уже был мирным, домашним животным в области секса и сверх Ленки, Зинки и, изредка, Марьяшки больше ни в чем не нуждался. Возможности, которыми некогда пользовался Коротков-Браун, ушли в невозвратную даль. К тому же комары меня так искусали, что можно было подумать, СПИД начинается…

Я прямо-таки сполз с этой психованной скрипачки. А она, донельзя недовольная, чуть приоткрыв глаза, по-кошачьи потянулась, распахнув пошире ножки, и поманила пальчиком Кота… Того упрашивать не потребовалось, благо он был в полной боевой.

— Противогаз надень, — притормозила Таня, доставая точно такую же упаковочку, какой снабдила и меня.

— На, подержи! — прорычал Кот, и Джек, немного обалдело, взял у Кота камеру. Я, смирно подтянув плавки, уселся на травку, словно форвард, которого заменили в середине матча: «Вместо выбывшего из игры Баринова (номер седьмой) играет Котов (номер шестнадцатый)…»

Нельзя ревновать женщину, которую не любишь. Да я и не ревновал, наверно, тем более что глупо говорить о ревности в условиях такого коммунизма.

Кот, аж кипя от вожделения, облапил Таню, тяжело ввалился между ее ног, дернул на себя… Я не снимал на видак, но все увидел со стороны: куда, что и как вошло. Мне было вроде бы все равно. Раз она просто скрытая сучка-нимфоманка, пусть ее дрючит кто хочет. Я сейчас оклемаюсь, приду в себя и засажу по самый помидор какой-нибудь из этих коров. Вон, Эми злится. Да она вдвое симпатяжней тебя, стервы драной!

— Жми! Еще! Сильней, гад! — выкрикивала Кармела с яростью, ловко крутанула Кота и, повалив на обе лопатки, оседлала… В ней бес сидел, это точно!

Кот вел себя со всей присущей ему беспардонностью. Его волосатые лапы с настырностью лазили по Таниному телу, тискали ее беспощадно, мяли, рвали, теребили… Я ничего такого и близко не допускал. А ей это нравилось! Оседлав Кота, она откинула голову назад, зажмурилась и раскачивалась, раскачивалась, в полном упоении от собственной бесстыжести. Она, конечно, видела, что я на нее смотрю, не столь уж плотно были сомкнуты ее веки, но ни капельки, ни миллиграмма смущения не испытывала.

— Я — шлюха, от души скажу, — заметила Эми вполне серьезно, — но чтоб так… Она, по-моему, сбрендила на этом деле.

— Похоже, — согласилась Джейн, — бешенство матки… Бывает. Джек, ты следующий, наверно…

— А почему бы и нет? — целясь видеокамерой туда, где соприкасались животы Кота и Кармелы, и возбужденно сопя в обе ноздри, бросил Джек. — Им можно, а мне нельзя?

— Одна кобыла всех заманила… — хмыкнула Джейн. — Чего вы в ней нашли, не пойму? За свеженькую приняли?

— Ты не поймешь, — сказал Джек, — интеллекта не хватит. На! Держи камеру и снимай! Сейчас уж я первым буду!

— Как эти? — не поняла Джейн, но камеру у него взяла.

Джек встал в ногах у Кота, за спиной у Кармелы, схватил ее за плечи и пригнул Таню к животу своего зама…

Дальше я смотреть не стал. Мне стало противно. Это мне-то, который чего-чего, а похабных и бесстыжих баб навидался на десять лет вперед. Думал, есть еще скромненькие, не утратившие целомудрия, не превратившиеся в средоточие похоти бабы… Углядел, называется, одну такую, а она… Скрипачка двух-смычковая!

Я ушел. К озеру. Там было еще несколько человек, но в основном нормально загорали. Загорать мне не хотелось, но поплавать и остудить свою душу надо было. Потому что у меня вдруг пробежала по мозгам весьма отчетливая мысль взять «Калашникова» и от души пострелять по всем, кто на этой «лежке» сшивается. Кроме парня в дзоте, вряд ли кто успеет ухватиться за оружие. Разнежился здесь, в подмосковной тайге, товарищ Джек… Правда, ключа у меня от комнаты не имелось. Ключ был у Тани. А автомат лежал именно там в сумке, рядом с коричневой тетрадкой и адресами тех, кто увез с собой пресловутые перстеньки… Не пойдешь обратно и не попросишь: «Танечка, одолжи ключик, я автомат принесу и шлепну тебя вместе с двумя кобелями!»

В общем, я полез в воду. Мне сразу стало легче, даже зуд от комариных укусов стал послабее. Поплыл не спеша, успокаивая себя тем, что детей мне с Кармелой явно не крестить, а среди нашей компании я все-таки оказался первым, кто ее поимел. Джек мог утешать себя тем, что он нашел к Тане свой подход, но мое у меня не отнимешь. Великая вещь — чистая и прохладная вода! Свершил омовение — и вроде бы ничего тяжелого на душе не осталось. Выплыв на бережок, я растянулся на песке, положил голову в тень какого-то куста, а остальное подставил солнцу. Сперва поворачивался с живота на спину, а потом как-то незаметно задремал…

Пробуждение было неожиданное и даже очень.

Меня пнули кроссовкой в пятку. Не очень сильно, но достаточно больно, чтобы я, еще не успев открыть глаза, выругался. Впрочем, я успел это сделать всего один раз, поскольку, когда мои глаза открылись, я увидел Кармелу, одетую, вооруженную и очень опасную. Прямо на меня, можно сказать, в упор, смотрел пистолет «дрель» с навинченным на ствол глушителем.

«О ПОЛЕ, ПОЛЕ, КТО ТЕБЯ УСЕЯЛ…»

— Вставай! — приказала она. От пистолета тухленько попахивало. Он, несомненно, стрелял и совсем недавно. Успокаивало только то, что Кармеле намного проще было бы продолбить мне дыру в сонном состоянии. Если она меня предварительно разбудила, значит, имелись на то соображения, и просто так, без разговора, она меня на тот свет отправлять не хотела.

То, что она вполне могла это сделать, я понял, встав на ноги и глянув по сторонам.

В десяти шагах от меня лежали двое, парень и девка, разумеется, голышом. Издали можно было подумать, что они продолжают загорать, но это был всего лишь оптический обман. Песок под неестественно свернутыми набок головами побурел, всосав кровь, вытекшую из этих голов, пробитых от виска до виска калибром 5,45.

— Ты что, — спросил я, спросонок еще не очень врубившись, — сдурела, что ли?

— Вперед! — резко приказала она. — Не оборачиваться!

Возможно, мои замедленные со сна реакции меня и спасли. Если б я стал чего-то предпринимать, рыпаться, ругаться и так далее, то Танечка пристрелила бы меня без долгих рассуждений и, как писал один великий пролетарский поэт, «пошла бы от вражьего тела с песнею». Потому что, пока я спал, успокоенный прохладой озера и согретый солнечными лучами, ситуация на «лежке» Джека изменилась кардинальным образом. То, что я был оставлен на этом свете, а не отправлен на тот в порядке общей очереди, объяснялось исключительно тем, что моя скромная персона зачем-то понадобилась девушке со скрипкой.

Третий труп я увидел, когда Кармела подтолкнула меня пистолетом и тем самым указала направление движения. Около баньки, распластавшись и скосив голову набок, лежала полная темноволосая девица. Входное отверстие в спине издали и разглядеть было трудно, а вблизи оно походило на родинку. Но вот что у этой бедняжки творилось внутри, я и думать не хотел…

На крыльце лежал мужик, измаравший кровью деревянные ступени. Кармела поставила ему на лоб, точно между глазами, маленькое пятнышко, а вылетела пуля через шею, и попутно порвала бедолаге сонную артерию.

— Ты с ума сошла… — пробормотал я. — Тебя же Джек на вертеле зажарит…

— Поздно, — с презрением сказала она, — он уже меня сажал сегодня. Правда, первый и последний раз я своей жизни…

— Ты его… — во рту у меня даже челюсти плохо ворочались. Я говорил ну прямо как незабвенный Леонид Ильич в последние годы жизни.

— И его, и Кота, и всех сучек подряд — поголовно! — у нее даже ноздри раздувались. Маньячка! Господи, да она просто психованная! В самом прямом смысле слова. Может, на сексуальной почве свихнулась, может, на музыкальной, а может, что вернее всего, на киллерской. А раз она псих, то от нее можно ждать всего, чего угодно — и пули, и очередного секс-взрыва, и самоубийства.

— А парень в дзоте? — спросил я.

— В болоте он, а не в дзоте. Мы с тобой одни! Одни на целом свете… Ха-ха-ха-ха! — закатилась она истерикой, но тут же оборвала хохот и совершенно ровным голосом заявила: — Не бойся. Не убью. В ближайшее время, по крайней мере.

Утешила! Еще одна Соледад нашлась на мою голову… Отечественного производства, хоть и с кликухой какого-то романского образца. Девушка без тормозов, та, которой нечего терять, кроме запасных цепей.

— Что тебе от меня нужно? — я попытался говорить спокойно, хотя голосок у меня подрагивал да и коленки тоже. Жить хотелось как никогда. И очень жалко было, что «Макаров» остался где-то далеко, в комнате, которую мы миновали. Впрочем, будь он даже у меня в руке, шансов опередить Танечку не было никаких. Слава Богу, что его со мной не было на пляже. Кармела пришпилила бы меня к песку намертво, попробуй я только сделать лишнее движение.

— Что мне от тебя нужно? — усмехнулась Кармела, вталкивая меня в просторное помещение, где стоял небольшой телевизор с видеоплейером, кассетный стереомагнитофон и проигрыватель. Тут покойные устраивали танцы.

— Что мне от тебя нужно? — еще раз повторила она. — Мне нужно, чтоб ты вел себя тихо и осторожно, не делал резких движений и не пытался отомстить за смерть своих старых друзей. Самое простое, конечно, это просто нажать «собачку» и отпустить тебя в мир иной. Но я не идиотка, и у меня нет мании убийства. Наоборот, я хочу, чтобы от меня отвязались и не вынуждали меня убивать. Ты это понимаешь, Дима?

— Понимаю.

— Тогда ты должен понять и другое. Ваш мир, то есть тот, который вы обожаете, очень жесток. Противный, мерзкий, торгашеский мир. Я его с удовольствием взорвала бы, если б у меня была подходящая бомба. Но ее у меня нет. Поэтому мне придется немного поторговаться, пока пожить по вашим законам, хотя я их на дух не переношу. В комнате твоего друга Джека я нашла радиотелефон, который достает километров на семьдесят. Мне отчего-то кажется, что эта штука для связи с вашим главным, твоим «очень строгим» отцом. Верно?

Радиотелефон я узнал бы, если б он был у меня перед глазами, но Кармела не давала мне разрешения обернуться, и потому сказал:

— Не знаю. Посмотрю — скажу.

— Ладно. Тогда об этом после. Наверно, ты уже понял, что я сама хочу поговорить с твоим отцом. Ты ему нужен — он тебя получит живым. Что он с тобой будет делать, меня не волнует. Это ваши семейные проблемы. Если он тебя облобызает — его дело, по попе надает — тоже. Пристрелит — и тут не моя вина. Но для начала я ему пошлю видеопленку, которую начал снимать Кот. Это небольшой гибрид из порнушки со мной в главной роли и фильма ужасов, который я сниму в качестве оператора. Я думаю, что, увидев восемь трупов, выложенных рядком, он не станет сомневаться в том, что с девятым проблем не будет. Ну, что скажешь, мистер Баринов? — Я думаю…

— Думать — это полезно.

— Понимаешь, он ведь может спросить: а что ты хочешь взамен? Наверно, можешь сама догадаться, что при каких-то условиях он предпочтет, чтоб ты меня ухлопала, не заставляя его брать на душу грех сыноубийства.

— Мне от него нужно немного. Загранпаспорт на то имя, которое я еще не придумала, лучше всего мидовский или даже ооновский, тысяч десять баксов на мелкие расходы. Может быть, еще какие-то мелочи, визу там или… Я еще не все продумала.

— Между прочим, лично ты ему нужна больше, чем я. Причем, как мне кажется, живая.

— Уже это хорошо. Значит, он не будет игнорировать мои предложения. Я буду и приманкой, и крючком. Правда интересно?

— Со смертью играть? В гробу я это видал…

— Ну, это уж не мы выбираем, извини.

И тут я неожиданно потерял сознание. Нет, не от страха и не от того, что Кармела бахнула мне в спину из пистолета. Она нанесла какой-то молниеносный, очень точный и, видимо, хорошо отработанный удар, который неопасен для жизни и здоровья, но очень неплох для того, чтобы отключить более сильного товарища и в спокойной обстановке надеть на него наручники.

Именно в наручниках я и очнулся. Но уже не в комнате, а в кузове «уазика», причем браслеты не только соединяли запястья моих рук, но и прикрепляли меня к дуге, на которую крепился тент нашего родного джипа. То есть особо свободно я себя не чувствовал, хотя и сидел на заднем сиденье. К тому же Кармела заставила мне ноги канистрами с бензином, какими-то ящиками и пакетами.

— Задохнемся, — заметил я, — сплошной бензин в кабине.

— Ничего, — успокоила она, — открою стекло, подышишь. Зато бате твоему и всем иным будет ясно, что в случае стрельбы у тебя полно шансов сгореть. Кроме того, твой покойный дружок с собачьим именем завещал мне ящик тротиловых шашек. Не знаю, может, он ими рыбу глушить хотел? Но мне пригодится. Как и гранаты.

Мне, конечно, стало очень весело, а главное, спокойно. В том, что мне хватит всего одной 250-граммовой шашки, я не сомневался. А ящиком тола можно взорвать вполне приличное здание со всем содержимым. Поэтому насчет смерти в огне я беспокоился очень мало. Мучиться долго мне не пришлось бы. Запалы гранат неплохо срабатывают от высокой температуры, а сами гранаты могут послужить отличным детонатором для тола.

Кармела тем временем, сидя на переднем сиденье, деловито спаривала магазины по типу того, который я затрофеил у одного из ее бывших коллег. «Уазик» стоял под навесом, рядом с «Самураями» и сироткой-«Запорожцем». Солнце уже заметно сваливалось на запад, похоже было, что Танечка явно не торопится — дожидается темноты.

— Пани Кармелюк, — спросил я, — вы что, собираетесь таким макаром на Запад прорываться? Тут патронов на полгода ожесточенных боев… И автоматов две штуки взяли. А «КПВТ» не прихватили, случайно?

— «ПКТ» взяла, — усмехнулась Таня. — На полу лежит, с заправленной лентой. Не самая удобная машина, но, может, и пригодится.

Не очень у меня получалось пошучивать. Я начал понемногу прикидывать, во что все может вылиться. Радиотелефон Джека для прямой связи с Чудо-юдом она нашла, но заработать он и дать выход на моего доблестного родителя мог только при знании кода. Код я знал, но пока сообщать Кармеле не собирался. Женщина она непредсказуемая, лучше приберечь такой козырь до более острой ситуации.

Дожидаясь, пока такая ситуация наступит, я продолжал сидеть на заднем сиденье вездехода с пристегнутыми к потолку руками и следить за тем, как звезда ресторана «Чавэла» ловко вщелкивает патроны в автоматные магазины. Похоже, что с этим оружием она управлялась не хуже, чем с «винторезом» и «дрелью».

Кармела снарядила не менее десяти пар сдвоенных магазинов. С таким боекомплектом впору «Белый дом» штурмовать. Конечно, никто не даст гарантию, что ей удастся отстрелять хотя бы одну пару до конца, ибо всего одной пули может быть достаточно для завершения ее бурной деятельности, но в то, что у нее очень серьезные намерения, я как-то сразу поверил. Девушка изучила военное дело настоящим образом, и мне представлялось, что убить себя так просто, без жертв с другой стороны, она не позволит. Все ее миролюбивые заявления насчет того, что ей надоело убивать, столь же заслуживали доверия, как и предыдущие декларации насчет того, что ей надоело трахаться.

— Интересно, — спросил я у Тани, пока она, вытащив из-под сиденья картонные коробочки с пузатенькими «макаровскими» патрончиками, снаряжала ими магазин «ПП-90», видимо, реквизированный у покойного Джека, — вы полагаете, что на весь этот арсенал никто внимания не обратит?

— А зачем мне его показывать? — ответила эта Рэмбо женского пола. — Обойдусь как-нибудь без презентаций.

Ответ был резонный, но не слишком убедительный. Конечно, если Кармела покатит по проселкам, старательно объезжая все населенные пункты и посты ГАИ, шансов встретить людей, способных провести досм