На тревожных перекрестках - Записки чекиста (fb2)

- На тревожных перекрестках - Записки чекиста 3.56 Мб, 570с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Станислав Алексеевич Ваупшасов

Настройки текста:



Ваупшасов Станислав Алексеевич На тревожных перекрестках — Записки чекиста

К читателям


Вы держите в руках книгу воспоминаний известного чекиста, Героя Советского Союза Станислава Алексеевича Ваупшасова. Последнее ее издание вышло в 1975 году, незадолго до его смерти.

До последних своих дней С. А. Ваупшасов поддерживал связи с друзьями-ветеранами, сослуживцами, теми, кто шел с ним трудными дорогами гражданской и Великой Отечественной войн, участвовал в партийном подполье и партизанской борьбе в тылу врага, защищал Испанскую республику, С одними переписывался, с другими — встречался. Держал в поле зрения новую литературу о партизанском движении, работал в архивах. Он думал об издании дополненного и уточненного варианта своей книги, получившей высокую оценку читателей. Но не успел осуществить задуманное.

Книга переиздается по просьбе многих тысяч читателей. При подготовке ее в печать мы посчитали правильным сохранить текст, над которым скрупулезно работал автор. Поэтому читателям нового издания надо помнить, что многие герои этой книги, о которых с такой теплотой пишет в эпилоге «С вершины прожитых лет» С. А. Ваупшасов, ушли из жизни. Необходимые уточнения к биографиям героев, выявленные в последнее время, даны в сносках.

Человек удивительной судьбы

Автора этой книги Станислава Алексеевича Ваупшасова — человека удивительной судьбы — я знал более 30 лет.

Сын литовского крестьянина, он с детства узнал тяжелую долю батрака, в юности — арматурщика на строительных работах. Труд и рабочая среда формировали его классовое сознание. Этот процесс завершился в огне Великой Октябрьской революции вступлением молодого человека в ряды Коммунистической партии.

Всю гражданскую войну он проводит на фронтах, активно участвует в партийном подполье и партизанской борьбе в Западной Белоруссии, а в 30-е годы уходит добровольцем на защиту Испанской республики. Во время военного конфликта с белофиннами С. А. Ваупшасов командует батальоном пограничников, а в годы Великой Отечественной войны — партизанским спецотрядом. После разгрома фашистской Германии он выполняет особые задания, в том числе в Северо-Восточном Китае, в момент ликвидации остатков Квантунской армии Японии, а также в Прибалтике, искореняя националистическое подполье.

Из 40 лет, отданных службе в Красной Армии и в органах государственной безопасности, автор 22 года провел в окопах, в подполье, в партизанских лесах, в походах и сражениях.

Он принадлежит к славной когорте бесстрашных коммунистов-чекистов, которые в годы Великой Отечественной войны по призыву партии направились на оккупированную врагом территорию для выполнения специальных заданий и организации там всенародной партизанской борьбы с гитлеровскими захватчиками. В эту когорту входили: Л. А. Агабеков, Н. В. Волков, С. М. Волокитин, И. Ф. Золотарь, В. А. Карасев, В. З. Корж, Н. И. Кузнецов, П. Г. Лопатин, В. А. Лягин, Д. Н. Медведев, И. Е. Мирковский, Н. А. Михайлашев, В. А. Молодцов, К. П. Орловский, Н. А. Прокопюк, М. С. Прудников, А. М. Рабцевич, Д. П. Распопов, П. Г. Шемякин, Н. А. Шихов и другие.

Ушедшие в тыл врага во главе небольших спецгрупп, они в своей организаторской и боевой деятельности проявили себя как выдающиеся вожаки массовой партизанской, подпольной и диверсионной борьбы с гитлеровскими захватчиками.

5 марта 1942 года во главе спецгруппы из 32 человек отправился из Москвы в тыл врага и С. А. Ваупшасов. Там он быстро завязал тесные связи с действующими партизанскими отрядами и подпольными партийными органами. Это помогло чекистам блестяще выполнить поставленные задачи и результативно участвовать в общей партизанской борьбе. В ходе ее спецгруппа превратилась в крупный партизанский отряд, насчитывавший 700 бойцов, в составе которого действовали 42 подпольные и диверсионные группы общей численностью свыше 400 человек.

За период боевой деятельности спецотрядом Ваупшасова подорвано 187 эшелонов врага с живой силой, техникой и боеприпасами, а в тяжелых боях уничтожено значительное количество солдат и офицеров противника. И это не считая того урона, который нанесли врагу связанные с отрядом и работавшие по заданиям его командования подпольные и диверсионные группы.

Из 52 крупнейших диверсий, организованных спецотрядом, более 40 были осуществлены подпольщиками в Минске, в том числе такая крупная диверсия, как взрыв в столовой СД.

С. А. Ваупшасов имел с оккупированным гитлеровцами Минском настолько широкие и устойчивые связи, что после крупных провалов минского подполья и ввиду ожесточенного террористического режима в городе ЦК КП(б)Б предложил базировать третий состав Минского подпольного горкома партии в его отряде, введя его самого в состав подпольного горкома.

Много раз приходилось С. А. Ваупшасову глядеть в лицо смерти. Но, разгадывая хитрость врага, он миновал расставленные сети, совершал побеги из казематов, а участвуя в жесточайших боях с врагом, сохранял хладнокровие и проявлял беспредельную храбрость. Исключительно бережно относясь к людям, он добивался максимального сокращения возможных потерь, заранее предусматривая пути выхода из боя и операции.

В наиболее безопасном месте при отряде Ваупшасова располагался охраняемый партизанами так называемый «семейный лагерь» из женщин, стариков и детей членов семей партизан и подпольщиков. Все они были выведены из Минска и других населенных пунктов в то время, когда перед партизанами и подпольщиками возникала угроза провала и репрессий против членов их семей.

С. А. Ваупшасов — носитель огромного опыта партизанской борьбы и нелегальной деятельности. Драгоценные крупицы этого опыта рассеяны по всей его книге. Обладая завидной памятью, разборчиво перебрав архивные материалы, он создал мемуары, насыщенные значительными событиями, интересными фактами и вдумчивыми наблюдениями. Конкретность и убедительность изложения материала создают впечатление, будто входишь в соприкосновение с реальной действительностью ушедших лет, что имеет не только историческое, но и революционное значение, так как живой, практический опыт невозможно заменить никакими теориями и он должен стать достоянием молодого поколения всех народов, борющихся за свое национальное и социальное освобождение.

Думается, читателям запомнятся страницы этой книги, героизм советских людей, беспредельно преданных своей Родине, их незабываемые подвиги, сами герои, показанные иногда бегло и скупо, но в свете волнующих событий, когда они неизменно проявляли бесстрашие и величие духа.

П. К. Пономаренко,
бывший первый секретарь ЦК КПБ, генерал-лейтенант,
начальник Центрального штаба партизанского движения
при Ставке Верховного Главнокомандования в годы Великой Отечественной войны

Годы молодости и подполья

Не приемлю!

Омраченное детство. — Ветер странствий. — Вольные арматурщики. — Моя революция.

Конфликтовать с жизнью я начал рано. Особых поводов для моего неосознанного протеста не было, внешне все обстояло благополучно, я не могу пожаловаться на безрадостное или нищенское детство. Тем не менее что-то не устраивало меня в сложившихся порядках, а что именно, сразу было трудно понять.

Родился я и провел детские годы в местечке Грузджяй Шяуляйского уезда Ковенской губернии. Наша семья батрачила у крупного помещика Нарышкина. Он владел в Прибалтике многими имениями, а сам, женатый на англичанке, жил в Лондоне и раз в три года приезжал вместе со своей семьей на шикарных автомобилях ревизовать деятельность своих управляющих.

В Польше и Литве таких богатейших земельных собственников называли со времен феодализма магнатами. Однако Нарышкин менее всего походил на средневекового землевладельца, по всем приметам у него были замашки настоящего капиталистического предпринимателя. Он вел свое хозяйство с применением современной агротехники и механизации, культивировал племенное животноводство, сортовое семеноводство, использовал всевозможные способы интенсификации наемного труда.

Литва издавна славится высокопродуктивным сельским хозяйством. Нарышкин получал со своих имений высокую прибыль и, стремясь к еще большему увеличению доходов, поощрял старательных работников. Отец мой был кучером, потом конюхом у пана Опацкого, управляющего имением. Наша семья жила в доме, принадлежавшем помещику, имела корову, огород и мелкую живность. Мы не испытывали материальной нужды, хорошо питались, радушно принимали гостей и щедро их потчевали.

За несколько лет работы отец скопил 400 рублей и мечтал открыть небольшой трактир. Сам он был непьющий и надеялся разбогатеть на этом деле. Однако семья не пошла ему навстречу. Моя старшая сестра решительно отказалась прислуживать в кабаке пьяным. Я и вовсе не подходил для такой работы как по молодости лет, так и по строптивости характера.

Мать встала на нашу сторону.

— Оставь ты свои думы, Алексей, — сказала она. — Какие из нас торгаши. Прокормимся как-нибудь крестьянским трудом.

Пришлось отцу отказаться от своих меркантильных планов. Хотя кто знает, чего в них было больше — чисто экономических соображений или надежд на иную социальную долю.

Наша семья находилась в самом низу общественной иерархии: безземельные крестьяне, да еще нерусские, инородцы, как именовались национальные меньшинства в царской России. И если наше материальное существование было сносным, то во всех остальных сферах жизни мы не могли чувствовать себя свободными и полноправными гражданами.

В нашем местечке, как почти всюду в Литве, дети коренного населения не имели возможности учиться на родном языке. Царское правительство русифицировало все национальные окраины империи. В Прибалтике оно делало это с особым рвением, так как сталкивалось здесь с конкуренцией немецких баронов, стремившихся германизировать прибалтийские народы.

В Грузджяе открылось начальное народное училище с преподаванием на русском языке. Объем знаний, который оно давало, не отличался широтой, зато имел ясно выраженный великодержавный характер. Однако при всей узости, тенденциозности и ограниченности курса наук, преподаваемых в училище, у него было одно несомненно положительное качество — оно приобщало юных литовцев к основам великой русской культуры.

Неполноправие наше напоминало о себе на каждом шагу. Оно тяжело отозвалось на семье в житейском плане. Управляющий пан Опацкий стал преследовать своими ухаживаниями мою сестру Людмилу. Отставной царский офицер, был он в годах и отличался громоздкостью: тучный, жирный, огромный, с красной шеей и сизым носом. А сестра была тоненькой, изящной, голубоглазой, нежной девушкой. Хороший вкус и здоровое воспитание не позволяли ей принять расположение потасканного господина. Пан Опацкий недоумевал и злился:

— Как так? Я, дворянин, офицер, беру на содержание батрацкую дочь, а она посылает меня ко всем чертям?! Кто я и кто она!

Он решил воздействовать на строптивую через отца. Отец ведь его работник, подчиненный, подневольный человек. Но и здесь нашла коса на камень. Алексей Ваупшас был работником пана Опацкого, подчиненным и подневольным, однако не бессловесной скотиной, а человеком, сохранившим и в своем зависимом положении человеческое достоинство.

— Я сводником никогда не был и не буду, — ответил он управляющему. — Тем более по отношению к своей дочери. Не по сердцу вы ей, а насильно мил не будешь. Лучше отвяжитесь от нее, не позорьтесь перед народом.

После такого ответа Опацкий разжаловал отца из кучеров в конюхи, но совсем прогнать не посмел, очевидно боясь огласки. Чтобы избавить дочь от приставаний старого распутника, родители отправили ее в Ригу, где она устроилась на работу. Управляющий и там не оставлял ее в покое, часто уезжал в город как бы по делам, однако все его попытки совратить мою сестру кончились неудачей.

История ухаживаний Опацкого за Людмилой длилась несколько лет, и все эти годы семья жила в нервной, напряженной обстановке, испытывая ненависть хозяйского холуя и постоянную угрозу остаться без работы и без квартиры.

В такой атмосфере проходило мое детство. Поначалу взрослым удавалось скрывать от меня свои тревоги и неприятности, связанные с наглыми притязаниями пана Опацкого. Но детское сердце трудно обмануть. Я многого не понимал в истинном положении семьи, однако инстинктивно чувствовал неблагополучие в доме.

Стараясь втереться в доверие нашей семьи, управляющий часто заигрывал даже со мною. Хвалил меня беспричинно, брал с собою на охоту и пытался внушить неприязнь к отцу. Как бы невзначай, он то и дело ронял такую фразу:

— Умный ты парень, хоть и сын дурака.

Но игра его была грубой, я не поддавался на лесть, не хотел верить, что отец мой плохой человек, и все старания пана Опацкого найти во мне союзника ни к чему не привели. Более того, чем дальше, тем сильнее ненавидел и презирал я этого хитрого, неумного и развязного господина, а после одного случая и вовсе перестал с ним общаться.

Алексей Ваупшас слыл добрым семьянином, справедливым и трезвым человеком. Но однажды он появился дома пьяным и донельзя раздраженным. Я помог ему разуться, а он в гневе запустил в меня сапогом, разбил в щепки дубовый стул.

— Убью! — кричал отец. — Убью этого мерзавца Опацкого! Проклятый пан, нет больше моей мочи, убью!

Вот до чего довел отца подлый управляющий. Лишь мысль о том, что этой местью он пустит по миру свою семью, удерживала Алексея Ваупшаса от крайнего шага.

Драматизм нашего положения еще в детские годы привел меня к выводу, что окружающий мир недобр к нам, что в жизни наряду с хорошим существует темное, необъяснимое зло. Отсюда у меня возникла ранняя обостренная чувствительность к любому проявлению несправедливости.

Иногда я реагировал на нее очень резко. В последнем классе начального училища произошел такой инцидент с учителем Вольским. Мой приятель подсказывал на уроке двум русским девушкам. У меня с ними были хорошие отношения. Вольский это знал и подумал, что подсказываю я. Подскочил, разъяренный, ко мне и дал пощечину. Недолго думая, я так ударил его в лицо, что он упал. Класс захохотал от неожиданности. Поднявшийся на ноги Вольский запустил в меня грифельной доской. Я выскочил за дверь.

Случай произошел накануне выпускных экзаменов. За каждого выпускника учитель получал премию 25 рублей. Это обстоятельство помогло отцу и мне добиться у Вольского прощения, я был допущен к экзаменам и получил свидетельство об окончании училища.

Исподволь созревавший во мне протест привел к тому, что я не захотел остаться на родине и заниматься крестьянской работой. В годы учения нам, детям батраков, много пришлось потрудиться на помещичьих землях. Ведь учились мы только зимой, а летом выходили в поле и гнули спину почти наравне со взрослыми. Платили подросткам неплохо, да много ли радости в деньгах, когда безрадостной и унизительной была вся судьба батрака! Этот вывод я сделал, основываясь на всем своем жизненном опыте. Меня соблазнял пример сестры, удачно устроившейся в городе и ежемесячно присылавшей домой 10 рублей. По тому времени сумма была немалая.

Первый мой выезд был в Ригу. Остановился у сестры и стал искать работу. Но кому нужен мальчишка, не владеющий никакой городской профессией! Послонявшись безрезультатно по разным предпринимателям, я возвратился в Грузджяй ни с чем. Однако ветер странствий в моей душе не угомонился, и отец чувствовал мое состояние. Не раз он увещевал меня:

— Выкинь из головы большие города. Нет в них счастья человеку. Я вот и в Америке побывал, да что толку с той Америки! И Людмила в Ригу подалась не по своей воле, жизнь заставила. Сиди, сынок, дома да займись родительским ремеслом, добра тебе желаю.

Не послушал я отца и в 1914 году пятнадцатилетним пареньком уехал в Москву. Сестра к тому времени вышла замуж и стала жить в Москве. Вновь на первое время я остановился у нее и начал подыскивать работу. И опять ничего приличного мне предложить не могли. Устроился землекопом. Работа изнурительная, хорошо еще, что у меня имелась привычка к физическому труду.

Началась империалистическая война, пошли разные административные строгости, а я был беспаспортным, и меня могли в любой день выслать из города по этапу. Посоветовался с товарищами по работе: что делать? Они сказали, что надо дать взятку полицейскому чиновнику, и он оформит паспорт. Порекомендовали сходить в Лефортовскую часть к приставу, наверняка получится, не впервой. Я так и поступил: дал приставу 25 рублей и попросил выписать документ. Мне назначили день; пришел за паспортом, глянул в него и говорю:

— Ваше благородие, а я не Ваупшасов. Моя фамилия Ваупшас. Переделайте, пожалуйста.

— А в солдаты не хочешь? — спросил пристав. — Подумаешь, велика разница! Что Ваупшас, что Ваупшасов — один черт. Давай кати отсюда, не то мигом лоб забрею!

— Да у меня возраст не вышел, дяденька!

— А мне один черт. Будешь глаза мозолить — забрею в солдаты! Вот и все.

Выкатился я от него слегка перекрещенным на русский лад и с тех пор так и ношу эту фамилию.

К тому времени я уже работал в артели арматурщиков. Железобетон в России появился совсем недавно, в 1912 году, и профессия арматурщика считалась привилегированной, зарабатывали они иногда по 30 рублей в неделю. Платили с пуда установленной арматуры, чем прутья были толще, тем работа была выгоднее. Артель нанималась на разные предприятия в Москве и в отъезд. Пришлось мне потрудиться с нею на заводе «Проводник» (ныне Электрозавод имени В. В. Куйбышева), на крупных стройках в Нижегородской губернии и в Малороссии. Мы всегда находились в больших пролетарских коллективах, и это сыграло роль в формировании моих взглядов.

Поначалу я не был полноправным членом артели. Моего друга белоруса Максима Борташука и меня арматурщики взяли подсобными рабочими, и по ходу дела мы присматривались к их ремеслу. Миновало несколько недель — Максим и я уже выполняли все основные операции наравне с опытными товарищами, а платили нам значительно меньше. Как же сравняться с ними? Спрашиваю старичков, а те отвечают: надо вступить в члены артели. А как это сделать? Ставь угощение, говорят, на всех. Поставил я всем угощение, оно было принято благосклонно, потому что работой я уже доказал свое право быть членом артели, и тут мою кандидатуру утвердили всем обществом. Немного погодя таким же образом перевели в действительные арматурщики и Максима.

Рабочая наша артель ценила свое мастерство, добиваясь от нанимателей соблюдения поставленных нами условий, держалась сплоченно, никому не давала себя в обиду. Все мы отличались большой физической силой, поскольку механизации никакой не имелось, и мы управлялись с железными прутьями только вручную — обрубали их, гнули, придавали любую потребную конфигурацию. В разнообразных стычках и потасовках арматурщики всегда брали верх благодаря крепким мышцам и спайке. Политические проблемы нас тогда еще мало волновали, мы вели жизнь хотя и трудную, но вольную и беззаботную. Сама действительность подвела нас вплотную к вопросам классовой борьбы, однако это случилось позже.

В начале империалистической войны я, несмотря на подспудно зреющий во мне протест, оставался довольно наивным парнем. Официальная великодержавная демагогия в какой-то момент оказала свое действие на меня, и мне вздумалось пойти добровольцем на фронт, сражаться «за веру, царя и отечество». Я поделился этими ура-патриотическими планами в доме у сестры. Ее муж был часовой мастер, передовых взглядов человек. Выслушав мой юношеский бред, он быстро охладил меня. Развенчал все шовинистические лозунги, а особенно досталось от него царю. На примерах из моей собственной жизни зять объяснил, что царская власть есть анахронизм, от которого народу один вред, что царизм угнетает, нещадно эксплуатирует трудящихся, узаконивает произвол, неравенство, бесправие.

— И за этого царя тебе захотелось воевать?

— Да нет, что-то не очень уже…

Он подробно растолковал мне и про веру и про отечество. Убедить меня в несостоятельности великодержавной пропаганды было нетрудно, ибо, несмотря на зеленый возраст, я успел хлебнуть и батрацкой, и рабочей доли, видел и знал, как живет простой народ России, сколько зла и несправедливости существует в окружающей нас действительности.

К политическим урокам зятя присовокупились разговоры и настроения рабочих на предприятиях и стройках, где выполняла заказы наша артель, и я стал убежденным противником царизма.

Я давно уже не жил у сестры, а снимал комнату на Преображенке, в доме мелкого торговца скотом, барышника Романа Петровича Романова. Рядом со мною ютились сезонники с ткацкой фабрики Балакирева, люди большей частью малограмотные и монархически настроенные. В беседах с ними я все чаще стал ругать царя, между нами вспыхивали яростные, чуть не до драки споры. Я и к забастовке однажды их призывал, на что они мне отвечали, мол, хорошо одиночке бунтовать против хозяев да властей, а ежели у кого семья, дети? Когда произошла Февральская революция, я во всеуслышание заявил:

— Это пока цветочки, а ягодки впереди. Хозяин дома, однофамилец императора, относился к моим речам сочувственно и часто советовал мне быть сдержанней, говорил, что ткачи могут выдать. Однако никто меня не выдал; время было бурное, приближалась пролетарская революция.

Политические страсти кипели и в Москве, и в провинции, куда мы поехали на строительство литейного и котельного заводов. Рабочая масса волновалась, не дремали и хозяева. Ни одного митинга не пропускали главные инженеры, они же пайщики государственного подряда, иностранцы Герман и Перле. Брали слово и поливали грязью русскую революцию, называли ее бунтом темных мужиков, провозглашали незыблемость частной собственности, призывали к покорности начальству.

Их демагогия вызывала раздражение у рабочих. Однажды из толпы им бросили реплику:

— Мало вам нашей крови? Еще захотели!

Герман и Перле пришли в бешенство и обрушились на «бунтовщиков», которым не избежать волчьего билета, кутузки и каторги. Тут уж лопнуло и мое терпение, я подговорил Максима Борташука, мы взобрались на второй этаж лесов, откуда выступали ораторы. Силы нам было не занимать, схватили обоих инженеров, усадили в тачку и под одобрительные крики митинга скатили по сходням вниз. Но этого нам показалось мало. Надо указать господам на истинное место. Мы подвезли Германа и Перле к яме со строительным мусором, опрокинули тачку и вывалили их.

— Кровопийцы! Сатрапы! — кричали им рабочие.

Еле живые от страха, инженеры выбрались из ямы и молчком убрались восвояси.

Утром в барак арматурщиков пришел рабочий в кожаной фуражке, вызвал меня и Максима. Он похвалил нас за смелый поступок, но посоветовал поскорее уехать со стройки.

— Власть пока в их руках. По законам военного времени вам могут крепко припаять. Так что сматывайтесь, товарищи, пока не поздно.

Мы послушались умного и, видать, бывалого человека, уехали в Москву. Город по-прежнему бурлил митингами, но теперь я уже разбирался, что к чему. Мои симпатии стали определенней, я стал отдавать предпочтение тем ораторам, которые говорили о власти рабочих и крестьян, о диктатуре пролетариата. От них я впервые узнал о Ленине и его революционной программе, запомнилось название «Апрельские тезисы».

В Петрограде и Москве совершилась Октябрьская революция. Мне не пришлось принять участие в боях на московских улицах, однако я уже совершенно отчетливо представлял, где мое место в развернувшихся событиях, и вместе с Максимом вступил в рабочую красногвардейскую дружину Лефортовского района.

Дружинники несли патрульную службу, делали облавы на контрреволюционеров, бандитов, спекулянтов. Побывал я впервые в вооруженных стычках, сделал первые выстрелы по классовому врагу. Старый мир на моих глазах деформировался и распадался. Моя ненависть к нему окончательно созрела, я стал сознательным бойцом революции и был готов бороться под ее знаменами до последнего дыхания.

Справедливость происшедшего переворота была полной и безусловной. Революция воздала должное всем нашим угнетателям, даже презренному пану Опацкому. По слухам, которые до меня дошли, он был расстрелян восставшими матросами в Петрограде.

На Западном фронте

Пехота против кавалерии. — Курсы политруков. — Трудные ребята. — Славный командир. — Бой в новогоднюю ночь.

После опубликования декрета о создании Красной Армии Максим Борташук и я записались добровольцами в 3-й отдельный Московский батальон. Осенью 1918 года в составе 8-й стрелковой дивизии мы выехали на Западный фронт.

Тогдашний военный быт неоднократно уже описан: теплушка, буржуйка, чечевичная похлебка, конина. Основу фронтового пайка составляли полтора фунта хлеба, испеченного из ржаной муки с многочисленными малопитательными примесями. Хлебную пайку выдавали утром, и редко когда удавалось растянуть ее на весь день — большинство бойцов ужинало без хлеба. Надолго забыли мы о чае и сахаре, пили пустой кипяток, иногда удавалось подсластить его случайно раздобытой крупинкой сахарина.

Но верно замечено, что не хлебом единым жив человек. Скудный быт наш облагораживался и компенсировался высоким духовным порывом. Что нам полуголодный красноармейский паек — мы всю кровь свою до последней капли готовы были отдать за преображенную Россию, за власть Советов!

Миновав Смоленск, воинский эшелон прибыл в Белоруссию. Так я впервые оказался на земле, с которой затем связал добрую половину своей жизни. Наш полк занял позиции на восточном берегу реки Березины, в 12 километрах от Борисова. Город был в руках неприятеля. Красные войска в то время вели на Западном фронте оборонительные бои, сражались против белополяков и различных контрреволюционных банд. Враг превосходил нас численностью втрое, кроме того, у него имелось огромное маневренное преимущество — его части в основном были кавалерийскими, а у нас только пешие силы.

Против нашего полка стояла бригада польских уланов. Неприятель понимал свое превосходство в маневре и часто пользовался им, производя лихие кавалерийские налеты на наши позиции, прорываясь в глубь обороны и совершая опустошительные рейды по тылам. Ни дня не проходило без тревоги. Трудно пехоте сражаться с конницей, но мы приспосабливались. Обычно наши части дислоцировались в населенных пунктах, сплошного фронта не было. Пора классической позиционной войны миновала. Получив сообщение разведки о готовящемся налете уланов, рота или батальон покидали населенный пункт, чтобы не подвергать опасности мирное население, выходили навстречу противнику и занимали выгодный оборонительный рубеж, обязательно используя естественные преграды — овраги, ручьи, перелески. Ведь в чистом поле, на голой местности, пехоте почти невозможно устоять перед кавалерией, а тем более разгромить ее с теми весьма ограниченными огневыми средствами, которыми мы в то время располагали.

Очень часто наша оборонительная позиция носила характер засады. Мы поджидали неприятеля на выгодном для себя рубеже, тщательно замаскировавшись и распределив сектора обстрела. Головные дозоры вражеской колонны мы пропускали без единого выстрела, а когда основные силы приближались на 100–200 метров, открывали огонь залпами. Дисциплинированность и стойкость красных стрелков, внезапность огневого налета всегда приносили успех.

Но и врагу порой удавалось обходить наши опорные пункты и прорываться в тыл. Наряду с белополяками в таких рейдах участвовали различные банды. Немало хлопот доставили нам конные отряды атамана Семенюка. Это был белорусский батька Махно, его недолгая разбойничья карьера чем-то походила на судьбу известного украинского анархиста.

Семенюк был родом из Борисовского уезда, происходил из крепких середняков, служил в царской армии, показал себя храбрецом в империалистическую войну. После революции он перешел на сторону Советской власти и стал первым комиссаром Холопенического волревкома в своем уезде. Его решительности и мужеству мог позавидовать любой, однако политически он не созрел и не соответствовал должности. От природы склонный к крайностям, он скоро начал предаваться левацким загибам. В качестве главы волостного ревкома Семенюк стал расстреливать без суда и следствия всех сколько-нибудь провинившихся людей. Об этом произволе узнали в уездном центре, последовал приказ арестовать и доставить его в Борисов. По пути Семенюк бежал из-под стражи и укрылся в лесу. Несмотря на кровавые акции, его авторитет в уезде был все еще высок. Вокруг беглого арестанта стали сплачиваться разного рода авантюристы и проходимцы. Из истории партии мы знаем, как часто крайние левые элементы смыкаются с самыми правыми силами и затем полностью переходят на их платформу. Так произошло с бывшим комиссаром ревкома Семенюком — он стал оголтелым контрреволюционером, откровенным белогвардейским бандитом.

Бороться с бандитскими рейдами по нашим тылам было чрезвычайно трудно. Войск Западного фронта едва хватало, чтобы сдерживать напор белопольских армий на передовой линии, а уж для тыла вооруженной силы не оставалось. Пользуясь этим, Семенюк и другие батьки поменьше калибром громили населенные пункты, грабили жителей, вырезали партийный и советский актив, устраивали дикие варфоломеевские ночи, глумились над безоружными людьми, старательно избегая встреч с частями Красной Армии. Но возмездие ходило по пятам за белыми бандами.

В начале 1919 года мне довелось участвовать в подавлении белогвардейского мятежа в Гомеле, организованного черносотенцем штабс-капитаном Стрекопытовым.

Время на войне очень емкое, вмещает в себя много всего. Со мной часто беседовал наш командир роты Григорий Поздняков, бывший питерский слесарь, член партии. Он давал мне читать книги и брошюры, объяснял трудные места в них, одним словом, политически меня просвещал. В свою очередь я стал делиться знаниями с другими бойцами, и это не оставалось незамеченным. Вызвали меня в политотдел дивизии, говорят:

— Как смотришь, если пошлем тебя на военно-политические курсы Западного фронта? Вернешься политруком.

— А долго там учиться? — спросил я.

— Шесть месяцев.

Срок показался мне слишком большим. Полгода за книжками! Да за это время и война может закончиться. Не поеду! Я так и сказал. Меня стали убеждать, что врагов на мою долю останется еще достаточно, однако переупрямить меня не смогли. И… применили военную хитрость.

Вызывают снова в политотдел, вручают пакет с сургучными печатями. Приказывают доставить в Реввоенсовет фронта, в Смоленск. Беру под козырек, делаю налево кругом и еду выполнять приказание.

Приехал в город, доставил пакет члену Военного совета фронта товарищу Пупко. Он его вскрыл, прочитал бумаги и говорит:

— Вы прибыли первым. Устраивайтесь пока что, отдыхайте.

На моем лице недоумение.

— Куда я первым прибыл?

— На курсы, — отвечает. — Вот в пакете направление от дивизии, вот личное дело.

Я встал на дыбы, строптивый был.

— Не хочу на ваши курсы! — закричал. — Воевать хочу. Меня обманули, я не знал, что в пакете!

Член Военного совета спокойно меня вразумляет:

— Что же вы на меня кричите, молодой человек? По возрасту я вам в отцы гожусь, был в подполье, в эмиграции и много где еще, но такого крика не слыхал.

— Виноват, — говорю, — прошу извинить.

— Война так быстро не окончится, как вы думаете, — продолжает товарищ Пупко. — Мировой капитализм предпримет против нас еще не один крестовый поход, и нам надо встретить его во всеоружии. Политические знания, большевистское слово — это цемент, скрепляющий Красную Армию, и нам крайне нужны кадры хорошо подготовленных политработников. Имея их, наша армия станет еще сильней и сможет разгромить любых врагов. Следовательно, ваше место на военно-политических курсах. Зачисляю вас слушателем, желаю успехов в учении.

Ну что тут возразишь!

Из нашей дивизии прибыло еще 7 человек, приехали товарищи из других соединений, стали учиться.

Прошло полгода. Выпускники курсов получили назначения. Я хотел вернуться в свою 8-ю стрелковую дивизию, но меня послали в 17-ю. Она состояла почти сплошь из фронтовиков старой царской армии, которые участвовали в знаменитом Брусиловском прорыве, была закалена, боеспособна, а коммунистов среди ее личного состава было очень мало.

Командиром 151-го полка, в котором мне предстояло стать политруком роты, был Глотов, орловский парень, старший унтер-офицер царской армии, храбрый и решительный человек. С ним я прежде всего и познакомился. Комиссара в полку почему-то не было, не то выбыл, не то заболел, и мне пришлось часто общаться с Глотовым. Это был одаренный командир, пользовался у фронтовиков большим авторитетом, но частенько выпивал, и потому от начальства ему нередко перепадали разные неприятности, вплоть до временного отстранения от должности. К политическим работникам он относился по-товарищески, понимал их необходимость в новой армии, заботился о них.

Меня он принял радушно, познакомил с обстановкой, рассказал, что собой представляют бойцы и командиры полка.

— В общем народ у нас неплохой, имеет большой боевой опыт, хорошо дерется, а в политике слаб. Но тут, как говорится, вам все карты в руки, — сказал он в заключение, — работайте.

Политический уровень бойцов роты был действительно невысок. Но я сумел довольно скоро завоевать у них доверие, ко мне стали прислушиваться, все чаще соглашались со мной и однажды заявили удовлетворенно:

— Теперь видим, что ты большевик, а не коммунист.

— А в чем же разница? — спрашиваю с удивлением.

Оказалось, большевиками они называли сторонников Ленина, а коммунистами приверженцев Троцкого. Много мне с ними пришлось потрудиться, пока они стали разбираться в основах политграмоты.

А тут из политотдела дивизии поступила директива: создать в роте партячейку. Но из кого ее создавать? Стал проводить беседы, агитировать бойцов за вступление в партию. Слушают молча, сосредоточенно, согласно кивают головой. Когда мне кажется, что окончательно убедил их, спрашиваю, кто хочет стать членом партии. Молчат. Повторяю вопрос, а мне отвечают вопросом же:

— Воюем мы за Советскую власть хорошо, политрук?

— Хорошо.

— Так что же тебе еще надо?

— В партию будете вступать? Молчат.

Наконец один боец, курский крестьянин, объяснил мне, почему он не хочет вступать в партию.

— Пойми, политрук, попаду я в плен к белым, значит. Ну, что с меня взять мужик и мужик. Дадут в морду или шомполом огреют и прогонят. А ежели обнаружат в кармашке партбилет? Как пить дать, поставят к стенке и отправят на тот свет. А мне жить охота. Нам же Советская власть землю дала! После войны вернусь я домой да так заживу, что любо-дорого.

Вот и попробуй переубеди такого, когда ему всего дороже личное хозяйство.

Случилось так, что этот курский хозяйчик и в самом деле угодил в плен к белым. Всыпали они ему изрядно шомполов и чуть было даже не расстреляли. Хорошо что ему удалось бежать и вернуться в роту. Узнал я про его злоключения и спрашиваю:

— Ну как, помогла тебе твоя беспартийность?

— Нет, не помогла, политрук. Беляки они и есть беляки, ни с чем не считаются.

Поскольку человек настрадался в плену, выхлопотал я ему двухнедельный отпуск домой. Как он обрадовался, как благодарил меня и командира роты перед отъездом и после возвращения из отпуска.

Спустя несколько месяцев меня назначили комиссаром батальона.

На новой должности я особенно подружился с комбатом Иосифом Нехведовичем, командиром роты Николаем Рябовым, разведчиками Петром Курзиным и Иваном Жулегой.

К осени 1919 года войска нашего Западного фронта закрепились на линии рек Березина — Западная Двина. Часть Белоруссии была захвачена белопольской армией Пилсудского, в тылу у нее все жарче занималось пламя народного гнева, белорусские партизаны действовали в тесном контакте с нашими фронтовыми частями. Зимой мне довелось участвовать в совместном совещании армейских и партизанских командиров.

Среди выступавших был 20-летний парень, мой сверстник, с широко расставленными глазами, упрямым подбородком, в серой папахе. С заметным белорусским акцентом он толково рассказал о военном и политическом положении в тылу белополяков, сообщил о боевых операциях своего отряда, дислоцировавшегося в Лепельском уезде. Выступление молодого командира понравилось всем участникам совещания.

— Молодец Лазарь Мухо! — заговорили рядом. — Добрый хлопец!

Мне захотелось поближе познакомиться с боевым партизанским вожаком, и после совещания я подошел к нему, еще не зная, что сделал первый шаг к дружбе, которая будет у нас на всю жизнь. Партизан оказался приветлив и прост в обращении. Полное его имя было Лазарь Васильевич Гринвальд-Мухо. В командирской столовке за ячневой кашей и морковным чаем он поведал мне о своей жизни, в которой было немало похожего на мою.

С 11 лет батрак в Витебской губернии, потом рабочий телеграфной линии, солдат инженерного батальона. После Февральской революции участвовал в разъяснении политики партии большевиков среди населения родной Бочейковской волости, крестьяне избрали его заведующим Народным домом, который был открыт по его инициативе.

В феврале 1918 года вступил в партию, сражался в красногвардейских отрядах против немецких оккупантов близ Лепеля, Ушача и Полоцка. После заключения Брест-Литовского мирного договора был на военно-политической работе, воевал на Южном фронте, получил контузию и вернулся для поправки в Белоруссию. Но он был нетерпелив, вроде меня, и пролечился всего две недели вместо рекомендованных врачами шести месяцев. Снова советская, партийная, военная работа, организация партизанского отряда в тылу белополяков и смелые операции по нападению на мелкие гарнизоны, военные учреждения, штабы, склады и коммуникации противника.

Эта первая встреча с Лазарем Гринвальдом-Мухо глубоко запала мне в душу. С того дня я подолгу думал о нем, о наших товарищах по ту сторону фронта, об их опасной, мужественной борьбе. И даже не предполагал, что их судьба станет вскоре моей судьбой.

Вторая встреча с Лазарем Васильевичем произошла летом 1920 года, а со следующего года он больше в тыл врага не ходил, был переведен в особый отдел Западного фронта, стал работником военной разведки, затем чекистом, пограничником. Долго служил в Белоруссии, и здесь нам приходилось часто встречаться и сотрудничать.

В 1938 году Лазарь Васильевич с отличием окончил Военную академию имени Фрунзе, и в годы Великой Отечественной войны наши пути несколько разошлись: я руководил партизанами и подпольщиками в тылу оккупантов, а Гринвальд-Мухо командовал стрелковой дивизией на фронте.

В январе 1963 года я проводил славного боевого друга, гвардии полковника в отставке, кавалера многих орденов в последний путь. Его светлый образ незабываем, он из тех людей, которые не просто мелькнут на дороге жизни, а резко, активно вторгаются в твою судьбу, самим своим появлением, обаянием своей личности настраивая тебя на крутой поворот биографии, на смелое, бескомпромиссное решение. И такое решение я вскоре принял. А пока, после первой встречи с Лазарем Васильевичем, продолжал участвовать в оборонительных боях на Западном фронте.

В конце декабря 1919 года я находился в роте, стоявшей в деревне Жартай, которой командовал Ильин. Кто-то из местных жителей передал мне запечатанный конверт без адреса. Я прочитал письмо. Оно было от польского офицера. В издевательских выражениях он ставил в известность красное командование, что намерен со своими уланами встретить Новый год в деревне Жартай и потому повелевает «хлопам» убраться из нее подобру-поздорову.

Я показал письмо Ильину. Мы оба много чего навидались на войне, достаточно хорошо изучили повадки белополяков, но с подобной наглой выходкой сталкивались впервые. Комроты прочитал офицерское послание бойцам и спросил их:

— Проучим панов, товарищи?

— Проучим! — раздались голоса. — Пусть только сунутся, врежем им по первое число!

Вскоре мы с Ильиным прошли по всем нашим позициям и огневым точкам. Местность подсказала нам, что противника надо ждать только со стороны сосняка, подступающего к болоту. С юга деревни протекала небольшая речушка с топкими берегами, очень быстрая, отчего даже в лютый мороз она покрывалась льдом лишь по краям, да и то ненадежным. Через речку был мост, близ него, на мельнице, у нас находилось пулеметное гнездо. Мы решили организовать полякам целую систему засад, превратить деревню в смертельную ловушку для обнаглевших врагов.

Накануне Нового года рота была скрытно выведена из Жартая. В деревне мы оставили небольшую группу красноармейцев, которые должны были открыть огонь по неприятелю и отойти в лес на север, чтобы перерезать дорогу в соседний Селец. На опушке леса мы посадили в засаду стрелковый взвод. С еще одной группой бойцов я занял прогон в деревню Жартай. Кругом намело много снегу, и нам пришлось потрудиться, оборудуя надежную позицию для станкового пулемета.

Морозная ночь тянулась невероятно долго. Неприятель не появлялся, и все мы уже мысленно ругали себя, что поверили письму. Я уже мечтал, как утром вернемся мы в теплые избы, согреемся кипяточком, поедим вареной картошки, а может, и блинами хозяйка угостит по случаю новогоднего праздника.

Но вдруг перед рассветом с позиции первой группы раздались выстрелы. Они все удалялись от нас, и мы поняли, что согласно плану бойцы заманивают белополяков в лес, к пулеметной засаде. Так и произошло. Подпустив улан поближе, пулеметчики открыли огонь. Враги сразу же повернули и понеслись к мосту. Только первый их десяток проскочил на ту сторону, как сразу же был скошен пулеметными очередями с мельницы. В кавалерийских рядах стало твориться нечто невообразимое. Быстро скачущую конную лавину и днем-то нелегко повернуть назад, а в предрассветных сумерках, под убийственным огнем засады, на узком мосту это сделать просто невозможно. Образовалась свалка. Уланы давили друг друга, падали с конями в реку, проваливались под лед, тонули.

Некоторым всадникам удалось, однако, развернуться. Они поскакали по деревенской улице, ведущей к прогону, тут заговорил наш пулемет. И вновь повторилась паника, свалка, столпотворение. Мало кому из конников удалось вырваться из деревни живым.

Над Жартаем взошло бледное зимнее солнце и осветило всю картину — трупы коней и кавалеристов, истоптанный копытами, забрызганный кровью снег.

Таким был мой последний памятный фронтовой бой в гражданскую войну.

В феврале 1920 года командир батальона Нехведович спросил меня, согласен ли я пойти в тыл врага организовывать партизанские отряды.

Я глубоко уважал Нехведовича, и его предложение меня тронуло.

— А справлюсь? Там ведь не фронт, совсем другое…

— Справишься. В партизанских отрядах воюют простые деревенские парни. А у тебя и у меня военный опыт. Можешь кого-нибудь еще предложить?

Я подумал и назвал Курзина, Жулегу и Рябова.

Нехведович одобрил мой выбор, спустя некоторое время поговорил с этими товарищами в отдельности, и мы стали ждать вызова, готовясь к предстоящей новой и рискованной работе.

Но одной моральной подготовки мне показалось мало, и я стал временами отпрашиваться у командования в разведку по ближним тылам противника. Тогда-то и произошла моя последняя встреча с атаманом Семенюком. Собрав сведения об укреплениях противника на Борисовском направлении, я и Петр Курзин возвращались в полк, осторожно приближаясь к линии фронта. На пути у нас лежала родная деревня Семенюка Селище, ее следовало обойти, как обходили мы все населенные пункты, но Петр упросил меня изменить этому правилу. Причина у него была из ряда вон выходящая, а у меня не хватило духу отказать ему.

Петр был давно влюблен в сестру атамана, и она отвечала ему взаимностью. Как они ухитрялись любить друг друга, находясь в противоположных лагерях, по разные стороны фронта, одному богу известно. Тем большего уважения заслуживало их глубокое чувство, так несвоевременно вспыхнувшее. Конечно, я шел на риск и нарушение правил войсковой разведки, но фронтовое товарищество тоже чего-то стоит.

Мы вошли в деревню, убедившись предварительно, что неприятеля в ней нет. Курзин отправился к своей возлюбленной, а я приютился в соседней хате у бедняков, сочувствовавших Красной Армии. Спрашиваю хозяина:

— А что, сам атаман частенько наведывается домой?

— Когда как, — отвечает. — После хорошей поживы обязательно прискачет с телохранителями, день-другой поколобродит — и опять исчезнет.

— И никто ничего не знает о приезде?

— Никто ничего. Дюже осторожен атаман.

— Полинял батька Семенюк, — говорю, — прежде он похрабрей был.

В это время на улице зацокали копыта. Атаман оказался легок на помине и в сопровождении нескольких всадников приближался к своему дому, где находился мой друг Петр Курзин. Еще минута — и бандиты спешатся у ограды. Раздумывать было некогда, и я метнул из-за плетня в конников гранату, затем вторую. Яркие вспышки пронзили темноту, испуганно заржали кони, раздались выстрелы в воздух, бандиты ускакали.

Петр с наганом в руке выскочил из дома, подбежал ко мне, я сказал ему одно слово: «Семенюк», он все понял, и мы огородами вышли из деревни.

Впоследствии мы узнали, что атаман, рассказывая об этом случае, жаловался на тяжелую жизнь свою, сетовал, что не пришлось в тот раз побывать дома» кто-то помешал». Это была одна из последних жалоб белорусского Махно. Во время наступления на Западном фронте в 1920 году красные войска добили Семенюка.

Горькая земля

Исторические судьбы народа. — Семь шкур за осьмушку махорки. — Фронтовики становятся подпольщиками. — В тылу врага. — Иду на связь. — Семья патриотов.

Молодое Советское государство не могло сдержать чудовищного напора всемирной буржуазии. Буржуазно-помещичья Польша захватила западнобелорусские земли и ряд литовских районов, в том числе и город Вильно (Вильнюс).

В результате захватнической политики польских помещиков и капиталистов, поддерживаемых международным империализмом, многострадальный народ Белоруссии был насильственно разделен на две части — восточную, где сохранилась Советская власть, и западную, где воцарился социальный и национальный гнет панской Польши.

Народ Западной Белоруссии не мог примириться с господством польских панов и развернул вооруженное сопротивление захватчикам, которое продолжалось и после окончания военных действий на советско-польском фронте и заключения Рижского мирного договора. В частях Красной Армии служило много выходцев из западнобелорусских районов, они-то в первую очередь и просили командование, руководящие партийные органы послать их в партизанские отряды, сражавшиеся на оккупированных землях. Вместе с тем в числе добровольцев было немало белорусов из восточной части республики, а также представителей других народов, считавших своим интернациональным долгом помочь братьям по классу в их освободительной борьбе.

Судьба белорусского населения в оккупированных районах чем дальше, тем становилась все горше. Лучшие земли находились в руках помещиков, кулаков и церквей. Бедняцкие и даже середняцкие слои крестьянства жили в нищете, работали исполу за третий сноп.

Монопольные цены на предметы первой необходимости в сравнении с ценами на сельскохозяйственную продукцию были непомерно высоки. 1 литр керосина, например, стоил 50 грошей, коробок спичек-10, 1 килограмм соли — 20, осьмушка махорки — 70, 1 килограмм сахара — 1 злотый 10 грошей, а пуд хлеба — 1 злотый 80 грошей, 1 килограмм масла — 80 грошей, десяток яиц — 10 грошей.

Получалось, что за десяток яиц крестьянин мог купить лишь коробок спичек, за 1 пуд хлеба и 30 яиц — 3 осьмушки (150 граммов) махорки, за 1 килограмм сливочного масла — 1 литр керосина и 1,5 килограмма соли.

В результате такого соотношения цен, установленного по произволу буржуазно-помещичьего правительства, миллионы белорусских семей не имели самого необходимого, существовали впроголодь, находились в постоянной кабале у богачей. Как правило, весной, когда у бедняка кончались запасы хлеба, который он ел пополам с лебедой и головками клевера, ему приходилось идти на поклон к помещику или кулаку, просить взаймы полмешка ржи. А во время уборки хлебов надо было не только полностью вернуть долг, но еще и отработать несколько дней на хозяйском поле. Ростовщический процент на селе стал правилом и больно бил по изнемогавшим в труде и бесхлебье людям.

Наемные работники получали мизерную плату. За целый день жнея могла заработать 50–80 грошей (5–8 коробков спичек), а косец- 1,5 злотого (100 граммов махорки и коробок спичек). Хата крестьянина-бедняка или батрака вместо керосиновой лампы освещалась лучиной, кремень, трут и кресало заменяли ему спички. Основной обувью в деревне повсеместно были лапти, одежда шилась из домотканой дерюги.

На каждом шагу крестьянина подстерегали штрафы, душили всевозможные подати. Платить их требовалось в двухнедельный срок, за опоздание взимали в двойном размере.

Экономическое, социальное и политическое бесправие белорусского народа на западных землях порождало партизанское движение против польских захватчиков. Большое влияние на рост революционного сознания трудящихся оказывал факт существования Белорусской Советской Социалистической Республики, открывающей замечательные перспективы счастливой жизни для каждого гражданина.

В апреле 1920 года нас, бойцов и командиров, отобранных для военно-нелегальной работы в тылу белополяков, вызвали в Смоленск, в Центральный Комитет Компартии Литвы и Белоруссии. Нас принял товарищ Тадеуш. Его настоящего имени мы не знали, да этого нам и не полагалось знать.

Прежде всего он основательно познакомился со всеми членами нашей группы, подробно расспросил каждого: где родился, кто отец и мать, пришлось ли учиться, где и кем работал, когда вступил в Красную Армию, в каких боях участвовал, есть ли ранения. Коммунистам задавал вопросы о работе в ячейке, о политической учебе. Особо интересовался знанием языков — литовского, белорусского, польского, спрашивал, представляет ли человек, что его ждет во вражеском тылу.

Затем собрал всю группу и дал ряд советов по установлению связей и работе в подполье. Поставил главную задачу: оказывать практическую помощь местным подпольным организациям, создавать в тылу белополяков партизанские группы и отряды.

Командиром нашей группы был назначен мой бывший комбат белорус Иосиф Нехведович, мужественный и опытный воин, волевой, грамотный коммунист. Он был выше среднего роста, физически крепким, выносливым, хорошо знал местность, где нам предстояло действовать, потому что родился и жил в тех краях.

После ухода работника ЦК командир дружески нам улыбнулся, оглядел каждого и спросил:

— Ну что, товарищи, задача ясна? Может, кто раздумал идти во вражеский тыл и хочет остаться на фронте? Пусть скажет, пока не поздно.

Но решение у всех было твердым.

— Во мне прошу не сомневаться, — продолжал Нехведович. — Я к себе домой иду, туда, где ныне паны лютуют, казнят и правого и виноватого, жгут и грабят наподобие разбойников с большой дороги. Я им за те дела мстить поклялся, пока бьется сердце и рука держит оружие.

Он стал выкликать нас по фамилии, хотя всех, кроме двух парней, знал отлично как подчиненных и товарищей по батальону.

— Петр Курзин с кулаками-молотками. Хорош. Иван Жулега — старый разведчик. Тоже хорош. Ты, кажется, уже партизанил в Бобруйском уезде?

— Так точно. Партизанил.

— Еще лучше. Пригодится. Николай Рябов — фронтовик бывалый, к тому же давний большевик, хотя и бывший офицер царской армии.

Этого я не ожидал. Кто бы мог подумать, что краском Рябов бывший золотопогонник!

— Станислав Ваупшасов. Политрук. Комиссар батальона. Кроме русского знает литовский, польский и белорусский языки. Хорошо проявил себя в боях с врагами. Назначаю его моим заместителем. Ясно?

— Ясно.

—  А с этими двумя товарищами познакомимся впервые. Два молчаливых парня сделали шаг вперед и отрапортовали:

— Краском Чижевский.

— Краском Богуцкий.

Оба они оказались поляками, чем Нехведович остался весьма доволен: на оккупированной территории такие люди, великолепно знавшие национальную психологию, традиции, бытовой уклад, государственные институты, воинские порядки, были просто незаменимы.

Через некоторое время снова пришел представитель ЦК и спросил:

— Ну как, товарищи, перезнакомились? Сработаетесь?

— Конечно, иначе и быть не может, — ответил Нехведович, уже вошедший в роль командира группы.

Товарищ Тадеуш произнес короткую речь о том, что молодая Страна Советов ведет изнурительную борьбу на многих фронтах, созданных Антантой, и партии очень важно, чтобы и в тылу врага под его ногами горела земля.

— Помощников вы себе безусловно найдете среди рабочих и крестьян, бедняков и середняков. Очень важно всегда быть начеку, действовать продуманно, осмотрительно, так как малейшая неосторожность может привести к провалу и бессмысленным жертвам. Помните, что ваши жизни нужны народу для окончательного торжества над классовым врагом.

В заключение товарищ Тадеуш пригласил Нехведовича и меня в отдельную комнату и дал командиру группы явки и пароли для связи с Докшицким подпольным уездным комитетом партии.

— Все инструкции ЦК будете получать через уездный комитет. Связь с ним поддерживайте лично и при посредстве других его представителей. Никому не передоверяйте этой особо важной и сугубо секретной части вашей военно-нелегальной работы. И еще одна явка, друзья, — с местными патриотическими повстанческими группами…

Товарищ Тадеуш пригласил из соседней комнаты командира кавалерийского эскадрона, поляка Станислава Зыса. Отчим Зыса был солтысом (старостой) деревни Пядонь и вел нелегальную работу.

То обстоятельство, что подпольщиком оказался польский староста, нас отчасти насторожило, однако кавалерист заверил, что отчиму можно вполне доверять, человек он безусловно свой, преданный делу, и тут же написал ему личное письмо, в котором просил помогать нам во всем. О себе Станислав просил сообщить отчиму, что он будто бы пока находится на нелегальном положении в тылу белополяков и при первой возможности навестит родной дом. Так было нужно по условиям конспирации.

Нехведович спрятал письмо в карман гимнастерки и задал последний вопрос товарищу Тадеушу:

— Где переходить линию фронта?

— Через три дня вам надо быть на станции Крупки, оттуда двинетесь дальше. Вас встретят и помогут перейти на ту сторону местные товарищи, об этом они уже предупреждены. Желаю успеха, жду донесений.

Он вернулся с нами к остальным членам группы, крепко пожал каждому руку, заглянул в глаза, сказал еще несколько напутственных слов.

На другой день утром Нехведович получил в штабе бригады гражданскую одежду, литературу, взрывчатку и, рассовывая все это хозяйство по вещевым мешкам, сказал:

— Вот скоро переоденемся и ничего в нас красноармейского не останется. Мужики и мужики. Были фронтовики — стали партизаны, и что нас ждет впереди, никому неведомо. Но мы дали слово партии и должны его свято выполнить, а кто повернет…

— Нет у нас таких, командир! — откликнулся словоохотливый Жулега. — Мы не свернем с избранной дороги до самого окончания мировой революции, пока последнего буржуя не прикончим.

— Жулега у нас такой, — вмешался Петя Курзин. — Борьбу признает только во всемирном масштабе. Польский пан для него не пан, а мелкая козявка. Как даст по прическе — так и вырастет свежая могилка.

— Ну, если так, значит, еще повоюем, — сказал Нехведович.

Прислушиваясь к этому разговору, я благодарил судьбу за то, что она дала мне таких спутников. С ними действительно не страшно, хоть к черту на рога. Так они острили, подтрунивали друг над другом почти весь день. Только командир группы был серьезен. Он понимал свою ответственность и знал, как нелегко начинать новое боевое дело.

Смертельный риск поджидал нас с первых шагов. Уже сам переход линии фронта был сопряжен с большими опасностями. Польские жандармы и агенты дефензивы (контрразведки) держали под контролем все станции, деревушки, хутора, проверяли у прохожих и проезжих документы. Время от времени они устраивали массовые облавы, хватали всех подряд, а потом долго и нудно фильтровали задержанных, надеясь изловить подпольщика или партизана.

На станцию Крупки мы добрались глубокой мрачной и дождливой ночью, сильно усталые и промокшие. Неподалеку от приземистого станционного здания нас встретил человек, которого мы в темноте не успели разглядеть. Он бесшумно отделился от дерева, остановил шедшего впереди Иосифа Нехведовича, обменялся паролем и стал объяснять дальнейший маршрут. Перейти линию фронта нам предстояло в районе деревни Старина. Там мы должны были переправиться на другой берег озера Палик, где начиналась территория, оккупированная польскими войсками.

Прежде чем повести нас к озеру, проводник предложил переодеться в гражданское и держать наготове польские документы, что мы быстро и проделали. Мешки с армейским обмундированием не без сожаления оставили в лесу.

Проводник привел нас через болото к берегу и тихо поговорил о чем-то с человеком в рваном зипуне, с черной окладистой бородой. Тот оказался лодочником, взявшимся переправить нас на ту сторону. Непрерывно подтягивая веревку, служившую ему поясом, он тепло попрощался с проводником. Вскоре мы сидели в грубо сколоченной лодке, слушали тихий плеск весел и вглядывались в беспросветную темень. Приближаясь к тому берегу, лодочник негромко сказал:

— Стану ждать вас до рассвета. Если что случится, успею забрать обратно. А пройдете благополучно — слава богу. Только вот мой совет… Поляки понаставили здесь всякие заграждения, будьте осторожны. Ну, прощевайте, товарищи…

— Будь здоров, батя.

Стараясь не шуметь, мы вышли из лодки на прибрежный песок и двинулись к хутору, где жили родственники Нехведовича. По пути Жулега неожиданно свалился в неприметную ночью яму. Сразу что-то загремело, загрохотало, где-то в стороне раздались отдельные винтовочные выстрелы. Мы вытащили Жулегу, обошли опасное место и вскоре залегли в лесу, чтобы передохнуть и осмотреться. Однако ночь была по-прежнему непроницаема, шел мелкий моросящий дождь, стояла тишина. Мы находились на земле, захваченной врагом. Она наша, родная, советская, но сегодня на ней жестокие оккупанты и жестокая борьба за ее освобождение. Как сложится она?

Бойцы кое-как задремали под густым намокшим кустарником, а Нехведович ушел на хутор. Мне не спалось. Командир вернулся на рассвете, поеживаясь от сырости и холодного ветра. Несмотря на полную опасностей бессонную ночь, выглядел он бодро и даже весело.

— Подъем, фронтовики! — заговорил Иосиф. — Царство небесное проспите! Закусим — и к делу!

После походного завтрака в непросохшем лесу командир группы дал мне первое поручение.

— Задание тебе, Станислав, будет такое. Слушай внимательно. Вот то самое письмо, которое написал кавалерийский краском своему отчиму Иосифу Зысу, помнишь? Прикинься сельским парнишкой, разыскивающим заблудившуюся корову, и доставь это письмо по адресу. При встрече с людьми поменьше говори и побольше слушай. Все, что узнаешь от Зыса, запомни и доложи мне. Первая разведка, первые сведения для нас сейчас самое главное. С письмом будь осторожен. Если оно попадет в руки врага, сам понимаешь, и тебе несдобровать, и может погибнуть ценный товарищ. При явной опасности — уничтожь, сожги. Ясно?

— Ясно. А как связь с уездкомом?

— Будь спокоен.

Я попрощался с друзьями и отправился разыскивать деревню Пядонь. Не зря говорят, что незнакомый путь вдвое длиннее. Долго и осторожно, стараясь не попадаться на глаза местным жителям, пробирался я лесами и полями, пока не очутился на проселочной дороге, которая вела в Пядонь. Но сразу войти в деревню посчитал неразумным: как бы не нарваться на засаду или полицейский пост. Нехведович предупредил меня, что в этом районе дислоцируется 24-й пехотный полк польской армии, так что, кроме жандармов, можно было встретить и «жолнежов» — строевых солдат.

Залег в лесу и из-за деревьев стал наблюдать за местностью. День был на исходе, солнце садилось, потянуло сумеречной прохладой. По дороге двигались фуры, нагруженные мешками, дважды медленно проехали верхом полицейские. Вроде бы ничего подозрительного и опасного не было. И все же я заставил себя дождаться глубокого вечера и лишь тогда, пользуясь темнотой, вошел в деревню. Она была небольшой, всего дворов тридцать, так что отыскать хату солтыса по ранее сообщенным мне приметам не составило особого труда.

С сильно бьющимся сердцем постучал в дверь. Мне открыл широкоплечий мужчина. Он вопросительно и довольно сурово поглядел на меня, однако ни удивления, ни раздражения не выказал.

— Вам кого? — спросил.

— Мне бы пана солтыса… пана Зыса.

— Я и есть Зыс. Входите, пан юноша, добро пожаловать.

Я вошел в дом и здесь рассмотрел хозяина: выше среднего роста, представительный, в синем пиджаке, из-под которого выглядывала белая с мудреной польской вышивкой сорочка. Лицо его было спокойным, глаза дружелюбно улыбались, и весь он походил на добродушного, довольного жизнью человека. Это меня немного насторожило. Разве подпольщики могут быть такими? Многого я еще не понимал.

— Вы по какому вопросу? — спросил он вежливо, но официально.

— Вам привет от Станислава, — сказал я, доставая конверт. — И письмо.

Солтыс дважды внимательно прочел письмо, пытливо оглядел меня, вздохнул и пригласил в соседнюю комнату.

Она была поменьше первой и потеплей. Присели к столу. Хозяин сжег письмо в печке. Помолчал немного и спросил:

— А где же Станислав? Почему сам не пришел?

Я объяснил, что он вместе с друзьями находится далеко в лесу, входить в деревню не рискует, чтобы не подвергать опасности ни себя, ни своего отчима.

— И правильно делает, что не рискует, — ответил Зыс. — Может, еще когда и встретимся. Передайте своему командованию, что мы тоже не сидим сложа руки. Нет никакой возможности терпеть подобные порядки, которые установили польские паны. Вы ко времени пришли на эту горькую землю. Здешним парням не хватает знаний, организованности, боевого опыта.

Он умолк, потому что в комнату вошла красивая светловолосая девушка. Зыс кивнул ей на меня и сказал:

— От брата Стася весточка.

Девушка обрадовалась, хотела было что-то спросить, но отец показал глазами на дверь.

— Потом… потом… Да погляди там, чтобы все было в порядке.

Девушка молча вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Наша беседа с солтысом Зысом продолжалась больше часа. Он рассказал, что польские власти не считают белорусов и польских бедняков за людей. А чтобы они беспрекословно повиновались, в населенные пункты часто наезжают карательные отряды и свирепо расправляются с недовольными. По малейшему подозрению в нелояльности людей арестовывают, секут розгами, расстреливают, а имущество репрессированных конфискуют, то есть попросту грабят. Между прочим Зыс спросил:

— А вы знаете, что я поляк?

— Знаю, — ответил я, — но дело же не в этом. Дело в классовой позиции человека, а не в его происхождении. Знаете, в Красной Армии много бойцов различных национальностей, однако никто никогда не интересуется, кто какому богу поклоняется, у всех у нас вера одна — Революция, и за нее сражаются все, потому что она главней, она важней всего остального.

— Ну и добже, — удовлетворенно заметил Зыс. — Поляк поляку — рознь. Одно дело — паны и помещики, другое — мы, крестьяне, или, как нас называют господа, быдло.

Иосиф Зыс сказал мне, что на оккупированной территории организовались и по мере сил действуют народные подпольные повстанческие группы. Он сам стоит во главе одной из таких групп. Принадлежность к польской национальности и должность солтыса помогают ему в подпольной работе, начальство доверяет, чем он и пользуется в интересах партизанского движения.

Информация Зыса была обнадеживающей. Она открывала перед нашей группой отчетливую перспективу активных действий. Народ поддержит, значит, остается по-настоящему выполнять наказ ЦК о том, чтобы под ногами оккупантов горела земля.

Мы обменялись с Зысом паролями, наметили места явок и договорились, что через сутки он придет в лес к месту нашей стоянки, чтобы подробнее договориться о совместных действиях.

Деревню уже давно окутала глухая промозглая ночь, и Зыс посоветовал мне поспать до рассвета, иначе можно и заблудиться в незнакомой местности. Но в это время во дворе послышался конский топот и отрывистые команды.

— Наверное, уланы, — встревожился Зыс.

В комнату вбежала его дочь и сказала, что во двор въехал полувзвод улан, командир требует накормить коней, дать людям хлеба, сала и яиц, а ему горячий ужин, бутылку водки и отдельную комнату.

Хозяин только руками развел.

— И ничего не попишешь! Попробуй откажи — дом спалят!

Дочери он сказал:

— Спрячь товарища на сеновале.

Девушка проводила меня на сеновал, навалила на меня несколько ворохов сена и мгновенно исчезла в темноте. Я только услышал, как звякнула щеколда, закрывавшая вход на чердак.

Всю ночь солтыс и его дочь потчевали домашними запасами подгулявших улан, а я грустно и одиноко, одолеваемый разными думами, мерз на чердаке. Когда хмурый рассвет стал разгонять тьму и пробиваться на сеновал через слуховое окно, уланы сели на коней и уехали. Только тогда я чуть забылся в полусне. Но вот снова звякнула щеколда, и дочь Зыса, разбросав сено, негромко окликнула:

— Выходите, товарищ. Они ускакали!

Девушка обмахнула меня веником, чтобы грубошерстное пальто не выдавало место моего ночлега, сняла с меня шапку и гребнем причесала мне волосы. Мы спустились вниз.

Иосиф Зыс, улыбаясь, спросил:

— Напугались?

— Ничего не напугался, — сказала дочь. — Он смелый.

От завтрака я отказался, так как спешил до наступления утра выбраться из деревни. Простился с хозяином, девушка вывела меня задами к дороге, показала, куда идти, и в предрассветной полутьме я зашагал к заждавшимся меня друзьям.

Впервые в жизни я выполнил разведывательное задание в тылу врага, поэтому настроение у меня было приподнятое.

Не чувствуя ног от усталости, я добрался до нашего лагеря. Нехведович усадил меня на траву и терпеливо выслушал мой подробный доклад.

— Зыс человек надежный, — заверил я. — А какого о нем мнения в уездкоме?

— Хорошего, — сказал Иосиф. — Будем работать с ним и с его подпольщиками. В округе немало патриотически настроенных крестьян, рвущихся в дело. Наша задача — вовлекать их в боевые операции, показать на практике, что бить оккупантов не только нужно, но и можно.

Потом командир собрал группу и сообщил, что связь с местным подпольем налажена и что на днях мы начнем боевые операции совместно со здешними повстанцами.

Экспроприация, налет и новая директива

План солтыса Зыса. — Бескровная победа. — Схватка на дороге. — Создаем новые отряды.

Сведения, полученные Нехведовичем из подпольного комитета и мною от Иосифа Зыса, подтверждали главное, о чем нам говорили в ЦК Компартии Литвы и Белоруссии: народ ненавидит оккупантов, охотно поддерживает подпольщиков и партизан и все активней сопротивляется захватчикам, берется за оружие. Наша группа, перешедшая линию фронта, почувствовала себя не одинокой и не изолированной, а частицей большого коллектива, ведущего целеустремленную битву с врагом.

Нам предстояло укрепить и развить связь с местными патриотами, вовлекать существующие группы в совместные боевые операции, создавать новые партизанские группы и отряды. Следовало также наладить разведку, чтобы отовсюду стекалась информация о мероприятиях польской администрации, состоянии, численности, вооружении армейских и полицейских подразделений. Сделать это мы могли только при помощи местных жителей. Вот почему с таким нетерпением вся группа ожидала прихода Иосифа Зыса.

Минули сутки, а Зыс не появлялся.

— Нет и нет, — говорил Нехведович. — Уж не засыпался ли?

— Не может быть, — отвечал я. — Опытный же человек.

А сам думал: «Сложная штука — борьба в тылу врага. Не знаешь, где споткнешься».

Только на исходе третьих суток, когда уже ждать стало совсем невмоготу, Ваня Жулега, лежавший почти у самой дороги, заметил неизвестного человека и по моим описаниям узнал в нем солтыса Зыса. Тот шел неторопливым, уверенным шагом, опирался на обструганную суковатую палку и внимательно посматривал по сторонам.

Жулега кинулся к Нехведовичу, он поднял меня, и мы втроем приблизились к дороге. Да, это был Иосиф Зыс. Я вышел ему навстречу и радостно поприветствовал.

— Добрый день, пан Зыс! Разыскали! Не заблудились!

— Здравствуй, юноша, здравствуй! — улыбаясь, ответил Зыс. — Мне ли заблудиться. Все леса вокруг Пядони знаю, как свою усадьбу. Опоздал вот только, но солтысу не всегда удается отлучиться из деревни. Ну, веди меня к своим, будем знакомиться.

Мои друзья тепло встретили старого подпольщика, а затем мы уселись на траве и стали слушать его рассказ. Собственно, Зыс повторил все то, что я отчасти уже знал от него, добавив только, что в группу, которую он возглавляет, входят революционно настроенные крестьяне из соседних деревень Стаек, Дадилович и Заречья. У них есть несколько винтовок и ручных гранат.

Чтобы полнее представить себе положение, Нехведович задал Зысу еще несколько вопросов. Солтыс отвечал детально, со знанием жизни и дела, нарисовал яркую картину бедственного экономического положения крестьян, их политического, национального и социального бесправия. Все это и поднимало людей на борьбу с угнетателями. Умнейший оказался мужик, надежный соратник!

Нехведович тоже остался доволен Зысом и предложил в ближайшее время провести совместную боевую операцию.

— Патронами мы поделимся с вами, — сказал он, — только предварительно нужно произвести глубокую разведку противника.

Иосиф Зыс согласился взять разведку на себя, а нам посоветовал пока стоянку не менять и изредка ночами наведываться к нему в деревню за информацией. Если же появятся интересные сведения или срочная необходимость о чем-либо уведомить нас, он немедленно пришлет к нам в лес свою дочь Эмилию.

— Условимся так, — сказал Зыс. — Если дочка моя будет держать в руках цветной платок, значит все в порядке, можно ее встречать открыто. Если же платок будет повязан на голове, тогда глядите в оба и хоронитесь так, чтобы никто вас не приметил: опасность!

Мы дружески попрощались, и Зыс ушел. Наша группа долго не могла успокоиться, у ребят возникали все новые боевые планы. Рябов сказал, что при помощи Зыса можно будет натворить много больших дел, только жаль, патронов и гранат маловато.

— Складов с боеприпасами нам никто здесь не приготовил, — отпарировал ему Чижевский. — Так что придется добывать у господ офицеров и солдат.

— Только бы до них дорваться, — задумчиво проговорил Жулега, — я бы им припомнил все их виселицы и пепелища в Бобруйском уезде и других местах.

— Терпение, Ванюша, терпение! — откликнулся Петя Курзин.

Погода нам благоприятствовала, ночи становились теплее, однако бездействие угнетало.

Дважды, помахивая легким платочком, на дороге появлялась дочь солтыса Эмилия. Оба раза она сообщала командиру, что отец просит пока терпеливо ждать, так как он собирает сведения и договаривается, а с кем и о чем — этого она не знала. Девушка весело болтала с нами, рассказывала деревенские новости и выгружала из корзинки сало, яйца и молоко.

Ожидание изматывало. Ранее терпеливый, спокойный и насмешливый, Петя Курзин начал нервничать и спросил командира:

— Долго мы еще здесь будем прохлаждаться?

Посоветовавшись с Нехведовичем, мы решили, что я снова отправлюсь в Пядонь. И когда наступила ночь, я по знакомым уже ориентирам быстро дошел до деревни.

Моему появлению Зыс нисколько не удивился, только спросил:

— Заждались? Ничего не попишешь, в нашем деле требуется терпение. Зато есть приятные новости.

Он сообщил, что установил связь с несколькими ближайшими подпольными группами, а свою привел в боевую готовность. Его рассказ соседям о том, что поблизости находится отряд, перешедший линию фронта, вызвал у подпольщиков энтузиазм, прилив энергии, и они просто рвутся в совместную операцию. Есть такой план.

В ближайших деревнях размещается 24-й пехотный полк польской армии. Через своих разведчиков Зысу стало известно, что в первой декаде мая по дороге Бегомль — Мстиж поедет войсковой казначей выплачивать офицерскому составу жалованье. Так как для подпольной работы, для приобретения боеприпасов, продуктов и подкупа жандармов и чиновников требуются деньги, Зыс предложил на казначея совершить нападение.

— Экспроприация? — спросил я. — Надо подумать. Ведь мы коммунисты, подпольщики, и вряд ли следует давать польским властям повод называть нас разбойниками с большой дороги.

Но Зыс стоял на своем, и мы пошли к нашему командиру, чтобы он разрешил наш спор. Нехведович внимательно выслушал нас и сказал:

— Товарищ Зыс прав. Мы должны жить за счет противника, забирая у него оружие, продовольствие и другие материальные ценности, в том числе деньги. Такова логика партизанской войны.

Командир принял решение: организовать засаду, охрану и казначея разоружить, но не убивать, а деньги разделить между наиболее нуждающимися крестьянами и часть взять себе для нужд подполья.

— Эти польские злотые нам крепко пригодятся, — сказал он. — Пусть оккупанты и их лживые газетенки изображают нас в любом виде, а мы сделаем полезное дело: и деньги добудем, и напомним о себе — пусть паны не думают, что они здесь хозяева.

Организовать первую боевую операцию командир поручил мне. Условились, что Зыс выделит своих людей, сведет меня с ними, а сам в день операции будет находиться в деревне, чтобы его все видели, и не могли ни в чем заподозрить.

На первый взгляд дело казалось несложным, однако и оно требовало вдумчивой, кропотливой и тщательной подготовки. Надо было выбрать место для засады, познакомиться с участниками вооруженного нападения из других групп, точно выяснить день и час проезда войскового казначея.

На это ушло несколько суток. Майскими ночами я пробирался в деревню Пядонь, знакомился с приходившими в хату солтыса подпольщиками, прислушивался к их советам. Ведь они лучше меня знали местность и повадки оккупантов. А через несколько дней я собрал и проинструктировал всю оперативную группу. Она насчитывала 30 человек, в том числе все мы, кроме Нехведовича. Примерно в 16 километрах от Мстижа, вблизи деревни Осовы, мы устроили засаду. Кто укрылся в придорожных кустах, кто за стволами толстых дубов. Наше вооружение состояло из винтовок, охотничьих ружей и револьверов. У меня, как у командира, кроме карабина, был еще наган.

В первые сутки ожидаемый экипаж не появился. Лишь в середине следующего дня на дороге показался черный фаэтон, за которым пылили две подводы с солдатами. Лошади шли медленно, вокруг царила тишина, которую изредка нарушали далекий лай собак да перелив лесных птичьих голосов. Возница фаэтона беспечно покуривал, а сидевший рядом с ним вооруженный солдат дремал.

Оперативная группа приготовилась к бою. Обстановка нам благоприятствовала: противник был усыплен тишиной и покоем и ни о каком нападении даже не помышлял.

— Без крайней нужды солдат не убивать, — сказал я. — Ждать моего сигнала.

Казначейский кортеж не спеша приближался.

Как только фаэтон подъехал почти вплотную, я выстрелил в воздух и выскочил на дорогу. За мной стремительно рванулись к подводам остальные партизаны. Солдаты были ошеломлены и не оказали никакого сопротивления. Через минуту все их оружие оказалось в наших руках. Казначей, тощий человек в мундире с галунами, уронив пенсне, дрожащими от страха руками открыл стоявший у него в ногах денежный ящик и стал креститься, бормоча молитву. Глядя на него, стали креститься и некоторые другие солдаты.

Когда пачки денежных купюр были уложены в мешок, я сказал солдатам по-польски:

— Не трусьте, мужики. Мы знаем, что вы из-под палки служите своим панам, и вас не тронем. А офицерские деньги используем на нужды народа. Пану казначею выдадим расписку, и идите на все четыре стороны.

Чижевский составил расписку, подписал ее «Патриоты» и приказал солдатам и казначею не спеша двигаться дальше по своему маршруту. Бледные, молчаливые, они медленно поехали.

Так, без особых сложностей и без жертв прошла наша первая боевая операция в тылу врага. Все участники акции чувствовали себя замечательно, у них как бы прибавилось сил и решимости для дальнейшей борьбы.

Часть захваченных денег мы отсчитали для Зыса, который, соблюдая все меры предосторожности, распределил их между особо нуждающимися крестьянами, а часть оставили для кассы отряда. Все участники налета поодиночке возвратились в свои деревни и тщательно запрятали оружие.

В лагере нас ждал Нехведович. Мы подробно доложили ему о налете и передали деньги.

Мы ждали, что в район нашего нападения на войскового казначея будут посланы каратели. Но во всех окрестных деревнях все было спокойно. Польские власти почему-то сделали вид, будто ничего особенного не произошло.

Той порой мы запланировали вторую боевую операцию, на этот раз покрупней. Растущим партизанским группам требовалось оружие и боеприпасы. Разведчики Зыса узнали, что по той же дороге через три дня должен пройти обоз с вооружением. Было решено отбить это вооружение.

Нехведович, занятый сложной работой по поддерживанию контактов с уездкомом, и этот налет поручил провести мне. С помощью солтыса Зыса я набрал 50 повстанцев, разбил их на три группы и разместил в лесных засадах севернее деревни Гравец. В ходе подготовки к операции учел дельные тактические советы Николая Рябова.

Мне все больше нравился этот спокойный, уверенный в себе человек, променявший офицерскую карьеру сначала на нелегкую долю краскома, а потом на тяжкую и рискованную судьбу партизана. Он мог бы остаться на хорошей командной должности в Красной Армии, но не сделал этого, а добровольно пошел во вражеский тыл. И сейчас вел себя так, будто всю жизнь только и занимался нелегальной работой и боевыми налетами.

Часто беседуя с Рябовым, я узнал, что он не из дворян, не из помещиков или купцов, а сын рабочего. До первой мировой войны, отказывая себе во многом, учился, мечтал стать инженером, а когда мобилизовали в окопы, дослужился до офицерского звания, однако с самого начала революции стал на сторону трудового народа, вступил в партию большевиков и активно участвовал в борьбе против контрреволюции.

Вспыльчивый и горячий, он всегда умел сдержаться, о себе любил говорить в третьем лице и с иронией.

— Понимаешь, комиссар, в чем дело. В главковерхи Николай Рябов не выбился. Правда, товарищ Крыленко тоже был всего-навсего прапорщиком царской армии, а потом на какую верхотуру поднялся. А Николай Рябов не обязательно должен быть на самом верху. А если разобраться глубже, то наша самая высокая вершина партия. Значит, мы все наверху и обязательно должны быть на высоте порученного нам дела. Согласен, комиссар?

— Согласен, Коля.

Лежа в засаде, я размышлял: а как оно сложится на этот раз, сумеем ли мы выполнить боевое задание так же, как предыдущее? Неужели белопольские власти столь беспечны, что не извлекли уроков из недавнего налета на войскового казначея?

Предположения мои оправдались: оккупанты извлекли урок. Сначала по дороге проехали 12 конных полицейских, причем для собственного спокойствия дали несколько залпов из винтовок в лес по обе стороны тракта. По моему знаку этих конников не тронули, пропустили. Минут через 20 прошагал взвод солдат под командованием щеголеватого офицера в конфедератке. На флангах шли дозорные и обшаривали взглядами придорожный лес.

— А вдруг обоза не будет, — спросил у меня Рябов, — а мы этих упустили?

Однако добытые сведения были точными, неоднократно проверенными, поэтому я ответил Николаю:

— Все идет как надо. Они же не дураки, приняли меры предосторожности, пустили вперед разведку и авангард.

— Ты прав, — согласился Рябов. — Надо думать, что и сам обоз будет здорово охраняться.

— Не иначе. Тем слаженней и решительней надо действовать всем нашим трем группам.

Рябов передал по цепи: ждать сильно охраняемый обоз!

Спустя еще полчаса из-за поворота вынырнули первые повозки армейского обоза. Впереди шли три офицера, а по бокам подвод сплошными цепочками солдаты с винтовками наперевес. В общей сложности здесь было не меньше взвода. И на внезапность мы могли не очень рассчитывать, поскольку поляки были готовы к немедленному бою.

Я выстрелил из нагана, и все три группы одновременно дали первый прицельный залп. Поляки плашмя бросились на землю и открыли сильный ответный огонь из винтовок. Затарахтел и пулемет, но его очереди летели поверх наших голов и лишь срезали ветви деревьев.

Партизаны хорошо замаскировались, а польские солдаты были отчетливо видны на открытой дороге. Испуганные лошади громко ржали и обрывали постромки, две подводы перевернулись, ящики из них посыпались в кювет. Мы дали еще два залпа, затем швырнули ручные гранаты. Их взрывы ошеломили противника, солдат охватила паника, и те, кто уцелел, побросав винтовки и подсумки, бросились бежать.

Бой продолжался не более 20 минут, охрана была полностью разгромлена, и мы вышли на дорогу, где лежали 13 трупов в польских мундирах. У нас оказалось четверо легкораненых.

Нам достались богатые трофеи — карабины, ящики с патронами и пулемет. Мы забрали их и немедленно отошли в лес, оставив на дороге перевернутые подводы и все еще бившихся в оглоблях лошадей.

— Слышь, комиссар, — вдруг остановил меня Рябов. — Надо освободить лошадей, пусть бредут куда глаза глядят, а подводы — сжечь.

— Хорошо, действуй! — ответил я.

Рябов и несколько бойцов снова выбежали на дорогу, выпрягли лошадей, обложили подводы сеном и подожгли.

Местные повстанцы быстро разошлись в разные стороны, а мы с Рябовым и другими бойцами нашей группы поспешили в лесной лагерь. Через сутки ночью я решил навестить Иосифа Зыса. Нехведович не возражал, ему тоже было интересно узнать, какой резонанс вызвала наша вторая операция. Солтыс встретил меня, как обычно, со всем радушием. Однако в его взгляде я уловил тревогу. На мои расспросы он отвечал не торопясь, взвешивая каждое слово. Дела приняли серьезный оборот.

— Повсюду в окрестных селах, — говорил Зыс, — уже побывали карательные отряды, производились обыски, нескольких крестьян без всякого повода арестовали и увезли. Были и у нас в Пядони, расспрашивали о каждом жителе, однако мне удалось убедить офицеров, что все крестьяне живут тихо, мирно и ни в чем подозрительном не замечены. Боюсь, как бы солдаты не начали прочесывать лес, тогда вам придется туго, надо будет уходить, петлять по болотам.

— Значит, вы нам советуете менять стоянку?

— Не надо спешить, но иметь запасную базу не мешало бы. Мало ли что!

— Ваших парней каратели не заподозрили?

— Бог миловал. Из моей группы один парень (зовут его Феликсом) ранен в руку, повыше локтя. Но мы сумели хорошо ее забинтовать, сверху он надел две рубашки и помаленьку, как ни в чем не бывало, занимается хозяйством. Никто и не догадывается, в какой переделке он побывал.

Вошла Эмилия, увидев меня, порозовела, протянула маленькую твердую ладошку.

— С успехом вас, Станислав. И всех товарищей ваших!

— Спасибо. Большое спасибо. А успеха мы добились не без вашей помощи. Вы нам здорово помогли.

В лагере я подробно рассказал Нехведовичу об опасениях Зыса. Командир счел их резонными. Но, пока не было непосредственной опасности, менять стоянку ему не хотелось. Место мы уже обжили. Размещались в хорошо оборудованных и замаскированных шалашах, днем и ночью выставляли дозорных. К тому же близко была деревня Пядонь, где находился наш верный друг Иосиф Зыс, откуда поддерживалась постоянная связь с уездным подпольным комитетом партии. Нередко связной уездкома появлялся и у нас в лесу. Мы жадно выслушивали принесенные им вести с той стороны фронта.

Наступило лето, лес наполнился запахами сочной листвы и нагретой хвои. По уезду шныряли каратели, но углубляться в лесную пущу не решались. Порою лишь постреливали с дороги по зарослям и уходили восвояси. Впечатление было такое, что они нас боятся больше, чем мы их. Поэтому я предложил Нехведовичу подготовить налет на войсковой гарнизон в Больших Ситцах, для чего разработать подробный план с участием Николая Рябова. Рябов уже дважды уходил на дальние расстояния, чтобы отыскать место запасной базы. Вот и на сей раз, когда он вернулся, мы втроем улеглись в сторонке на теплой земле и стали обсуждать мое предложение.

— Замысел интересный, — сказал Рябов, — дерзкая была бы операция. А после такого налета на гарнизон будет самое время уйти на новую стоянку. Как вам понравится вот это место?

Он указал на карте точку.

— И операцию, и перебазирование надо согласовать с уездным комитетом, заметил Нехведович.

— Конечно, — отозвался Рябов, складывая карту. — Будем ждать связного или снесемся через Зыса?

— Там видно будет, — ответил командир.

Гарнизон в Больших Ситцах насчитывал полсотни солдат и жандармов, оснащенных стрелковым оружием, имел склад боеприпасов, который нам следовало захватить для пополнения своих боевых запасов. Мы почти не сомневались, что уездком одобрит наши соображения. Очень кстати появилась Эмилия и передала просьбу отца: нынешней ночью командиру группы и его заместителю прибыть в Пядонь.

Окна в доме Зыса, когда мы туда пришли, были занавешены плотными простынями. Хозяин, как всегда, был расторопен и деловит. Он провел нас в комнату. Там нас уже ждал связной Докшицкого подпольного уездкома. Этого невысокого рыжеволосого парня в потрепанном солдатском обмундировании без знаков различия и выгоревшей на солнце конфедератке мы уже знали. Связной передал, что уездный комитет получил из ЦК указание, чтобы повстанческие группы налетами не увлекались и всех желающих участвовать в вооруженной борьбе тщательно проверяли. А нам, группе Нехведовича, предлагалось разделиться и разойтись по разным районам для развертывания организационно-пропагандистской работы и создания новых подпольно-повстанческих групп.

А мы так хорошо задумали предстоящее дело, так свыклись с нашим лесом, с уездом, с местными товарищами! И все надо бросать, идти неведомо куда. Но указание ЦК надо выполнять беспрекословно. Партийная дисциплина — превыше всего.

Эмилия вывела связного, а мы еще долго сидели в хате.

— Дорогой товарищ Зыс, — с чувством сказал Нехведович. — Расставаться очень не хотелось бы: привыкли, притерлись. Но приказ есть приказ.

— И мне не хочется с вами расставаться, — признался Зыс, — хорошо начали работу, складно, результативно. Да что поделаешь, партии виднее.

На прощанье вспомнили общие дела, немного выпили и договорились когда-нибудь да повидаться.

Новую директиву и все наши товарищи встретили довольно холодно. Мы настолько сдружились между собой, что Петя Курзин даже предложил идти в новые районы всем вместе.

— Нет, Петро, — возразил Нехведович, — как ни грустно, будем соблюдать дисциплину.

Последние часы мы провели в задумчивом молчании: каждый вспоминал прошлое и размышлял над тем, что ждет его впереди.

Неожиданно возле меня оказался Рябов.

— Слушай, Стась, пойдем вместе. Все-таки мы из одного батальона и первые партизанские налеты вместе прошли.

— Что ж, если Нехведович не станет упрямиться, я буду только рад этому.

Успокоенные таким естественным для нас обоих решением, мы разошлись по шалашам и уснули.

Ранним утром, когда солнечные лучи пронзили кроны деревьев и зачирикали лесные птахи, мы приступили к делу. После некоторой дискуссии решили, что Нехведович, Жулега и Курзин пойдут в район Докшицы — Глубокое, Чижевский с Богуцким — под Вильно, а мы с Рябовым — в Дисненский, Молодечненский и Воложинский уезды.

— Фронтовички, вас двое, а районов три, — заметил Нехведович. — Справитесь ли?

— А то нет! — отозвался Рябов, довольный, что нас не разлучили. — Николай Рябов в главковерхи не прошел, но три уезда он пройдет, тем более с комиссаром в авангарде. Верно, Стась?

— Верно, Коля.

— Ну, братва! — сказал Нехведович. — Увидимся ли когда?..

Никто не мог ответить на этот вопрос. Мы разбросали шалаши, уничтожили все следы стоянки, расцеловались по-братски и разошлись в разные стороны.

И вот мы с Николаем Рябовым под видом бедняков-сезонников, с плотничьим инструментом в заплечных мешках стали кочевать из уезда в уезд, нащупывая связи с патриотами, создавая и подготавливая подпольные группы для борьбы в тылу белополяков.

Николай предложил начать с Великого Села Дисненского уезда, где жил крестьянин Владимир Антонович Пуговка, сослуживец Рябова по царской и Красной Армии, отпущенный по болезни домой.

— А ты уверен в нем? — спросил я. — Обидно, если первый блин выйдет комом.

— Головой ручаюсь, — заверил Рябов. — И вообще народ у них в Великом Селе замечательный, судя по рассказам Пуговки.

— Народ всюду хороший, — сказал я, — да стукачей много.

— Волков бояться…

— Ладно, Коля. Пошли!

Когда мы добрались до Великого Села, Николай вызвал Пуговку на опушку леса. Он появился, сухощавый, жилистый, настороженный. Было ему в то время 28 лет, но выглядел он значительно старше — две войны за плечами, ежедневный нелегкий крестьянский труд. Рябов несколькими фразами рассеял его опасения, вызвал на откровенность.

Владимир с нескрываемым ожесточением заговорил о тяжкой доле белорусского населения под игом панской власти: высокие цены на промтовары, непосильные налоги, повсеместный произвол польской администрации, жестокие репрессии по отношению ко всем недовольным.

— А как население относится к оккупантам? — спросил я.

— А как оно может относиться? — с гневом произнес Владимир. — Ненавидит всеми печенками.

— Отсюда следует. — сказал Рябов, — что надо организоваться и действовать.

— Не так просто.

— Непросто, — согласился я. — Но надо! Иначе жизни совсем не будет. Замордуют паны народ.

— Есть у нас один парень… — сказал Пуговка. — Он кое-что замышляет по этому вопросу.

— Что за парень? — сразу заинтересовались мы. — Говори, Володя, нам такие люди как раз нужны.

— Илларион Молчанов, тоже солдат и красноармеец.

— Как и где нам встретиться с ним? Владимир Пуговка подумал и ответил:

— В сумерках приходите ко мне в хату. Полиции в нашем селе нет, народ дружный, доносчиков не водится.

С тем Пуговка и ушел, а мы посовещались и решили, что человек вполне заслуживает доверия и что от него может протянуться ниточка к другим патриотически настроенным крестьянам, из которых мы и попробуем сколотить подпольную группу.

Утомленные долгим переходом, мы улеглись на сухой полянке передохнуть, а с наступлением темноты отправились к Пуговке. Хата у него большая, просторная, из двух половин. В передней печь и стол, в другой комнате кровать, белые занавески, множество фотографий в затейливых рамочках, среди которых мы узнали снимок Владимира в солдатской форме старой армии. Шкаф, диван, фабричного изготовления стулья — все это говорило о том, что хозяин далеко не бедняк. Но и не мироед — заработано собственным горбом. Вон какие натруженные руки у Владимира и у его такой же сухощавой, жилистой жены.

Угощали нас вареной картошкой и кислым молоком. Во время ужина в избе появился коренастый мужчина с крупными чертами лица, толстощекий, пышущий здоровьем. Одет он был в пиджак и галифе из домотканого серого сукна, в крепкие яловые сапоги. Здороваясь, руку жал до боли, а говорил тенорком:

— Молчанов, Илларион Спиридонович. Житель здешний. Жена Пуговки занавесила в спальной окна и сказала:

— Можете там спокойно посидеть, я мешать не буду. Мы перешли туда. Я начал без предисловий:

— Мы явились сюда, на свою родную землю, чтобы помочь здешним партизанам организовать народ на борьбу с оккупантами. На всей территории Западной Белоруссии и Западной Украины развернули действия повстанческие отряды, которые жгут имения помещиков, истребляют карателей, наиболее реакционных чинов полиции, защищают население от разнузданного панско-шляхетского террора. Недалеко время, когда Красная Армия перейдет в новое наступление на Западном фронте, все патриотические силы должны готовиться к этому и помогать ударам красных войск.

Рябов дал Молчанову листовку с призывом еще сильней развертывать народное сопротивление белопольским захватчикам. Илларион прочел, помолчал недолго и заговорил:

— Рад, что вы появились у нас, товарищи. Я же старый солдат, хотя мне и чуть больше двадцати. Красная Армия родная мне, равно как и рабоче-крестьянская власть. Тяжко сидеть сложа руки и наблюдать разгул оккупантов на советской земле. Хочу бороться. Многие наши односельчане тоже хотят. Некоторые имеют оружие. И в окрестных селах немало настоящих патриотов свободной Белоруссии — в Боярщине, Шейках, в местечке Германовичи…

Беседа продолжалась за полночь. По существу, в здешней местности уже существовал партизанский отряд, надо было только окончательно оформить его организационно, получше вооружить, проинструктировать и разработать план боевых операций. Этим мы и занимались в продолжение следующих нескольких дней нашего пребывания в Великом Селе. Пользуясь шифром, я составил список отряда, командиром которого назначил Молчанова, а его заместителем Пуговку: 1. Молчанов Илларион Спиридонович, 1897 г. р.

2. Пуговка Владимир Антонович, 1892 г. р.

3. Пуговка Михаил Петрович, 1900 г. р.

4. Евдокимов Павел Онуфриевич, 1895 г. р.

5. Евдокимов Куприян Онуфриевич, 1894 г. р.

6. Поляк Виктор Иванович, 1892 г. р.

7. Бруйко Михаил Михайлович, 1898 г. р.

8. Кожан Валерьян, солтыс Великого Села.

9. Рауда Дмитрий Адамович, 1889 г. р.

10. Судницкий Михаил Данилович, 1899 г. р.

11. Стома Виктор Адольфович, кузнец из дер. Шейки.

12. Шишка Осип Петрович, солтыс дер. Шейки.

13. Донейко Иосиф, войт местечка Германовичи.

14. Сергеев Валентин, 1899 г. р.

15. Дубровский Василий, 1898 г. р.

16. Ступеля Петр, 1892 г. р.

Последние трое были жителями города Дисны, и весь отряд мы назвали Дисненским. Список личного состава все время рос, и вскоре в нем числилось около 30 повстанцев. Молчанов и Пуговка, используя оставленные мной и Рябовым пропагандистские материалы, вели с бойцами отряда политическую работу. На приобретение оружия мы выделили командиру 2 тысячи рублей трофейных денег. Поручили готовить партизан к активным боевым действиям и ждать наших указаний через связного, который произнесет пароль: «Привет вам из Козян от дяди Володи», на что Молчанов должен дать отзыв: «Давным-давно его не видел». Затем связной предъявит половину разорванной десятирублевой царской ассигнации, а Молчанов должен показать другую половину той же ассигнации.

Проведя работу в Дисненском уезде, мы отправились дальше. Владимир Пуговка снабдил нас на дорогу хлебом и салом, мы оставили у него плотничий инструмент и шли теперь не по проезжим дорогам, а напрямки, пользуясь топографической картой и компасом. Первый успех ободрил нас, и мы с Колей решили поскорей выполнить ответственное задание партии: весна была в разгаре, и наступление Красной Армии могло начаться со дня на день.

За сравнительно небольшой срок Рябову, мне и остальным товарищам из группы Нехведовича во всех отведенных районах удалось создать подпольные повстанческие организации. В Вилейском уезде Алексей Степанович Щебет возглавил 50 патриотов, в Ошмянском уезде группу проверенных людей подобрал секретарь подпольного комитета партии Юлиан Балыш, в Молодечненском уезде во главе отряда из 60 партизан встал Филипп Матвеевич Яблонский, в Воложинском уезде Дмитрий Иванович Балашко, бывший в 1919 году председателем местного Совета, собрал 30 вооруженных повстанцев.

Каждая вновь созданная группа вела в массах агитацию против оккупантов, устраивала вооруженные налеты на местные полицейские участки и мелкие войсковые гарнизоны, взрывала склады с оружием и боеприпасами, отбивала у захватчиков продовольствие и скот. На земле Белоруссии все сильней разгоралась партизанская война.

От связных мы узнавали, как идут дела у товарищей по группе Нехведовича, искренне радовались за своих боевых друзей. Очень скоро нам посчастливилось повстречаться с ними в рядах наступающих красных войск.

Но никогда я больше не увидел ни солтыса Зыса, ни милую девушку Эмилию.

Цепкие лапы контрразведки

Везем оружие в Литву. — Арест. — Офицер берет взятку. — Побег от пьяных жандармов. — Полковник Спиридонов уважает колчаковцев. — Темная игра контрразведчиков. — Неожиданное спасение.

В мае 1920 года развернулось наступление Красной Армии на Западном фронте. Существенную помощь советским войскам оказывали партизанские группы и отряды. После взятия городов Лиды, Гродно, Бельска, Белостока все они оказались на освобожденной территории и, естественно, прекратили военные действия. Тогда-то мы и встретились со всеми остальными членами группы Нехведовича.

Отважный командир повстанцев рассказал мне, с каким восторгом встречала трудовая Польша приход красноармейских частей. Повсюду происходили митинги, видные польские коммунисты Феликс Дзержинский, Феликс Кон, Александр Завадский произносили пламенные речи. Когда советские войска дошли до предместий Варшавы, трудящиеся массы надеялись, что Польша станет государством рабочих и крестьян. Однако этим мечтам не суждено было сбыться. Мировая реакция сделала все, чтобы эта страна осталась помещичье-буржуазной и служила антисоветским бастионом.

Благодаря ударам Красной Армии, нанесенным панской Польше, Белоруссия была очищена от захватчиков, а в Литве назревала новая революционная ситуация. Коммунистическая партия Литвы и Белоруссии готовила литовский народ к вооруженному восстанию, чтобы освободить Литву из-под власти иностранных империалистов и своей национальной буржуазии.

Партийное руководство придавало большое значение военной подготовке восстания, которое назначалось на август 1920 года. В помощь местным партийным организациям на литовскую территорию посылались коммунисты, знающие язык и обладающие военной подготовкой. В числе других решили послать и меня. Мне поручили возглавить нелегальную группу, которая должна была доставить из Вильно в Каунас вооружение и боеприпасы для повстанческих дружин Литвы.

В группе подобрались надежные товарищи, опытные партийцы и бывалые подпольщики: латыш Юргенсон, поляк Метлицкий и мой боевой побратим Коля Рябов. Но литовцем был только я.

Получив задание, мы несколько дней размышляли, как лучше его выполнить. Переправить опасный груз в Каунас было не так просто: граница между Польшей и Литвой охранялась, по всем дорогам стояли патрули, станции кишели шпиками, повсюду проводились облавы, проверки документов и багажа.

Перво-наперво нам нужен был подходящий, не вызывающий подозрения транспорт. Но где его найти? Старый, тертый подпольщик Юргенсон предложил:

— А что, если поспрашивать на черной бирже? Там всякой швали невпроворот, но попадаются и честные дельцы.

На черной бирже в Вильно, где орудовали спекулянты и жулики всех калибров, конечно, можно было найти опытных контрабандистов с транспортом. Риск чертовски велик, публика-то весьма сомнительная. И все же решили попытаться, ведь время не ждет.

Одевшись наподобие мелкого лавочника, я долго бродил среди гомонящей толпы, присматривался к ломовым извозчикам, пока наконец один из них мне не приглянулся. Вид у него был ужасный: оборванный, грязный, со спутанной черной бородой. Узнав, что мне необходимо доставить груз в Каунас, извозчик подумал, покосил карим глазом и коротко осведомился:

— Сколько на лапу?

— А сколько возьмешь?

Извозчик почесал в бороде и пробурчал:

— Пять тысяч рублей. За меньше вас никто слушать не станет.

Я не стал торговаться и спросил, почему он не интересуется грузом. Всякое ведь может быть.

— Ну, может, ну, может, — огрызнулся возница. — А мне дела нет. Везу и везу. Не бесплатно. А там, как бог даст.

Поскольку скрыть характер груза все равно бы не удалось, я сказал, что груз — взрывчатка, оружие, гранаты.

Бородач поморщился, поерзал, хотел было пойти на попятный, но стало жаль денег, и он придумал себе легенду:

— А я откуда знаю? Что я — бог Иегова? Да я их впервые вижу. Мне платят я везу. Может, там золото. Они сами по себе, я сам по себе. Значит, гранаты?

— В том числе и гранаты.

— Мне до ваших гранат делов нет. Вы платите — я везу. Может, выкрутимся, и вы еще мне спасибо скажете, рюмку водки поднесете. Все эти умники, — он презрительно сплюнул, видимо, имея в виду полицию и контрразведку, — знают свои секреты, а я свои. Сделаем так, хозяин.

Он предложил получить на базе смолу и накладные на ее перевозку. Оружие и боеприпасы положить в бочки с двумя днищами и сверху залить смолой.

— Кому охота пачкаться в смоле, — сказал он. — Никто к вашим бочкам и не притронется. Ну, а если уж найдутся слишком большие умники и полезут куда не надо, я им скажу, что ничего не знаю. Меня загрузили смолой, вот накладные, а что внутри бочек, не спрашивал, не имею такой поганой привычки лезть своим носом в любую дырку.

Я посоветовался с товарищами. Они одобрили. Была не была! Через подставных лиц закупили на базе смолу, на дно огромных заляпанных бочек уложили около 20 наганов, 300 килограммов толовых шашек и 200 гранат системы «Миллс».

— Теперь давайте адрес и гоните задаток, — потребовал возчик. — Вы добирайтесь как вам угодно, а я поеду своим путем. Можете не сомневаться, Панове, Моисей еще никого не подводил, ваши штучки, про которые я ничего не знаю, в целости и сохранности будут доставлены получателю. Да поможет мне бог и все его святые босяки!

Предложение резонное, мы согласились. Путешествие налегке, подальше от рискованного груза нам весьма с руки, а возчик не надует. В Вильно, где еще находились части Красной Армии, у него оставалась семья, и предать нас он просто не решится.

Адрес получателя был такой: Каунас, проспект Аллее, угловой двухэтажный особняк, спросить хозяина. Там находилась наша запасная явка. Выдал я извозчику часть денег, и он, махнув кнутом, пошел к своим двум подводам. Мы же двинулись в Литву кружным путем. На демаркационной линии, в районе Ширвинт, предъявили новенькие фальшивые паспорта и под видом белых эмигрантов беглецов из России благополучно перешли опасную пограничную зону.

Затем наняли старомодный фаэтон, скрипящий, с облупленной обшивкой, и покатили в Каунас.

Времена были смутные, военные. Всё дороги были забиты беженцами: одни стремились в Каунас, другие, напротив, тащились в провинциальные города и местечки. Многочисленные пробки и проверки документов нас не устраивали, потому-то мы и решили ехать через город Укмерге, где, по нашим сведениям, было сравнительно спокойно. Однако не успели отъехать на приличное расстояние от местечка Ширвинты, как нас остановили два литовских офицера, сидевшие на конях в новеньких седлах.

— Стой, мужик! Кто такие и куда едете? — спросил один из них по-литовски.

— Эмигранты из России, господин офицер, — ответил я также по-литовски, придерживаясь заранее разработанной легенды. — Служили в армии адмирала Колчака, а теперь возвращаемся домой. Сильно соскучились по родине, господин офицер.

— Все литовцы?

— Никак нет, господин офицер.

— Предъявите документы.

Надо сознаться, что документы нам изготовили небрежно, кроме того, мы были разных национальностей, и, по всей вероятности, это вызвало у офицеров подозрение. Он долго, пристально разглядывал нас.

— Выдумываете, — сказал офицер. — Что-то не похожи вы на колчаковских солдат. А не большевички ли вы? А ты, быдло, — крикнул он на извозчика, помогаешь большевистским комиссарам?

— Пан начальник, — запричитал тот. — Вы же видите — я бедный извозчик, все, что у меня есть, — это старая лошадь, жена и куча детей. До политики и большевиков мне дела нет. Откуда я их знаю? Я бедный извозчик!

— А вот мы и разберемся. Поворачивай свой фаэтон.

Пришлось подчиниться и поехать за офицерами.

Дела оборачивались не лучшим образом. Не успели перейти границу — и очутились в обществе литовских офицеров. Я решил попытаться найти с ними общий язык, выяснить, что они за люди и что, собственно, хотят сделать с нами. Предложил им закурить, один оказался некурящим, зато второй взял папиросу и с удовольствием задымил, причем даже буркнул: «ачу» (спасибо).

В местечке Ширвинты офицеры сдали нас в жандармерию. Мы оказались в камере — до выяснения результатов Проверки. Грустный извозчик забился в угол, а мы стали спасать имевшиеся при нас денежные суммы, при обыске их могли запросто конфисковать — иди жалуйся. Часть денег спрятали в сапоги и под нижнее белье, часть вручили извозчику, с тем чтобы он передал их, если удастся, на временное хранение своим родственникам в Ширвинтах. Члены группы договорились на допросах ни в коем случае не отступать от разработанной легенды. В противном случае задание будет провалено, а нас ждет тюрьма, если не расстрел.

Почти сутки продержали нас в камере, не обыскивая и не допрашивая.

— Забыли или нарочно выдерживают? — заговорил Метлицкий.

— Ничего они не забыли, — ответил Юргенсон. — Тактика на подавление психики. Скоро пожалуют, начнут допытываться, что да как.

И действительно, вскоре появились задержавшие нас офицеры, причем оба были под хмельком, вели себя развязно, грубо острили, смеялись и даже угостили яблоками. Мы все готовились к допросу, к издевательствам, а один из офицеров неожиданно спросил:

— Ну как, ребята? Наверное, проголодались?

— Конечно, господин офицер, — ответил я, радуясь такому обороту дел и лихорадочно соображая, как же вырваться из их лап.

— Только на казенный счет не надейтесь. Деньги у вас есть?

— Найдутся, господин офицер.

— Вот это другой разговор. Пойдемте в буфет!

Они оживились и даже попытались петь. Мы поняли, чего им надо. В буфете мы уселись за столик: арестованные ели, а офицеры предпочли пить. Один из них от выпитого все более мрачнел, а другой смеялся злорадным пьяным смехом и как бы между прочим бросал реплики:

— Вот так, господа путешественники. Значит, бывшие колчаковцы?.. Истосковались по папам и мамам?..

Но эта игра ему быстро надоела, и он стал расспрашивать нас, что мы знаем о политике большевиков, какие сейчас порядки в России, скоро ли кончится «вся эта вакханалия». Я осторожно отвечал, все время подчеркивая, что в политике мы ничего не понимаем, колчаковцы мобилизовали нас, а когда освободились, не захотели идти в Красную Армию, поэтому попали в Сибирь, где работали на железнодорожном транспорте, а теперь хотим только одного: спокойно жить и работать у себя дома.

— Вот как? — кокетничал офицер. — Да что вы говорите!

А я продолжал городить небылицу за небылицей, атакуя выпивох напропалую, так как нюхом подпольщика чувствовал, что наша судьба этого офицера нимало не интересует и он ищет предлога, чтобы заработать на нас. Так оно и получилось.

Сославшись на духоту, я предложил веселому офицеру выйти на воздух покурить. Когда мы вышли из помещения, он сразу протрезвел и тихо иронически спросил:

— Мой друг, вы, кажется, хотели мне что-то сказать?

— Да, мой друг, — ответил я. — На каком основании вы нас задержали, да еще оскорбили, назвав большевистскими агентами? Надеюсь, вы уже убедились в нашей невиновности. Мы кристально чистые люди!

Офицер молчал и лишь стряхивал пепел с рукавов своего щеголеватого мундира. А я продолжал:

— И теперь, господин офицер, я рассчитываю на вас. Очевидно, вы будете настолько любезны, что поможете нам уехать отсюда? Понимаю, хлопот у вас много… Был бы рад оказаться вам полезным…

И осторожно сунул ему в руку две тысячи немецких марок (остов).

Офицер, по всем признакам, этого только и ждал. Он спокойно спрятал деньги в боковой карман и уже более дружелюбно сказал:

— Один черт разберет, кто вы — большевики или просто жулики. Однако паспорта у вас липовые, поэтому военный караул на мосту вас все равно задержал бы. Благодарите бога, что встретили нас, а не других, иначе…

И он сделал выразительный жест, означавший, что нас ожидала тюрьма или виселица.

— Спасибо, господин офицер, — ответил я. не оспаривая его оценки наших паспортов. — Можем ли мы рассчитывать на вашу помощь в дальнейшем?

Он похлопал себя по карману, где лежали полученные от меня деньги, и пообещал:

— Хорошо, только не скупитесь. В городе Укмерге служит мой лучший друг, начальник гарнизона. Попытаемся его помощью поменять ваши паспорта. Поедем туда вместе, устроитесь в гостинице, а там видно будет. Согласны, господин путешественник? А?

Мне трудно было понять, говорит ли со мной офицер искренне или лжет. Но выхода у нас не было: удрать мы не могли, пройти военные посты без паспортов было делом безнадежным. И я решил, что следует согласиться с предложением офицера. Чем черт не шутит, авось удастся уцелеть в этой игре.

Взяли того же извозчика. Поехали. Наш фаэтон сопровождали верхом оба офицера. В Укмерге прибыли поздно вечером. В местной гостинице нас по распоряжению офицеров устроили на ночлег.

— Утром или днем заедем за вами, — пообещал наш офицер. — Никуда не уходите!

Оставшись в номере одни, мы стали советоваться и искать выход из создавшейся трудной обстановки.

— У нас в запасе только ночь, — напомнил Рябов. — Нельзя терять и минуты. Вот мой план…

Коля предложил, чтобы я на фаэтоне помчался в Ширвинты забрать оставшиеся там суммы денег, отданные извозчиком на хранение своим родственникам, и к утру вернулся. А Метлицкий любым способом должен добраться до Каунаса и сообщить на явочной квартире, чтобы встретили подводы со смоляными бочками и постарались каким-либо образом выручить нас из беды. Хозяин фаэтона, опасаясь за свою жизнь, стал просить, чтобы мы в его присутствии не бежали.

Мы как могли успокоили его, пообещали увеличить плату, и он отчасти успокоился.

Ветреной ночью, под секущим дождем мы вдвоем с ним осторожно вышли из гостиницы. Извозчик погнал экипаж в Ширвинты и остановился на окраине.

— Если кто спросит, скажите, что ваш кучер пошел искать сена для лошади. Я быстро, пан хозяин.

Он скоро вернулся и передал мне пачку с деньгами, которые хранились у родственников. Перед возвращением в Укмерге я предложил извозчику подкрепиться в трактире. Мне хотелось и обсушиться, и согреться чаем. Это была моя ошибка.

Не успел я войти в придорожную корчму, как меня остановил окрик жандармского патруля:

— Документы!

Ругая себя за неосторожность, я предъявил свой фальшивый паспорт.

Жандарм перелистал паспорт и категорически изрек:

— Дезертир!

Оказывается, в эти дни проводился набор новобранцев в литовскую армию, но молодежь саботировала призыв и доставляла много хлопот жандармерии. Уклоняющиеся скрывались под фальшивыми документами.

Как можно спокойнее я ответил, что никакой я не дезертир, а напротив, сам помогаю вылавливать дезертиров. Этим я намекал на свою принадлежность к охранке. Жандарм задумался, и в этот момент очень кстати возник извозчик. Распахнув дверь корчмы, он сразу смекнул, в чем дело, и громким голосом, словно отставной солдат, отрапортовал:

— Господин хозяин и начальник! Все сделано, как вы приказали.

— Молодец! — рявкнул я в ответ и предложил жандармам: — Господа, если у вас есть время, не согласитесь ли посидеть за столиком?

От такого соблазна оба жандарма отказаться не могли. Буфетчик уставил столик бутылками и закусками, а извозчику я успел шепнуть, чтобы он был наготове, так как придется, по всей видимости, удирать.

Несколько больших рюмок тминной водки сделали свое дело. Жандармы стали заметно пьянеть. Я сказал им, что выйду в туалет, положил на стул свою шляпу знак моего присутствия в корчме — и выскочил во двор, где меня нетерпеливо поджидал извозчик. Он стеганул лошадь, и мы помчались в Укмерге, подхлестываемые ветром, нудным мелким дождиком, а главное — возможной погоней расчухавшихся жандармов. Но те были не способны ни к преследованию, ни просто к логическому мышлению. Мы вполне благополучно вернулись в город.

Вся история заняла не более трех часов. Я щедро расплатился с извозчиком, поблагодарил его за помощь, а сам пошел в гостиницу, делая вид, будто еле держусь на ногах от опьянения. Пусть в случае чего дежурный засвидетельствует нашим стражам, что постоялец ночью кутил.

Утром Коля Рябов сбегал на толкучку и купил мне подержанную шляпу. И когда в гостиницу явился офицер и повел нас к начальнику гарнизона, я уже шел в шляпе, которая ничем не отличалась от той, что я оставил на память ширвинтским жандармам.

Начальник гарнизона, еще не старый сухопарый офицер, хмуро выслушал наши объяснения и приказал отправить нас под охраной в контрразведку. Дело принимало совсем худой оборот, повадки контрразведчиков мне были знакомы. Я спросил «нашего» офицера, сопровождавшего конвоиров: почему же начальник гарнизона не посчитал нужным отпустить нас? И новых паспортов не выдал, как было обещано… Офицер молчал: быть может, ему самому вся эта история была неприятна, но не выполнить приказа он не мог.

Контрразведка размещалась в центре города в двухэтажном кирпичном особняке. Пока мы шли, прохожие глядели нам вслед, кто со страхом, кто с состраданием. А мы размышляли, как в конце концов развязаться с литовскими ищейками. Надеяться на случайность или наивность офицерья? Недооценивать врага не следует. Он зубы съел на борьбе с революционерами. Оставалось настаивать на своей легенде и приводить максимально убедительные аргументы.

По пути офицер неожиданно остановился и спросил:

— А ведь вас, если не ошибаюсь, было четверо. Где же четвертый?

Это он заметил исчезновение Метлицкого, ушедшего в Каунас по нашему плану.

— Вы не ошиблись, господин поручик, — ответил я. — Четвертый присоединился к нам в дороге. Мы его не знаем, он не с нами. Кажется, он утром пошел в город на базар да и пропал. Не исключена возможность, что скоро явится.

— А, черт с ним! — махнул рукой офицер. — Разделаться бы с вами скорее. Н-надоело.

Тем лучше, подумал я; может быть, Метлицкому повезет и он скоро будет в Каунасе. Хоть один-то прорвется! Примет груз, передаст его товарищам, попробует выручить нас…

Нас ввели в кабинет заместителя начальника контрразведки полковника Спиридонова, лысоватого человека лет 40, с небольшой черной бородкой. Видно, ночью полковник не спал, то ли пьянствовал, то ли «работал», но вид у него был довольно помятый, а голос хриплый, злой.

— Попались, большевички! — заорал он. — Докладывайте, кто такие!

Коля Рябов, как мы заранее условились, громко и выразительно отчеканил:

— Разрешите доложить, господин полковник! — Он щелкнул каблуками, как старый строевой офицер. — Поручик Смулин, воевал на Западном фронте, участвовал в Брусиловском прорыве, а потом известные вам события закрутили меня, как щепку в океане. Отца расстреляли большевики, а я, благодаря всевышнему, спасся, эмигрирую в Литву. Мои попутчики тоже эмигранты из Советской России.

Этот рапорт с его подчеркнуто белогвардейской лексикой заметно смягчил суровость Спиридонова.

— Интересно! — процедил он сквозь зубы. — Приятно встретить бывшего русского офицера. Наши судьбы схожи. Я тоже служил верой и правдой царю и отечеству, но пришлось в Пскове бросить собственный дом и перекочевать сюда. Но, сами понимаете, служба есть служба, я обязан проверить вас всех.

— Так точно, господин полковник. Понимаю! — Рябов снова щелкнул каблуками. — Как вам будет угодно, господин полковник!

— До десяти утра завтрашнего дня можете быть свободными, — милостиво разрешил Спиридонов. — Все документы — на стол.

Мы вынули свои паспорта и положили на краешек стола.

— Думаю, что вам терять на них время нет смысла, — обратился Спиридонов к офицеру, приведшему нас. — Распишитесь на препроводительной из гарнизона, а все остальное предоставьте нам.

Офицер расписался на бумаге, которую подал старший конвоя, и все мы, вежливо откланявшись, вышли из кабинета заместителя начальника контрразведки. «Наш» офицер промямлил, что спешит, на свадьбу дочери знакомого помещика, козырнул и зашагал по улице. Нам же оставалось вернуться в гостиницу, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию и принять решение.

Рябов, несомненно, произвел на Спиридонова благоприятное впечатление, но это не означало, что контрразведка не попытается нас спровоцировать и на чем-либо поймать. Офицер-взяточник свое слово отчасти сдержал, но это не означало, что в дальнейшем он захочет или сможет помочь нам. В классовой борьбе деньги не всемогущи. Остается один выход — бежать. Но паспорта оставались в кабинете полковника Спиридонова, без них и шагу ступить нельзя. По пути в Каунас — патрули на дорогах, мост через широкую реку, зорко охраняемый часовыми. Попадем, как пить дать, из огня да в полымя. Обговорив все детали, прикинув несколько вариантов побега, мы пришли к единодушному решению: продолжать разыгрывать начатый спектакль, быть осторожными, бдительными и не поддаваться ни на какие провокации. При явной опасности бежать всем вместе и вместе добираться до Каунаса.

Нас не столько беспокоила собственная судьба, сколько судьба порученного нам партией дела. Это и определило все наше дальнейшее поведение, потребовавшее выдержки, находчивости и самообладания.

Чтобы как-то индивидуализироваться, стать более правдоподобными эмигрантами, мы решили в случае новых допросов рассказать о своих дальнейших планах. Рябов, мол, намерен при помощи германского посольства в Каунасе перебраться на постоянное жительство в Германию, Юргенсон будет апеллировать в латвийское посольство — латышу хочется осесть на родине. Я же, как литовец, постараюсь устроиться на работу в одном из городов Литвы. Надоела война, разруха, охота пожить в свое удовольствие.

Весь день мы провели в гостинице, в своих номерах, я — в отдельном, а Рябов и Юргенсон — в соседнем двойном. Готовясь ко сну, собрались вместе и еще раз договорились, что будем держаться легенды до конца, хоть до расстрела, и свою принадлежность к подполью не выдадим ни за что. Пусть контрразведка бесится!

Но лечь спать нам не пришлось. В гостиницу пожаловали два литовских офицера из контрразведки и, как видно, желая попировать на чужой счет, пригласили нас спуститься в ресторан. С ними были две девушки-литовки, которые вели себя развязно, и нам стало ясно, что эти девицы тоже агенты контрразведки, а сымпровизированный ужин — предлог для того, чтобы напоить нас и выведать интересующие сведения — авось за рюмкой мы проболтаемся.

Ни я, ни мои товарищи не были пьянчугами, однако обстоятельства вынуждали принять предложение, и мы всей компанией уселись за ресторанный столик. После обильных возлияний офицеры стали советовать нам поступить добровольцами в литовскую армию, а девицы, проявляя полнейшее равнодушие к нашим разговорам, затянули русские песни, что еще более насторожило меня. Куда ни повернись везде вражеская агентура, думал я. Обложили, гады. Как же вырваться из их кольца?

В ресторане мы просидели до поздней ночи. Довольные угощением, офицеры удовлетворенно наблюдали, как мы расплачивались с официантом, а потом взяли под руки своих развеселых спутниц и удалились, пожелав нам спокойной ночи.

— Ну и скоты! — не выдержал Коля Рябов, когда мы поднялись к себе. Вымогают деньги, жрут, пьют за наш счет, таскают с собой подлых баб и как бы между прочим задают провокационные вопросы. Мечтают пустить нас налево.

— Думаю, что ресторан — очередная проверка, — сказал Юргенсон. — А девицы не только для мебели, но и для дальнейшего наблюдения.

Он потер свой большой лоб и спросил:

— Слушайте, ребята, а мы ничего такого не наговорили? Вот ты, — обратился он к Николаю, — кажется, подтягивал, когда девки пели по-русски.

— Подтягивал, — сказал Рябов. — Ну и что?

— И правильно сделал, — вмешался я. — Мы же едем из России, и незачем прикидываться, будто мы не знаем русских песен. А когда одна из девиц запела «Марсельезу», то я тоже подпевал на ломаном французском языке. «Марсельезу» знают во всех странах мира. Так что, Роберт, все получилось чисто.

— Пожалуй, — сказал Юргенсон. — Посмотрим, что нам запоет завтра полковник Спиридонов. Пошли спать, товарищи. Скоро рассвет.

Утром мы были в приемной полковника. Из разговоров офицеров и тревожных перешептываний чиновников поняли, что в городе что-то произошло. Оказывается, ночью на стенах домов и заборах были расклеены большевистские листовки, и теперь полиция и контрразведка сбились с ног, разыскивая следы неуловимых местных подпольщиков.

Коля Рябов выразительно посмотрел на меня, я понял, что он восхищен ночной акцией неведомых товарищей по борьбе. Этот мимолетный взгляд не ускользнул и от Юргенсона, все трое мы были довольны и такими довольными вошли в кабинет Спиридонова.

Полковник со свирепым видом вскочил и, багровея, закричал:

— Где шлялись ночью? С кем встречались? Что делали?

Снова выступил вперед Николай Рябов и доложил:

— Так что, не извольте волноваться, господин полковник. Мы допоздна сидели в ресторане с двумя литовскими офицерами и их дамами, а остаток ночи проспали в номерах. Это легко проверить. Если не ошибаюсь, все названные — ваши подчиненные, господин полковник.

Спиридонов не уловил издевки в Колиных словах и продолжал орать:

— А в это время ваши дружки клеили листовки? Да? Как это называется?

Он потряс перед нами сорванной листовкой. Рябов обиженно пожал плечами.

— Вы нас напрасно подозреваете, господин полковник. Ни знакомых, ни дружков у нас здесь нет, если не считать ваших сотрудников. И вообще делать нам тут нечего, мы и без того задержались. Если бы вы разрешили…

— Не возражать старшим по званию! — крикнул Спиридонов, плюхнулся в кресло и вытер платком взмокший лоб. — Вот мое решение. Вас отведут в гостиницу и произведут обыск. Да, да, самый настоящий обыск по всем правилам. А там посмотрим. Ступайте!

Обыск наших номеров ничего не дал, крамолы сотрудники контрразведки не обнаружили. К тому же у меня сложилось впечатление, что, в отличие от начальства, они добросовестно принимали нас за белых эмигрантов. Во время обыска они посоветовали нам остаться на жительство в Укмерге и поступить на работу, а также охотно болтали всякую антисоветскую чушь.

После обыска мы снова очутились в кабинете Спиридонова, которому уже доложили об отсутствии компрометирующих нас улик.

— Через двадцать четыре часа чтобы вашего духу здесь не было, — сурово сказал он, но все же не так свирепо, как утром. — В канцелярии получите свои паспорта, справку и выматывайте ко всем чертям!

Это было похоже на чудесный сон: нас, кажется, решили отпустить, и мы с трудом сдерживали торжествующие улыбки.

В справке, выданной нам в канцелярии и написанной на литовском языке, говорилось, что указанные лица имеют право на беспрепятственный проезд по территории Литвы. Подписал справку сам полковник Спиридонов.

Несказанно обрадованные тем, что наконец выпутываемся из трудного положения, мы стремительно покинули здание контрразведки. Но тут же столкнулись со старым знакомым офицером, принявшим от меня взятку.

— Вижу по лицам, что у вас хорошее настроение, — сказал он.

— Естественно, — ответил я, — власти убедились в том, что мы никакого отношения к большевикам не имеем, и выдали разрешение на выезд. Мы честные люди, добропорядочные эмигранты.

— Отлично! — воскликнул офицер. — Это событие следует отпраздновать, тем более, что и я ночью уезжаю в приятную командировку в Берлин.

Я стал было возражать, ссылаясь на распоряжение контрразведки поскорее покинуть Укмерге, однако офицер и слушать не хотел:

— Ничего, ничего, успеем. Двадцать четыре часа — большой срок и весь впереди. Надо же распрощаться как следует. Вашим отказом вы просто обидите меня! Хочется сходить в театр, — Он заговорщически подмигнул мне: — Сами понимаете, казенных денег на командировку, быть может, и хватит, а вот развлечься перед отъездом не на что. Да и в Берлине лишняя сотня марок не помешает. Или две. Или пять…

Отказываться было невозможно, вымогатель был пьян, развязен и нагл, и мы согласились. В театре, в темном зале, когда на сцене показывали какую-то несусветную чепуху, изображая красных комиссаров как садистов и людоедов, я сунул офицеру пачку денег, после чего он, удовлетворенный, исчез.

— Ну слава богу, — вздохнул Юргенсон, — от всех подлецов, кажется, отделались.

Но он ошибся. В антракте, когда мы собрались было уходить, к нам подошел заместитель Спиридонова по имени Казис, литовец.

— Рад приветствовать земляков и единомышленников, — слащаво улыбаясь, заговорил он. Потом перешел на литовский, обращаясь ко мне: — Когда в дорогу?

— Завтра утром.

— А на прощанье следует… того… сами понимаете.

— Позвольте, но полковник Спиридонов…

— Полковник Спиридонов желает провести с вами прощальный вечер в ресторане. Думаю, на это не потребуется слишком больших сумм.

Казис уставился на меня ледяными светлыми глазами. Какова, мол, будет реакция?

Меня распирали досада и злость. Взяточники! Пьяницы! Вымогатели! Или хотят еще раз проверить нас? Сейчас нельзя было сделать ни одного неосторожного шага, допустить малейшей оплошности. Ведь мы все равно в лапах контрразведки, и в любую минуту она может лишить нас не только спасительной справки, но и свободы, и даже жизни. Будь что будет. Я поклонился и, подавляя в себе кипевшую ярость, с наивозможной вежливостью ответил:

— Сочтем за честь провести вечер в компании господина полковника Спиридонова. Надеюсь, что и вы не откажетесь?

— Не откажусь! — подтвердил Казис. — Уж я-то знаю толк в здешней кухне. Тряхнем стариной, господа, сам бог велел принять посошок на дорожку.

Под маской подлинной и наигранной распущенности таился опасный враг. Мы понимали, что ресторанная пирушка затеяна неспроста, и обязаны были противопоставить вражеской хитрости, коварству и злобе всю свою выдержку и бдительность. Дальнейшие события этой ночи полностью подтвердили наши предположения о тайных намерениях контрразведчиков.

Казис, который своей фамилии нам не назвал и предложил запросто называть его по имени, привел нас в ресторан, где за отдельным столиком уже дожидался Спиридонов. Небрежным жестом он предложил нам садиться и сделал знак официанту, стоявшему наготове. Повторилась до тошноты знакомая процедура. На столе появились водка, коньяк, вина и всевозможные закуски.

Наливая рюмку за рюмкой, Спиридонов задавал нам, как бы мимоходом, всякого рода каверзные вопросы: надеемся ли мы, что в России восстановится монархия, что лучше выглядит — красная звезда или двуглавый орел, и тому подобные. Все наши ответы строились так, чтобы угодить полковнику. А когда он, опьянев, затянул «Боже, царя храни», Рябов, к его удовольствию, встал, вытянулся в струнку и скомандовал:

— Господа! Прошу этот гимн слушать стоя!

Все встали, а Коля довольно громко, не путая слов, подтянул Спиридонову.

Эту часть нашего спектакля мы провели, по-видимому, вполне удовлетворительно. Полковник заплетающимся языком пожелал нам доброй ночи и счастливого пути, а сам, покачиваясь и провожаемый подобострастными официантами, удалился.

Через полчала устал пить и Казне. Мы распрощались с ним, уплатили по счету и пошли в свои номера, рассчитывая как следует отдохнуть перед дальней дорогой. Но тревога, мучившая нас все эти дни и ночи, не отступала. Скорее бы утро, скорее бы вырваться из-под коварной опеки полковника Спиридонова и его зловещих сотрудников. Не успел я расстелить постель, как раздался стук в дверь. На пороге стояли Казне и одна из офицерских девиц по имени Ките.

— Вы еще не спите? — радушно улыбаясь, спросил Казис. — Мы ненадолго… Как вам понравился ужин в компании полковника?

Пришлось продолжать спектакль. Как можно естественнее я заверил Казиса, что ужин очень понравился, и даже попросил передать полковнику Спиридонову благодарность за оказанную нам честь.

Между тем Казис прошел в номер и уселся в кресло. Он был на хорошем взводе и едва держался на ногах. Но зачем все-таки он пришел? Что ему еще нужно от меня? Может быть, Казис чем-нибудь выдаст свои намерения, если я ненадолго отлучусь из номера? Чем черт не шутит — надо попытаться!

Я извинился и вышел, будто бы узнать, не закрыт ли буфет. Неплотно притворил дверь, изобразил удаляющиеся шаги, а в действительности оставался на месте и напряженно вслушивался в разговор Казиса и Ките.

— Сегодня они были с нами… — бубнил Казис. — А прошлую ночь? Где эти прохвосты пропадали?

— По-моему, они ночевали здесь, в гостинице, — последовал тихий ответ Ките.

— Да, да… И все-таки они подозрительные типы… большевики… Мы точно знаем.

К моему удивлению, Ките возразила:

— Какие они большевики! Скорее всего опытные рецидивисты. На удачном деле хапнули, денег у них куча, вот и болтаются по кабакам.

После минутного молчания Ките спросила:

— Ведь вы сами выдали им справку, так зачем же снова тратите на них время? Ну их к дьяволу! Я уже устала, Казис…

— Э-э, дорогая крошка, — уже совсем сонным голосом протянул Казис. — Бумажка — тьфу. Мы выдали ее, чтобы околпачить этих… этих… Но ничего, как только они выйдут… Мы их схватим… Устала! Она устала!!! А Казис не устал? Где вино? Подать сюда вино!

— Сейчас принесут.

Я стоял за дверью ни жив, ни мертв. Западня! Все наши усилия и деньги пропали впустую. Надо бы срочно посоветоваться с друзьями, они спят в соседнем номере. Но долгое мое отсутствие может насторожить Казиса. Единственный выход — еще больше напоить офицера и как-нибудь выпроводить вон девицу.

В номер я вернулся не один, а с официантом, который принес на подносе бутылку крепкого вина и закуску. Сделав два-три глотка, Казис опьянел до того, что еле встал на ноги, доплелся до моей кровати, растянулся и сразу же захрапел. Притворяется или действительно спит? По всем признакам спит, и довольно крепко. Я оглянулся на Ките и увидел, что она манит меня в коридор. Подумав, пошел за нею. Здесь она быстро-быстро зашептала:

— Вы, конечно, опасаетесь меня. Но прошу вас, поверьте мне. Я ваш друг. Вам немедленно надо уходить, иначе будет поздно!

Я был ошеломлен, так как не без основания считал Ките и ее подругу агентами контрразведки. Но она почти дословно повторила мне весь свой разговор с Казисом, который я подслушал, и еще раз умоляюще попросила:

— Поверьте мне… Вы не пожалеете. Я помогу вам. Надо выйти черным ходом, чтобы не увидел дежурный, миновать мост и вброд добраться до другого берега. В этом ваше спасение!

Мои колебания были понятны. Не исключена хитро задуманная провокация, поэтому я возразил:

— Зачем нам бежать? Мы белые эмигранты, нам нечего бояться.

— Товарищ! — волнение Ките было неподдельным. — Товарищ! Клянусь вам именем нашей партии… Не теряйте драгоценных минут.

В жизни подпольщика, разведчика, партизана бывают мгновения, когда надо принимать решение, полагаясь на интуицию. Не поверить Ките — нас все равно схватят. Поверить — есть шанс на спасение. В данном случае лучше идти навстречу опасности, чем пассивно ждать ее.

Окончательно меня убедила последняя фраза Ките:

— Я дала Казису снотворное…

И я решился. Разбудил товарищей и сказал: света не зажигать, одеться и быть готовыми к побегу. Затем вернулся в свой номер, оставив девушку в коридоре. Казис в той же позе спал пьяным непробудным сном. Правая рука свесилась с кровати, из заднего кармана брюк на постель вывалился браунинг. Я сунул его в свой карман, вышел, повернул ключ и на цыпочках направился вслед за Ките. За мной остальные.

Девушка вывела нас черным ходом во двор, погруженный в ночную тьму. Здесь мы обнаружили подругу Ките. В темноте я еле различал ее взволнованное лицо.

— Она поведет вас, товарищи, — сказала Ките. — Не беспокойтесь, она тоже ваш друг. А я вернусь к Казису. Так будет лучше.

На расспросы и рассуждения времени не оставалось. По ночным улочкам и закоулкам, минуя полицейские посты и перекрестки, ныряя в проходные дворы, мы наконец вышли к реке. Проводница показала нам брод и первой, приподняв подол платья, вошла в воду.

Брод оказался неглубоким, и через несколько минут мы уже притаились в лесных зарослях на противоположном берегу.

— Посидите тихонько здесь, — сказала девушка, — а я принесу вам продукты на дорогу. И растворилась в лесу.

— Может, все это нам снится? — проговорил Коля Рябов. — И верится, и не верится.

— Подождем — увидим! — отозвался Юргенсон. — Если бы эта девица пошла за жандармами, зачем было ей вести нас через брод? Гораздо удобней было арестовать нас на том берегу, а еще лучше — в гостинице.

— Верно, по логике выходит так, — согласился я. — А интересно, что скажет начальству Казис, когда обнаружит исчезновение большевиков и своего браунинга? То-то будет потеха.

— Браунинг он мог потерять по пьянке, — заметил Рябов, — и в этом спасение Ките. А насчет нас — пусть уж выкручивается как хочет.

— Всыплет ему Спиридонов, — сказал Роберт. — По первое число!

Где-то за деревьями, за невидимым горизонтом угадывался наступавший рассвет. Начиналась утренняя перекличка певчих птиц. Но всех заглушало воронье. Карр! Карр! Карр! От их зловещих голосов мурашки бегали по спине и прежняя тревога закрадывалась в сердце. Мы ждали, сжав зубы. И не зря. Наша проводница вернулась с двумя караваями свежеиспеченного хлеба и большим кольцом колбасы. Отдав провизию нам, она сказала:

— Желаю удачи, товарищи. Передайте друзьям, что подпольщики Укмерге всегда на посту!

Мы крепко держали ее девичью руку и, поблагодарив за помощь, двинулись в Каунас. Дошли без приключений.

На явочной квартире нас давно ждали местные партийцы и товарищ Метлицкий, благополучно прошедший через все кордоны и в момент нашего появления обсуждавший проблему, как спасти нас из паутины контрразведки. Бочки со смолой были доставлены своевременно: бородатый извозчик не подвел.

Всю ночь мы рассказывали Метлицкому и новым друзьям о том, как вырвались из вражеской западни. С чувством сердечной благодарности говорили о безвестных литовских подпольщиках, в решительный час отважно пришедших нам на выручку. Как жаль, что мы не знали их подлинных имен и фамилий, чтобы впоследствии воздать им должное за риск и самоотверженность, за благородную помощь братьям по борьбе.

Восстание не состоится

Задание выполнено. — По литовским хуторам. — Ситуация меняется. Изнурительные скитания. — Покушение на Плехавичуса. — Красный поп.

В Каунасе, тогдашней литовской столице, много садов, бульваров, парков. Августовская пора зарумянила и позолотила листву, погода стояла теплая, безветренная. Мы расположились на скамейке в одном из скверов. На встречу с нашей группой сюда пришел представитель ЦК Компартии Литвы и Белоруссии товарищ Ионас. Это был его партийный псевдоним, подлинной его фамилии, как это нередко бывало, мы не знали.

Выслушав подробный рассказ о наших злоключениях по пути из Вильно, товарищ Ионас поблагодарил за доставленное оружие и сообщил, что Метлицкий получил новое задание, а нам троим впредь до получения новых указаний придется жить в разных концах города на нелегальных квартирах. Мы пожаловались ему на наши плохо сделанные документы, он обещал в срочном порядке заменить их. В противном случае нас могли быстро заподозрить и схватить. Каунас был наводнен шпиками, режим в городе отличался жестокостью, буржуазное правительство не жалело сил и средств для вылавливания революционеров.

Подпольная техника у литовских товарищей действовала исправно, и через несколько дней мы получили новые паспорта. Я превратился в уроженца Литвы Станислава Малиновского, а мои товарищи — в безработных служащих: Юргенсон — в латыша Валдиса Круминя, Рябов — в русского Владимира Федорова.

В те дни я познакомился с Кириллом Прокофьевичем Орловским, молодым начинающим подпольщиком, уже хорошо зарекомендовавшим себя в партизанских отрядах Западной Белоруссии. Под чужой фамилией он жил на конспиративной квартире и ожидал направления в один из районов Литвы для подготовки восстания.

Члены нашей тройки также получили аналогичные задания партии. Каждому из нас выделили район действий, где нам предстояло связаться с местными подпольными организациями, создать боевые группы, научить их владеть оружием и наметить объекты для нападения и захвата в дни восстания.

За время совместной опасной работы мы очень сдружились, и расставаться нам не хотелось. Однако партийная дисциплина превыше всего. Мы провели теплый прощальный вечер, а утром отправились по намеченным маршрутам. На меня была возложена подготовка и руководство восстанием в Шяуляйском и Тельшайском уездах. В Тельшайский уезд были посланы в качестве моих помощников подпольщики Боголюбов и Петраускас. Так они значились в паспортах, а настоящих фамилий их я не знал, равно как и они были знакомы со мной только как с Малиновским.

В Шяуляйский уезд в помощь мне неожиданно был направлен Коля Рябов, что очень обрадовало нас обоих. Но третий член группы с нами расстался навсегда. Юргенсон получил направление в район Ионишки.

Началась новая страница моей кочевой нелегальной жизни, когда только явки и пароли связывали меня с верными людьми, а фальшивый паспорт скрывал от властей мое истинное лицо. Сколько я исходил хуторов, деревень и лесов — не перечесть. В любую погоду, сытый или голодный, здоровый или больной, передвигаясь главным образом пешком, я добирался до нужного мне населенного пункта; в затемненных избах или в густых зарослях, а то и на кладбищах встречался с руководителями групп, проводил учебные занятия, формировал военные комитеты и будущие органы местной Советской власти.

Над подготовкой восстания трудились десятки и сотни подпольщиков. Большую роль в нашей напряженной и рискованной работе сыграли секретари подпольных окружных партийных комитетов, которые сумели вдохнуть в массы коммунистов и сочувствующих дух подлинной боеготовности. Была установлена связь с верными людьми на заводах, фабриках, в учреждениях, на железной дороге и даже в тюрьмах и офицерских школах. Руководствуясь указаниями В. И. Ленина о всесторонней подготовке восстания, мы не забывали и о широкой агитационно-массовой деятельности.

И вот наступил неожиданный финал нашей усиленной подготовительной работы. На последние решающие мероприятия нам было дано всего десять суток. Окончательный срок вооруженного выступления должны были сообщить специальные курьеры ЦК, их мы ждали с огромным нетерпением. Курьеры прибыли в намеченное время, но с плохой вестью. Ко мне на один из хуторов Телыпайского уезда пришел запыленный и усталый длинноногий парень в залатанной куртке и больших охотничьих сапогах. Обменявшись со мной паролями, он хмуро сообщил:

— ЦК поручил передать, что восстание отменяется.

Известие это прозвучало как гром среди ясного неба. Я даже схватился за голову и крикнул растерявшемуся парню:

— Да ты в своем уме?!

Увы, все было правильно. Действительно, ЦК Компартии Литвы и Белоруссии принял решение отменить восстание, потому что Красная Армия, на поддержку которой рассчитывало подполье, отошла от Варшавы и ситуация коренным образом изменилась. Вооруженное выступление народа, как бы хорошо оно ни было подготовлено, не имело в данной обстановке шансов на успех, так как без непосредственной помощи советских войск заранее обрекалось на огромные жертвы и провал. Все боевые группы партии пришлось распустить, оружие надежно припрятать, принять меры к сохранению кадров.

Для литовского партийного подполья и членов боевых повстанческих групп наступили тяжелые времена. Многих патриотов охватило закономерное разочарование, нередки стали случаи упадка духа, нарушения дисциплины.

Контрреволюция, пользуясь нашим отступлением, сразу же подняла голову, усилила репрессии и поиски подрывных элементов.

Буржуазные националистические газеты подняли бешеную клеветническую кампанию против большевиков. Власти публиковали объявления с посулами щедрых наград тем, кто выдаст коммунистов и их пособников. Литовское реакционное правительство призывало вылавливать людей с фальшивыми паспортами, количество которых, по опубликованным данным, превышало 2 тысячи экземпляров.

Газетные сообщения были недалеки от истины: большое количество коммунистов, работавших в разных уездах Литвы, находились на нелегальном положении и действительно пользовались поддельными документами.

Обстановка сильно осложнилась, восстание откладывалось на неопределенный срок. Разумеется, наши усилия не пропали впустую: мы подготовили среди рабочего класса и трудового крестьянства надежную опору партии в ее дальнейшей деятельности. И все-таки несостоявшееся восстание больно ударило по всем революционерам Литвы.

Обратный путь из провинции в Каунас выдался очень трудным. Меня беспокоило и угнетало, что недавний революционный подъем кое-где сменился апатией. Сам я тоже тяжело переживал внезапный поворот общего дела и хорошим настроением похвалиться не мог. А тут еще меня прихватил острый приступ ревматизма результат длительных путешествий по лесам и болотам, ночевок в холоде и сырости.

Болезнь вынудила меня спрятаться на хуторе в глухом углу района Кретинги у знакомых людей. Это было небезопасно, однако что делать, если некоторое время я совсем не мог ходить от боли.

Боголюбову я посоветовал в одиночку добраться до Каунаса, получить указания партийного центра и, если разрешат, вернуться в Советскую Россию. Подавленный, измученный переживаниями последних дней и мыслью о том, что ему приходится бросать меня неведомо где, он распрощался со мной.

Я поселился в ветхой, давно заброшенной бане, а на ночь переходил, вернее переползал, в овин, где было несколько теплее. Осенние холодные дожди лили почти без перерыва и усугубляли мою хворь. Страшнее всего была беспомощность. В случае опасности я не мог спастись, мне пришлось бы отстреливаться, покуда хватило патронов, а последнюю пулю пустить в висок.

Хозяином хутора был древний полуглухой старик, угрюмо выполнявший изо дня в день одну и ту же работу по дому. Его внуки Петрас и Казне, молодые, полные энергии парни, входили в состав нашей подпольной организации. Они по секрету от деда прятали меня, кормили, укутывали соломой и разным тряпьем.

Дворовый пес, бегая на цепи, время от времени лаял в мою сторону, чуя в усадьбе чужого. Это и привело старика в баню. Я дремал на соломенной подстилке, когда двери раскрылись и на пороге появился косматый дед с палкой в руке. Увидев меня и мгновенно выхваченный мною пистолет, он замер в испуге. Пришлось возможно убедительней разъяснять ему, что я друг его внуков, такой же литовский бедняк, как и он, и бояться меня не следует, что меня прихватила жестокая болезнь.

— А ты, часом, не дезертир? — спросил он.

— Дезертир, — сказал я на всякий случай и неожиданно угодил старику.

— Ну и ладно, — обрадовался он. — Я и сам в ту еще русско-турецкую войну был дезертиром. Такое дело. Кому охота таскать солдатскую лямку, будь она проклята.

Теперь за мной стали ухаживать все трое обитателей дома. Старик поил меня снадобьями и даже послал Петраса за консультацией к врачу, который проживал километров за тридцать. Но врач приехать отказался и потребовал привезти к нему больного. Рисковать я не мог, а оставаться на хуторе тоже было небезопасно, так как деревенская молва распространяется быстрее телеграфа: поползли слухи, что на хуторе скрывается посторонний. В любой час могла пожаловать полиция.

На исходе октября 1920 года, когда стало чувствоваться приближение зимы, поздним дождливым вечером Петрас и Казис вывели меня из убежища и мы двинулись по направлению к Каунасу, надеясь по пути пристраиваться на ночлег у знакомых. Идти я почти не мог и больше висел на сильных руках моих терпеливых друзей. От нестерпимой боли в суставах я готов был кричать, но стискивал зубы и подбадривал парней, порою устававших до изнеможения.

Путешествие было долгим, трудным и малоудачным. Несколько раз ребята с наступлением темноты оставляли меня под деревом, а сами уходили на поиски ночлега. Но всюду им отказывали, так как боялись озверевшей в поисках революционеров полиции. И лишь под утро третьих суток, когда я стал терять надежду и впадать в забытье, снова вернулись Петрас и Казис, а с ними неизвестный мне высокий, еще не старый мужчина с кнутом в руке. Меня перенесли в телегу, накрыли одеялом, тулупом и повезли. Лошадь шагала медленно, телега подпрыгивала на неровностях дороги, а я, сдерживая стоны, старался согреться и заснуть.

Наконец телега остановилась у амбара, где для меня уже были приготовлены постель и еда. Хозяин хутора Ионас сразу же понравился мне своей смелостью и готовностью помочь подпольщикам. Оказалось, что он и сам руководил местной подпольной группой и даже оборудовал нелегальную полукустарную типографию, в которой печатались большевистские листовки и воззвания.

— Отдохнете, поправитесь, товарищ Малиновский, — глуховатым голосом говорил Ионас, — а когда окрепнете, тогда уж двинетесь дальше.

Он пожелал мне спокойной ночи, выпроводил Петраса и Казиса и вышел. Однако не прошло и пятнадцати минут, как Ионас вернулся и встревоженно сообщил, что к хутору приближается полицейский патруль.

— Вы уж извините, что так получилось, — виновато говорил он. — Но не попадать же вам в лапы полиции.

Через минуту я снова лежал в телеге. Ионас правил лошадью, его жена сидела рядом со мной, придерживая мою голову и поправляя сползавшее одеяло. Заботливые хозяева спрятали меня в наспех сделанном лесном шалаше и пообещали вернуться, как только полиция оставит хутор.

Близость полицейских ищеек не давала уснуть. Я вслушивался в ночные шорохи и потной рукой сжимал рукоятку пистолета.

Так прошло несколько часов. Послышалось тарахтение телеги. Я приготовил пистолет. Однако у шалаша появились мои новые друзья — Ионас с женой. По словам Ионаса, полицейский патруль уехал, опасность пока миновала и можно возвращаться на место.

Ионас оказался истинным другом — верным, терпеливым и заботливым. Он принял все меры, чтобы мое пребывание на хуторе никто не обнаружил, ездил к врачу, привозил лекарства, растирал мне больные ноги и вообще делал все возможное. Такое же сердечное участие в моей судьбе проявила его жена, миловидная спокойная женщина, понимавшая мужа с полуслова. Она сытно кормила меня, ухаживала, как за родным сыном, и мои страдания заметно уменьшились.

Законы конспирации требуют от подпольщика не задерживаться долго на одном месте. Как ни жаль было расставаться с этой замечательной семьей, однако я настоял, чтобы Ионас перебросил меня на другой хутор. Он выполнил мое желание и отвез в дом своего родственника. Здесь ко мне проявили тоже трогательное внимание, и вскоре я почувствовал, что болезнь отступает.

На этом хуторе меня часто навещали Ионас и местные коммунисты, и наши беседы затягивались далеко за полночь. Мы горячо обсуждали события, связанные с подготовкой и отменой вооруженного восстания. В наших разговорах было немало горечи и досады, однако общее настроение здешних товарищей не было упадочническим, я отчетливо видел, что партия создала на местах крепкие, боевые революционные кадры.

Перед тем как я продолжил свой путь в литовскую столицу, местные коммунисты попросили меня помочь им ликвидировать злейшего врага революционного народа, палача и карателя полковника буржуазной армии Плехавичуса. Он жил в то время неподалеку, в своем имении Жемайтии, формировал вооруженные отряды из разного сброда — кулаков, националистов, уголовников, готовил их для кровавых акций против рабочих и крестьян.

Со своими новыми друзьями я детально обсудил эту задачу и разработал план покушения на главаря контрреволюции. В помощники я взял Ионаса и еще одного молодого коммуниста, он шел с нами в качестве проводника.

Ночью отправились в дорогу. В районе Кретинга — Паланга остановились у кузнеца, активного участника здешней подпольной группы. Его кузница находилась у самой реки, как раз на повороте шоссейной дороги. Отсюда до имения Плехавичуса оставалось четыре километра. Проводник ушел обратно, а мы с Ионасом поселились на чердаке у кузнеца и нигде не показывались. У нас были пистолет, фотография Плехавичуса, кузнец снабдил нас немецкими гранатами на длинных деревянных ручках.

Подпольщики, следившие за полковником, сообщили, что каждое воскресенье он проводит со своими подонками военные занятия, а к вечеру в одиночестве возвращается пешком домой. Мы рассудили, что самое удобное — устроить засаду на дороге.

Ранним утром первого ноябрьского воскресенья мы спрятались у дороги, надеясь застать Плехавичуса врасплох, когда он только отправится к месту сбора своих черносотенных отрядов. Миновало несколько часов — полковник не показывался. Около полудня к нам прикатил на велосипеде кузнец и сказал, что его в Паланге нет, выбыл куда-то. Пришлось вернуться в кузницу. Сидим, разговариваем, собираемся обедать. Глянув ненароком в окно, я увидел, что вдоль берега реки идет черноусый мужчина в защитном английском френче, со стеком в руке. Похлопывает стеком по голенищу, жмурится на солнышко.

— Он? — спрашиваю у кузнеца для верности.

— Он, — говорит кузнец и сует мне гранаты.

— Мы с Ионасом мигом выскочили из кузни и, пригнувшись, шмыгнули в придорожные кусты. На ходу договорились: я кидаю гранаты, а он добивает палача из пистолета.

Залегли, отдышались. День ясный, видно далеко вокруг. На шоссе ни подвод, ни людей, если не считать празднично одетой женщины, идущей навстречу Плехавичусу, который с берега уже вышел на дорогу. А мы как раз посередине между ними двумя. Эта случайная прохожая женщина сразу вызвала у меня нехорошее чувство. Я не суеверен, не верю ни в тринадцатое число, ни в черную кошку, ни в бога, ни в черта… Но она, эта молодая нарядная женщина, оказалась тут совсем некстати… Пуля и осколок, они ведь слепые, им наплевать, кто ты. Вот дура, вот дура, шепчу еле слышно, а они идут навстречу с равной скоростью, и с каждым их шагом мы теряем все наши преимущества внезапного нападения с наиболее выгодной дистанции. До полковника остается двадцать метров. Эх, была не была! Кидаю одну за другой обе гранаты и ложусь на дно кювета, жду взрыва. Нет взрыва! Выглядываю из кювета — гранаты крутятся на шоссе, словно деревянные чушки, полковник залег по другую сторону шоссе и открыл по нас огонь. Женщина на шоссе от страха подняла жуткий крик. Все ясно. Ионас от волнения промахнулся, гранаты не взорвались, а Плехавичус и прохожая подняли тарарам на всю округу — покушение провалилось.

Ионас понял это раньше меня и бросился в молодой заболоченный лес. Я, пригибаясь, рванул за ним. К счастью, посланные Плехавичусом пули нас не задели. Ионас бежал резвей, а у меня ко всем неудачам вдруг возобновились резкие боли в коленных суставах. Я потерял друга и в полутора километрах от шоссе сел на опушке леса, чтобы дождаться вечера и тогда идти дальше.

Однако отдохнуть как следует не пришлось. Неподалеку раздались голоса, выстрелы, и я понял, что это погоня. Что тут будешь делать? Бежать не могу, оружия нет — не сдаваться же молодчикам кровавого полковника! Они из меня такую отбивную приготовят… Смертельная опасность подсказала мне спасительный прием. Рядом с лесом чернело вспаханное поле, сгущались вечерние сумерки, и я решил залечь в борозде и накрыться своим черным плащом.

Лежу, вслушиваюсь в звуки приближающейся погони и думаю, есть у них собаки или нет. Если есть — моя маскировка ни черта не стоит, если нет — не заметят. Лежу на сырой земле, страх одолевает, горькие мысли о неудачном покушении, тревога за Ионаса, который, конечно, бегает быстро, да жандармские кони быстрей его… А главная злость у меня на гранаты. И на себя. Не первый год воюю, мог бы заранее догадаться, что гранаты старые, с мировой войны оставшиеся, надо было их сначала опробовать, но, с другой стороны, где ты ее взорвешь так, чтоб не привлечь внимания… И женщина еще эта… Все карты нам спутала. Люди Плехавичуса в такой ситуации не пожалели бы и прохожую, им что, а революции лишних жертв не надо. Не имеем мы права рисковать чужой жизнью, мы же дьявольские тяготы выносим, кровь проливаем за таких вот женщин, детей, стариков, всем им счастья добываем в страшной борьбе… Святое дело чистыми руками делается.

А погоня уже рядом. Гомонят, пуляют в каждый куст, но собак с ними нет. В этом было мое спасение. Прошли мимо, а скоро и голоса их пропали. Полежал я еще немного, встал со стоном, огляделся. Местность незнакомая, темнеет, на небе зажглись первые звезды. Никаких ориентиров. Куда идти? Так всегда бывает: одна неудача тянет за собой другую, третью… Тут спасение одно: взять себя в руки и пойти наперекор беде, иначе конец. Преодолел я боль в коленях, горечь неуспеха, трезво задумался, восстановил в памяти путь, которым попал сюда. Сообразил, что надо вернуться на шоссе — уж оно-то самый верный ориентир. Идти, разумеется, не по середине дороги, а по обочине, чтоб в случае опасности юркнуть в придорожные кусты.

Разыскал шоссе и пошел по направлению к кузнице, помня, что она стоит у крутого поворота. Ночь опустилась тихая, беззвучная. Тревоги дня улетучивались, боль в ногах прошла, и я незаметно оказался вдруг у дома кузнеца. Зашел во двор, и тут меня словно толкнули в грудь. Я остановился, еще не понимая, в чем дело. Во дворе храпели оседланные лошади. Жандармы! Я бросился вон. В кусты, в лес! За плечами чудилась погоня. Остановился, прислушался. Тишина.

К тревоге за Ионаса прибавилась тревога за кузнеца. Я дотошно проанализировал все наши действия за несколько дней пребывания у него. Нет, работали мы чисто, никто посторонний нас на кузне не видел. О нашем предприятии мог знать один лишь друг кузнеца с соседнего хутора. К нему я и решил направиться.

Хозяин был дома, жандармами поблизости и не пахло.

— Как поживает наш полковник? — сразу же спросил он.

— Гранаты подвели, — коротко ответил я. — Где кузнец, что с ним?

— Как только вы ушли на операцию, он сел на велосипед и уехал в имение на вечеринку, чтоб отвести от себя подозрения…

Я облегченно вздохнул, но сказал, что на кузне жандармы.

— Надо ему сообщить, — сказал он. — Я позабочусь. А вам здесь оставаться нельзя, сестра проводит вас куда нужно. Да… Жаль, что этот ирод ушел от суда народа. Но, я думаю, это его чему-нибудь научит. Пусть знает, что подполье не дремлет и что ему несдобровать, если не угомонится.

Хозяин позвал сестру Броню. Она отвела меня в хату, накормила хлебом и молоком, а затем повела на хутор, который я ей назвал. Четыре часа мы добирались ночью до места назначения. О многом переговорили в пути, и я понял, что, несмотря на отмену восстания, жестокую реакцию и преследования революционеров, литовский народ в глубоких недрах своих хранит надежду на коренные перемены в жизни, на то, что рано или поздно в республике будет восстановлена Советская власть.

Из-за деревьев показались постройки. Девушка негромко постучала в окно, нам открыли, и вскоре я спал мертвецким сном на свежей, чистой постели. Утром, когда я встал, Брони уже не было. Меня накормили и проводили за пятнадцать километров на хутор, где у нас загодя была назначена встреча с Ионасом. К моей великой радости, он остался жив и невредим после нашей неудачной акции.

По пути в Каунас на одном из хуторов у надежных людей я повстречался со своим помощником по Тельшайскому уезду Петраускасом. Наша встреча была радостной и печальной, мы поведали друг другу о своих злоключениях и договорились дальше идти вместе.

Сложная и противоречивая обстановка тех дней изобиловала многими неожиданностями. По рекомендации товарищей мы с другом остановились в довольно необычной семье. Хозяйка хутора, энергичная моложавая женщина по имени Бируте, состояла членом подпольной коммунистической организации. А муж ее был самый настоящий сектант, весь погрузился в религиозную мистику и в дела своей жены не вмешивался. Как они сосуществовали, один бог ведает. Бесспорно одно коммунистке надо было конспирироваться вдвойне: изображать из себя на людях прижимистую, жадную до денег владелицу хутора и одновременно скрывать свою связь с подпольем от собственного мужа. Ведь сектант мог запросто выдать жену.

Тогда же случилось еще одно непредвиденное событие. На хутор к Бируте пришел опытный подпольщик, бывший ксендз Дорошевич. Еще в 1915 году он отказался от духовного сана, связался с революционным подпольем и разъезжал по хуторам то в роли связного, то как агитатор-антирелигиозник. Для отвода глаз он при необходимости облачался в платье ксендза и успешно вводил в заблуждение полицию и сыщиков. У мужа Бируте также не возникло никаких подозрений насчет истинных занятий бывшего служителя культа.

Дорошевич оказался ходячей газетой. Он был до отказа начинен новостями из Советской России. Рабоче-крестьянская власть, ликвидируя последствия голода, тифа, разрухи, пресекая саботаж контрреволюционных элементов, мешочничество и спекуляцию, выходила на широкую дорогу мирного строительства. Девятый съезд партии, состоявшийся в марте 1920 года, нацелил массы на восстановление народного хозяйства. Первого мая был проведен Всероссийский субботник.

Дорошевич рассказывал несколько часов подряд, мы как зачарованные слушали его, заботы и тревоги наши постепенно отступали на задний план. Республика Советов живет и борется!

— И довольно, довольно, — прервал самого себя Дорошевич. — Отсыпайтесь, товарищи, и ничего не бойтесь. Если сюда и нагрянут жандармы, то я уж сумею их выпроводить. Не сомневайтесь, иначе бог накажет!

Мы с Петраускасом посмеялись, залегли в овине и заснули мертвецким сном. Редко ведь приходилось поспать без тревог. А когда стемнело, мы все трое, пожелав хозяйке успехов, здоровья, поблагодарив ее за приют и внимание, направились в Каунас.

Шагать по шпалам — дело долгое, утомительное и небезопасное. Любой полицейский неизбежно обратит внимание на таких пеших путешественников. Поездов на Каунас сколько хочешь, но и в поезде мы рисковали столкнуться с полицейскими ищейками, нарваться на проверку документов. Наши паспорта были много лучше предыдущих документов, но и они могли нас подвести, так как за абсолютную их надежность подпольный центр не ручался. И все же мы решились ехать поездом.

Поначалу все шло нормально, однако перед станцией Куршенай в вагон неожиданно вошли двое стражей порядка и начали повальную проверку документов. Один из полицейских громко объявил, что действительны паспорта только с такого-то по такой-то номер, а остальные подлежат изъятию как фальшивые.

Мы невольно взглянули на номера наших паспортов и тотчас поняли, что попались: они входили в число объявленных недействительными.

— Что делать? — прошептал мне Петраускас. — Будем отстреливаться?

Но стрелять в вагонной толчее означало вызвать жертвы среди ни в чем не повинных пассажиров. На это мы пойти не могли.

— Ни в коем случае, — ответил я. — Подождем, авось выкрутимся.

Помочь нам мог только случай, помноженный на самообладание.

Поезд медленно подходил к станции, в тамбуре происходила обычная в таких случаях легкая давка пассажиров, стремившихся поскорее выбраться из вагона.

Дорошевич высоко поднял свой паспорт, и люди расступились, давая дорогу «ксендзу». Мы также подняли над головами свои паспорта и стали протискиваться к выходу вслед за «ксендзом».

— Это мои спутники, господа, — сказал Дорошевич полицейским. — Посмотрите, пожалуйста, наши документы, они в полном порядке. Да благословит вас бог!

Эта тирада произвела должное впечатление на полицейских. Один из них махнул рукой и пропустил нас, даже не заглянув в паспорта. Доверие к ксендзу было прямо-таки беспредельное.

На станции мы сходили в буфет, потолкались у ларьков, степенно прогулялись по платформе, а потом вернулись в вагон. Полицейских и след простыл. Без всяких происшествий мы добрались до литовской столицы.

В Каунасе нас первым делом устроили на конспиративной квартире в одной еврейской семье. Старшая дочь хозяина Рива пользовалась известностью как актриса оперного театра, поэтому здесь можно было рассчитывать на относительную безопасность. Сюда же явился представитель ЦК Компартии Литвы и сообщил, что партийное руководство рекомендует нам вернуться в Советскую Россию. Мы стали ждать подходящего случая.

Несколько дней спустя такой случай представился. Из Восточной Пруссии беспрепятственно эвакуировался кавалерийский корпус Гая, и товарищи, договорившись с командованием, пристроили нас в воинский эшелон. Вскоре он прибыл в Смоленск, а на следующий день мы уже беседовали с секретарем ЦК Компартии Литвы товарищем Мицкявичусом (Капсукасом), возглавлявшим в 1918–1919 годах первое Советское правительство Литвы.

Винцас Симанович долго и задушевно беседовал с нами, выслушал отчет о положении в литовских городах и уездах, поблагодарил за проделанную работу и в конце разговора предложил несколько дней отдохнуть, пока ЦК не определит нашу дальнейшую судьбу.

Шел ноябрь 1920 года.

Все время, пока я находился в Литве, мне очень хотелось повидать родных отца, мать, сестру Людмилу, переехавшую сюда из Москвы незадолго до контрреволюционного переворота в республике. Однако по условиям конспирации я не мог сделать этого и ни разу не высказал своего желания партийному руководству. Ограничился тем, что, покидая Литву, послал письмо сестренке, в котором коротко сообщил, мол, жив и здоров, был проездом на родине, теперь возвращаюсь в Россию, надеюсь на встречу, когда в Прибалтике будет восстановлена Советская власть.

Моя надежда сбылась через 20 лет. Я уже не застал в живых отца, умершего в 1923 году, но с матерью и Людмилой повстречался. Сестра сказала, что письмо мое она тогда получила, но слабо верила в то, что нам доведется увидеться.

— Ты всегда был сорвиголовой, Стась, и просто удивительно, как ты уцелел во всех этих переделках. Видно, бог все-таки есть, и он услышал молитвы нашей бедной мамы!

— Насчет бога не согласен, — ответил я, — а вот в счастливую случайность верю. Уцелел только благодаря ей!

Снова Западная Белоруссия

Второй псевдоним. — Старый друг Илларион Молчанов. — Допрос вперемежку с грабежом. — Погони не было. — Помещичья дочь. — Провокатор. — Рижский договор и предчувствие новых сражений.

Признаться, после возвращения из Литвы я с большим желанием перешел бы на мирную работу. Страна приступала к ликвидации последствий двух войн, всюду требовались рабочие руки. С каким удовольствием я вернулся бы к профессии арматурщика, поехал бы на любую стройку возводить железобетонные корпуса, а то поступил бы учиться. Согласен был послужить еще в Красной Армии, если надо, принять участие в последних боях гражданской войны, в искоренении бандитских гнезд на советской земле.

Но в ЦК Компартии Белоруссии, куда я пришел после небольшого отдыха, смотрели иначе на мое будущее. У меня имелся опыт нелегальной работы, а партии были нужны такие люди для развертывания борьбы на захваченных польскими панами западно-белорусских землях.

— Выходит, опять в тыл врага, в подполье? — задал я риторический вопрос, понимая, что мечты о мирной жизни, о работе на стройке или учебе придется оставить.

— Выходит так, дорогой товарищ Ваупшасов, — сказал работник ЦК. — Правда, вы теперь не Ваупшасов, а Воложинов.

— А может, мне лучше остаться в Красной Армии?

— Красная Армия воюет, — сказал он. — И вы будете воевать. Есть большая необходимость в том, чтобы подорвать тыл белополяков, развернуть партизанскую войну и в конце концов освободить от врага оккупированную им территорию. Партия вам доверяет и надеется, что и на этот раз вы отлично справитесь с заданием.

— Спасибо, — ответил я. — Постараюсь оправдать.

— Сколько времени вам потребуется для подготовки?

— Два-три дня.

— Замечательно. Как раз будут готовы пароли и явки, и можно будет смело отправляться в путь.

Итак, меня снова ждала опасная судьба подпольщика, агитатора и организатора народных масс, попавших под власть шляхетских оккупантов. Я мысленно представлял себе встречи со старыми боевыми друзьями и заранее предвкушал сердечные беседы с ними где-нибудь в лесном шалаше или на заброшенном хуторе. Нелегкое дело сражаться в тылу врага, зато какие люди тебя окружают!

ЦК выделил мне для работы Дисненский и Вилейский уезды Западной Белоруссии, и в один из декабрьских дней 1920 года поезд с давно не мытыми и не ремонтированными вагонами привез меня в Полоцк. Здесь, в горкоме партии, меня познакомили с обстановкой в моих районах, уточнили явки, я заучил на память несколько фамилий связных и через неделю очутился вблизи советско-польской границы. Отсюда моя дорога лежала на ту сторону, в Дисненский уезд.

Одет я был несколько легко: грубошерстный серый костюм и синее пальто на легкой подкладке, на ногах — растоптанные ботинки, на голове — теплая шапка. Зима 1920/21 года отличалась неустойчивостью: то от морозов звенела земля, а то оттепель покрывала ее жидким снегом и лужами. Местные жители приспосабливались к погоде и следили за ее капризами, но я был лишен такой возможности и находился во власти всех ее внезапных колебаний. В теплые дни мне было хорошо. Похолодания переносил хуже и представлял себе свое незавидное положение, если вдруг придется ночевать в лесу или где-нибудь в полуразрушенном сарае. А там опять привяжется болезнь, и задание будет сорвано. Нет, погода вынуждала меня принять разумное решение. Недолго подумав, я правильно рассудил, что мне нужен верный помощник из местных жителей, который мог бы пристраивать меня на ночевки у надежных людей и одновременно связывать с подпольщиками.

Неподалеку от советско-польской границы, на захваченной панами земле, в Великом Селе проживал мой старый друг Илларион Молчанов, отличавшийся уравновешенным характером и деловитостью, умудренный опытом подпольной борьбы. Бывший солдат царской армии, а затем красноармеец, уволившийся после ранения в запас, он с приходом оккупантов принял обличье безобидного хозяйственного мужичка и руководил местной подпольной группой.

Разыскал родственника Молчанова Макара Шинко и при его помощи вызвал Иллариона на встречу. Переход из одного села в другое, лежащее по ту сторону границы, не представлял особых затруднений, потому что по обе стороны, напротив и неподалеку друг от друга, проживали родственники, и они давно изучили безопасные пути, чтобы навещать родичей. Поэтому Шинко охотно согласился мне помочь, да ему и самому надо было побывать в Великом Селе.

Через пять дней в избе Шинко появился Молчанов — плотный, круглолицый, с крепкими рабочими руками. На радостях мы расцеловались и сразу же пустились в воспоминания: где и когда вместе бывали, где воевали. Однако я постарался поскорее перевести разговор на интересовавшую меня тему: как живется народу под ярмом польских панов, есть ли случаи противодействия, неподчинения и даже сопротивления властям?

— Стась, да ты, я вижу, не в гости пожаловал, а на дело идешь, — усмехнулся Молчанов.

— Ну да. Не к теще же на блины.

— Значит, разговор будет иной. А кто тебя послал?

— Не доверяешь? Ты что, Илларион?

— Доверяю. Только, сам понимаешь, в наших делах надо быть начеку. Слишком высокая цена нынче за ошибки.

— Илларион Спиридонович! — как можно официальнее произнес я. — Дело у нас общее, а мои полномочия можешь проверить в ЦК. Мне нужна помощь, нужны люди. Я иду на ту сторону, понимаешь?

Илларион несколько секунд хмуро молчал, а потом сказал:

— Да, Стась, все понимаю, верю и таиться перед тобой не буду. Слушай.

И он рассказал, что сколотил подпольную повстанческую группу, которая уже провела несколько налетов на оккупантов в районе Шарковщина — Миоры, в одном из боев был ранен в ногу, из-за чего пришлось долго и скрытно отлеживаться, усиленно отводить подозрения властей.

— Ну, раз ты пришел, значит, поработаем снова вместе, — закончил он. Только нужны не липовые, а надежные документы, иначе тебя быстро сцапают.

— А не можешь ли ты такие документы мне изобрести? — спросил я. — На фамилию Воложинова, предположим.

— Не боги горшки обжигают, Стась. Документы я тебе достану. А пока, если придется, выдавай себя за беженца из местечка Козяны.

— Хорошо, тебе виднее. А как у вас насчет оружия?

Молчанов сообщил, что его группа имеет винтовки, пулемет и ручные гранаты. Все это теперь надежно спрятано и ждет своего часа. Иллариона очень обрадовало мое обещание подкинуть оружия, по всему было видно, что партизаны испытывали в нем нехватку.

— Ну, тогда все в порядке! — воскликнул он. — Я возвращусь домой, скажу родителям, чтобы не волновались, и мы с тобой начнем. Надоело сидеть сложа руки!

На следующий день он снова появился в избе Шинко — веселый, жизнерадостный, будто собирался на праздник.

И мы начали действовать — осторожно, осмотрительно, стараясь не дать никакого повода любопытным, среди которых могли оказаться провокаторы.

Между советской и польской разграничительными линиями находилась так называемая нейтральная зона. В этом районе на ее территории располагалось несколько сел. Официально никаких властей здесь не было. Даже базары торговали без явного надзора. Как хозяйственные мужики, мы купили сани и лошадь с упряжью; Макар Шинко помог зашить в хомут топографические карты, а под сиденье саней припрятать 4 цинковых ящика с гранатами и 15 наганов. Сверху все завалили сеном, всякими подстилками и с самым безобидным видом поехали устанавливать связи с подпольщиками. Однако уже в начале пути убедились, что польская полиция и уланы контролируют дороги, внимательно приглядываются к проезжим. Дважды нас останавливали патрули, спрашивали, куда и зачем едем, и Молчанова это обстоятельство отчасти встревожило. Он решил на первых порах не очень-то рисковать.

Мы уже проехали километров пятьдесят, изрядно продрогли, когда Молчанов повернулся ко мне и сказал:

— Послушай, Стась, береженого бог бережет. Как бы нам не влипнуть. Лучше вернемся ко мне домой, в Великое Село. А по пути заедем в деревню Шейки, там живет свой человек, кузнец Виктор Стома. Ты должен его помнить по Дисненскому отряду, поговорим с ним о деле, чтобы времени зря не терять.

— Начнем хотя бы со Стомы, — согласился я, раздосадованный помехами.

Вскоре мы заехали во двор к Виктору, но переговорить с ним не успели. Зацокали копыта, и два улана потребовали кузнеца, надо было подковать лошадей целого взвода.

Виктор, бросив на нас унылый взгляд, пошел в кузницу, а мы без промедления двинулись в Великое Село, чтобы не привлекать внимания кавалеристов.

Так безрезультатно закончился первый день нашей подпольной работы.

— Не тужи, Стась, — сказал Илларион, заметив на моем лице явное огорчение. Тише едешь — дальше будешь. Знакомься с моей семьей, ешь, отдыхай, а я пока перепрячу все богатство, что лежит в наших санях.

После горячего ужина мне неимоверно захотелось спать, однако я долго не мог заснуть, беспокоясь за сохранность гранат и наганов. И лишь после того, как Илларион вернулся в избу, румяный от мороза, и шепнул, что все в порядке, любой кобель не сыщет, я ткнулся носом в подушку.

Назавтра выдался ненастный вечер. Быстро стемнело. За окном мело, ветер расхлестывал снежную пыль, стучался в окно.

— Илларион, так и будем на печке отлеживаться? — тихо спросил я.

— Нет, не будем, — ответил Молчанов. — Я успел кое-куда заглянуть. Сейчас пойдем на вечеринку, что-то поплясать охота.

— Ты что, кому это нужно?

Молчанов усмехнулся и заговорщически подмигнул:

— Серьезный ты человек, Стась, но не всегда догадливый. Самому ведь невтерпеж с верными людьми знакомиться. Танцы только предлог, на вечеринке можно кое-кого повидать. Понял? Тогда пошли!

В просторной деревенской избе набилось много народу, так что можно было, оставаясь незаметным, спокойно разглядывать людей и тихо беседовать с кем надо. Здесь я увидел старого знакомого, бывшего красноармейца, подпольщика Владимира Пуговку и его друзей — Павла и Куприяна Евдокимовых, Виктора Поляка и Кухту. Все остальные тоже в свое время служили в Красной Армии, а теперь крестьянствовали, скрывая от властей свое боевое прошлое и ненависть к оккупантам.

Усевшись в сторонке, я завел разговор с бывшими красноармейцами. По отдельным фразам и репликам своих собеседников я понял, что они всегда готовы к делу, ради которого я находился здесь. По дороге домой Молчанов сообщил мне, что и Пуговка, и Евдокимовы, и Поляк, и Кухта — активные участники местного подполья и на них можно положиться.

— У нас и от погони скрываться удобно, — продолжал Молчанов. — Вон, погляди. Все наше село тянется вдоль Диены, на берегу, почти у самой воды, сотни дворов, а позади густой лес. Незнакомый человек в нем заблудится и не выберется. Мы-то люди здешние, не заплутаем, а полицейские да шпики не очень охочи до прогулок в лесную чащу. Да ты не скучай, Стась! Скоро получишь надежные документы, тогда легче станет. И работа живей пойдет.

И в самом деле, через два-три дня Илларион принес мне бумагу, в которой значилось, что Станислав Воложинов является гражданином и постоянным жителем местечка Козяны. Бумагу с печатью скрепляла подпись солтыса Великого Села, который, как оказалось, также помогал подпольщикам.

Теперь я получил возможность свободно передвигаться и знакомиться с новыми участниками нелегальных организаций. Чтобы не вызывать излишних расспросов отца Молчанова, мы на двух подводах часто уезжали в лес якобы заготавливать дрова, чем старик был весьма доволен. Правда, после встреч с активистами и руководителями повстанческих групп приходилось потом общими силами рубить дрова, но что поделаешь. Зато каждый раз на встречах в лесах Соварина и в урочище Заречном нашего полку прибывало.

Мы нередко наведывались в местечко Миоры, где у нас тоже завелись единомышленники. Во время поездок туда мы с согласия родителей Молчанова запрягали лучшие сани, подвешивали к дуге колокольчики с бантами и распространяли слух, будто бы едем на поиски невест. Это ни у кого не вызывало удивления, поскольку оба мы были холостыми, а по возрасту нам подошла пора свататься. «Сватанье» обычно заканчивалось «неудачей», зато связь с новыми группами повстанцев налаживалась все крепче, и это не могло не радовать нас обоих.

Как-то раз мы с Молчановым поехали в местечко Шарковщину на встречу с подпольщиками и остановились в трактире. Неожиданно сюда же прибыли конные полицейские для сбора налогов и поимки уклоняющихся от воинской повинности. Пришедшие в трактир подпольщики так щедро угостили полицейских спиртным, что те свалились под стол мертвецки пьяными, а мы тем временем, переговорив обо всем, уехали восвояси. Случались встречи с воинскими патрулями, и тогда Молчанову и мне приходилось пускать в ход все свое красноречие, чтобы обмануть бдительность «жолнежов» и офицеров.

У Молчановых мне было хорошо и покойно. Но внезапно домой вернулся старший брат Иллариона Семен, долгое время валявшийся в госпиталях после ранения на фронте. Он показался мне человеком желчным, подозрительным, и Илларион решил на всякий случай перевезти меня на один дальний хутор, где я и поселился у старика-старовера с изрезанным морщинами высохшим лицом. Представьте мое удивление, когда спустя несколько дней старик в упор спросил, когда же я думаю браться за дело и возьму ли я его в долю? Оказалось, что старовер принял меня за конокрада и вознамерился вместе со мной заняться выгодным промыслом. Некоторое время я выкручивался как мог, доказывая старику, что работать мне мешает болезнь, но старовер становился все настойчивее.

На мой вопрос, разрешает ли ему господь бог заниматься такими отнюдь не христианскими делами, старик хитро сощурился и нараспев произнес:

— Бог — он далеко… За всеми ему не уследить… А жить-то надо. Один хороший конь кормит несколько месяцев.

— Но конь-то чужой!

— Э-э, парень, грешить так грешить… Ты лучше скажи, когда пойдем на дело.

Пришлось мне сматывать отсюда удочки. Кстати, приехал Молчанов и сообщил, что меня вызывает на явку связной из Центра.

Казалось, зима уже отбушевала и оттепели возвестили начало весны. Однако ударили мартовские морозы, на дорогах образовался гололед, идти было очень трудно, тем более, что мои ноги после осенних приступов ревматизма не так уж хорошо слушались меня. Я пропустил мимо группу арестованных крестьян, которых конвоиры нещадно подгоняли прикладами и плетками. Чувствуя усталость, хотел было сойти с дороги и отдохнуть, когда услышал скрип полозьев. Меня нагонял барский возок, в котором восседал жандарм в полушубке и конфедератке. Поравнявшись со мной, жандарм испытующе взглянул и начальственным тоном спросил, куда держу путь. Сказать, что я направляюсь в сторону Диены, нельзя было, так как в тот район требовались пропуска, поэтому я вежливо поклонился и ответил:

— Иду в местечко Цветино, проше пана… Ищу для покупки лошадь.

Ответ удовлетворил жандарма, и он даже предложил подвезти меня несколько километров, на что я охотно, но не без внутренней тревоги согласился. Жандарм оказался словоохотливым и все время распространялся о качествах и породах лошадей, в которых он знал толк. Страж порядка с большим удовольствием километров десять вез подпольщика. Если бы он только знал!

Распрощавшись, я направился к фольварку, через который шел путь в условленное место, однако у двухэтажного дома заметил кавалерийских лошадей и даже сплюнул от досады. И здесь жандармы! Шарахнулся в сторону, но буквально налетел на батрака, прислушивавшегося к выстрелам.

— Будь осторожен, — предупредил он, — жандармы ищут спекулянтов, гоняются за ними, стреляют… А ты, к слову, не спекулянт?

— Нет, не спекулянт…

В подробности я вдаваться не стал, расспросил дорогу и опять двинулся дальше, но наткнулся на польских офицеров, которые потребовали предъявить документы. Показал бумагу, подписанную солтысом Великого Села, тем не менее они решили меня задержать. В спекуляции подозревали или еще в чем… Уже стемнело, и я подумывал о бегстве, однако в спину мою упирался ствол пистолета, и каждую минуту раздавался властный окрик:

— Прямо! Не поворачиваться!

Через заснеженный сад меня провели в помещичий дом. В одной из комнат два солдата под наблюдением офицера раздели меня догола, распороли все швы на белье и теплой поддевке и, не найдя ничего, поставили перед начальником и вышли. На все вопросы я отвечал, что являюсь бывшим военнопленным, о событиях в России знаю очень мало… В общем, излагал хорошо продуманную легенду. Но когда допрашивавший меня офицер приказал снять сапоги, взамен которых кинул мне старые, потрепанные, я стал возражать.

— Ах так! — угрожающе рявкнул офицер. — А вот мы расстреляем тебя, как большевика, тогда сапоги тебе совсем будут не нужны!

Он уселся у окна и стал, кряхтя, натягивать мой сапог. Нога не лезла, и офицер то вставал и пританцовывал, то снова садился и тянул голенище за ушки. Наступил самый подходящий момент для побега, — и я немедленно воспользовался им. Прыгнул на офицера, свалил его на пол, ударил потрепанными сапогами по окну и, распахнув рамы, плюхнулся в снег. В ночной мгле гулко захлопали револьверные и винтовочные выстрелы, но погони не было. Я всунул ноги в разношенные сапоги (не идти же босиком), осторожно перешел по льду Западную Двину и спустя несколько часов уже отогревался в избе Макара Шинко, где меня поджидал связной.

Выслушав рассказ о моем приключении, связной покачал головой и произнес:

— Повезло вам, товарищ Воложинов, пуля вас миновала. Да и сами вы не растерялись. Лучше уж сапоги потерять, чем голову.

Связной передал мне инструкции ЦК: расширять сеть нелегальных большевистских организаций, информировать их о жизни в Советской России и на свободной территории Белоруссии, обучать подпольщиков методам конспирации. Налеты на местные гарнизоны совершать только при соответствующей ситуации, гарантирующей от потерь и провала, опасаться провокаторов, газеты и листовки хранить наравне с оружием и распространять их только по цепочке, через верных людей. Встреча со связным ЦК прибавила сил, энергии и напомнила о первоочередных задачах подпольного и партизанского движения в тылу врага.

Куда же теперь податься? Где найти кров? У того старика, что желал заняться конокрадством? Нет, он был опасен. Искать нового пристанища? Это не так просто, жители напуганы полицейским террором, нельзя подводить ни их, ни себя. В лесу я стану бедствовать, как бездомный пес, без крыши над головой и без теплой одежды. Оставалось вернуться к старому другу Иллариону Молчанову.

Он не удивился моему приходу и, обнимая, успел шепнуть:

— Брата Семена не опасайся. Я с ним уже обо всем потолковал.

— Превосходно. Отогреюсь маленько, а потом расскажу новости.

И снова мы стали с Молчановым продолжать совместную работу, проверяя и инструктируя подпольные кадры, осторожно агитируя крестьян и организуя их на борьбу за Советскую власть, против польских захватчиков. Почти везде мы встречали понимание и готовность помогать нам, хотя случалось, что нас встречали настороженно или равнодушно и поспешно выпроваживали, напутствуя такими словами:

— Где уж нам против ихней силы. Бог терпел и нам терпеть велел. Как-нибудь свой век проживем без ваших штук.

Такие настроения нам были понятны: репрессии оккупантов запугали часть населения, кроме того, не каждый же мог отважиться стать борцом, тем более в условиях подполья. Но из подобных случаев мы делали единственно правильный вывод: надо еще упорнее и настойчивее работать в массах, преодолевать апатию и упаднические настроения, привлекать к активной деятельности всех, кто к ней способен.

Были у нас и приятные неожиданности, когда помощь приходила оттуда, откуда, казалось бы, и ждать ее нельзя.

Однажды мы с Молчановым приехали в деревню Замошье и у солтыса, своего человека, узнали, что неподалеку, в маленькой деревеньке, будет свадьба. Перечисляя гостей, староста назвал фамилии некоторых наших подпольщиков.

Мы решили побывать на празднике. Как водится, на свадьбе много танцевали, пели, веселились. Я сидел в сторонке и наблюдал за всей этой пестрой и шумной суетой. Во время очередного танца ко мне подсела притомившаяся девушка, назвалась Оксаной и вдруг спросила:

— Товарищ, как идут дела? Какие новости из России?

Я стал говорить что-то невнятное, а Оксана, красивая, светловолосая, нарядно одетая, огорченно покачала головой и шепотом продолжала:

— Я ваш товарищ. Не бойтесь меня!

— Кто вы? — спросил я.

— Здешняя. Дочь отставного полковника, помещика, хозяина имения Овласы.

— Что же вы, дочь помещика и полковника, делаете здесь, среди простых крестьян?

— А я всегда с ними. Они меня знают лучше вас. Кто-то из парней пригласил ее на очередной танец, а через две-три минуты Оксана снова подсела ко мне.

— Очень хочется помочь вам, — сказала она. — А как, не знаю. В нашем доме вы могли бы жить в безопасности, но что подумают родители и соседи? Дочь-невеста прячет молодого мужчину, это такая пища для разговоров!

— Я живу в хорошей семье, — ответил я. — Мне вовсе не требуется приют.

— Все же очень жаль, что я не могу вас укрыть у себя. Но ужином я вас накормлю!

Она поманила Молчанова, мы трое покинули шумное веселье и направились к помещичьему дому. Пропустив девушку вперед, я шепнул Иллариону:

— Ты уверен, что она свой человек?

— Абсолютно, Стась. Оксана — член нашей подпольной организации.

У меня отлегло от сердца, однако, отстав на несколько шагов, я снова спросил Молчанова:

— Но как же так, она же помещичья дочка!

— Ну и что? Она человек очень полезный и надежный.

— Почему же ты молчал о ней?

— Хотел преподнести сюрприз. Такая девушка для нас сущий клад. Ее же никто не заподозрит!

Мать Оксаны встретила нас приветливо, предложила ужин, а сама удалилась. Воспользовавшись этим, девушка проинформировала нас о положении в здешней подпольной группе и сообщила очень ценные сведения. Сельский скрипач Юлиан, который играл на свадьбе, агент полиции, и его надо всячески остерегаться. Глубокская дефензива стала проявлять повышенный интерес к окружающим селам, пытается нащупать и раскрыть патриотические организации. Мало того, Оксана из вполне достоверного источника узнала, что полиция получила приказ разыскать, где проживает Воложинов, и немедленно арестовать его. Тоже, выходит, не сидят без дела. Разнюхали!

Илларион заметно помрачнел.

— Оксана зря говорить не будет, — сказал он. — Спасибо. Придется тебя, Стась, перепрятывать…

На обратном пути в Великое Село мы в разных деревнях встречались с подпольщиками Дисненского отряда Осипом Шишкой, Валерьяном Кожаном, Иосифом Донейко, и все они подтвердили сведения Оксаны. Значит, в какую-то из подпольных групп, с которыми я встречался, проник провокатор. Он-то и выдал меня. Теперь надо уходить. Илларион раздобыл для меня новый паспорт и отвез в лес, где поместил в заблаговременно оборудованной землянке. Сюда на связь со мной приходили особо проверенные подпольщики, они снабжали меня продуктами и новостями, а от меня получали инструкции. К счастью, на дворе потеплело, наступила весна, и жить в землянке было совсем неплохо.

18 марта 1921 года между Советской Россией и Польшей был заключен Рижский мирный договор. Согласно ему захваченные панами белорусские земли, теперешние Брестская и Гродненская области, а также часть Минской и Витебской областей, оказались в составе польского буржуазного государства.

Рижский договор явился истинной трагедией для белорусского народа. Он разрезал живое тело белорусской земли на две части — восточную и западную, отгородив почти на 20 лет кордонами и штыками трудящихся Западной Белоруссии от своих единокровных братьев, вошедших в состав могучей и счастливой Советской державы.

Под властью польских захватчиков оказалось 4,6 миллиона белорусов и территория, насчитывающая 112 тысяч квадратных километров.

Народный поэт Белоруссии Янка Купала так писал об этом договоре:

А как будто бы мало
Было разных несчастий:
Рижский мир перерезал
Беларусь на две части.
И опять под орлами
Беларусь под панами,
Под ярмом ненавистным
Вновь звенит кандалами.
(Перевод Бронислава Горба)

В аналогичном положении оказался и народ Западной Украины, также попавший под власть польских помещиков и капиталистов.

Польские власти отводили Западной Белоруссии роль аграрного придатка, источника сырья и дешевой рабочей силы. Ее природное богатство — леса хищнически вырубались и распродавались иностранным монополистам.

Земельные отношения в Западной Белоруссии характеризовались господством крупного помещичьего землевладения и малоземельем крестьян. В 1921 году более трех с половиной тысяч помещиков имели около 4 миллионов гектаров угодий. Самые крупные из магнатов — Радзивиллы, Потоцкие, Сапеги и Тышкевичи владели имениями в десятки тысяч гектаров. А 370 тысяч бедняцко-середняцких хозяйств располагали всего лишь 2 миллионами гектаров, в том числе 54 127 семей имели участки площадью не более 1 гектара.

С 1921 по 1930 год на западнобелорусских землях поселилось около 5 тысяч осадников. Их основную массу составляли бывшие офицеры и унтер-офицеры легионов Пилсудского, участники польско-советской кампании 1919–1920 годов. Они получали наделы в 15–45 гектаров и оседали хуторами на захваченной территории в качестве контрреволюционной опоры польского правительства, верных прислужников буржуазно-помещичьего строя.

Рижский договор отозвался горем в сердце народа. Свободолюбивые сыны Западной Белоруссии все решительней стали подниматься на вооруженную борьбу с оккупантами.

В лесу я пробыл до мая 1921 года. За это время выросли все наши подпольные группы — и в местечке Германовичи, и в Боярщине, и в Великом Селе. В городе Диена сформировалась крепкая, хорошо законспирированная группа, с которой я поддерживал связь через Оксану.

Все повстанческие группы усилили агитационно-пропагандистскую работу среди населения, распространяли большевистские листовки и брошюры на польском, белорусском и русском языках, нелегально доставлявшиеся из Смоленска. Подпольщики накапливали оружие и учились им владеть.

Руководители групп периодически встречались на нелегальных явках в одной из деревень или в лесу и намечали планы на ближайшее будущее. Существование свободной Белоруссии и Советской России поддерживало у подпольщиков надежду на избавление от панского ига. А пока приходилось заниматься кропотливой будничной работой, хотя не раз горячие головы настаивали на скорейшей подготовке вооруженного восстания. Я вынужден был объяснять, что условий для всеобщего выступления пока нет, оно неминуемо обречено на провал и бессмысленные жертвы, надо сохранять терпение и руководствоваться указаниями ЦК Компартии Белоруссии.

— По всем признакам, — говорил я, — скоро мы перейдем к более решительным действиям.

У меня было ясное предчувствие, что патриотов ждут большие дела, и я не ошибся.

Друзья по оружию

Филипп Яблонский и другие. — Гибель разведчика. — Трусливый пан Владислав. Приговор сатрапу. — Налет на гарнизон. — Казнь шпионов. — В отряде Орловского.- 10 миллиардов за голову Мухи. — Железнодорожная акция.

Новое партийное задание я получил в начале мая 1921 года. Покинул свое лесное пристанище, распрощался с Илларионом Молчановым и другими вожаками местного подполья и зашагал в Ошмянский уезд. Затем я должен был посетить Воложинский и Вилейский уезды.

За двое суток прошел 70 километров и очутился в Олонце, деревне, где жил мой товарищ по борьбе Филипп Яблонский. Встреча была теплой, он устроил меня в овине, накормил, а утром пришел с информацией.

Я узнал, что Филипп организовал повстанческую группу из крестьян четырех деревень, она вела агитационно-массовую работу среди населения и успешно противодействовала призыву молодежи в польскую армию. Патриоты готовились к вооруженному восстанию, но, когда начались переговоры Советского правительства с Польшей о заключении мирного договора, подпольщики прекратили активные действия и до поры до времени припрятали оружие.

— Видимо, придется вновь пускать его в ход, — сказал я.

— Да что ты говоришь! Вот здорово! Когда же, когда?! — воскликнул Филипп, отличавшийся порою горячностью и неуемным азартом.

— Скоро, дружище. А пока займемся оргвопросами. Сумеешь созвать совещание партизанских вожаков?

— Сумею, Стась. У нас это недолго, связь налажена.

— Тогда действуй!

Сутулая фигура Яблонского замелькала по деревне. Его продолговатое лицо выражало откровенную радость. Но Филипп не был новичком в нелегальных делах, он посетил двух-трех связных, те отправились по адресам, а сам Яблонский вернулся к своим крестьянским занятиям.

Совещание собралось в лесу. Вожаки местных повстанцев, как правило, в недалеком прошлом отбыв красноармейскую службу, вернулись домой, а тут оккупанты. Конечно, они не могли примириться с произволом польских панов и первыми вступали в ряды партизан.

Подробно обсудив положение в окрестных уездах и готовность подполья к вооруженным акциям, совещание назначило командирами повстанческих групп в районе Молодечна Василия Филипповича Рака, в районе Вилейки Алексея Щебета и в Ошмянском уезде Филиппа Матвеевича Яблонского, он же стал моим постоянным заместителем по руководству патриотическими силами в этой зоне.

Следующий пункт назначения — деревня Соленое. В ней жил подпольщик Дмитрий Иванович Балашко. По профессии он был учитель, но в панской Польше не имел возможности преподавать, крестьянствовал, мыкал горе, исподволь сплачивал всех недовольных. Балашко перечислил мне много людей, которые созрели для вооруженной борьбы, познакомил с молодым партизаном Петром Иодой.

— Стойкий боец будет, — говорил Дмитрий Иванович. — Попомнишь мои слова.

Проинструктировав Балашко, я отправился в деревню Тучино, где проживал еще один бывалый вожак повстанцев — Константин Николаевич Такушевич. Его группа, созданная в 1920 году, вновь развернула напряженную деятельность. Много внимания уделяли агитации, рассказывали крестьянам о значении Великой Октябрьской революции, о созидательной жизни трудящихся в Советской России.

Такушевич проводил со своими ребятами боевые учения, привлек в партизанские ряды много сельской молодежи.

На лесной сходке я имел удовольствие посмотреть на Костиных парней. Удивительно хорошее впечатление осталось от них. Я выступил перед ними с докладом о задачах партизанского движения, подчеркнул, что наша работа многогранна и каждый повстанец обязан быть умелым агитатором, опытным конспиратором, храбрым, дисциплинированным бойцом. Призвал товарищей усилить вооруженное сопротивление польским панам.

Но когда после собрания мы подсчитали оружие и боеприпасы, которыми располагала группа Такушевича, оказалось, что их очень и очень мало.

— Выход один, — сказал я, — надо вооружаться за счет врага.

Спустя несколько дней партизаны в схватке с оккупантами добыли несколько винтовок, пистолетов и гранат.

— Это только начало, Стась, — заверил меня Константин. — Мы еще развернемся.

Так и произошло вскоре. Я собрал повстанцев окрестных сел и увел их в лес. Ядро отряда постоянно базировалось в лесном лагере, а резерв находился по месту жительства и в случае надобности через связных вызывался на боевые операции. Всего у нас насчитывалось до 300 бойцов, наш отряд был одним из самых крупных в Западной Белоруссии.

В лес ушли Константин Такушевич, храбрейший разведчик Алексей Наркевич, Филипп Яблонский, молодой партизан Петр Иода, опытные подпольщики братья Дзики, Михаил Лапытько, Филипп Литвинкович и десятки других патриотов.

Польские власти настойчиво охотились за партизанскими вожаками. Жандармам удалось выследить и схватить Филиппа Яблонского в его родной деревне Олонце. Крестьяне немедленно сообщили в партизанский отряд, на выручку была послана группа бойцов — Павел Мейсак, Михаил Лапытько, Иван Яблонский и еще несколько человек. Они устроили засаду на дороге, по которой конвоиры должны были вести Филиппа. Вот он показался из-за поворота — избитый, окровавленный. Впереди и сзади по два жандарма. Партизаны дали залп по охране. Один жандарм упал, остальные удрали. Освобожденного Филиппа товарищи привели в лесной лагерь, он подлечился и продолжал сражаться с ненавистными захватчиками.

Успехи в партизанской войне в большой степени зависят от того, как налажена разведка. У нас имелись свои люди во всех населенных пунктах, на каждой железнодорожной станции. Но этого мне казалось мало: я поручил Константину Такушевичу подыскать такого надежного парня, чтобы его можно было заслать в среду польской полиции. Такушевич долго работал над этим заданием и наконец сообщил мне, что нужный человек найден.

Его звали Василий Тимошко, он был из деревни Семерники. Мы устроили его на службу в полицию. Выполняя наши инструкции, Василий сумел войти в доверие к начальству, и скоро его назначили помощником коменданта (начальника) Городокской полиции. Нам открылся доступ к секретным документам польских властей, мы заранее узнавали о всех планах карателей против повстанцев.

Был случай, когда Тимошко прискакал в отряд почти сразу после совещания по борьбе с партизанами, происходившего в Молодечно. Он рассказал, что вызывались представители Новогрудского, Воложинского, Молодечненского, Вилейского воеводств, коменданты волостных постарунков (полицейских участков) и другие ответственные лица. Инструктаж проводил чиновник из Варшавы, по всем признакам — один из руководителей дефензивы. По его словам, партизанским движением охвачена вся Западная Белоруссия. Особенно крупные отряды действуют в Полесье, Вилейском и Новогрудском уездах. Их поддерживают не только белорусское население, но и польские трудящиеся. Руководитель охранки потребовал от участников совещания любыми средствами подавить сопротивление народа властям.

Василий хотел мчаться в отряд сразу после заключительной речи варшавского господина, однако, поразмыслив, решил поинтересоваться разговорами полицейских чинов, присутствовавших на инструктаже. Когда совещание закончилось, многие из них направились в ресторан подкрепиться перед обратной дорогой. Тимошко пошел вместе с ними. Он сел за столик с начальником дефензивы города Радошковичи Владиславом, комендантом полиции города Воложина Лопатинским и сотрудником варшавской охранки паном Франтишеком.

За обедом больше всех разорялся пан Владислав. Проклинал партизан, ругал за нерасторопность полицию.

— Приказал арестовать в деревнях Адамрвцы и Тучино большевистских вожаков Наркевича, Сысуна, Такушевича, и что же вы думаете? Полицейские опоздали, коммунисты убежали в лес. Я пообещал посадить в тюрьму самого коменданта полиции и назначил за каждого из этих бандитов 10 тысяч злотых вознаграждения. Умру, но искореню партизан в своем уезде!

Выслушав это, Алексей Наркевич и Филипп Яблонский сказали:

— Он храбрый только за рюмкой водки, этот пан Владислав.

Мои друзья оказались правы.

Партизанская разведка работала дерзко. Но и враги не дремали. Им удалось разоблачить мужественного Василия Тимошко. Брошенный в застенок, он погиб от рук палачей.

Отряд поклялся отомстить за гибель молодого героя. Мы стали устраивать нападения на самых злобных чинов охранки и полиции. Очередная засада была организована у дороги, ведущей на станцию Олехновичи. Проезжавший по ней пан Владислав был обезоружен и взят в плен.

В окружении партизан хвастливый офицер заметно слинял. Такушевич сказал ему:

— Так вы и есть тот пан Владислав, который в ресторане грозился стереть партизан с лица земли?

Владислав дрожал от страха. Его жена стала умолять нас отпустить их, она уверяла, что они навсегда уедут из Белоруссии, что муж станет штатским, отойдет от политической жизни и никому никогда больше не причинит зла. Я спросил офицера:

— Это правда? Вы обещаете?

— О, да, да, господин партизан! — залепетал пан Владислав.

— Хорошо. Поверим вашему слову чести.

— О, клянусь паном Езусом, что немедленно подам рапорт об отставке!

— Ну смотрите, если нарушите клятву, наша пуля везде отыщет вас! Подумайте об этом как следует, тем более, что отсюда вы тронетесь не раньше чем через два часа после нашего ухода.

Мы скрылись в лесу, оставив пана Владислава и его жену у дороги.

Спустя неделю разведка донесла, что он уехал с семьей из Радошковичей, и нам никогда больше не довелось встречать его в списках польской охранки.

Между тем борьба с оккупантами становилась все ожесточеннее. Они отвечали зверскими расправами и всяческими кознями. Поздней осенью 1921 года охранка подослала к Иллариону Молчанову провокатора Толочко. Он вызвал нашего боевого друга на явку близ деревни Лозовники Миорской волости и убил несколькими выстрелами в голову. Партизаны долго искали убийцу, чтобы отомстить ему, но дефензива искусно законспирировала своего агента, спрятав неведомо где.

Террор против свободолюбивого народа и лучших его сынов ширился. Реакция подняла голову и развернула наступление на патриотов. Мы перешли к наиболее активной форме сопротивления — борьбе с оружием в руках. Если враг убивал наших вожаков, то мы стали нападать в свою очередь на самых отъявленных контрреволюционеров.

Отряд принял решение исполнить приговор над кровавым палачом крестьян помещиком Вишневским из Ильской волости Вилейского уезда. До вынесения приговора мы не однажды письменно предупреждали сатрапа, требовали по-человечески относиться к батракам, не сотрудничать с охранкой и не выдавать ей недовольных. Но ярый эксплуататор и насильник не внял нашим доводам, пусть же теперь пеняет на себя.

Мы тщательно разработали эту операцию. В имение помещика Вишневку отправились пятеро: Филипп Литвинкович, Адам Дзик, Филипп Яблонский, Иван Ремейко и я. Мы надели полицейскую форму и в полдень были возле усадьбы. Кругом тишина и безлюдье. Заходим в дом, тоже пустынно. В столовой нас встретила пышная горничная, мы сказали, что пришли из окружного полицейского управления и хотим видеть пана Вишневского.

Он появился через несколько минут, краснощекий, откормленный, с седеющими усами. Без лишних слов я объявил ему:

— Пан Вишневский, мы явились к вам, чтобы привести в исполнение приговор народа.

Помещик сразу изменился в лице, он ведь знал, что приговорен, мы давно поставили его в известность.

— Простите, простите меня! — вскричал он. — Я искуплю свою вину!

— Но для этого у вас было достаточно времени, — ответил Ваня Ремейко, — а теперь уже поздно.

— Пощадите!

— Молчать. Казнь будет публичной, чтобы народ видел, что это не убийство, а законный акт над крепостником.

Дождались вечера, когда с поля вернулись батраки, и на их глазах привели приговор в исполнение. Покидая имение, оставили записку: «Пан Вишневский расстрелян белорусскими партизанами за жестокое обращение с населением. Кто пойдет по его пути, того постигнет такая же участь».

Тогда же, в августе 1922 года, мы получили сведения, что в имении Шпаковщина Ильской волости у помещика Боровского происходит совещание панов. Нам было интересно узнать, какие вопросы обсуждают угнетатели народа, и мы решили к ним наведаться. На этот раз отряд выделил оперативную группу из восьми человек. На совещание пошли три брата Дзики — Адам, Петр и Михаил, два брата Литвинковичи — Филипп и Адам, Иван Ремейко, Даниил Попкович и я. Все мы опять же переоделись под полицейских.

В зале заседаний группа появилась внезапно. Паны ничего не поняли, пришлось мне объявить:

— Добрый вечер, панове, мы партизаны.

Они повскакали с мест и застыли. Так, стоя, дослушали мою речь до конца. А я объяснил им, что их обращение с крестьянами должно быть гуманным, нельзя драть с людей семь шкур, помыкать ими, издеваться. Кто не послушается этого совета, будет сурово нами наказан. Строгая кара постигнет и тех, кто станет выдавать властям революционно настроенных крестьян.

— Попробуйте только ослушаться, — сказал я в заключение. — Всем известна судьба пана Вишневского?

В зале поднялся невообразимый гвалт. Помещики взахлеб клялись, что будут помнить и выполнять советы партизан.

И мы ушли.

В округе пошла молва о дерзких налетах повстанцев, народ восхищался, а паны присмирели, никто из них не хотел разделить участь хозяина Вишневки.

1922 год мы решили завершить операцией покрупнее — разгромить польский гарнизон в волостном центре Илии. Провели тщательную разведку. В ней участвовали три брата Дзики. Они составляли в отряде небольшое семейное подразделение. Главенствовал среди них средний брат Адам, раньше служивший в конной разведке Красной Армии, он отличался мужеством, хладнокровием, сообразительностью. Старший, Михаил, отлично ориентировался на местности в любое время суток и в любую погоду, отлично стрелял из пистолета и был неутомим в походах, невзирая на свои 40 лет. 19-летний Петр старался не отставать от братьев и зарекомендовал себя также умелым и храбрым бойцом.

Братья доложили, что гарнизон состоит из 30 полицейских, вооруженных двумя ручными пулеметами, винтовками, пистолетами и гранатами. Как и в любой партизанской операции, очень важен был фактор внезапности. Мы разделились на две группы и в темноте начали атаку. Группа Филиппа Яблонского захватила волостное правление, почту и телеграф, чтобы никто не вызвал подкрепления оккупантам. Я со своими ребятами атаковал полицейский участок, открыв по нему ружейный и пулеметный огонь и забросав его гранатами. Полицейские не успели опомниться, как некоторые были уничтожены, другие разбежались в разные стороны.

В волостном правлении мы сожгли списки недоимщиков, а в числе трофеев взяли почти все оружие полицейских и принадлежавших им лошадей. В отряд мы вернулись на собственном гужевом транспорте.

Налет на Илию вызвал сильный резонанс, особенно в Ошмянском, Вилейском и Воложинском уездах. Помещики и осадники стали мягче относиться к белорусскому населению, страшась карающей руки партизан.

С весны 1923 года польское правительство стало усиливать полицейские гарнизоны в Западной Белоруссии. Охранка засылала в деревни десятки шпионов, скрывавшихся под личиной нищих, беженцев, бродяг. Мы научились их распознавать и предупредили население о методах дефензивы. Крестьяне тоже стали угадывать полицейских ищеек и со своей стороны информировали нас об их появлении. Никакие меры властей не могли погасить пламя всенародного сопротивления. Боевые операции партизан продолжались.

В один из майских дней меня вызвал на встречу командир подпольной группы из Радошковичей Виктор Залесский. Эта группа состояла, между прочим, из польских трудящихся. Я обрадовался возможности познакомиться с Виктором, о котором был наслышан. Он сообщил, что завтра в полдень по шоссе на станцию Олехновичи должен проехать контрразведчик Липов, знаменитый тем, что усиленно насаждал в партийное подполье провокаторов. Залесекий предложил захватить этого офицера. Я одобрил план.

Мы взяли из своих отрядов по нескольку бойцов и устроили засаду на шоссе Радошковичи — Красное. В середине дня появился желтый фаэтон с солдатом на козлах. Он вез офицера с дамой. Когда экипаж поравнялся с нами, я с карабином в руках выскочил на дорогу и крикнул:

— Ренцы до гуры! (Руки вверх!)

Адам Дзик вытащил офицера из фаэтона и разоружил.

Это оказался не Липов, а начальник радошковичского карательного отряда поручик Кухарский, который не раз публично похвалялся искоренить партизан и высмеивал пана Владислава, испугавшегося мести патриотов и оставившего службу.

Я подошел к поручику и спросил:

— Вы, кажется, хотели искоренить нас, пан офицер?

— Ради бога, не расстреливайте меня! Я даю слово, что выйду в отставку и навсегда уеду из Западной Белоруссии.

— А как же насмешки над паном Владиславом?

— Поверьте, я был глуп, не имел понятия о ваших возможностях. Я сдержу свое слово!

Жена поручика также стала умолять нас не убивать мужа, говорила, что у них маленькие дети. Я выслушал обоих и сказал:

— Кухарский заслуживает расстрела. Но это мы всегда успеем сделать, если он не сдержит своего слова. А сейчас давайте отпустим его, пусть едет.

Виктор Залесский и другие товарищи вначале не согласились с моим решением, но я объяснил им, что нам куда важнее репутация гуманных людей, чем расстрел одного поручика. А если он обманет, тогда уж ему несдобровать.

Однако Кухарский нас не обманул, как и его предшественник пан Владислав. Поручик уволился со службы и покинул белорусскую землю.

Вот такой способ устранения врагов использовали мы в числе многих других приемов борьбы. И немало офицеров и рядовых полицейских бросили тогда свою позорную профессию и стали жить честным трудом.

Но кто не мог ждать от нас пощады, так это шпионы и провокаторы. Не без их участия полиция арестовала командиров наших самых боеспособных подпольных групп Сергея Радкевича и Алексея Щебета, активных партизан Пискура, Маньковского, Асановича, Вольского, Иваровского и Петра Дзика. Мы приняли меры, чтобы уберечь от провала их товарищей — одних переводили на нелегальное положение, других направляли в лес, семьи патриотов увозили к родственникам и знакомым в другие волости и уезды. Одновременно усилили наблюдение за подозрительными людьми, появляющимися в окрестностях.

Брат схваченного командира группы Владимир Щебет узнал, что в деревне Стешицы какой-то тип интересовался партизанами. Вместе с товарищем по группе Петром Милашевским Владимир как бы невзначай зашел в хату, где находился незнакомец. Разговорились. Неизвестный назвался Костюковичем, сообщил, что он белорус, бежал из польской армии, ненавидит оккупантов.

— И здорово ненавидите? — спросил Владимир.

— Готов устроить любую диверсию, которую поручат партизаны, — ответил Костюкович.

Друзья пригласили незнакомца в лес. Собрались партизаны, обыскали его, обнаружили листовки и шпионские записки. Текст листовок носил полицейский характер. Отпираться было невозможно, провокатор сознался, что окончил месячные курсы в Вилейке при дефензиве, получил задание проникнуть в партизанский отряд, втереться в доверие к бойцам и потом выдать всех полиции.

Спустя десять дней Дмитрий Балашко сообщил мне, что его группа задержала на шоссе возле деревни Бомбали мужчину, который назвался Жилинским. У него отобрали оружие.

— Приведите его сюда, — попросил я. У меня имелись кое-какие данные на одного польского шпиона, следовало их проверить. Фигура была значительно крупней, чем задержанный в Стешицах.

Допрос продолжался несколько дней. Жилинский и шутками отделывался, и ругался с нами. Упорно твердил свою легенду:

— Я служил в Красной Армии, был на фронте и воевал против белополяков. Теперь помогаю честным белорусам сражаться в тылу врага.

— Патриот, значит? — спросил я его, будучи выведен из терпения наглой ложью.

— А что, скажете нет? — отвечал он, и глазом не моргнув.

— В Восточной Белоруссии бывали?

— Бывал.

— Случайно не знакомы с комиссаром лесного наркомата в городе Игумене?

Такого вопроса арестованный не ожидал. Ведь этим комиссаром до недавнего времени был он сам! Опытный разведчик, он долгое время скрывался в Советской Белоруссии под разными личинами, а когда чекисты напали на его след, бежал от возмездия к польским хозяевам.

Осенью 1923 года разведка сообщила, что польские паны укрепляют западнобелорусские гарнизоны, в города и крупные села на помощь полиции стягивают армейские части. Смысл этих приготовлений нам был ясен: власти решили предпринять против партизан массовую карательную экспедицию.

В преддверии похода карателей на повстанческие леса патриотическим силам необходимо было улучшить взаимодействие, наладить контакты, с тем чтобы успешней отразить удары врага. У меня возникла мысль установить связь с крупным партизанским отрядом, несколько лет сражавшимся в Полесье под командованием талантливого, бесстрашного вожака Кирилла Прокофьевича Орловского.

15 сентября группа партизан в составе 15 человек выступила из лагеря. Оставив за себя командиром Константина Такушевича, я возглавил эту группу. Вместе со мной пошли Филипп и Иван Яблонские, Иван Ремейко, Михаил Усик, Михаил и Адам Дзики, Константин и Антон Абановичи, Леонид Чарный, Даниил Попкович, Михаил Лапытько, братья Адам и Филипп Литвинковичи и Александр Мельгуй. Все они имели большой опыт партизанской войны, знали местность и никогда не терялись при внезапном нападении.

Продовольствия мы взяли на четверо суток, вооружились винтовками, двумя ручными пулеметами и гранатами. Но на дорогу пришлось потратить больше. Из-за дождей местность развезло, маршрут наш лежал через труднопроходимые болота, показываться на шоссе мы не могли, потому что всюду разъезжали польские патрули.

Чтобы сберечь время, мы шли не только днем, но и по ночам, покрыв за пять суток свыше 120 километров. И вот в лесу, неподалеку от станции Ганцевичи, столкнулись с дозорными из отряда Орловского. Они встретили нас недоверчиво, но все же по моей просьбе отправили одного человека доложить о нас своему командиру.

Через некоторое время на поляну вышел увешанный оружием молодой парень и, радостно улыбаясь, воскликнул:

— Да это же ты, товарищ Стась!

Этого парня я знал давно, звали его Иваном Романчуком. За ним спешил и сам Кирилл Орловский, который также сразу узнал меня и крепко сжал в своих сильных объятиях. Узнал он и моего заместителя Филиппа Яблонского.

— Вот это радость, — весело говорил Орловский. — Хорошо, что пожаловали, друзья… Что же мы стоим? Пошли в мою штабную землянку. Что-то у меня сейчас гостей прибавляется.

— Значит, мы не первые? — спросил я.

— Не первые, но и не последние.

В лагере Орловского, кроме свободных от нарядов и операций партизан, находились его боевые помощники: Василий Захарович Корж, Александр Маркович Рабцевич, Борис Левченя, Семен Радюк и другие.

Начался общий разговор с расспросами о боевых действиях, о житье-бытье. Нам было что рассказать друг другу, поэтому беседа шла весело и оживленно. Да и завтрак из трофейных продуктов Кирилл Прокофьевич соорудил на славу.

Орловский в этих местах воевал уже четыре года, считал себя старожилом Полесья, на память перечислял проведенные операции и их участников. Рассказал о связях с населением, о солтысах, которые отказываются от своей должности, боясь партизан, поэтому партизанскому командиру приходится лично назначать солтысов из своих людей, о крестьянах, уклоняющихся от уплаты налогов, о трусливых чиновниках, не решающихся приезжать в села. Я в долгу не остался и поведал Кириллу о нападениях на гарнизоны и отдельных панов, о перевоспитании помещиков и ликвидации шпионов.

В лагере Орловского я познакомился с партизаном Мухой-Михальским и узнал историю его жизни. Он служил в кавалерийском полку польской армии в чине хорунжего. Однако армейские порядки ему были не по душе, он часто вступал в конфликты с офицерским составом и подвергался дисциплинарным взысканиям. После крупного инцидента, грозившего ему арестом и военным судом, Муха-Михальский выкрал из воинской конюшни коня и скрылся в лес, где стал вести бродячий образ жизни. Бойцы отряда Орловского наткнулись на этого странного бунтаря-одиночку и привели к командиру. Кирилл Прокофьевич после долгой задушевной беседы предложил бывшему хорунжему присоединиться к отряду и воевать против всех, кто угнетал польский и белорусский народы. Михальский согласился. Среди партизан он прошел хорошую школу. В боевых операциях показал себя храбрым и находчивым, стал разбираться в политике и гордился тем, что является участником важных революционных событий.

Молодой интеллигентный поляк превратился в отличного партизана. Власти распространяли слухи, что в лесах действуют лишь русские и белорусские «бандиты», и натравливали на них польское население. А Орловский начал распространять встречные слухи о том, что все налеты, разгромы воинских гарнизонов и другие операции осуществляет со своим отрядом неуловимый и вездесущий бывший польский хорунжий Муха-Михальский.

Я заинтересовался этим приемом Орловского и с любопытством разглядывал подставного командира отряда. Худощавый, высокого роста блондин, в армейской пилотке, френче и широченных брюках-галифе. На узкой талии и плечах портупея, на ней кобура с наганом и кавалерийская шашка. Всем своим видом он отличался от остальных партизан — и одеждой, и польским акцентом, и мягким говором, а главное — замысловатым пенсне, насаженным на небольшой острый нос.

Находку Кирилла следовало использовать шире. Что, если не один, а два или несколько отрядов будут воевать под псевдонимом «Муха-Михальский»? Тогда дезинформация и недоумение панов еще более возрастут.

Посоветовавшись с Орловским, я решил тоже использовать фамилию бывшего хорунжего. Пусть паны думают, что он способен мгновенно переноситься за сотни верст, и дрожат при одном его упоминании! Впоследствии нашей хитростью воспользовались и командиры других отрядов. Эффект получился очень сильный Муха-Михальский фигурировал в польских докладах как опаснейший политический преступник со сверхъестественными способностями к передвижению.

Спустя полтора года польское правительство метало громы и молнии. Председатель совета министров Пилсудский поднял на ноги всю полицейско-жандармскую рать. Вот какой документ мне прислали из архива КГБ в 1973 году (перевод с польского): «Копия: срочно!

Сов. секретно.

ПРЕЗИДИУМ ВОЕВОДСТВА ПОЛЬСКОГО

А 1131.

9/V-1924 г.

Содержание: назначение награды за поимку Мухи-Михальского.

Господину Старосте (собственноручно) в Столине.

На основании представления Министерства Внутренних Дел Председатель Совета Министров назначил за поимку бандита Мухи-Михальского 10 миллиардов марок и вместе с тем обещал награду до 5 миллиардов марок тому, кто даст соответствующую информацию органам полиции и будет способствовать поимке упомянутого бандита.

Право на эту награду имеют также сотрудники службы внутренних дел и следственных органов, которые самостоятельно или в общей организованной акции, направленной против Мухи-Михальского, обретут поставленную цель.

Об упомянутом выше, Господин Староста, срочно поставить в известность подчиненные Вам органы полиции и агентуру информации.

Точно разработанный план поимки банды Мухи и его самого немедленно сообщить. Акции против банды надлежит начать безотлагательно всеми наличествующими силами.

В случае положительных результатов Господин Староста представит Воеводству кандидатов для награды, притом выделит каждого из тех, кто принимал участие в поимке Мухи, и предназначенные для награждения деньги разделит. Ассигнованные суммы будут Господину Старосте немедленно переведены.

Дело подлежит трактовать как очень важное. О ходе акции передавать точные донесения Воеводе.

С подлинным верно: Жимирский»

Любопытное свидетельство! Оно говорит о высокой эффективности нашей с Орловским выдумки, о плодотворности гибкой партизанской тактики и большом уроне, который наносили польским панам повстанческие отряды.

Теперь несколько примечаний к процитированному документу, чтобы масштаб событий стал более ясен. Буржуазно-помещичья Польша делилась на девять военных округов — воеводств. Нередко военные и контрразведывательные поручения воевод выполняли гражданские руководители уездов и городов — старосты, совмещавшие в своем лице административные и полицейские функции.

Упоминаемый в депеше Столин — город, вблизи которого действовал отряд Кирилла Прокофьевича. Нет сомнения, что аналогичные бумаги были получены администрацией Воложинского уезда, где в основном воевал мой отряд, а также в других районах Западной Белоруссии, куда мы совершали боевые рейды и вылазки, и в тех уездах, где сражались наши друзья, эпизодически использовавшие имя Мухи для окончательной дезориентации противника.

Каков же результат этой попытки Пилсудского с помощью крупных денежных сумм изловить Муху-Михальского? Итог самый плачевный для правительственных ищеек: ни сам хорунжий Муха, ни один из командиров, проводивших операции под его именем, не попали в руки врага. В классовой борьбе деньги не всесильны. Так получилось и на этот раз. Отчаянная затея председателя совета министров и его прихвостней окончилась полным провалом. Кирилл Орловский и я продолжали пользоваться фамилией Мухи-Михальского и наносить неприятелю чувствительные удары.

В лагере Орловского мы пробыли несколько дней. В один из них разведчики доложили своему командиру о том, что по железнодорожной ветке в районе станций Буды — Барановичи будут проезжать высшие офицеры, участвовавшие в осенних учениях польских войск. Я предложил Кириллу захватить поезд и разоружить офицеров. Он согласился:

— А почему бы не попробовать! Может, повезет?

Для осуществления этой дерзкой операции я предоставил всех людей, которых привел с собой. Орловский взял своих 17 смельчаков, в том числе Василия Коржа и Муху-Михальского. Мы вооружились гранатами, пятью ручными пулеметами, загрузили вещевые мешки продуктами и двинулись в путь.

На рассвете наш объединенный отряд сосредоточился в небольшом лесу, неподалеку от разъезда Буды. Весь день просидели в засаде, а к ночи под нудным осенним дождем вышли к зданию разъезда и остановились, услыхав хоровое пение под гармошку. Оказалось, в доме начальника разъезда, пожилого усатого железнодорожника, собралась на вечеринку молодежь. Мы предупредили парней и девушек, чтобы никто из дома не выходил, и проверили график движения поездов.

Напуганный нашим появлением, железнодорожник пояснил, что вскоре проследует экспресс, но здесь не остановится. Тогда партизаны стали заваливать рельсы шпалами, приготовленными для ремонта пути, а сами расположились в засаде по обе стороны насыпи.

Ждать пришлось недолго: загудели рельсы, замелькали паровозные огни. Кирилл Прокофьевич, как заправский железнодорожник, просигналил в темноте красным фонарем, предупреждая машиниста о том, что необходимо замедлить ход и остановиться. Тишину ночи прорезал зычный свисток: на паровозе увидели и поняли сигнал опасности. Экспресс затормозил, плавно подкатил к разъезду и, выпуская клубы пара, остановился. Из окон спальных вагонов на землю падали отблески света: пассажиры еще бодрствовали.

Дальше все происходило по разработанному плану. Два партизана вскочили в будку машиниста и приказали не прикасаться к рычагам управления, а остальные бойцы устремились в вагоны. В ночной тишине громко прозвучал голос:

— Панове! Поезд окружен повстанцами отряда Мухи-Михальского. Прошу соблюдать спокойствие и не применять оружие. Если раздастся хотя бы один выстрел, повстанцы откроют пулеметный огонь и забросают вагоны гранатами.

Затем в соответствии с планом операции последовала вторая команда:

— Охране и офицерам сдать оружие… Всем гарантируется полная личная безопасность. Понятно?

После короткого молчания кто-то откликнулся:

— Розумем! (Понимаем!)

Бойцы Орловского оцепили поезд, а я со своими ребятами стал переходить из вагона в вагон. Офицеры и охрана экспресса без сопротивления сдали оружие. В почтовом вагоне мы изъяли содержимое денежного ящика и корреспонденцию. Муха-Михальский написал по-польски расписку, в которой указал, что поезд был задержан повстанцами под его командованием, деньги конфискованы для нужд трудового народа, а частная корреспонденция спустя два-три дня будет доставлена адресатам через почтовые отделения.

Вся эта операция без единого выстрела заняла не более тридцати минут.

Выйдя из вагона, мы разрушили телеграфную связь и приказали поездной бригаде не двигаться с места в течение двух часов. Сами же, прихватив трофеи оружие, почту и деньги, через топкие болота и камышовые заросли Полесья выбрались на сухое место и после небольшого отдыха двинулись в лагерь Орловского.

Назавтра вездесущие разведчики доложили, что утром на разъезд прикатил бронепоезд и стал усиленно обстреливать из пушек и пулеметов окрестные леса. Увы, резвые паны опоздали по меньшей мере на восемь часов.

Когда мы вернулись в лагерь, партизан Муха-Михальский, изящно щелкнув каблуками, попросил у Орловского разрешения отдохнуть и затем, не снимая ремней, кобуры и шашки, улегся в своем шалаше.

— Ну как, пан Муха-Михальский? — улыбаясь, спросил меня Кирилл Прокофьевич. — Как вам понравилась истекшая ночка?

— Добже, пан Муха-Михальский, — в тон ему ответил я. — Добрая ночка выдалась. Побольше б таких!

Через сутки мы распрощались и направились на свою базу.

Ошеломляющие удары

Внезапность — тактика партизан. — Горькие потери. — Кровь за кровь! — В полицейской униформе. — Столбцовская операция.

Пока я с друзьями ходил на связь к Орловскому, в большом мире произошли важные события. В сентябре 1923 года состоялся II съезд Коммунистической партии Польши с участием представителей партийных комитетов Западной Белоруссии. Делегаты обсудили насущные проблемы политической жизни, внесли ясность в трактовку национального и крестьянского вопросов, по которым съезд занял отчетливую ленинскую позицию: право наций на самоопределение, раздел помещичьих земель без всякого выкупа.

Было также принято важнейшее решение о создании в составе Коммунистической партии Польши территориальных коммунистических организаций — Компартии Западной Белоруссии и Компартии Западной Украины.

В конце октября в Вильно прошла нелегальная конференция посланцев всех партийных округов Западной Белоруссии — Белостокского, Брестского и Виленского вместе с представителями ЦК Компартии Польши. Конференция постановила образовать единую Коммунистическую партию Западной Белоруссии, избрала ее Центральный Комитет. Секретарями ЦК КПЗБ стали И. Логинович (Павел Корчик), С. Мертенс (Стефан Скульский), С. Миллер (Шлемка) и А. Кончевский (Владек).

Создание Компартии Западной Белоруссии способствовало усилению народной борьбы против ненавистного оккупационного режима, против национального и социального гнета. Ярче заполыхали барские усадьбы и полицейские казармы, страшней и неуютней стало польским панам на опаленной гневом западнобелорусской земле. В едином строю с партизанами всего захваченного края умножал удары по врагу и наш отряд.

Декабрьским утром командование обсуждало очередную операцию. Докладывали Константин Такушевич и Алексей Наркевич, побывавшие с разведывательным заданием в местечке Городок. Его гарнизон насчитывал 25 полицейских и 7 конных жандармов, на вооружении они имели ручные пулеметы, винтовки и гранаты. Семейные жандармы и полицейские жили на квартирах, однако последнее время ночевали в казарме, потому что местечко было объявлено на осадном положении из-за участившихся партизанских налетов. После восьми вечера жителям запрещалось появляться на улицах, у гарнизонной казармы круглосуточно дежурили часовые, с наступлением темноты курсировал патруль. Полицейские поддерживали телефонную связь с гарнизонами в деревнях Уше и Хожеве. У офицеров и некоторых гражданских чиновников имелись пистолеты. Разведчики изучили все подходы к местечку.

Нападение на гарнизон Городка решили произвести группой в 30 бойцов с тремя ручными пулеметами. Рассчитали, что одного часа нам будет достаточно, чтобы разгромить неприятеля, захватить документы и трофеи.

20 декабря цепочка партизан выступила из лагеря. День выдался морозный и вьюжный, путь долгий, идти было трудно. Особенно тяжело пришлось Константину Абановичу, который недавно перенес воспаление легких. Его мучил непрерывный кашель. Чтобы не выдать группу, он засунул в рот рукав пиджака и старался не кашлять.

Семь часов шли мы к местечку по белой целине, снег облепил нас с ног до головы, мы стали словно в маскировочных халатах. Нас нагнали легкие санки. Пришлось их задержать. Это оказался войт (староста) Городокской волости, мы его обезоружили и взяли под стражу до окончания операции. Он вел себя смирно, охотно отвечал на вопросы. Виктор Залесский, Александр Сысун и Владимир Щебет воспользовались его санками, чтобы быстро проскочить в Городок и снять охрану.

Я разбил бойцов на три группы. Первая во главе с Филиппом Литвинковичем сделала засаду на дороге, идущей из Молодечно. Со второй группой Филипп Яблонский должен был захватить почту и телеграф. Третью, штурмовую, в составе 20 человек я повел в атаку на казарму и штаб гарнизона.

Повторилась та же картина, что и в предыдущих налетах: ружейный и пулеметный огонь, гранаты — и враг побежал. В два часа ночи на восьми санях, захваченных в полицейском участке, мы покинули местечко, увозя трофейные пулеметы, винтовки, боеприпасы и документы польских властей.

Метель продолжала бушевать, но это уже было нам на руку, потому что она заметала наши следы. В такую погоду никакая погоня не грозила партизанам, и к утру мы спокойно вернулись на базу.

Настала пора послать связного в Вильно, в партийный центр за информацией и директивами. Остановили свой выбор на Алексее Наркевиче. Он давно зарекомендовал себя одаренным разведчиком, у него были прекрасные данные для подобной работы, не зря его называли в отряде самородком. Выходец из трудового народа, он выделялся своей образованностью, большой культурой, яркими способностями. Алексей отлично знал историю Польши, ее национальные традиции, уклад жизни, психологию поляков. Этот багаж был неоценим в разведывательной деятельности, он помогал партизану выполнять самые рискованные поручения.

Из Вильно Наркевич привез много новостей и партийных указаний. Партия вновь призывала нас к бдительности, поскольку охранка неутомимо засылала в партизанские отряды провокаторов. Нас всех опечалило известие о жестокой расправе властей над арестованными товарищами по подполью. Окружной суд приговорил Сергея Радкевича к 12 годам тюремного заключения, Алексея Щебета к 10, Марка Пискура и Петра Дзика — к 8 годам каждого. Все, чем мог помочь узникам Наркевич, это устроить им передачу продуктов, одежды и денег.

Несколько раньше польская контрразведка кинула в застенок подпольщика Ивана Гавриловича Янцевича. Его избивали до потери сознания, жгли раскаленным железом, но патриот никого не выдал. Он был освобожден за отсутствием улик и несколько лет серьезно болел.

Тяжелые новости не только опечалили нас, но и вызвали взрыв справедливого гнева. Мы всегда мстили оккупантам за убитых и заточенных в темницы боевых друзей. Отряд постановил в ответ на очередную бесчеловечную акцию властей нанести им такой удар, чтобы запомнился надолго.

Мы выбрали районом действия Воложинский уезд и летом 1924 года запланировали разгром гарнизона в местечке Вишневе. На разведку ушли Дмитрий Балашко и Аким Бубневич. Трое суток не возвращались они, и я стал подумывать, не послать ли еще разведчиков, но на четвертую ночь оба наконец появились, усталые, изможденные, с исчерпывающей информацией. Из их сообщения стало ясно, что операцию откладывать нельзя, хотя отряд был не в полном составе: Филипп Яблонский отправился с большой группой на задание в Ошмянский уезд. Подсчитав силы, я решил, что их достаточно. Партизаны крайне редко побеждают числом, главное их оружие — внезапность, гибкий маневр и беспредельная храбрость.

Наш лагерь находился в Налибокской пуще. В середине июля мы вышли на операцию. В урочище Бомбали сделали привал; я с Дмитрием Балашко конкретизировал отдельные пункты плана: в первую очередь нарушаем связь гарнизона со станцией Богданове и городом Воложином, затем снимаем часовых и нападаем на основные силы.

В ночь на 19 июля мы достигли местечка, перерезали телефонные и телеграфные провода. Тут некий хозяин вез домой сено, мы его остановили и посадили к нему на телегу Петра Иоду и Михаила Щербацевича. Так они въехали в местечко и расположились с пулеметом в засаде. Шесть партизан ушли снимать часовых, а через двадцать минут к центру Вишнева двинулся я с главным ядром бойцов.

Мы шли по обеим сторонам улицы, как будто гуляли. Жители еще не все заснули.

У штаба гарнизона нас уже ждали товарищи, обезоружившие часовых. Пленные показали, где живут семейные полицейские. Казарма, штаб и эти дома были окружены. Я приказал по частным домам не стрелять и гранат в окна не бросать, чтобы не пострадало мирное население. Уничтожать только полицейских, выманивая их во двор или на улицу.

Штаб гарнизона находился в большом деревянном здании с решетками на окнах. Возле него стоял маленький домик; в котором жил комендант. Я решил попробовать захватить гарнизон без выстрела, а начать с командира. Арестованному полицейскому приказали вызвать коменданта на улицу, мол, прибыл срочный пакет. Но несчастный страж порядка был столь напуган, что не справился со своей задачей. Сначала жена коменданта, а потом он сам заподозрили неладное. В неудавшуюся инсценировку вмешался я и крикнул:

— Вас просят выйти!

— Сейчас выйду, — ответил комендант, и через минуту из окна прогремели три выстрела из карабина.

Пришлось скомандовать «огонь». Партизаны обстреляли дом начальника, штаб и казарму. Полицейские в нижнем белье выскакивали на улицу и бежали в ржаное поле спасаться от смерти.

Тревожно зазвонил колокол в костеле. Пришлось дать по колокольне длинную пулеметную очередь. Нам только не хватало таких сигналов о помощи.

Звон колокола и шум быстротечного боя разбудили жителей местечка: они вышли из домов, и мы решили собрать их на митинг. С речью выступил Виктор Залесский. Рассказал о целях партизанской борьбы, призвал население помогать патриотам. На рассвете мы покинули Вишнево.

Но боевой рейд отряда на этом не закончился. В 10 километрах от местечка, в Жерделях, находился лесопильный завод англо-французской концессии. Мы направились туда и около десяти утра появились на заводской территории. К нам вышло более 100 рабочих, возник митинг.

Я рассказал рабочим, кто мы, против кого воюем. Предупредил администрацию, чтобы она не притесняла тружеников, напомнил случай с помещиком Вишневским, которого мы расстреляли за жестокость.

Завод мы не стали выводить из строя, иначе сотни людей остались бы без работы. Но заводскую кассу пришлось конфисковать на нужды партизанской войны.

Позавтракали в рабочей столовой, поблагодарили за дружескую встречу и поехали дальше. В междуречье Ислочи и Березины шел сенокос, повсюду на лугах трудились крестьяне. Нас нагнали двое всадников из местных жителей, начальник воложинского гарнизона Лопатинский послал их узнать, кто мы такие.

— А где сам комендант? — спросил я.

— Вон там, за холмом, — последовал ответ.

Лопатинского сопровождало не менее полуэскадрона полицейских. Мы спешились и заняли оборону. Крестьяне разбежались с лугов, предвидя вооруженную стычку.

Бойцы открыли огонь с близкого расстояния. Каратели не ожидали сильного отпора и отошли. Нам было невыгодно ввязываться в долгий открытый бой, ведь Лопатинский мог связать нас и дождаться подкреплений, поэтому я отвел отряд на 8 километров от места схватки и объявил привал.

Партизаны напоили коней и оставили их в густом кустарнике. Близ дороги у нас были установлены пулеметы на случай внезапной атаки. Боец Асанович взобрался на высоченное дерево наблюдать за окрестностями. Он-то и сообщил нам, что приближается кавалерия. С дороги донесся топот копыт, наши лошади приветливо заржали и выдали стоянку отряда.

Полицейские спешились и стали окружать высотку, на которой мы расположились. Их много выползало из кустов, они вели непрерывный огонь, а наш отряд пока не отвечал. Обстановка осложнялась. Алексей Наркевич даже спросил у меня:

— Через минуту они будут здесь. Нам оставаться всем вместе или рассеяться по лесу?

— Обождем, — сказал я.

Наступающие поднялись во весь рост и двинулись на нас с карабинами наперевес. И тогда я подал команду:

— Огонь!

Стреляли почти в упор. Часть карателей повернула, но остальные все еще рвались вперед. Я приказал идти в контратаку. Над высоткой загремело «ура!», мы выскочили навстречу атакующим, смяли и рассеяли их. Среди трупов обнаружили тело Лопатинского, партизанская пуля угодила ему в сердце.

У нас тоже были потери. Погиб наш славный товарищ Аким Бубневич. Мы похоронили его на поле боя и поклялись отомстить за него.

В этой схватке, кроме оружия и боеприпасов, отряд захватил 30 строевых лошадей. К их седлам были привьючены шинели, мешки с овсом и продукты. У нас оказалось много комплектов полицейской формы, и решение пришло само собой: поскольку уцелевшие в бою каратели непременно подымут тревогу, вызовут подкрепление, нам весьма с руки переодеться во вражеское обмундирование. Больше вероятности вернуться живыми на базу. Мы так и сделали.

Я надел мундир Лопатинского и его конфедератку, партизаны сели на трофейных коней, и в таком виде отряд тронулся в путь. Через 10 километров на перекрестке дорог мы заметили скопление кавалеристов.

— Легки на помине! — сказал Дмитрий Балашко. — Давай атакуем с ходу, отомстим за Акима.

— Не выдержим, — ответил я лучшему другу павшего бойца. — Их больше, у них кони посвежей. Уйдут от атаки, а потом окружат, навалятся, станут преследовать — и погиб отряд.

— Станислав дело говорит, — вмешался Наркевич. — Тут нужна иная тактика. Надо использовать полицейскую форму, которая на нас надета.

Так мы и поступили. Спокойно подъехали к полякам на короткую дистанцию, они приняли нас за своих, а мы внезапно открыли ружейно-пулеметный огонь. Враги бросились врассыпную, а мы галопом проскакали перекресток и скрылись. Погони за нами не было. Возвращаясь в лагерь, повстречали группу Филиппа Яблонского. Он доложил, что его ребята разгромили отряд карателей из местечка Жодишки и разведали возможности для нападения на гарнизон города Ошмяны.

В лесном лагере всех партизан ждал двухсуточный отдых. Собрав разведывательные данные, командование отряда стало разрабатывать очередные операции, но все планы пришлось отложить ввиду непредвиденных обстоятельств.

Поздней ночью в Налибокской пуще появился усталый небритый человек в обмотках, затасканной солдатской шинельке без погон и старой конфедератке. Он шел в кромешной тьме среди вековых деревьев, угадывая путь скорее инстинктивно, чем по каким-либо реальным приметам. Через два с половиной часа ходьбы отставной солдат замедлил шаг в ожидании окрика. По его расчетам, лагерь был близок.

— Стой! — негромко приказали из кустов.

Он остановился, ожидая следующих команд и вопросов.

— Оружие!

— Нема оружия, — ответил солдат.

— Кто такой? — строго спросили из кустов.

— Вам привет от Яна из Вилейки, — сказал солдат.

— Пани Ядвига ему кланялась, — произнес часовой и распорядился:- Ефрем, проводи товарища до командира.

Безусый Ефрем с карабином возник перед солдатом и повел в лагерь. Здесь пахло потухшим костром и печеной картошкой. У шалаша командира Ефрем наклонился, просунул голову внутрь и сказал мне:

— Товарищ командир, подъем! Я мигом проснулся.

— К вам какой-то солдат от Яна из Вилейки.

— Давай его сюда, Ефрем!

В шалаше у меня горела свеча на чурбаке, смятая постель из сена была накрыта ветхим одеялом, в углу лежали наган и маузер.

— Садись, Антон, — сказал я вошедшему парню, показывая на одеяло, и начал сворачивать самокрутку.

Антон сел, вытянул ноги и облегченно вздохнул. Я прикурил от свечки и приготовился слушать. Ночной гость принес известия чрезвычайной важности. Нашему отряду поручалась исключительно ответственная и на редкость сложная боевая операция.

Когда Антон кончил говорить и откинулся на суконное одеяло, я разложил карту и стал думать. Заметив, что связной клюет носом, я вышел, принес печеных картофелин, кусок ржаного хлеба, соли и полкрынки простокваши.

— Ешь и спи. Обратный путь неблизкий. А я приступаю к исполнению.

Вышел из шалаша, разбудил своего заместителя Филиппа Яблонского и рассказал ему о задании. Тот мгновенно загорелся.

— Стась! Это потрясающе! Мы возьмем город штурмом!

— Город нам не нужен, Филипп. Наша задача — освободить политзаключенных. Будем брать штурмом тюрьму.

— Здорово! Довольно гноить нас в застенках. Свободу товарищам коммунистам!

— Филипп, а если без лозунгов, то с чего начнем? Учти, город переполнен полицией и жандармами, мало того, в предместье стоит 26-й уланский полк. Операция должна быть не столько лихой, сколько умной.

— Начнем, как обычно, с разведки. Так, Стась?

— Так, Филипп.

Утром в уездный город Столбцы отправились наши разведчики. За неделю пристальных наблюдений и осторожных расспросов они установили численность и вооружение воинского гарнизона, полиции, жандармерии, расположение часовых и сроки смены караулов, освещенность улиц и переулков. Главное внимание ребята сосредоточили на тюрьме, в которой ждали суда и расправы активные подпольщики, в их числе руководящие работники ЦК Компартии Западной Белоруссии И. К. Логинович (Павел Корчик) и С. А. Мертенс (Стефан Скульский). Выяснили ее внутреннюю планировку, уточнили, в каких камерах содержатся партийные активисты.

Данные разведки позволили командованию отряда разработать детальный план освобождения коммунистов. Как во всякой хорошо продуманной партизанской операции, тактика здесь базировалась на психологии. Польские оккупанты чувствовали себя в Столбцах вольготно и безопасно. Прецедентов нападения на уездные города не было, отсюда следовало, что внезапный ночной удар и четкие, стремительные действия бойцов деморализуют противника, посеют панику и растерянность. Пока враг придет в себя, операция завершится взятием тюрьмы и отходом обратно в Налибокскую пущу.

Успех решали внезапность и стремительность, и не было нужды бросать в дело весь отряд, напротив, чем компактнее штурмовые группы, тем они подвижнее в условиях городского боя. Командование отобрало для участия в налете 58 человек и разбило их примерно на три равные части. Одна группа во главе с Адамом Дзиком перекрывает дорогу, идущую в Столбцы из его пригорода Ново-Сверженя, где дислоцировался уланский полк. Вторая, руководимая Филиппом Яблонским, атакует полицейское управление и староство (уездную управу), расположенные в одном здании. Третью командир отряда ведет сначала на железнодорожную станцию, где она уничтожает полицейских и жандармов, затем — на солдатскую казарму, расположенную по соседству с тюрьмой, и, наконец, на штурм самой тюрьмы и вызволение арестованных.

В ночь на 4 августа группы порознь вошли в Столбцы. Я с 18 бойцами встретил в условленном месте разведчиков Алексея Наркевича и Петра Иоду. Они провели в городе неделю, уточняя ранее полученные сведения, и в дополнение к ним сообщили, что вся территория тюрьмы с прилегающими к ней караульным помещением и казармой освещается яркими прожекторами, кроме того, охрана располагает станковым пулеметом. Я поблагодарил их и сказал партизанам, что новые данные разведки потребуют от всех более слаженных и молниеносных действий. Малейшее промедление грозит нам потерями и провалом задания.

Группа передвигалась короткими перебежками и была уже вблизи вокзала, когда из постарунка (полицейского участка) вышел заспанный страж и стал вслушиваться в ночную тишину. По моему знаку Филипп Литвинкович и Иван Ремейко подкрались к нему сзади, набросили на голову мешок, скрутили ремнями. В кармане у него нашли револьвер. Обезвредив полицейского, ринулись на станцию. Жандармский пост был здесь невелик, и мы уничтожили его за несколько минут. Телеграфистам приказали выключить аппараты, не принимать и не передавать никаких депеш. Показали им оружие для убедительности и ушли, оставив в целости все оборудование. Это была наша ошибка, о последствиях которой стало известно позже.

Казарма находилась в 200 метрах от станции. Когда мы подбегали к ней, услышали стрельбу в районе полицейского управления и на дороге из пригорода. Последнее удивило меня: очень уж быстро пришло уланское подкрепление из Ново-Сверженя! Но задумываться не было времени, группа атаковала казарму, закидала окна гранатами, расстреливала выбегающих из винтовок и ручного пулемета.

На застекленной веранде казармы я увидел офицера. Он схватил телефонную трубку и стал звонить. Ну, думаю, разговор не состоится. Выстрелил в него из маузера, а он не падает. Что за дьявол! Выручил меня Наркевич.

— Да убил ты его, убил! Он же в кресле сидит, потому и не падает.

Мои ребята уже уничтожали тюремную охрану. Сопротивление солдат было сломлено, и мы ворвались внутрь тюрьмы, готовясь к схватке в коридорах, к взлому дверей камер. Но нас встретили безлюдье и брошенные связки ключей: надзиратели перепугались и сбежали. В несколько секунд мы открыли камеры и освободили всех заключенных. Мне едва удалось перекричать их радостный шум.

— Здесь товарищи Корчик и Скульский?

— Здесь! Здесь! — откликнулись они, еще слабо веря всему происходившему. Кто нас освобождает? — спрашивают.

— Отряд Мухи-Михальского! — ответил я и распорядился: — Всем покинуть здание! Отходим на базу!

Вместе с нами из тюрьмы вышли три десятка бывших заключенных.

Бой на улицах города продолжался. Партизаны Яблонского и Дзика отбивались от полицейских и улан. Когда последняя атака врагов захлебнулась, все группы собрались в один кулак и стали организованно покидать Столбцы. Но тут из пригорода прискакал свежий эскадрон улан. Бойцы залегли и встретили конный строй винтовочными залпами и шквальным огнем из пулеметов. Встали на дыбы кони, полетели наземь убитые всадники, впечатление у кавалеристов было такое, что против них дерется целый стрелковый батальон. Уцелевшие уланы повернули назад. Партизаны погрузили на коней четверых раненых товарищей, переправились через Неман и углубились в лес.

В середине дня нас нагнали конные каратели. Но мы отбили их атаку и ночью в лесу Бараний Бор сделали привал.

На партизанской базе в Налибокской пуще я доложил Павлу Корчику и Стефану Скульскому о работе отряда, о политическом положении в окрестных районах. Освобожденные товарищи поблагодарили бойцов за отлично проведенную операцию и приняли участие в ее разборе. На нем было выяснено, почему так быстро пришла помощь гарнизону города: ее вызвали телеграфисты, оставленные нами у действующих аппаратов. Хорошо, что эта оплошность не смогла в корне изменить ход событий. Удар партизан был сокрушителен, а их героизм беспределен.

Тем временем хорошо законспирированные разведчики сообщили нам из Столбцов, что через несколько часов после партизанского налета в город вошли регулярные воинские части: пехота, артиллерия, броневики. В уезде введено осадное положение. Звучное эхо Столбцовской операции прокатилось по всей Польше. Но среди приятных известий была одна горькая подробность. В суматохе боя никто не заметил, как тяжело раненным упал славный разведчик Петр Иода. Уланы схватили его, избили и провели по улицам, подгоняя прикладами. Он еле переставлял ноги, опухший и окровавленный, сопровождаемый сострадальческими взглядами и глухим ропотом трудового люда. Военный суд оккупантов приговорил Иоду к смертной казни.

Долгие годы я считал Петра погибшим. Партизаны не знали, что расстрел ему был заменен вечной каторгой. В 1939 году Красная Армия, совершая освободительный поход в Западную Украину и Западную Белоруссию, вызволила славного бойца из каторжной тюрьмы. Он пробыл в заключении 15 лет.

Я повстречался с Петром Иодой почти случайно, объезжая в 1957 году места былых схваток. Время посеребрило его голову, прорезало глубокие морщины на смелом лице, заметно постарел партизанский разведчик, но все еще продолжал в меру сил работать в колхозе.

Кроме Йоды в операции особенно отличились партизаны Филипп Яблонский, Адам и Михаил Дзики, Дмитрий Балашко, Алексей Наркевич, Виктор Залесский, Константин Лапковский, Даниил Попкович, Леонид Чарный, Михаил Усик, Иван Ремейко, Константин Абанович, Сергей Радкевич, Асонович, Литвинкович, Константин Лапытько и Софрон Макаревич. Отважными бойцами показали себя все без исключения.

Нечто противоположное происходило с нашими врагами. Уже в послевоенное время мне удалось разыскать в трофейных архивах донесение в штаб IX польского военного округа. Оно написано сразу же после Столбцовского боя, 4 августа 1924 года. Интересно, что противник преувеличил наши силы почти вдвое, — в документе говорится, что на город напало 100 партизан.

Автор пишет, что, разделившись на группы, нападающие почти одновременно обстреляли «из пулеметов и винтовок староство, управление полиции, городской полицейский участок, рынок и вокзал». Затем он пытается подробно описать ход боя, всячески стараясь фальсифицировать действительные факты, скрыть растерянность перетрусившего гарнизона. Но стремясь показать «отвагу» полицейских, автор, сам того не подозревая, оказал плохую услугу стражам порядка. Он пишет, например: «Полицейский Шевчик упал на пол и притворился убитым», — это вместо того, чтобы оказать нам вооруженное сопротивление. «В конюшне было 3 полицейских, из которых 2 спрятались в сене, а третий по требованию партизан вывел 7 полицейских лошадей». В том же духе вели себя тюремщики: когда к ним ворвались наши бойцы, «дежурный полицейский Ян Нога спрятался в коридоре за дверью» и отчетливо слышал, как партизаны освобождали из камер заключенных.

Много позже боя в Столбцах я узнал еще одну, самую важную подробность: оказывается, нашей операцией издалека руководил один из видных партийных деятелей, член бюро ЦК Коммунистической партии Западной Белоруссии Адам Семенович Качоровский (Славинский). Он ее задумал, пристально следил за ее подготовкой, а потом вместе с нами радовался успеху, поздравлял с освобождением товарищей по ЦК Логиновича и Мертенса.

За вашу и нашу свободу!

Славный сын партии Адам Славинский. — Пламенная мечта Железного Феликса.-1-я польская Красная армия. — В рядах повстанцев. — Ксендз-«коммунист».

Во второй половине 20-х годов мне пришлось неоднократно встречаться с Адамом Семеновичем в Минске. Тогда он был членом Польбюро при ЦК КП(б)Б, представителем Компартии Западной Белоруссии, секретарем Минского окружного комитета КП(б)Б, вел большую, напряженную партийную работу.

Ему было 40–45 лет, он 1885 года рождения. Возраст далеко не преклонный, но мне он казался весьма пожилым. Этому впечатлению способствовало то обстоятельство, что за плечами у него была нелегкая, полная опасностей жизнь профессионального революционера, отважного подпольщика, героического комиссара гражданской войны.

Среднего роста, худощавый, он носил бороду и усы, густые с проседью волосы зачесывал назад. Я часто видел его таким, каким он запечатлен на фотоснимках той поры, — в военной гимнастерке с петлицами и орденом Красного Знамени на груди, полученным за подвиги в боях. Он говорил голосом звучным, твердым, в редкие минуты отдыха любил пошутить и посмеяться. При ходьбе прихрамывал на раненую ногу.

Мною он интересовался как участником партизанской борьбы в Западной Белоруссии, не однажды возвращался к разбору Столбцовской операции, хвалил ее за продуманность, учет всех военно-политических, оперативно-тактических и психологических факторов. Тепло отзывался о всех участниках налета на уездный город и был очень рад узнать, что среди храбрецов находился его старый боевой товарищ Иван Ремейко. Летом 1919 года Адама Семеновича, тогда комиссара 52-й дивизии, тяжело ранило в бою под Радошковичами. Красноармеец Иван Ремейко, презрев опасность пленения и смерти, под градом пуль верхом примчался к лежавшему в луже крови комиссару, подхватил его на седло и благополучно вывез из-под носа белопольских улан. За этот самоотверженный поступок Ремейко наградили орденом Красного Знамени.

Представитель славной когорты польских коммунистов, посвятивших свою жизнь утверждению рабоче-крестьянской власти в нашей стране, Адам Семенович не раз повторял, что Октябрьская революция интернациональна — по форме, содержанию, историческому резонансу.

— Суди сам, — говорил он, — ты литовец, я поляк, работаем оба в Белоруссии. Почему? Да потому, что для пролетариев главным является классовый подход к событиям истории, узкий национализм им в корне чужд. Великую социалистическую революцию в России совершали все народы многонациональной Российской империи, кроме того, за нее сражались чехи, словаки, венгры, австрийцы, сербы, хорваты, немцы, французы, корейцы, китайцы, финны, американцы… Всех, пожалуй, и не перечислить. А поддержка иностранных рабочих внутри своих стран, солидарность угнетенных всего мира?! Только представь: какая грандиозная, величественная картина всемирного революционного переворота в умах и сердцах трудящихся людей!

Меньше всего он склонен был распространяться о своей роли в революционных событиях. Но из отдельных рассказов и реплик самого Славинского и знавших его товарищей я смог составить ясное представление о его жизненном пути.

Настоящая фамилия Адама Семеновича — Качоровский. Родился он в семье рабочего на Волынщине и сам с юных лет стал пролетарием. В 1907 году в Варшаве вступил в организацию Социал-демократии Королевства Польского и Литвы, дважды арестовывался царской охранкой. С 1912 года живет в Петрограде, работает слесарем на разных заводах, по поручению большевистской партии ведет агитацию и пропаганду среди польских рабочих.

Во время Февральской революции избирается комендантом одного из отрядов Красной гвардии, участвует со своими бойцами в захвате Варшавского вокзала в Питере. Когда прогремел Великий Октябрь, Адам Семенович во главе отряда охраняет подступы к революционному Петрограду, воюет под Пулковом, Красным Селом и Гатчиной.

В начале 1918 года партия посылает Качоровского в Белоруссию, где он проводит большую государственную и политическую работу. С появлением в феврале германских оккупационных войск белорусские коммунисты уходят в подполье. Качоровский становится членом Минского подпольного партийного комитета и принимает конспиративную кличку Славинский. С тех пор подпольный псевдоним, как это нередко бывало среди революционеров, навсегда остался его второй фамилией.

Работа в подполье была тяжела, вот где пригодился Адаму Семеновичу весь предыдущий опыт умелого конспиратора, умного и гибкого мастера нелегальной деятельности. Прикрытием он выбрал себе должность механика в Борисовском уезде и начал агитацию среди крестьян.

— Знаешь, Станислав, — говорил он, — поначалу мужики настороженно, с недоверием относились ко мне. Но тут стали возвращаться польские помещики и под угрозой немецких штыков начали отбирать у крестьян свою собственность, экспроприированную в ходе Октябрьской революции. Настроение в деревне резко переменилось, и партийная работа пошла на лад. Сама жизнь показала крестьянам вопиющий контраст между Советской властью и помещичьим гнетом!

Адам Семенович создал в деревнях несколько партийных ячеек и Бегомльский волостной подпольный комитет. 15 июля в Минске он председательствует на первой подпольной районной конференции РКП(б). Присутствовали делегаты 75 ячеек, были заслушаны доклады, приняты резолюции. Конференция избрала Минский подпольный райком партии, в котором Славинский руководил всей работой среди крестьян. Деятельность белорусских подпольных райкомов направлял из Смоленска краевой комитет РКП(б). В августе там состоялась краевая конференция большевиков оккупированных районов Белоруссии и Литвы, делегатом которой был и Адам Семенович, выступал в прениях. Он вошел в состав краевого комитета коммунистических организаций Литвы и Белоруссии, участвовал в сентябрьском совещании подпольных партийных организаций, проводимом в Москве под председательством Якова Михайловича Свердлова. Затем вернулся в оккупированный Минск, где встретился с представителями большевистского подполья Литвы, запланировал с ними совместные действия.

— И тут начались горячие деньки, — вспоминал Адам Семенович. — Осенью 1918 года в Германии произошла революция… И получилось так, что мы в еще оккупированном немецкими войсками Минске восстановили Советскую власть! Германская армия вынуждена была признать Минский Совет. А 10 декабря в столицу Белоруссии вступили советские части… Мирная передышка длилась считанные недели, в феврале следующего года на нас напала буржуазно-помещичья Польша.

Не последнюю роль в отражении этого похода Антанты сыграли революционно настроенные поляки. Они руководствовались историческим указанием Владимира Ильича Ленина: «…свобода Польши невозможна без свободы России».

Польские коммунисты укомплектовали своими соотечественниками Западную дивизию Красной Армии, переименованную затем в 52-ю стрелковую. С февраля 1919 года вплоть до своего ранения ее комиссаром был А. С. Славинский. После выздоровления партия назначила его на должность заведующего организационным отделом бюро нелегальной работы ЦК Компартии Литвы и Белоруссии.

С тех пор Адам Семенович занимал много ответственных постов, неоднократно избирался в руководящие партийные и советские органы. В 1922 году входил в состав белорусской делегации на I Всесоюзном съезде Советов и в числе других делегатов, как представитель от Белоруссии, подписал документы об образовании Союза Советских Социалистических Республик.

Беседы с Адамом Семеновичем были для меня школой большевизма, уроками революционной борьбы. Он очень много знал и охотно рассказывал о своих товарищах, польских коммунистах.

С большим восхищением отзывался А. С. Славинский о выдающемся соратнике Ленина Феликсе Эдмундовиче Дзержинском, первом председателе Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и бандитизмом, видном руководителе народного хозяйства Советской России.

Бурную деятельность развил Феликс Эдмундович летом 1920 года во время наступления Красной Армии на Польшу. Он возглавил Польбюро ЦК РКП(б), в которое вошли также Юлиан Мархлевский, Феликс Кон, Иосиф Уншлихт, Эдвард Прухняк. Была проведена широкая мобилизация поляков-коммунистов в действующую армию на Западный и Юго-Западный фронты. Тысячи лучших сынов польского народа отправились на борьбу с белыми легионами Пилсудского. Польбюро выехало из Москвы сначала в Смоленск, затем в Минск, Молодечно, Лиду, Вильно.

В конце июля войска Западного фронта вступили на территорию Польши, заняли Белосток. В освобожденных районах был создан Временный революционный комитет Польши — Польревком во главе с выдающимся деятелем коммунистического движения Юлианом Мархлевским. О всех событиях на фронте Дзержинский немедленно сообщал Владимиру Ильичу. Великий вождь пролетарской революции внимательно наблюдал за успехами Красной Армии, направлял работу Польбюро и Польревкома, которые в первых числах августа обосновались в Белостоке. В середине августа в восточных провинциях Польши было образовано свыше 60 ревкомов.

— Главной заботой Феликса Эдмундовича, — рассказывал мне Славинский, — было создание польской Красной армии. В первой декаде августа он телеграфировал об этом Ленину, неоднократно напоминал об этой задаче своим соратникам. В Белостоке начал формироваться 1-й пехотный полк революционной польской армии, в печати была объявлена запись добровольцев, создавались курсы командного состава…

— А чем вы занимались в то время? — спросил я Адама Семеновича.

— Как всегда, Станислав. Выполнял задания партии. С мая 20-го года был начальником политотдела 57-й стрелковой дивизии. В ней, как и в 52-й, было много бойцов-поляков. Дивизия воевала под Речицей, Мозырем, затем вошла в Гродно. Создали Гродненский военно-революционный комитет, партия поручила мне возглавить его. Воен-ревком руководил Советами и ревкомами всех уездов и волостей губернии. Работы навалилось невпроворот… Митинги трудящихся, пополнение частей Красной Армии личным составом, заготовка продовольствия, борьба с хозяйственной разрухой — губерния подверглась пятилетней оккупации, вначале германскими войсками, затем белополяками. Создали губсовнархоз, он приступил к восстановлению промышленности. Стали решать проблемы культурного возрождения города и деревни… Ну, да я отвлекся. Мы же говорили о Феликсе Эдмундовиче.

И он продолжал неторопливо и обстоятельно вспоминать недавние волнующие события.

15 августа командующий Западным фронтом М. Н. Тухачевский и член Реввоенсовета фронта И. С. Уншлихт издали приказ об организации 1-й польской Красной армии. Ее командующим назначили начальника 2-й стрелковой дивизии Р. Лонгва, помощником по политчасти — С. Будкевича. Штаб армии дислоцировался в Минске. Революционно настроенные поляки добровольно вступали в новое формирование, принимали особую присягу, утвержденную Польбюро ЦК РКП(б) и Польревкомом. В 1-ю польскую Красную армию переводились командиры польской национальности из других частей и соединений. В Бобруйске были образованы объединенные польские курсы красных командиров, на которых обучалось более тысячи курсантов.

Среди организаторов 1-й польской Красной армии был талантливый военачальник Кароль Сверчевский, с которым мне довелось повстречаться в Испании, во время национально-революционной войны.

Создание польских красных формирований не было доведено до конца. Советские войска вынуждены были отступить из-под Варшавы, последовал Рижский мирный договор, по которому Польше отошли земли Западной Украины и Западной Белоруссии. Пламенная мечта Феликса Дзержинского и его замечательных сподвижников о Польской Советской Социалистической Республике не сбылась. Но спустя четверть века благодаря могучей поддержке нашей страны, уничтожившей европейский фашизм, появилась новая, народная Польша. Она растет, развивается, демонстрируя всему миру огромные преимущества социалистического строя перед буржуазно-помещичьим.

Наряду с упомянутыми выдающимися деятелями польского и международного рабочего движения в Советском Союзе жили и работали Станислав Бобинский, Юлиан Лещинский (Ленский), Казимир Циховский, Морци Гжегожевский (Гжелыцак), Стефан Гельтман и другие видные коммунисты, славные сыны Польши.

Польские революционеры деятельно участвовали в повстанческой борьбе 1920–1925 годов на территории Западной Белоруссии. О тех, с кем пришлось мне сражаться рука об руку, я рассказал Адаму Семеновичу.

Я назвал красных командиров Чижевского, Богуцкого и Станислава Зыса, который дал нам письмо к своему отчиму, солтысу деревни Пядонь Иосифу Зысу, великолепному подпольщику, верному другу нашего партизанского отряда. Теплым словом вспомнил я заботливую, отважную дочь солтыса Эмилию. Поляком был один из повстанцев отряда Иллариона Молчанова войт местечка Германовичи Иосиф Донейко. К польским коммунистам принадлежал и мой храбрый товарищ по литовским делам 1920 года Метлицкий, который сумел вырваться из лап контрразведки, добраться до Каунаса и получить отправленное нами в бочках со смолой оружие. Правда, это был его партийный псевдоним, настоящей фамилии я так и не узнал. Но он отдавал все свои силы делу пролетарской революции.

Кстати, и краском Богуцкий стал активным участником подготовки вооруженного восстания в Литве, входил в штаб восстания, вместе с другими его членами проделал огромную работу.

Адам Семенович выслушал мой рассказ сосредоточенно, а когда я подошел к истории помещичьей дочери Оксаны, которая весьма своевременно предупредила меня об аресте, Славинский перебил:

— Вот, Станислав! Вот какой переворот в умах даже представителей привилегированных классов совершает рабоче-крестьянская революция. Только подумать! Дочь полковника, изнеженная панночка — член подпольной коммунистической организации! Это очень, очень здорово, Станислав!

Я сказал, что в партизанском движении тех лет участвовало немало польских отрядов, назвал подпольную группу в Радошковичах, которую возглавлял Виктор Залесский. На ее счету было много хороших дел. В частности, ее бойцы участвовали вместе с моими в захвате начальника радошковичского карательного подразделения поручика Кухарского.

О хорунжем польской армии Мухе-Михальском мне и не понадобилось распространяться. Адам Семенович отлично знал все как о самом бывшем офицере, так и о нашей с Орловским тактической уловке по использованию фамилии Мухи в целях дезориентации противника. Только секретного документа польской охранки тогда еще не было в наших руках — о назначении крупной премии за поимку неуловимого партизана…

В подтверждение мысли Славинского о влиянии пролетарской революции на отдельных представителей правящих классов и интеллигенцию я привел пример литовского католического священника, «красного попа» Дорошевича, отрекшегося от сана, занявшегося антирелигиозной пропагандой и подпольной работой, а также интереснейший случай с польским ксендзом Долгиновского прихода Вилейского уезда.

Наша первая встреча произошла в 1922 году, когда мои партизаны остановили на шоссе междугородный автобус, в котором ехали купцы, офицеры и ксендз. Последовала команда:

— Сдать оружие, деньги и ценности! Сопротивление бессмысленно!

Побледневшие пленники выполнили приказание. Один только служитель культа заупрямился:

— Проше пана, не забирайте мои деньги. Мне надо добраться аж до Варшавы…

Филипп Яблонский тогда пошутил:

— Святой отец, зачем вам кошелек! В первом же местечке вы отслужите молебен или прочитаете проникновенную проповедь, и верующие соберут вам столько, что хватит доехать до Парижа, не то что до Варшавы.

Мы все посмеялись и не стали забирать у ксендза деньги. Захваченный автобус был нами отпущен со всеми пассажирами, из которых мы никого не тронули. Однако польская контрразведка решила использовать этот факт для очернения повстанческого движения в Западной Белоруссии. Внимание охранки привлекла фигура долгиновского ксендза. Зная, как население верит католическим священникам, контрразведчики решили взять у него расширенные показания о «зверствах бандитов» и потом опубликовать их.

Но его ответы вызвали у ищеек Пилсудского удивление и негодовние. Долгиновский ксендз им сказал:

— Ясновельможные паны, те, кого вы называете бандитами, вовсе не являются ими. Разве разбойники с большой дороги так себя ведут? Они вежливы, дисциплинированны, организованны. Ни один волос не упал с нашей головы. Никого не оскорбили, не ударили, не убили. Средства, отбираемые ими у богатых, они передают бедным. Нет, они далеко не бандиты! Это, несомненно, организация военная ли, политическая ли, — я не знаю. Они хорошо одеты, хорошо вооружены, тщательно побриты. Их возраст 20–25 лет, и ничто не говорит, будто это испорченные люди, уголовный элемент. У меня осталось самое благоприятное впечатление от встречи с ними!

Сколько ни бились над ним, он показаний своих не изменил, и контрразведка осталась ни с чем. А долгиновский ксендз не ограничился устными высказываниями и опубликовал свое мнение о партизанах в периодическом издании «Виленский курьер». Тогдашняя Польша кичилась хилыми ростками буржуазной демократии, и подобный парадокс был вполне в духе времени.

Поступок ксендза благодаря «Виленскому курьеру» стал известен в подполье. Я навел справки о долгиновском священнослужителе и узнал, что в 1920 году, когда Вилейский уезд был занят советскими войсками, особый отдел 16-й армии, не разобравшись, арестовал ксендза по подозрению в сотрудничестве с вражеской разведкой. На его защиту выступило все население прихода, заявив, что ксендз с белополяками не сотрудничал, что он «наш человек, защищал нас от произвола помещиков». Священника выпустили.

Я рассказал Адаму Славинскому лишь первую половину истории о долгиновском ксендзе. Вторую половину он, к сожалению, уже не мог услышать.

Грянула вторая мировая война. С 1939 года Польша была оккупирована немецко-фашистскими захватчиками. Ксендз продолжал служить в костеле, каждый раз приходя в него пешком за полтора километра. Кто-то из верующих посоветовал ему приобрести ослика для поездок из дома на службу и обратно.

— Да где же нынче осла достанешь? — громогласно ответил ксендз. — Всех ослов немцы старостами назначили!

Эта реплика не прошла ему даром. Вскоре оккупанты схватили священнослужителя, и он только чудом да с помощью прихожан спасся от лагеря смерти.

В 1957 году, объезжая места былых сражений, я попал в Долгиновский приход. Спрашиваю, где найти ксендза.

— Вам нужен ксендз-коммунист? — уточняют жители.

— Какой же он коммунист, — говорю. — Служитель культа!

— Партбилета, положим, у него нет, — отвечают мне, — а по всем признакам он коммунист. Хороший человек.

Мне было приятно услышать такие слова о старом знакомце. Разыскал его, напомнил о себе.

— Как же, как же! Узнаю! — сказал он. — Смотри-ка, живой. И золотая звездочка на мундире, и погоны полковничьи. Поздравляю, ясновельможный пан!

Оказалось, ксендз дослуживал в приходе последние дни. Был он уже весьма дряхл и готовился уйти на покой.

— Умереть хочу на родине, в Польше, — поделился он со мной. — Перед тем заеду в Ватикан, добьюсь аудиенции у папы и выложу ему все, что накопилось за десятилетия службы в католической церкви. Хочу, чтобы папа знал правду о коммунистах. Они несут народу правду, свет и счастье.

Слова старика растрогали меня. Надо же, что жизнь делает с людьми!

До лучших времен…

Блокада партизанских лесов. — Воевода подает в отставку. — Репрессии. — Мы еще вернемся!

Все 20 лет оккупации не утихало всенародное сопротивление польским помещикам и капиталистам. Я участвовал в нем с 1920 по 1925 год и все это время восхищался стойкостью, мужеством, героизмом патриотов, поднявшихся на священную борьбу за свои права, за справедливость.

После Столбцовской операции, которая была крупнейшей на протяжении всех лет партизанской войны в Западной Белоруссии, командир корпуса по борьбе с повстанцами генерал Рыдз-Смигла докладывал в ставке Пилсудского, что у него не хватает сил для ликвидации партизан и что их поддерживает поголовно все западнобелорусское население. Многие польские осадники, получившие участки земли на оккупированной территории, бросали их и уезжали. Вслед за ними пустились в бегство некоторые чиновники, предприниматели, помещики.

Наш отряд радовался переполоху в стане врага и принимал меры, чтобы уберечь себя для дальнейших схваток с противником. На некоторое время мы перебрались в Рудницкую пущу, за 100 километров от нашего постоянного лагеря. Отсюда командование посылало связных в Варшаву, в Центральный Комитет Компартии Польши и в Вильно.

Связные возвращались с новыми указаниями и с польскими буржуазными газетами. И вот что мы в них читали: «Сотни людей, которые прячутся в пущах, в своих воззваниях заявляют, что они ведут политическую борьбу, чтобы уничтожить польскую оккупацию в Белорусском крае. Женщины носят им продукты в лес. Из этого видно, что полиция не справляется с таким движением. Один выход — занять эти пущи войсками».

«Если в продолжение нескольких лет не будет изменений, то мы будем иметь на восточных кресах (в восточных провинциях) всеобщее вооруженное восстание. Если не утопить его в крови, оно оторвет от нас несколько провинций. Немедленно нужно ликвидировать все банды. Нужно найти тех, кто им помогает из населения, и со всеми расправиться быстро и беспощадно. На каждое выступление нужно отвечать виселицей. На все белорусское население должен обрушиться ужас, от которого в его жилах застынет кровь».

Тексты злобных писак недвусмысленно призывали правительство к удушению революционного движения. В партийных органах наших связных предупредили, чтобы мы были готовы к жестоким карательным акциям и бдительно следили за маневрами противника. Командование отряда приказало усилить разведку прилегающей местности и шире привлекать помощников из числа местных жителей.

И скоро разведчики сообщили, что в деревнях Беняконцах, Яшуках, Рудниках и Алькенаках появились каратели. Мы сверились с картой и убедились, что неприятель намерен взять Рудницкую пущу в кольцо.

— Будет блокировка, — сказал Яблонский. Я поправил:

— Для блокировки пущи надо слишком много сил. А вот напасть они нападут. Ночью, будь добр, проверь посты.

Однако ночь прошла спокойно, зато утром послышались выстрелы. Прибежал командир разведывательной группы Наркевич и доложил, что отряд карателей силой 150 штыков форсировал в районе Рудников реку Мерчанку и вошел в лес. Разведчики обстреляли их авангард и отошли.

В лагере раздались команды. Отряд занял удобные оборонительные позиции и стал поджидать врага. Мы выгодно расположили пулеметные точки, которые могли вести кинжальный огонь по наступающим. Когда те появились и приблизились, партизаны, оставаясь невидимыми за кустами и деревьями, стали косить атакующие цепи. Каратели бежали, бросая убитых и раненых.

Несмотря на успешный исход схватки, нам стало понятно, что задерживаться в Рудницкой пуще себе дороже, и мы, быстро свернув лагерь, вернулись на прежнюю базу в Налибокских лесах.

Осенью 1924 года на лесопильном заводе в Жерделях вспыхнула забастовка. Подпольная группа, входившая в наш отряд и руководимая Дмитрием Балашко, провела серьезную предварительную работу, и забастовщики держались твердо.

Основным их требованием было повышение заработной платы. Когда забастовочный комитет, в котором ведущую роль играли члены подпольной группы Михаил Щербацевич и Михаил Урбанович, высказал претензии рабочего коллектива управляющему заводом, тот взбеленился и отказался их удовлетворить. Главный его довод был такой:

— Здесь вам не Советы, здесь Польша!

Стачечный комитет стал убеждать его, что рабочий не может прожить на дневную зарплату, которой хватает лишь на килограмм хлеба и селедку. Тогда управляющий вызвал из Воложина отряд конной полиции. Каратели окружили завод, арестовали вожаков забастовки.

Однако, наученный многими примерами активного сопротивления народа панским притеснителям, управляющий вскоре обрел способность мыслить реалистически. Он понял, что рабочих нельзя усмирить репрессиями, они пойдут в своем протесте дальше, тогда не избежать крупных неприятностей, и решил удовлетворить требования забастовщиков.

Ободренные удачей, наши подпольные группы, возглавляемые Степаном Бараном и Михаилом Лапытько, организовали стачки на кирпичном заводе в местечке Заскевичи Ошмянского уезда и на лесопильном заводе в Сморгони.

Много славных боевых операций осуществил и отряд моего друга Кирилла Орловского.

В сентябре разведка доложила ему, что польская полиция получила приказ усиленно охранять железную дорогу на участке Пинск — Лунинец, потому что 24-го числа здесь должен проехать в специальном поезде новый полесский воевода Довнарович. Орловский решил лично познакомиться с этим польским сатрапом.

Он взял с собой 40 бойцов и устроил засаду у станции Ловчи. Поезд воеводы, как не раз практиковалось, был остановлен ложным сигналом красного флажка. Партизаны окружили состав, отцепили паровоз, взорвали пути, обезоружили охрану и пассажиров. Кроме Довнаровича, в поезде ехали комендант XIV округа полиции Менсович, епископ Лозинский и сенатор Вислоух.

Кирилл Прокофьевич имел обстоятельную беседу с воеводой. Поняв, что перед ним партизаны, Довнарович изменился в лице. Как ни велика была шляхетская ненависть к повстанцам, а все паны, попав в подобные обстоятельства, непременно пугались и молили о пощаде. Новый воевода Полесья ничем не отличался от своих коллег и обратился к Орловскому с жалобной речью:

— Пан партизан, прошу учесть, что я приказал своим офицерам не оказывать сопротивления и сдать оружие. Сохраните мне жизнь, и я немедленно подам в отставку.

— Вы твердо решили, пан воевода?

— Да, да, пан командир! Слово польского дворянина.

— Подавайте! — сказал Орловский и велел бойцам проводить Довнаровича на станционный телеграф.

Воевода отправил телеграмму в Варшаву, вернулся в вагон-салон и предъявил Кириллу квитанцию.

— Но запомните, ясновельможный пан, — сказал Орловский, — если нарушите обещание, не сносить вам головы.

С этими словами Орловский покинул поезд. Партизаны забрали трофейное оружие, деньги, служебную корреспонденцию и скрылись в лесу.

Эта операция вызвала жестокие репрессии, но Кирилл Прокофьевич оставался неуловим.

В ноябре 1924 года аналогичную акцию близ станции Лесной провели партизаны Барановичского уезда. Они остановили поезд, разоружили шестерых офицеров, нескольких сержантов и капралов, двенадцать солдат и двух полицейских. Власти бросили в погоню крупные подразделения полиции и армии, перекрыли все дороги, блокировали лес, где скрывались патриоты. Но храбрые бойцы сумели возле деревни Залесье прорваться сквозь вражеское кольцо. Шестнадцать участников налета на поезд в ночь на 13 ноября, измученные преследованием, зашли передохнуть в деревню Нагорную Чесновку. И здесь их спящих схватили уланы.

Суд напуганных и озверевших панов был скорым. Четырех героев — Харитона Кравчука, Ивана Струкова, Николая Ананько и Ивана Фирмачука расстреляли. Еще четверых — Адама Шопна, Алексея Лашука, Федора Макаровича и Николая Лавчука приговорили к пожизненному тюремному заключению.

В 1925 году партизанское движение в Западной Белоруссии пошло на спад. Причин тому было много — и политических и организационных. Широкие массы народа не были готовы к вооруженному восстанию, отсутствовал прочный союз рабочих и крестьян, революционные выступления на оккупированных землях не увязывались с борьбой польского пролетариата. Коммунистическая партия Западной Белоруссии не сразу учла изменившуюся ситуацию и с опозданием перешла к новой тактике. Большой вред партийной работе и руководству народным сопротивлением принесли провокаторы.

Используя ошибки освободительного движения, польское правительство перешло в ожесточенное наступление на революционные организации. В апреле 1925 года только в Новогрудском воеводстве было арестовано 1400 подпольщиков, партизан и их помощников. По всей западнобелорусской земле прокатилась волна террора, карательных экспедиций, расправ с мирным населением.

Но партизаны — люди не из пугливых. Наш отряд и в этих условиях продолжал боевую деятельность. В апреле мы решили разгромить полицейский гарнизон в Ошмянах. Это должен был быть второй налет на уездный город, причем также с освобождением политзаключенных из тамошней тюрьмы.

Я уже заканчивал отработку плана, когда в мою землянку пожаловали двое товарищей. Первый был наш подпольщик Николай Рак, второй — связной из Вильно Николай Врублевский. Мы давно поддерживали контакты с Врублевским, но никогда еще не видели его у себя в лагере. Значит, его привело к нам дело чрезвычайной важности. Посланец партийного центра был серьезен и невесел.

— Кончай партизанить, Воложинов, — сказал он. — Вот письмо ЦК КПЗБ ко всем партизанским отрядам.

В большой тревоге и недоумении взял я поданную бумагу. Центральный Комитет призывал нас прекратить партизанские методы борьбы и сконцентрировать все усилия на организационно-массовой работе среди крестьян.

— Как это понять, товарищ Врублевский?

— А вот так, друзья. Переходим к новой тактике. Если же продолжать по-старому, то погубим людей и навредим делу партии.

— Да понимаешь ты, умная голова, — продолжал я. — У нас же операция запланирована: нападение на уездный город, освобождение политзаключенных. Не можем же мы вдруг отказаться от всего.

— Надо отказаться. Директива ЦК.

Я был вне себя. Столько лет провести в лесу, в боях, и вдруг все летит к чертям.

— Послушай, Врублевский, разреши провести последнюю операцию, а уж потом распустить отряд.

— Не могу разрешить, не уполномочен. Выполняй партийные указания.

Нечто подобное я испытал, когда 5 лет назад отменили вооруженное восстание в Литве. Умом понимал, что так надо, что партия знает, как поступить в той или иной ситуации, а душа не принимала.

Всю ночь я и Филипп Яблонский беседовали с Николаем Врублевским. Опытный, хорошо теоретически подкованный партийный работник, он рассказал нам, как непросто и нескоро пришел Центральный Комитет к выработке новой тактики и как важны, злободневны эти партийные решения.

У меня и Филиппа было множество вопросов к Врублевскому. Один из самых сложных такой: как жить дальше партизанам, давно и окончательно перешедшим на нелегальное положение? Ведь они не могут вернуться в свои деревни, их там схватит охранка и расправится беспощадно. И в лесу нельзя оставаться, отряд будет распущен. Что же им делать?

— И об этом подумал Центральный Комитет, — отвечал связной. — Часть людей партия обеспечит деньгами, документами, и они уедут в другие районы, станут жить по-прежнему на нелегальном положении. Партизанский актив, командиры отрядов и групп перейдут через границу в Советскую Белоруссию.

— Эх, товарищ Николай, — сказал Филипп Яблонский, — не с такой вестью ждали мы вас.

— А ты думаешь, нам легко? Мы считаем, все трудности впереди, а вешать голову коммунисту не пристало, что бы ни произошло.

— Все понимаю, — ответил Филипп, — с 1918 года в партии. А сердце болит.

Да Врублевский и сам тяжело переживал поворот в событиях.

После отъезда Николая мне и Яблонскому пришлось проводить разъяснительную работу среди партизан и подпольщиков. Трудное это было дело, мы и сами-то еще не примирились с новой тактикой, а следовало убеждать людей, которые лучшие силы души отдали вооруженной борьбе.

В июне на последнем общем собрании я еще раз повторил указания ЦК о том, что партизанское движение не может освободить Западную Белоруссию от ига польских панов, что освобождения можно добиться только после свержения буржуазно-помещичьего строя во всей Польше, поблагодарил всех за мужество, верность, бесстрашие.

— Освобожденные народы никогда не забудут ваших подвигов, дорогие мои товарищи! — сказал я в заключение.

Аплодисментов не было. Каждый невесело думал о случившемся и о своей дальнейшей судьбе. Над нашими головами прощально шумел партизанский лес, вдали куковала кукушка. Костя Абанович тихо и печально запел:

Все тучки, тучки понависли,
На море пал туман.
Скажи, о чем задумался,
Скажи, наш атаман…

После расформирования отряда судьба его бойцов сложилась так, как говорил Врублевский: одни переехали на жительство в удаленные от родных мест уезды, другие ушли в Советскую Белоруссию. Я находился среди вторых.

В сражениях за Пиренеями

Решение приходит мгновенно

Дни мирной жизни. — Мятеж испанской фаланги. — Вагон Москва — Париж. — Дешевые приемы провокаторов.

Недолго я пробыл в Минске. Перед моими товарищами по борьбе и мною после многих лет фронтовой жизни, подполья и партизанской войны впервые открылись заманчивые перспективы мирной жизни в свободной Советской стране. Поначалу у нас глаза разбежались. Чем заняться, к чему приложить руки? Перед нами были открыты все дороги, и одна другой заманчивей.

Днями напролет я вместе с боевыми соратниками Кириллом Орловским, Иваном Романчуком и Софроном Макаревичем обсуждали планы на будущее. Постепенно мы пришли к заключению, что всем нам следует подумать об учебе. В самом деле, происхождение у нас было пролетарское, все рано пошли работать, потом воевать, много лиха хлебнули за свои 25 в среднем лет, а вот учиться как следует никому не пришлось. Теперь власть наша, рабоче-крестьянская, как же не воспользоваться таким ее чудесным завоеванием, как право для каждого стать образованным человеком!

— Учиться, ребята, непременно учиться, — твердил самый старший из нас Софрон Макаревич. Ему было уже 30 лет, с 1918 года он состоял в партии, но тяга к знаниям у него была сильной, как и у остальных.

— Хорошо. Учиться. А где? — спросил Орловский, всегда склонный к немедленному действию.

Старшие товарищи из партийных органов посоветовали нам поступить в какой-либо московский вуз.

— Правильный совет, — высказался Иван Романчук. — Если учиться, так только в Москве.

— А москвич среди нас один, — стал рассуждать Орловский, — Станислав. Следовательно, посылаем его на разведку, а затем все едем в столицу.

Мне оставалось только дать согласие. Поехал в Москву, навел справки об учебных заведениях и остановил выбор на комвузе Запада. Вызвал из Минска ребят, и все четверо мы поступили на подготовительный курс. И тут же выяснились такие обстоятельства, по которым мне пришлось от учебы отказаться. Стипендия нам полагалась по 18 рублей на брата. Дело в том, что прожить на эти деньги, если нет ни родственников, ни заработка, было трудно. У меня к тому времени в Советской России не осталось ни родных, ни близких. Родители и сестра с мужем жили в Прибалтике. Я мог полагаться только на самого себя. Такое же положение было и у моих троих друзей, а учиться им очень хотелось. И я решил поступить на работу, с тем чтобы на первых порах оказать им некоторую материальную поддержку.

ЦК партии направил меня в Резинотрест на должность начальника хозяйственного отдела с окладом 125 рублей в месяц. Но мои товарищи настаивали на том, чтобы я не бросал мысли об учебе и поступил на вечерний рабфак имени Покровского. Я так и сделал. Совмещать два занятия непросто, но трудности меня не пугали. Законы товарищества я всегда ставил выше личного благополучия.

Оказавшись снова в Москве, я не преминул навестить бывшего своего домохозяина Романа Петровича Романова. Он был искренне рад встрече, подолгу слушал мои рассказы о боях на фронте и о приключениях в тылу врага, восхищался подвигами отважных патриотов.

— Правильно вы тогда с Максимом поступили, — сказал Романов, — что пошли в Красную Армию. Поняли, где правда, хоть и молодые были оба.

Несколько лет я ничего не знал о Борташуке и терялся в догадках, где он и что с ним. Но в 1925 году встретил его в Москве живого, здорового, одетого в военную форму.

— Все еще служишь, Максимка?

— Учусь в Высшей пограншколе!

Оказывается, после того как мы расстались с ним на фронте, когда я уехал на военно-политические курсы, Максим стал работать в армейских особых отделах, полюбил профессию чекиста и решил посвятить ей жизнь.

На исходе 20-х годов судьба опять разметала нас в разные стороны, и с тех пор я так и не нашел своего друга рабочей и военной юности.

Учиться на рабфаке мне довелось всего два года. Затем я опять был призван в ряды Красной Армии, продолжал образование в военном училище и в конце 1929 года вернулся в Белоруссию. Несколько лет прослужил в республике, с которой давно и крепко связал свою судьбу. Затем снова Москва. К тому времени я стал семейным человеком, растил двух сыновей, которых с женой Анной Сидоровной мы назвали в честь знаменитых революционеров Феликсом и Маратом.

Довелось мне вспомнить юные годы, проведенные на стройках, и поработать начальником участка на сооружении канала Москва — Волга. Здесь мне очень пригодился прежний опыт, особенно выручало знание железобетонного производства. Коллектив участка, которым я руководил, часто выходил на первое место в соревновании. За высокие показатели в работе всем нам давали большие денежные премии. Моя мирная биография складывалась интересно, разнообразно, работы было вдоволь, и всякий раз она увлекала, приносила огромное моральное удовлетворение.

Но на земном шаре было неспокойно. Утвердился фашизм в Италии и Германии. Муссолини вел захватническую войну в Абиссинии. Гитлер вынашивал планы мирового господства. Летом 1936 года вспыхнул фашистский мятеж в Испании. Крупную роль в нем играли германские и итальянские интервенты. Демократические силы всего мира выступили против посягательств генерала Франко и европейского фашизма на Испанскую республику и послали в помощь революционному народу тысячи добровольцев.

Разнообразную помощь оказывал республиканской Испании Советский Союз. Из портов Черного и Балтийского морей отправлялись в трудные, рискованные рейсы корабли с вооружением и боеприпасами, продовольствием и медикаментами. А в дальнейшем советские люди дали приют тысячам испанских детей, вывезенным из-под бомбежек и артиллерийского обстрела интервентов и мятежников. В Испанию выехало много советских добровольцев, чтобы с оружием в руках или в качестве военных советников оказать поддержку борющемуся народу. Будучи занят сугубо мирными делами на строительстве, я как-то особенно не задумывался над международными событиями. Но в 1937 году меня неожиданно спросили, поехал ли бы я в Испанию. Решение созрело мгновенно. Я только уточнил, в качестве кого.

— По своему профилю, — ответил товарищ.

— Что для этого надо сделать?

— Написать заявление и все.

И я стал готовиться в дальний путь. На это ушло несколько месяцев. Обложившись учебниками, изучал испанский язык, географию, историю, культуру страны.

Дождливым осенним вечером на Белорусском вокзале меня провожали жена, дети и несколько друзей. В кармане у меня лежал новенький дипломатический паспорт на имя Станислава Алексеевича Дубовского. Раздался третий звонок, я попрощался со всеми и вошел в вагон.

Поезд пересекал границу и проезжал польскую станцию Столбцы, памятную мне по лету 1924 года.

До границы ехал в купе один, временами читал, а больше смотрел в окно на знакомые белорусские леса и вспоминал прошлое. Особенно ярко оно встало передо мной, когда поезд остановился в Столбцах. Я окинул взглядом станцию, все до мелочей знакомо. Но выглядела она, разумеется, не так, как в памятную ночь: чистенькая, мирная, сонная, все здания наново покрашены, по перрону чинно прогуливаются пассажиры, жандармы, мелькают железнодорожные служащие. Никто мною не заинтересовался, и обошлось без происшествий, если не считать, что в купе появились еще два пассажира — русская женщина с мальчиком лет семи или восьми, необычайно развитым и общительным парнишкой.

Спутница моя оказалась женой советского дипломата, впервые ехала за границу, в Брюссель. Все ей было внове, и она нервничала, особенно когда ее неуемный Вова слишком громко задавал различного рода вопросы.

— Мама, а почему носильщики похожи на полицейских?

— А почему у полицейских такие квадратные фуражки?

Мать просто не успевала отвечать ему, и он вскоре стал обращаться ко мне.

— Дядя, а почему они все в серебре, как Деды Морозы?

— Это у них галуны, Вова. Такая форма у польских жандармов.

— Жандармы? — переспрашивал любознательный ребенок. — Так это же враги? И полицейские тоже!

— Ты замолчишь или нет! — восклицала мать.

Вова утихомиривался, однако ненадолго.

На станции Барановичи к нам вошел четвертый пассажир. Одет он был в длинную кавалерийскую шинель, сапоги со шпорами и военную конфедератку с кокардой в виде орла. Вежливо извинился за беспокойство и присел на краешек дивана. Его тут же атаковал Вова:

— Дяденька, вы польский жандарм?

Мать обмерла. Но пассажир ласково улыбнулся мальчику и на хорошем русском языке ответил:

— Нет, я не жандарм.

— Откуда же вы знаете наш язык? — последовал вопрос.

— Я много лет жил в России.

— А зачем уехали? Здесь вам лучше, да?

— Да. Если вы, мадам, не возражаете, я сниму шинель.

— Пожалуйста.

Новый пассажир снял шинель и предстал перед нами в длинной черной рясе.

— Ой, так вы же поп! — удивленно воскликнул Вова.

— Ты не ошибся, я действительно ксендз, как называют священников в Польше.

— А почему у вас шинель?

— Я военный священник. Полковый ксендз.

— Вот так штука! — сказал парнишка. — А в Красной Армии никаких попов нет.

Ксендзу не по душе пришелся наш маленький воинствующий безбожник, он помрачнел, схватил свою шинель, конфедератку и перешел в другое купе.

— Добился своего! — сказала в сердцах женщина и стала выговаривать сыну за бестактные вопросы, но вынуждена была замолкнуть. В нашем купе появился новый пассажир — невысокий господин в темном пальто и шляпе. Его встретила тишина, только слышно было, как постукивают колеса да позвякивает ложечка в стакане.

Углубившись в книгу, я не столько читал, сколько пытался угадать, был ли приход ксендза случайностью или преднамеренным трюком польской контрразведки. Мои размышления прервал новый пассажир, тоже отлично говоривший по-русски.

— Вы, по всей видимости, русский, — сказал он. — Очень приятно встретить земляка. Позвольте представиться. Виктор Александрович Березняк.

— Весьма рад, — ответил я. — Дубовский.

Из многословного рассказа нового пассажира мы узнали, что он архитектор, раньше жил в Киеве, но в семнадцатом году, когда начались «известные вам события», эмигрировал в Польшу.

— Сами понимаете, на чужой стороне несладко, да что поделаешь обстоятельства вынудили… Однако, — воскликнул он, — я по-прежнему люблю Россию и всегда рад поговорить с русскими!

Жена дипломата и я не могли сказать того же о себе. У нас не было никакого желания поддерживать разговор с белым эмигрантом, тем более, что обаянием он не отличался, а его устаревший словарь, взгляды и психология обывателя выдавали в нем личность серую, заурядную.

Нам стало противно. Женщина занялась Вовой, тихо ему что-то втолковывая, я же демонстративно отвернулся к окну, показывая нежелание вести разговор. Однако он и виду не подал, что заметил нашу неприязнь. Угодливо предложил мне французскую сигарету, попросил у меня русскую папиросу и развязным тоном продолжал:

— Так хочется раскрыть свою душу! Надеюсь, вы меня поймете. Эмигрант! Само слово звучит оскорбительно. До сих пор, поверите ли, я не принял польского гражданства и надеюсь, что мне разрешат вернуться на родину. Правда, — он горестно развел руками, — на мои три заявления я получил три отказа. Смешно! Разве я враг обновленной России? Нет, буду подавать заявления еще и еще, пока не получу разрешения. Как вы считаете, добьюсь я своего?

Я обратил внимание на то, что у «архитектора», как и у ксендза, не было с собой ни чемодана, ни портфеля. Это обстоятельство насторожило меня. Мелкие шпики часто допускают небрежности в работе. Но на вопросы надо было отвечать, чтобы не вызвать у него подозрений, и я как можно спокойнее произнес:

— Не исключено, что добьетесь. Много честных эмигрантов вернулось в Советский Союз. Все зависит от личности заявителя.

«Архитектор» стал горячо убеждать меня в том, что он человек аполитичный, безвредный, и вдруг, без всякой логической связи с предыдущим, задал вопрос:

— Вы, кажется, дипломат?

— Нет, вы ошиблись. Я инженер.

С этими словами я вышел из купе и, прислонясь к окну, за которым мелькали поля и полустанки, закурил. Не прошло и двух минут, как рядом раздался все тот же вкрадчивый голос:

— Не помешаю? Миллион извинений…

— Места всем хватит, — не очень приветливо ответил я, так как назойливость ласкового господина стала всерьез раздражать меня.

Он тоже закурил и как бы невзначай повел такой разговор:

— Может быть, вы не откажетесь пообедать со мной в вагоне-ресторане? Если у вас туговато с валютой, я расплачусь.

— Благодарю вас, но я еще не проголодался.

— Да вы не стесняйтесь, господин Дубовский.

— Я и не думаю стесняться.

— Тогда в чем же дело, можете рассчитывать на меня. Мы же свои люди!

— Вы ошибаетесь. Обедать с вами я не намерен.

— Но я настаиваю!

Нахальный шпик совсем обнаглел и вывел меня из терпения. Я ткнул папиросу в пепельницу и громко произнес:

— Послушайте меня, господин… Не помню вашей выдуманной русской фамилии… Исчезайте — и немедленно, благо багажа с вами, кроме провокаций, нет. Если вы сейчас же не испаритесь, я вызову полицию и пожалуюсь, что вы пристаете в вагоне к лицам, имеющим дипломатический паспорт. За такую грубую работу ваши хозяева не похвалят вас. Итак, принимаете мои условия или желаете объяснений с властями?

Провокатор побледнел. Не отрывая от меня сощуренных ненавидящих глаз, он попятился к выходу и через тамбур перешел в другой вагон.

Больше ко мне шпиков не подсылали, хотя дальнейший путь также не был безмятежным. Проехав Польшу, мы оказались на территории фашистской Германии. Перроны вокзалов пестрели гитлеровскими флагами, мрачной униформой штурмовиков и гестаповцев.

На этом отрезке дороги меня также могли подстерегать всякие неприятности. Я отлично знал ненависть немецких фашистов к Советскому Союзу, повадки агентуры из аппарата адмирала Канариса и Гиммлера и поэтому был настороже.

Но мальчик Вова не улавливал настроения взрослых и продолжал оставаться самим собой. На польско-германской границе, когда в купе вошли гитлеровские контролеры в военной форме, он бесцеремонно воскликнул:

— Дяденька, ведь это фашисты?

Видимо, один из офицеров понял возглас мальчика, потому что зло нахмурил брови и с особой тщательностью стал выполнять свои проверочные функции.

Я предъявил паспорт.

Оформлен был он тщательно, без каких-либо погрешностей, однако офицер предложил мне следовать за ним в помещение контрольного пункта. Здесь с нескрываемой недоброжелательностью он заявил, будто бы в паспорте не проставлен номер, поэтому мне придется задержаться на станции до выяснения. Я понимал, что назревает новая провокация. Сдерживая раздражение, я открыл последнюю страницу паспорта, где находился номер, и указал офицеру на его ошибку.

— Господин офицер, вот номер, можете убедиться сами.

С деланным изумлением гитлеровец уставился на последнюю страницу паспорта, чертыхнулся по-немецки, но вынужден был отпустить меня. Провокация сорвалась. Я вернулся в свой вагон, где застал встревоженную спутницу, решившую, что меня арестовали. Притихший Вова скромненько сидел в уголке.

Расстался я с ними на станции Льеж, в Бельгии.

До Парижа доехал вполне благополучно, нашел полпредство СССР и узнал, что мне придется несколько дней подождать отправки по дальнейшему маршруту. Я решил использовать свободное время для ознакомления со столицей Франции и ее достопримечательностями. Моим гидом по городу стал один из сотрудников посольства, вместе с которым мы осмотрели набережную Сены, подземный перрон на вокзале Кэ д'Орсе, Лувр, бульвар Распай, площадь Бастилии, кладбище коммунаров Пер ла Шез и многие другие места.

Париж понравился мне изяществом, чистотой, нарядностью, а его публика приветливостью и доброжелательством. А как умеют французы веселиться!

Из шумного, гудящего, сверкающего рекламами Парижа я выехал поездом до пограничной станции Перпиньян. Здесь меня оглушили сонная тишина и безлюдье на улицах. На верандах мелких баров дремали посетители, не спеша проезжали тяжелые повозки, заваленные овощами, порой раздавался недовольный протяжный крик мула.

Франко-испанская граница тянется примерно на 500 километров. Начинаясь вблизи Перпиньяна, у кромки морского берега, она ведет к крохотной республике Андорра, пересекает снеговые вершины Восточных и Больших Пиренеев и плавно спускается к зеленым откосам Малых Пиренеев.

Я находился почти у цели моего путешествия. Мне надо было попасть в столицу Каталонии Барселону. От границы туда курсировал автобус, и вскоре я на старенькой машине благополучно доехал до места назначения.

Рыцари свободы

Товарищи добровольцы. — Судьба Артура Спрогиса. — Рассказывает генерал Вальтер. — Они будут партизанами! — Боевой побратим.

Национально-революционная война продолжалась уже больше года. Республиканцы отстояли Мадрид и отвели угрозу его захвата, взяли Теруэль, провели несколько успешных сражений на других направлениях. К моему приезду линия фронта стабилизировалась и протянулась с севера на юг, разрезая страну на две части. В восточной были республиканцы, в западной — мятежники и интервенты.

Барселону не напрасно называют жемчужиной Средиземного моря. Город просто великолепен со своими величественными старинными зданиями, пышными пальмовыми бульварами, многокилометровыми проспектами и набережными, роскошными виллами в окрестностях. Когда я приехал, небо над морем и городскими кварталами сияло яркой голубизной, и все кругом тоже было по-южному ярко, жизнерадостно, красиво. Народ на улицах смуглый, черноволосый и темпераментный.

Побывал я и на окраинах, где сосредоточились фабрики, судостроительные верфи, доки, трамвайные депо, типографии. Здесь город не сверкал подобно жемчужине, преобладали краски мрачных тонов, и вместо живописных жилых домов тянулись неблагоустроенные и часто ветхие трущобы, густо населенные беднотой. Молодая Испанская республика не успела уничтожить социальные контрасты, война за свое существование стала ее главной заботой.

В Барселоне я повстречался со многими советскими добровольцами, приехавшими сюда раньше меня. Очень радостной была встреча с Кириллом Прокофьевичем Орловским, все таким же молодым, задорным, огневым.

— Тесен мир, Станислав! — произнес он, когда мы обнялись. — Сколько раз мы с тобой разлучались, но дорожки наши сходятся вновь и вновь. Ну, не чудеса ли!

— Если разобраться, Кирилл, не чудеса. В такой век так и должно происходить. Закономерности времени совпадают с закономерностями личности.

— Вот-вот, Станислав! Этак мы с тобой всю жизнь прошагаем рядом.

Кирилл Орловский и другой доброволец, Максим Кочегаров, находились в Испании не первый день, успели детально познакомиться с обстановкой на фронте и в тылу. Оба принялись с жаром вводить меня в курс дел.

— Вот скажи, — спрашивали они меня, — ты обратил внимание, сколько разных флагов повсюду висит?

— Обратил.

— Это флаги Испанской республики, автономной области Каталонии, красные знамена коммунистов и социалистов, черно-красные — анархистов. Тут, брат, многопартийная система, и к здешним порядкам тебе еще придется привыкать. Не так все просто.

— Постараюсь привыкнуть, куда же теперь деваться.

— Беспорядков и неразберихи хватает, но народ хочет свободы и дерется, как правило, отчаянно. Крепкие люди испанские коммунисты. Компартия — это надежда республики и лучший организатор борьбы. А вообще врагов много, пятая колонна действует, авось еще познакомишься с ее методами.

Товарищи сообщили мне кучу всяких сведений, которые они почерпнули здесь, и я поблагодарил их за заботу.

На следующий день с Максимом Кочегаровым я поехал в Валенсию, где тогда находилось республиканское правительство. Этот город славился небоскребами и красивыми домами. В первый же вечер мы попали под бомбежку. Фашистские самолеты налетали не только на порт, на военные и промышленные объекты, но и на мирные кварталы. Жители выбегали на улицы, тащили на себе или везли в тележках небогатый скарб: стулья, кастрюли, подушки, одеяла, прятались в убежищах, тушили пожары.

А на фронте шли бои. Утром мальчишки-газетчики громко выкрикивали заголовки военных сводок. На площади Кастелар собралась оживленная толпа, обсуждавшая радостную новость: республиканцы отбили очередную атаку на Мадрид. Всюду звучал краткий, энергичный лозунг:

— Но пасаран! (Они не пройдут!)

В Валенсии я повстречался еще с двумя товарищами по Западной Белоруссии Александром Марковичем Рабцевичем и Никоном Григорьевичем Коваленко. Действительно, мир тесен! А впоследствии у меня произошли встречи с моими старыми друзьями Василием Захаровичем Коржем, Николаем Архиповичем Прокопкжом, Артуром Карловичем Спрогисом.

Рабцевич, Коваленко и Корж в 20-е годы были бойцами отряда Кирилла Орловского. Прокопюк — старый закаленный воин, служил главным образом на Украине, но нам часто приходилось видеться в 30-е годы на различных сборах, совещаниях, участвовать в совместных маневрах.

Латышский стрелок Артур Спрогис в годы гражданской войны был курсантом Первых Московских пулеметных курсов и не раз дежурил на посту № 27 — у кремлевской квартиры Владимира Ильича Ленина. В своих воспоминаниях он так рассказывает о встречах с вождем:

«Однажды стою я на посту, шестнадцатилетний мальчишка, самый молодой из курсантов. Полон суровости и достоинства. Винтовка-трехлинейка с примкнутым граненым штыком гораздо выше самого часового.

Подходит В. И. Ленин. Поздоровавшись, останавливается, начинает расспрашивать, откуда я, как попал на пулеметные курсы, учился ли где раньше. Потом прошел в квартиру. Выйдя через некоторое время, положил на подоконник пакетик и сказал:

— Когда сменишься, возьми…

В пакетике оказался бутерброд — два кусочка черного хлеба с повидлом. Лакомство двадцатого года.

Очень трогала курсантов манера Владимира Ильича здороваться с часовым за руку. Потом комендант Кремля Петерсон, очевидно, зачитал Председателю Совнаркома соответствующую выдержку из Устава гарнизонной службы, запрещавшую подобное обращение с часовыми. И Владимир Ильич здоровался уже просто кивком.

Несколько раз в те годы доводилось мне слушать В. И. Ленина на конгрессе Коминтерна в Большом театре, где мы, курсанты, несли внутреннюю охрану. Страстная вера вождя в силы революции, в силы народа передавалась и нам, молодым, сплачивая наши ряды, помогая с большей сознательностью и убежденностью бороться за общее дело».

Артур Карлович не участвовал в западнобелорусском подполье, в те времена он служил на границе. Я познакомился с ним в 30-е годы в Советской Белоруссии, где мы вместе с Орловским, Коржем и другими товарищами готовились к будущей партизанской войне.

В Испанию Спрогис прибыл почти на год раньше меня, а решение о поездке принял так же, как и я, — мгновенно: Он ехал с западной границы на курорт через Москву. В столице его спросили, хочет ли он помочь Испанской республике, на что немедленно последовал утвердительный ответ, и на другой день Артур Карлович продолжал свой путь к Черному морю, но уже не отдыхать, а садиться на корабль, отправляющийся к далеким берегам.

Он провоевал на Пиренейском полуострове полтора года. Его назначили советником частей специального назначения, но Спрогис не ограничивался этой ролью, а возглавил отряд разведчиков и непосредственно участвовал в боевых операциях. Отряд входил в состав 11-й интернациональной бригады, действовавшей на Гвадалахарском фронте.

Разведчики Спрогиса взорвали вражеский пороховой завод, пустили под откос около 20 эшелонов, проводили рейды по фашистским тылам, добывали «языков» и секретные документы. За подвиги на испанской земле Артур Карлович был награжден орденами Ленина и Красного Знамени.

В Испании я познакомился и подружился с национальным героем Польши Каролем Сверчевским (генералом Вальтером). Он командовал 35-й дивизией, и при каждой возможности я заворачивал к гостеприимному военачальнику. Нам было о чем поговорить — он из Польши, я из Литвы, соседи.

У генерала Вальтера была отличная выправка, он был строен, худощав, наголо брил лысеющую голову. К его светлым глазам, строгому интеллигентному лицу хорошо шла республиканская военная форма. Беседы наши проходили на русском языке, генерал говорил на нем чисто и темпераментно, как и на польском. Знал он также испанский.

Кароль Сверчевский рассказал мне, что родился он в 1897 году в семье польского рабочего, рано познакомился с нуждой и голодом. В начале первой мировой войны эвакуировался в Россию вместе с фабрикой, на которую устроился В 1917 году вступил в Красную гвардию, участвовал в гражданской войне. Впоследствии закончил Военную академию имени Фрунзе. Когда вспыхнул мятеж Франко, он одним из первых записался в добровольцы и в 1936 году прибыл на Пиренейский полуостров, вначале командовал бригадой, теперь вот — дивизией.

У нас нашлись общие знакомые, он сообщил мне много интересного об участии в испанской войне добровольцев из Польши. По численности они были вторыми после французов. В Испанию приехало более 5 тысяч поляков, украинцев, белорусов и евреев с родины Сверчевского. Основную массу среди них составляли коммунисты и комсомольцы, были также социалисты, члены крестьянской партии, беспартийные. Принадлежали они все к трудящимся классам- рабочим, земледельцам, интеллигенции.

Уйти за Пиренеи из Польши добровольцам было крайне тяжело. Польское правительство беспощадно преследовало сторонников республиканской Испании, а особенно тех, кто хотел сражаться за нее с оружием в руках. Уехавшие лишались польского гражданства, задержанные при переходе границы приговаривались к двум, а то и трем годам тюремного заключения. Но, невзирая на все препоны, интернационалисты тайно покидали страну и ехали воевать «за вашу и нашу свободу», как повелевал лозунг польских борцов за свободу, провозглашенный еще в прошлом столетии.

Первые группы добровольцев из Польши сформировали батальон имени Ярослава Домбровского, затем батальоны имени Палафокса (испанского генерала, героя войны против Наполеона Бонапарта), имени Адама Мицкевича, украинско-белорусскую роту имени Тараса Шевченко и еврейскую роту имени Нафталия Ботвина (рабочего-комсомольца, расстрелянного польской полицией за убийство провокатора). Спустя год на базе первого польского батальона возникла 13-я интернациональная бригада имени Домбровского, ею командовали сначала Юзеф Стшельчик, потом Кароль Сверчевский.

Генерал Вальтер сказал мне, что под Мадридом смертью храбрых пал секретать ЦК комсомола Западной Белоруссии Николай Дворников (С. Тамашевич). У меня сжалось сердце, я знал погибшего по западнобелорусскому подполью.

Сильно тронул меня рассказ о той денежной помощи, которую оказывают трудящиеся Западной Белоруссии испанским республиканцам. Я же прекрасно знал, в какой нищете живет западнобелорусская деревня, и несмотря на это, в ней стал популярным лозунг «Первый сноп урожая в помощь детям и народу Испании». Люди, которые едва могли прокормить своих собственных детей, отдавали последнее во имя интернациональной солидарности! Рабочие и земледельцы Гродненщины одними из первых собрали 801 злотый. Крестьяне Полесья, не сводившие концы с концами, внесли свои 349 злотых. Какими словами воспеть самоотверженность и высокое благородство их души! Секретариат ЦК Компартии Польши в августе 1937 года отмечал, что первое место по денежным сборам в фонд помощи Испанской республике занимают Варшава и белорусская деревня.

Мера героической пролетарской солидарности стала еще явственней, когда Кароль Сверчевский поведал мне, что даже польские политзаключенные ведут денежные отчисления в пользу сражающегося народа Испании. Узники тюрьмы в Серадзе, например, постановили направить республиканцам сумму, выделяемую им МОПРом на полмесяца. Вот что такое коммунисты, подпольщики, которые даже в неволе остаются великими борцами за правое дело!

Генерал Вальтер назвал имена еще нескольких добровольцев из Западной Белоруссии — руководящего партийного работника Г. Дуа (Богена), ставшего комиссаром 13-й бригады, а также П. Бутько, В. Розенштейна, И. Григулевича. Я ему сообщил, что кроме меня здесь воюют участники западнобелорусских партизанских отрядов 20-х годов Орловский, Корж, Рабцевич, Коваленко.

— Слышал, слышал, — ответил генерал. — Как же! Замечательная компания подобралась.

После встреч с боевыми побратимами я приступил к работе. Партизанские действия велись разрозненными небольшими группами, республиканское командование намеревалось значительно расширить войну в тылу врага. Правда, оно так никогда и не пошло на дислокацию партизанских отрядов и соединений на территории противника, но решило усилить удары подразделениями, переходящими линию фронта, а затем возвращающимися назад.

Но прежде чем вплотную заняться делами и проблемами партизанской войны, мне было необходимо нанести визиты начальству.

По договору с Испанской республикой и выполняя свой интернациональный долг, правительство СССР направило сюда группу военных советников. Старшим из них был в то время комкор Григорий Михайлович Штерн (Григорович), впоследствии отличившийся во время событий у озера Хасан и на Халхин-Голе. Испанцы называли его русским генералом. Общительный, стройный, с отличной военной выправкой, Григорович обычно находился в штабе Восточного фронта. Встретил он меня радушно, подробно расспросил о боевом пути, затем посетовал на то, что некоторые ранее прибывшие товарищи, имеющие опыт партизанской войны, допускают ошибки. В частности, захваченных пленных не отправляют в войсковые штабы, а доставляют прямо в Барселону. Здесь их подолгу допрашивают, показания протоколируют, и лишь потом с большим опозданием копии протоколов поступают непосредственно в действующие части.

— Кому нужна такая запоздалая информация? — говорил Григорович. Обстановка на фронте меняется с головокружительной быстротой, а из-за подобной удивительной неторопливости ценные сведения зачастую пропадают впустую. Надо добывать новых «языков» и заново узнавать, какие части противника занимают тот или иной участок фронта, каковы их численность, вооружение, моральное состояние и так далее. Понимаете, товарищ Дубовский, насколько отвлекаются ваши коллеги от конкретных злободневных задач?

— Понимаю, товарищ Григорович, и постараюсь изменить сложившийся порядок. Пленных будем допрашивать сразу же, а добытые сведения немедленно пересылать вам лично.

— Вот это другое дело, — обрадовался Григорий Михайлович. — Да, кстати, вы же будете все время в войсках, среди испанцев, интернационалистов. Вам надо дать имя, более привычное для европейского уха. Давайте будем называть вас товарищем Альфредом. Подойдет?

— Не возражаю. Альфред, так Альфред.

— Теперь, товарищ Альфред, я вас представлю командующему республиканской армией генералу Миахе как специалиста в военном деле. А в прошлом вы, ну, хотя бы бывший полковник русской царской армии.

— Какой же из меня полковник царской армии? По возрасту никак не выходит.

— Ничего. Сойдет! — улыбнулся Григорович.

Генерал Миаха встал из-за стола и протянул мне руку. Это был высокий, румяный и совершенно лысый старик с обвислыми щеками и усталыми глазами под большими, в роговой оправе очками. Он мало походил на военного и скорее смахивал на обычного гражданского человека, надевшего генеральский мундир.

Принимая меня, он был, по всей вероятности, поглощен своими огромными заботами и на все объяснения Григоровича отвечал односложно:

— Муй бьен. Муй бьен! (Очень хорошо!)

Республиканские партизанские формирования той поры существовали в виде отдельных небольших подразделений, не имевших централизованного управления и подчинявшихся командирам армейских частей или соединений.

В тот же день меня назначили советником партизанских отрядов Восточного фронта, в подтверждение чего я получил мандат за подписью генерала Миахи. Он предоставлял мне право формировать новые партизанские группы и отряды, обучать, инструктировать, переправлять их через линию фронта в тыл врага, принимать обратно, а также снабжать необходимым оружием и снаряжением.

Ну что ж, дело привычное. Первым делом я познакомился с будущими партизанами. Молодые испанские ребята, смелые, самоотверженные, страдали одним недостатком: у них не было никакого военного опыта и разумной осторожности, зато в избытке хватало наивности и горячности. Пришлось начинать с азов, так как многие солдаты даже не представляли себе, что и как они должны делать, какие обязанности выполнять в тылу врага.

Учились все охотно, причем каждый старался показать, что именно он сможет принести наибольшую пользу республике. Более спокойными и рассудительными были интернационалисты — немцы, поляки, французы.

В процессе учебы бойцы произвели на меня отрадное впечатление и подтвердили его уже в первых операциях. Они добровольно шли на самые опасные участки фронта и брались за выполнение наиболее рискованных заданий.

Подготовив несколько партизанских разведывательно-диверсионных групп, я по плану, утвержденному командованием Восточного (Арагонского) фронта, перебрасывал их в районе Уэски через линию фронта. Переброска не всегда проходила гладко. Однажды я переправлял во вражеский тыл отряд численностью 120 человек. Ему предстояло нарушать коммуникации противника, минировать дороги, совершать диверсии, создавать панику, доставать различные сведения. Линия фронта проходила между двумя скалистыми высотами. С горы, занятой республиканцами, надо было проникнуть в тыл франкистов южнее Уэски, скрытно спуститься в зеленую долину, затем подняться на другую гору и углубиться в тыл франкистов.

Командир отряда, испанский капитан П., несколько бравировавший своей смелостью, решил совершить этот переход в дневное время. Через моего боевого товарища и переводчика Павла Науменко я посоветовал капитану дождаться ночи, иначе противник заметит скопление, а затем передвижение бойцов и сорвет операцию. Капитан самонадеянно ответил, что на этом участке фронта уже давно не слышно стрельбы, так что опасаться нечего. Мои возражения, что на войне нельзя надеяться на легкомыслие и глупость врага, не произвели на капитана никакого действия. Что мне оставалось делать?

Ладно, думаю, поступай по-своему, раз такой упрямый. Бойцы отряда с ящиками взрывчатки за спинами, с мешками, нагруженными продовольствием и боеприпасами, стали подниматься на высоту. Я шел вместе со всеми. Мне предстояло проводить партизан до передовой. На горе даже невооруженным глазом можно было видеть линию обороны противника, провода связи и солдат-часовых. Естественно, что партизаны были замечены и обстреляны. Загудели, загрохотали горы, словно начался неожиданный обвал. Франкисты стреляли из 75-миллиметровых пушек. Снаряды рвались в расположении залегшего отряда, осколки с визгом проносились мимо нас, камни и земля сыпались нам на головы.

Сильный артиллерийский огонь продолжался до позднего вечера. Партизан спасли каменистые расщелины, куда все они быстро забрались. Я посоветовал бойцам рассредоточиться, залечь и не подавать признаков жизни. Командир отряда уже не выглядел таким самонадеянным и во время обстрела виновато поглядывал то на меня, то на Павла Науменко. Находившиеся неподалеку от нас бойцы, оглушенные взрывами, вывалянные в земле, изредка перекидывались короткими репликами, которые Науменко перевел мне так:

— Осуждают они своего капитана. Говорят, надо было послушаться товарища Альфреда.

— Тяжела наука, но пойдет на пользу, — ответил я.

Ночью мы оставили склон злополучной высоты и отошли назад, в тыл. Только на вторую ночь при помощи проводника из местных жителей отряд благополучно перешел фронт и восемь суток находился в тылах противника. За это время партизаны на шоссе Уэска — Сарагоса и Сарагоса — Толедо подорвали толовыми шашками 15 автомашин с солдатами и офицерами франкистов, из засады перестреляли более 50 мятежников, перехватили 3 мотоциклистов с донесениями и привели с собой на нашу сторону 6 пленных, в том числе 2 фашистских офицеров. Сам отряд потерь не имел.

Помня наставления генерала Григоровича, пленных и все захваченные на вражеской территории документы — оперативные карты, боевые донесения, удостоверения личности, личные письма военнослужащих — я немедленно переправил в штаб фронта, где операцией остались очень довольны.

В состав тогдашнего Восточного фронта (прежде он именовался Арагонским) входили Восточная и Маневренная армии, 21-й и 13-й армейские корпуса. На следующее утро к нам приехал командующий Восточной армией генерал Посас, поздравил участников боевой операции, распорядился выдать бойцам отряда подарки и предоставить краткосрочный отдых.

Я тоже не скрывал своего удовлетворения, потому что с этого дня нас, партизан, в вышестоящих штабах стали оценивать как серьезную силу, установился тесный контакт с высшими армейскими офицерами, наладилось взаимодействие с полевыми войсками.

Был доволен я и тем, что постепенно партизаны-испанцы привыкали слушаться моих советов, начали соблюдать осторожность, скрытность, маскировку и научились действовать в ночное время. Когда к их природной храбрости добавились воинский порядок, организованность, твердая дисциплина и боевая выучка, они стали настоящими разведчиками и диверсантами.

В работе с испанскими партизанами мне сильно помогал Павел Иванович Науменко, французский коммунист, доброволец республиканской армии. В день нашего знакомства он рассказал мне о своей жизни. Павел родился на Украине, в Полтавской губернии, в 1896 году. Был призван в царскую армию, в артиллерию, и стал унтер-офицером. В период первой мировой войны в составе русского экспедиционного корпуса попал в Париж. Впоследствии здесь и вступил в компартию.

После Великой Октябрьской социалистической революции французское правительство Пуанкаре пыталось вербовать солдат и офицеров русского экспедиционного корпуса в белую армию барона Врангеля. Большинство русских военнослужащих отказалось перейти на сторону белогвардейщины. Тогда французские самолеты стали бомбить русские лагеря, начались аресты. По совету французских друзей-коммунистов Науменко, чтобы избежать репрессий, эмигрировал в Испанию и с большим трудом устроился работать по своей специальности ювелиром.

Незаметно для самого себя молодой красивый украинец приспособился к испанской жизни и пустил корни в здешней почве. Он женился на испанке, у него родилась дочь, появился семейный очаг. Однако испанского гражданства Павел не принял, все годы вынужденной эмиграции его не покидала мечта о возвращении на Родину.

Когда началась национально-революционная война, Науменко записался в добровольцы. Учитывая его знание французского, испанского, каталонского и русского языков, командование назначило Павла переводчиком к военным советникам из СССР. Долгие месяцы работая со мной, он отнюдь не ограничивался переводческими функциями, а стал моим подлинным боевым помощником.

Павел Науменко бесстрашно пробирался в тылы франкистских войск, совершал налеты и диверсии, выполнял иные ответственные задания командования. Мне он полюбился за храбрость и прямоту, за неутомимость и сообразительность. Нам вдвоем много чего довелось испытать, не раз мы попадали в серьезные переделки. Однажды фашистские самолеты ожесточенно бомбили район Барбастро. Нас обоих завалило землей. Оглушенные, мы потеряли сознание. Я первым пришел в себя, собрался с силами и стал откапывать Павла, засыпанного песком и мелким камнем. Затем вытащил друга из опасной зоны. Он очнулся, открыл глаза, все понял и запекшимися губами прошептал:

— Спасибо, брат!

В боях и операциях мы всегда находились рядом, а в часы передышек Павел Иванович рассказывал мне о жизни испанцев, помогал разбираться в их характерах, настроениях, привычках. Я доверял его суждениям о тех или иных бойцах и командирах. Павел много и очень упорно тренировал меня в разговорной речи, чтобы я поскорее овладел испанским языком. Частенько он высказывал свое заветное желание — вернуться в Советский Союз и говорил об этом так проникновенно, что его слова крепко запали мне в душу.

Побеждая трудности

Фашистская интервенция. — Да, нелегка военная наука… — История одной диверсии. — Коммунисты сплачивают народ.

Несколько освоившись на новом месте, я понял все величие духа защитников Испанской республики. Они вели борьбу в кольце тяжело преодолимых сложностей как внешних, международных, так и внутренних, проистекающих из особенностей политической и социальной структуры общества, национальных традиций, психологии, уклада жизни.

Мировая реакция бросила против свободолюбивого народа все свои самые зловещие силы. Фашистские государства развязали против республиканцев неприкрытую интервенцию, остальные крупнейшие капиталистические державы Соединенные Штаты Америки, Англия и Франция проводили так называемую политику невмешательства, которая на деле означала прямое пособничество лагерю фалангистских мятежников.

Ударные силы мятежников составляли марокканские войска и части иностранного легиона. Перебросить их из Африки на Европейский континент было невозможно, так как военно-морской флот Испании остался на стороне законного правительства. И опять же Германия и Италия пришли на помощь — направили в Испанское Марокко армады транспортных самолетов, которые и перевезли франкистов на юг страны.

Все эти войска были оснащены новейшими тяжелыми и легкими танками, артиллерией, пулеметами, самолетами — истребителями и бомбардировщиками. Фашистские и «нейтральные» государства снабжали фалангистов горючим для танков, а также направили к пиренейским берегам свои военные корабли. Маскировка всесторонней помощи мятежникам со стороны империалистических государств внешне иногда выглядела наивно и даже курьезно.

Гитлеровская Германия, например, посылала в Испанию в коробках с невинными наклейками «шведские примусы» новейшие прицелы для бомбометания производства заводов фирмы Цейса.

Гитлер, отправивший на помощь Франко своих головорезов, в том числе и отличившийся исключительными зверствами легион «Кондор», не скрывал своих намерений потренировать немецкие войска на таком удобном полигоне, как фронты испанской войны. 25 тысяч солдат и офицеров всех родов войск фашистского рейха за активное участие в войне против Испанской республики были награждены особой медалью трех степеней — золотой, серебряной и бронзовой. Если к этому числу прибавить огромное количество ненагражденных, то получится весьма солидная цифра. Не менее 150 тысяч интервентов предоставил генералу Франко Муссолини.

К невероятным трудностям международного характера присовокуплялись недостатки внутреннего происхождения. Главный из них заключался в том, что республика вынуждена была начать военные действия, не имея регулярной, хорошо обученной, по-современному оснащенной армии. Не было у нее и крепких командных кадров, республиканские вооруженные силы складывались в ходе борьбы, и этот процесс становления не мог не отразиться на особенностях ведения войны.

Первое время на Восточном фронте многое меня удивляло, возмущало и огорчало. До середины 1937 года на всем протяжении фронта, растянувшегося на 280 километров, царило поразительное спокойствие. Со стороны республиканцев здесь занимали оборону главным образом части, находившиеся под влиянием анархистов. На позициях гордо развевались черно-красные знамена — как вызов противнику и свидетельство боевых намерений солдат. Однако жизнь под стягами анархии шла идиллическая. В частях любили как следует поспать, перекинуться в картишки, попеть песни, побренчать на гитаре или мандолине. А вот сражаться, вступать в настоящие бои анархисты не имели особого желания. Обычным явлением стали взаимные переходы солдат и офицеров через линию фронта — для посещения родственников и знакомых.

Мятежники использовали это необъявленное перемирие и повальное благодушие в своих целях. Один вражеский штаб-офицер часто наезжал к своим родственникам, проживающим в Арханьяне, в глубоком тылу республиканцев. Он путешествовал, не привлекая к себе внимания ни командования республиканцев, ни гражданских властей. Лишь позднее, когда его задержали со шпионскими материалами, стала понятной цель родственных визитов. В качестве явного анекдота воспринимали мы и такой факт: враждующие стороны устраивали на нейтральной полосе футбольные матчи, собирая многочисленных болельщиков, а после матчей расходились по своим позициям.

Боевая пассивность, крайняя беспечность и потеря бдительности в анархистских частях вызывали у советских и других зарубежных добровольцев законные нарекания. Но командование фронта мало к ним прислушивалось, так же как к другим разумным предложениям. Например, мы настоятельно советовали обучить солдат рыть окопы. А нам отвечали: окопы не в характере испанцев, одеяло и гористая местность — вот все, что требуется для бойца республиканской армии. Сказывались непрофессионализм, отсутствие реального взгляда на суровые требования войны.

Полюбовные отношения между противниками были нарушены Сарагосской операцией, проведенной крепкими республиканскими войсками, переброшенными на Восточный фронт из-под Мадрида. Однако анархисты по-прежнему старались поменьше ввязываться в бои.

Активизации Восточного фронта способствовал переезд в ноябре 1937 года из Валенсии в Барселону правительства Испанской республики. И все же до марта следующего года фронт этот отличался вялостью и нерешительностью. Несмотря на настойчивые требования наших военных советников, командование не воспользовалось затишьем и не возвело добротных оборонительных сооружений. Как и раньше, не имея окопов полного профиля, бойцы располагались в укрытиях, воздвигнутых из камней, земли и песка. От ружейно-пулеметного огня они еще защищали, а если артиллерийский или воздушный налет?

На этом фоне разительно отличалась своей боевой активностью Маневренная армия, которой командовал полковник Менендес. Рядом с ним всегда находился наш советник Родион Яковлевич Малиновский (полковник Малино). Но и эта армия все время сталкивалась с неожиданными препятствиями и затруднениями. При перегруппировке войск, когда на смену 34-й пехотной дивизии, выводившейся в резерв, должна была прибыть 30-я дивизия, она долго под разными предлогами не появлялась на предназначенном ей участке. Очевидно, и здесь сказалось влияние анархистов, которые привыкли к насиженным гнездам и не торопились их покидать.

Отлично знавшие обстановку в лагере республиканцев, франкисты перешли в наступление и поставили 34-ю дивизию в исключительно тяжелое положение.

Активность Маневренной армии во многом объясняется тем, что она располагала боеспособными частями, инициативными командирами, которые по-настоящему хотели драться против фашистов. Сам Менендес, хотя и не был коммунистом, поддерживал контакты с представителями компартии, действовал смело и решительно. К сожалению, его части были сильно измотаны во время боев под Теруэлем, а свежего пополнения почти не поступало.

Восточная же армия, занимавшая северный участок фронта, вплоть до французской границы, насчитывала лишь несколько относительно боеспособных частей. Штабы ее были засорены анархиствующими элементами, не проявлявшими ни организованности, ни элементарной дисциплинированности. Это обстоятельство тревожило полковника Менендеса и начальника оперативного отдела Франсиско Сиутата, но практически они ничего сделать не могли.

Работы для партизанских разведывательно-диверсионных групп на Восточном фронте было много. Я старался увязывать все операции с конкретными нуждами полевых войск, чтобы способствовать успехам республиканской армии. Со своей стороны командование фронтом все шире привлекало партизан для подготовки крупных сражений.

Перед войсками была поставлена задача отрезать фашистов от Пиренеев, прорвать фронт мятежников между Сарагосой и Уэской и занять оба эти города, как бы прикрывавших провинцию Наварра.

Действия затруднялись сильно пересеченной местностью, покрытой горами. Республиканская артиллерия была вооружена скорострельными пушками «виккерс» калибра 150 миллиметров, горными орудиями типа «шнейдер» испанского производства и французскими 75-миллиметровыми орудиями. Однако и противник имел достаточно сильную артиллерию, даже крепостные орудия и танковые части. Обе стороны были вооружены винтовками системы «маузер», пулеметами, ручными гранатами, а также располагали несколькими разведывательными самолетами.

Партизанским формированиям (а советниками в них работали исключительно добровольцы из нашей страны) было поручено нанести серию ударов по вражеским тылам. В первой половине декабря 1937 года на севере Восточного фронта мы решили перебросить в тыл франкистов разведывательно-диверсионную группу. Состояла она из немецких интернационалистов, уже не раз переходивших линию фронта, всегда четко и успешно выполнявших любые боевые задания.

Командиром группы был коммунист товарищ Курт. Я познакомил его с подобранным мною проводником — старым, но еще крепким пастухом, который охотно взялся за поручение. Однако сам Курт чуть было не испортил все дело. Он вынул из кобуры пистолет и, помахивая им перед носом проводника, выразительно заявил на ломаном испанском языке:

— Если отойдешь от меня на несколько метров, получишь пулю в затылок.

Старик испуганно отшатнулся, а Курт добавил:

— Да, да, таков у нас, герильерос (партизан), закон. Так что гляди у меня в оба!

После такой встречи огорченный и обиженный до глубины души пастух заявил, что он от поручения отказывается и группу не поведет.

— Я честный испанец, — сказал он. — В политику не вмешиваюсь, однако знаю, что творят фашисты, поэтому и согласился помочь вам. Но раз мне не доверяют и даже угрожают пистолетом — пусть идут сами.

Вот такая «мелочь» — неумение понять психологию испанского крестьянина и излишняя резкость — могла погубить задуманное дело. Я долго и спокойно разговаривал со стариком и убедил его в необходимости помочь интернационалистам, защищающим интересы трудового народа Испании. Курт, поняв, что допустил ошибку, извинился перед пастухом, спрятал пистолет и пообещал, что подобного не повторится. И только потом испанец, вздохнув, согласился стать проводником.

Группа Курта насчитывала всего 20 человек, была вооружена одним ручным пулеметом, винтовками, гранатами, пистолетами и несла с собой шесть толовых зарядов по три килограмма каждый. Все были одеты в суконные костюмы, в альпагарты (плетенные из пеньки туфли), в шерстяные свитеры и синие береты. Снаряжение группы дополняли теплые одеяла и запас пищевых концентратов на четверо суток.

Курт получил задание заминировать шоссе Уэска-Хака, при благоприятных обстоятельствах устраивать засады для обстрела одиночных машин и связных-мотоциклистов, а также собрать сведения о дислокации частей противника на этом участке фронта.

Четверо суток мы с волнением ждали возвращения Курта и его ребят. В таких случаях мне всегда хотелось быть вместе с посланной группой в тылу противника, видеть все своими глазами, участвовать во всех ее делах. Но положение военного советника запрещало мне переходить линию фронта. Не только я, но и все другие советники тяготились этим запретом и порою, когда иного выхода не предвиделось, вынуждены были его нарушать.

Через положенный срок группа немецких добровольцев прибыла на нашу базу. Усталый и заросший щетиной Курт подробно доложил, что вдоль шоссе на установленных минах подорвались 6 автомашин с солдатами и офицерами мятежных войск, из засады уничтожено еще 12 врагов и сожжена грузовая автомашина. Он выложил передо мной документы убитых франкистов и подтолкнул вперед двух военнопленных. Затем доложил обстановку в лагере противника, дислокацию вражеских частей. Все собранные группой сведения я немедленно передал генералу Григоровичу.

В мае 1937 года произошли изменения в правительстве республиканской Испании. Глава правительства и военный министр Ларго Кабальеро был смещен, и его заменил доктор Хуан Негрин.

Новый премьер обязался осуществить программу победы, выработанную Коммунистической партией Испании. Эта программа, в частности, предусматривала создание регулярной народной армии, переход от обороны к наступательным действиям, полное изгнание интервентов, ликвидацию фашистского мятежа, создание народно-демократической республики.

Но и Хуан Негрин недалеко ушел от своего предшественника. Обстановка на фронтах продолжала осложняться, мятежники и интервенты захватили весь север Испании — Басконию и Астурию, республиканцы теряли территорию, а положение франкистов улучшалось.

Правда, республиканское правительство еще располагало важными базами, значительными людскими и экономическими ресурсами, но запасы продовольствия и вооружения катастрофически уменьшались. В то время как лучшие сыны международного рабочего класса — бойцы-интернационалисты проливали кровь за свободу и демократию, международный империализм, жонглируя громкими фразами и фальшивым сочувствием, продолжал свое грязное дело. Прикрываясь так называемым «Комитетом по невмешательству», правительства Англии, Франции и других капиталистических государств в угоду Гитлеру, Муссолини и Франко вели линию на окончательное удушение Испанской республики.

Разрозненная и недостаточная помощь со стороны подлинно демократических организаций разных стран, конечно, не могла удовлетворить потребностей борющегося народа. А интервенты и мятежники в изобилии снабжались разнообразным современным оружием, снаряжением и продовольствием. Однако, несмотря на все тяготы, в испанском народе и его армии не меркла неистребимая ненависть к франкистам, готовность к борьбе до полной победы над фашизмом.

Партизанский корпус

Ударные силы республики. — Готовим кадры. — Любовь к советским людям. Хлипкий граф. — Наш девиз: победа!

Сложные обстоятельства войны настоятельно побуждали к развитию боевых действий в тылу врага. У республиканского командования возникла мысль создать взамен мелких разрозненных групп единое партизанское соединение. Этот замысел нашел поддержку в Центральном Комитете компартии, игравшей важную роль в освободительной борьбе народа. Долорес Ибаррури направила письмо видным военачальникам-коммунистам Энрико Листеру и Хуану Модесто с просьбой помочь полезному начинанию проверенными, закаленными кадрами испанских добровольцев, а также интернационалистов.

Командиром партизанского корпуса был назначен опытный боец Коммунистической партии Испании товарищ У. В свое время он долго боролся в подполье, трижды приговаривался реакционным режимом к расстрелу, испытал участь политического эмигранта. Меня направили к нему старшим военным советником, и мы взялись за комплектование частей корпуса, который получил порядковый номер 14. Поначалу он должен был состоять из семи бригад трехбатальонного состава, которые в дальнейшем переросли в шесть дивизий, каждая из 3 тысяч человек. Нам хотелось, чтобы в нашем соединении воевали только коммунисты и комсомольцы, но в испанских условиях сделать это не представлялось возможным, следовало учитывать особенности многопартийной системы и зачислять в корпус членов других партий, в том числе и анархистов.

Публика эта была разношерстная. Порой они могли сражаться не хуже всех остальных и высоко дорожили своей воинской честью. Быт свой наладили по особым законам. Во всем, что касалось материального обеспечения, анархисты внутри своих частей соблюдали уравнительный принцип. Все денежное и продуктовое довольствие складывали в один котел, а потом делили между всеми бойцами и офицерами поровну, независимо от воинского звания и занимаемой должности. В основной, лучшей своей категории, члены партии анархистов были честными, преданными республике людьми. Многие из них показали себя с хорошей стороны и в рядах партизанского соединения.

И все же личный состав мы укомплектовали главным образом из добровольцев-коммунистов и ветеранов Пятого полка — ударной силы республиканской армии и активного участника самых трудных сражений под Мадридом, Гвадалахарой, Брунете и Бельчите.

Пятый полк вырос из небольших ударных отрядов, которые компартия подготовила для боев на фронте Гвадараммы. Здесь были собраны самые лучшие, самые отважные, хотя и неопытные в военном отношении мадридские пролетарии. На обучение и тренировки в тылу времени не оставалось — каждый приобретал опыт буквально на ходу, в боях. Стойкость, мужество, сознательность и безусловная преданность республике сделали их наиболее боеспособными солдатами республиканской армии.

Затем Пятый полк стал базой формирования новых армейских частей. В его казармах собирались передовые испанские патриоты, учились здесь военному делу, политически просвещались, а затем отправлялись на фронт. Бойцы, подготовленные в Пятом полку, были самыми стойкими и преданными республике. Они установили по своей инициативе неписаный закон, который гласил: если кто-либо попятится, побежит от врага, товарищ, сосед справа или слева, вправе прикончить труса и изменника выстрелом из винтовки или пистолета без особой команды или предупреждения. Впоследствии этот суровый, продиктованный временем закон, перешел и в наше соединение.

Доброволец, которого принимали в партизанский корпус, должен был быть политически грамотным, обладать крепким здоровьем и физической выносливостью.

Из захваченных мятежниками провинций в корпус тоже пришли добровольцы шахтеры из Басконии, крестьяне-астурийцы. Много вступило в наши части бойцов интернациональных бригад. Все они горели желанием громить фашистов, овладеть искусством партизанской войны.

Особой организованностью и упорством отличались бойцы-баски. Как и астурийцы, они были гораздо впечатлительнее, чем кастильцы и андалузцы, но в тяжелых ситуациях не так быстро предавались унынию, не были так чувствительны к превратностям погоды, отличались спокойствием и выносливостью.

Партизанское соединение находилось на особом положении в республиканской армии. Весь его личный состав получал двойной паек и двойное жалованье. Тем самым учитывались исключительно сложные условия службы и отдавался долг уважения рискованным партизанским действиям.

Когда формирование корпуса закончилось, мы согласно указанию генерального штаба распределили его части по всем фронтам. Три бригады, две коммунистические и одна анархистская, дислоцировались в Каталонии на Восточном фронте. Четыре бригады смешанного состава действовали на Центральном и Южном фронтах в тесном контакте с Андалузской и Эстремадурской армиями.

Большинство пришедших в 14-й корпус бойцов надо было учить, так как они или совсем не имели военной подготовки, или пока не были знакомы с методами партизанской войны.

Поэтому партизанский корпус создал две специальные школы в Барселоне и в Валенсии. Вся учебная программа в школах строилась по принципу: «Учись тому, с чем придется встретиться в бою». Это означало, что в школах практически готовились кадры снайперов, минеров-подрывников, пулеметчиков, радистов, разведчиков, истребителей танков. Все курсанты обязаны были в совершенстве изучить действия в тылу врага, военную топографию, движение по азимуту и маскировку.

Много сил и энергии вложил в подготовку партизанских кадров советский доброволец Жан Андреевич Озоль, начальник Барселонской школы. Коммунист с 1917 года, активный участник гражданской войны, в совершенстве владевший несколькими иностранными языками, в том числе испанским, товарищ Озоль воевал в Интернациональной бригаде имени Эрнста Тельмана, где проявил себя опытным воином. Лучшего педагога и организатора учебного процесса было просто не найти.

Высокий, немного располневший, он был очень энергичен, настойчив, выделялся отличными волевыми качествами. Жан Андреевич обучал и тренировал курсантов с большим знанием дела. Из его школы вышло немало стойких и умелых партизан, квалифицированно действовавших затем в тылу врага.

Большую работу в той же школе провел другой советский доброволец, приехавший в Испанию под именем товарища Андрэ. Русские советники его звали проще, Андреем. Инженер по профессии, Андрей Федорович Звягин отлично изучил все способы подрывной и диверсионной работы и считался непревзойденным мастером по изготовлению различных мин, фугасов и взрывающихся сюрпризов. Бывший офицер царской армии, немногословный, сосредоточенный, он, обучая курсантов разных национальностей, любил повторять:

— Здесь вы воюете не только за Испанию, но и за свою родину.

Второй спецшколой, размещавшейся в Валенсии, руководил испанский коммунист майор Ангито, которому постоянно помогал в работе командир партизанского корпуса товарищ У. Эта школа также подготовила много кадров для ведения борьбы в тылу противника.

Испанское правительство присвоило мне звание майора, я носил республиканскую военную форму и целиком ушел в заботы о соединении. Посещал спецшколы, ездил по всем бригадам и вместе с другими советниками обучал рядовой и офицерский состав подрывному и диверсионному мастерству, разрабатывал планы боевых операций, перебрасывал партизанские группы и отряды в тыл вражеских войск.

— Товарищ Альфред слишком мало бывает в штабе корпуса, — говорили штабники.

А я действительно заглядывал туда только тогда, когда надо было уточнить конкретные задания, согласовать предстоящие операции и подобрать командиров оперативных подразделений, таких, чтобы не растерялись во вражеском тылу и зря не погубили подчиненных.

Мы все чаще стали получать задания непосредственно от генерального штаба республиканской армии. Наши операции приобрели значение для всего хода военных действий. Большая ответственность требовала от командования и советников 14-го корпуса полной отдачи сил.

Вскоре выработался и характер воина-партизана. Он отличался неприхотливостью, умением переносить любые трудности, осмысленно рисковать, сохранять выдержку, хладнокровие, предусмотрительность, показывать образцы бесстрашия. Количество смелых операций в тылу врага непрерывно увеличивалось, противник нес большие потери от партизанских налетов и диверсий, а захваченные документы и пленные давали нам весьма важные сведения.

Уже вскоре после сформирования корпуса я перебросил южнее города Уэски в тыл врага отряд под командованием капитана П. За несколько дней бойцы подорвали из засад 9 автомашин фалангистов, уничтожили мост, истребили свыше 100 вражеских солдат.

Партизанское соединение заявило о себе как о крупной активной силе республиканской армии. Вместо эпизодических рейдов небольших подразделений за линию фронта началась систематическая война в тылу врага, в которой участвовали и мелкие разведывательно-диверсионные группы, и батальоны, и даже бригады. В дальнейшем осуществлялись операции и двумя бригадами.

В боях, которые вел корпус по ту сторону фронта, росли и мужали кадры партизанских командиров. Одним из умелых и опытных командиров зарекомендовал себя немецкий коммунист товарищ Курт. Я познакомился с ним ближе.

В Германии он работал мастером на крупнейших сталелитейных заводах и неплохо зарабатывал. Но тайные шпики гестапо уже, видимо, зачислили его в списки неблагонадежных. Его арестовали, но ему удалось прикинуться простачком и добиться освобождения.

— И снова поступили на завод? — спросил я.

— Чего не хватало. Знаете, какие порядки ввел Гитлер? Вместе со своей семьей я сбежал во Францию, так как отлично понимал, что вторичный арест кончится для меня плохо. Дважды этих изуверов не проведешь.

— Как же вы устроились во Франции?

— Вполне прилично: зарабатывал 50 франков в день. Но я уже знал, чем пахнет фашизм, и, когда услышал, что начался мятеж Франко, поехал в Испанию.

— Чего же вам недоставало во Франции? — полюбопытствовал я. — Променять спокойную, обеспеченную жизнь на судьбу солдата?

— А что же делать, товарищ Альфред? Если мы, рабочие, будем стоять в стороне, тогда фашистская зараза очень быстро охватит весь континент. С нею шутки плохи. Так она и до тихой Франции доползет, а уж тогда ни мне, ни семье несдобровать.

— А как же с семьей?

— Да, — вздохнул Курт, — у меня двое детей. Славные ребятишки. Жаль было оставлять их без отца. Но пусть потерпят. Я поехал сюда ради них, чтобы никогда не пришлось им прятаться в бомбоубежищах.

— Как отнеслась жена к вашему решению стать добровольцем?

— У меня очень хорошая жена. Сознательная работница. Правда, всплакнула, повздыхала, но потом сказала: «Если считаешь нужным — иди и сражайся с фашистами. За меня не беспокойся, как-нибудь перебьюсь. Только береги себя».

— Вот я и берегу, — рассмеялся Курт в заключение беседы, — записался в партизаны, хожу на рискованные задания. Зато здесь, — он показал на сердце, — у меня спокойно. Совесть моя чиста.

Самоотверженность испанских бойцов и добровольцев-интернационалистов не знала границ. Щедрая на драматические ситуации война закаляла их души, пробуждала беспредельную ненависть к врагам свободы, счастья, человечности.

Многих бойцов до глубины души тронула судьба испанской вдовы с тремя детьми. Муж ее был убит фашистами, дом сожжен, сама она, успев чудом спастись от расправы, двух ребят отправила в СССР, а с младшим сынишкой пристала к 75-й партизанской дивизии, работала на кухне, обмывала и обшивала солдат. Все делала молча, трудолюбиво и лишь изредка спрашивала, скоро ли мы разгромим проклятых фашистов.

Еще больше подействовал на партизан другой случай. Восемь женщин-испанок пришли в расположение нашего лагеря из деревень Сиерра и Луна. Захватив эти селения, фашисты изнасиловали всех молодых девушек и женщин, а их матерей остригли наголо. Убежав из полуразрушенных родных деревень, эти женщины не скрывали своих остриженных голов исходили с глазами, полными ненависти.

Волосы — главное украшение испанки любого возраста и социального положения. За своими прическами испанские женщины ухаживают долго и тщательно, стараясь перещеголять друг друга. Плохо уложенные волосы считаются позором. А в нашем партизанском лагере эти безволосые женщины были живым свидетельством фашистских изуверств и призывом к справедливой мести врагу.

— Мы не собирались уходить из наших домов, — сказала мне одна из женщин Солдатами сделали нас фашисты. И мы будем сражаться рядом с вами до тех пор, пока наши волосы не отрастут до плеч и пока фашисты не исчезнут с нашей земли.

Испанский народ с благодарностью принимал посильную помощь Советского Союза и всего передового человечества. Интернационалистов повсюду окружали заботой и любовью, высоко ценили их боевые заслуги перед республикой.

Один партизан, бывший астурийский горняк по имени Педро, разглядывая свои загрубевшие, в твердых мозолях ладони, задумчиво говорил:

— Мы любим свой тяжелый труд, свои семьи, свою землю. И поэтому теперь вместо кирки и лопаты приходится держать винтовку и ручную гранату. Какое это счастье, что нам на помощь пришли люди из разных стран мира, даже из таких, о которых я раньше и не слыхал. Спасибо им. И особенно большое спасибо вам, русским, советским. Вы — люди революции, вы строите новый счастливый мир. А ныне сражаетесь за нашу Испанию. Вот вы, например, камарадо, почему оказались с нами? Потому, что так вас научил Ленин…

Он дважды повторил с нескрываемым восхищением имя Ленина и стал разворачивать свое одеяло: надо было немного поспать перед очередной боевой операцией.

По одну сторону фронта — люди, преисполненные благородного порыва, защищающие правое дело, по другую — жалкие подобия мыслящих существ, отравленные фашистской пропагандой, зараженные худшими предрассудками буржуазного мира. В этом резком различии двух противостоящих лагерей мне приходилось убеждаться не однажды. Как разительно отличались от испанских республиканцев и бойцов интербригад захваченные нами в плен мятежники! Когда партизаны привели на допрос высокого черноволосого франкистского капитана, он выглядел перепуганным насмерть, отчаянно жалким. По пути на партизанскую базу фашист нагло заявлял, что он дворянин, офицер и никто из него не вытянет ни единого слова. А тут на первый же мой вопрос о фамилии и звании трусливо и угодливо залепетал:

— Альфредо Монсон, сеньор… Капитан Монсон… Граф… к сожалению, я лишь однофамилец того Монсона, который входил в Народный фронт.

— Почему к сожалению?

— Потому что вы сохранили бы мне жизнь.

— Вам очень хочется жить?

— О, сеньор! Конечно! Я еще так молод!

— Зачем же вы пошли на войну против своего народа?

Он беспомощно развел руками и вытер вспотевший лоб.

Видя, что его не собираются расстреливать, он воскликнул:

— Я же граф! У меня свой путь! — И тут же спохватился: — Я лишь недавно в армии и ничего плохого не сделал. Пощадите меня. Я все расскажу, что знаю. Слово дворянина!

Что, кроме гадливости, могло вызвать у партизан унизительное поведение этого испанского графа.

Однако личный состав корпуса хорошо сознавал, что при помощи итальянских и немецких фашистов такие графы воевали, и зачастую неплохо, надеясь на свою победу и жестокое удушение республики.

Что же касается рядовых франкистской армии, то они шли в бой, подчиняясь свирепой дисциплине, под угрозой расстрела и в надежде после разгрома республиканцев получить какие-либо привилегии. Вымуштрованные в кадровой армии реакционными офицерами, вооруженные новейшей военной техникой, политически ослепленные, солдаты почти не представляли себе, кто стоит за их спиной, какие силы бросили их в войну и во имя чего они проливают свою кровь.

Особой жестокостью и фанатизмом отличались марокканцы, которых мятежники бросали на самые важные участки фронта. В 1936 году генерал Франко был верховным комиссаром так называемого Испанского Марокко и использовал его как опорную базу для фашистского мятежа и германо-итальянской интервенции против республики. Продажные марокканские феодалы сколотили специальные части и дружины и погнали их «защищать ислам от неверных республиканцев».

Но случалось, что правда о войне проникала в ряды врага, и тогда солдаты франкистской армии и марокканские дружинники при удобном случае сдавались в плен или перебегали на сторону республики.

Пришлось мне как-то допрашивать взятого в плен марокканца. Он стоял передо мной в красной феске, с белым, обмотанным вокруг горла шарфом, в темном, землистого цвета бурнусе и, не отвечая толком на поставленные вопросы, молитвенно складывал ладони, воздевал глаза к небу. С большим трудом удалось узнать от него довольно общие сведения о том, что марокканские солдаты получают повышенные оклады, а против кого они воюют, он не знает. Но зато хорошо осведомлен, что позади марокканских частей вплотную следуют отборные отряды фалангистов с направленными им в спину пулеметами. Так что бежать некуда, приходится идти вперед или упорно обороняться. А еще пленный рассказал, что марокканцам обещаны всякие блага в захваченных местностях драгоценности, вина, женщины.

Вот так, подгоняемые племенными вождями и фашистскими офицерами, марокканские части шли на убой. Обычно свое присутствие на том или ином участке фронта они выдавали дикими воплями и воинственными возгласами, перемежающимися с молитвами.

Партизаны приводили ко мне немало и других удивительных «языков». Так или иначе, а каждый давал полезные республике сведения.

Создание 14-го партизанского корпуса было важным и своевременным мероприятием республиканского командования. К большому сожалению, оно не пошло на дальнейшее развитие борьбы в тылу врага. Военные советники, а также испанские офицеры-коммунисты не раз высказывались за то, чтобы перейти к дислокации партизанских отрядов и соединений на территории противника, организовать в тылу у Франко второй фронт. Однако все эти предложения остались без положительного ответа.

Конечно, главную роль в падении республиканского правительства сыграли объединенные усилия мировой реакции. Но все же война в Испании могла сложиться по-другому, если бы велась по всем правилам стратегии и тактики.

Кстати, мятежникам, пытавшимся организовать свое партизанское движение в тылу республиканской армии, эта затея вовсе не удалась. Население не поддерживало фалангистов, а без поддержки народа партизаны не в силах существовать даже очень короткое время. Но фашистская пятая колонна, состоявшая из шпионов, диверсантов, террористов, активно орудовала на территории республики с первых дней мятежа и доставляла много хлопот правительственной службе безопасности.

Борьба с вражеской агентурой

Ликвидация осиных гнезд. — Славная дочь Испании. — Провал резидента.

Словосочетание «пятая колонна» возникло и стало общеупотребительным в начале испанской народно-революционной войны, когда мятежники хотели захватить Мадрид. Генерал Франко провозгласил, что на город наступают четыре колонны, а пятая атакует его изнутри. Он имел в виду своих многочисленных агентов, обосновавшихся в тылу республиканских войск и вредивших народу всеми способами. Наступление на столицу тогда сорвалось, а выражение «пятая колонна» осталось.

Осталась и сама вражеская агентура. Республиканская контрразведка успешно ее искореняла, однако полностью ликвидировать не могла. Ведущую роль в создании пятой колонны играли разведки фашистских государств — Германии и Италии. Накопив опыт борьбы с прогрессивными силами внутри своих стран, германские и итальянские резиденты перенесли его на многострадальную землю Испании, обрушили все виды тайного оружия на свободолюбивый народ республики.

Резидентских гнезд в стране было множество. Управление республиканской безопасности — Сегуридад — привлекло меня к работе в качестве советника, одновременно я оставался старшим советником партизанского корпуса и чередовал два этих равно ответственных и трудных занятия. Вместе с испанскими контрразведчиками и советскими добровольцами приходилось выполнять рискованные задания республики по обезвреживанию фашистских резидентов. Порою дело доходило до рукопашных схваток, шпионы неохотно складывали оружие и боялись сдаваться в плен, ибо знали, что им не будет пощады от суда разгневанного народа. В ночных бросках по головокружительным горным дорогам и в кровавых стычках с вражескими агентами отлично зарекомендовал себя Никон Григорьевич Коваленко, военный советник, умевший отлично водить машину. Все операции с его участием проходили четко, слаженно, результативно, и я всегда чувствовал себя уверенно, ощущая рядом его локоть.

Вражеская агентура охотилась за виднейшими деятелями Компартии Испании, пытаясь физически истребить коммунистических руководителей, любимцев народа. В связи с этим Центральный Комитет и Барселонский горком возложили на меня дополнительные обязанности — обеспечить безопасность членов Политбюро ЦК товарищей Долорес Ибаррури, Висенте Урибе и Педро Чека. Надо было сделать все, чтобы они не попали под коварный удар, под предательский выстрел.

Конечно, в тех сложных условиях осуществить это было нелегко, если к тому же учесть неугомонный характер Пасионарии, которая, пренебрегая опасностью, постоянно разъезжала по городам и деревням, бывала в воинских частях, часто выступала на многолюдных митингах.

Сегуридад получил сведения, что по приказу из Берлина и Рима террористы пятой колонны начали охоту за популярнейшими вожаками революционного народа. Шифрованной телеграммой меня временно отозвали с фронта и оставили в Барселоне для помощи органам безопасности.

Из числа коммунистов и членов социалистического союза молодежи мы отобрали 20 курсантов — сержантов и офицеров спецшколы нашего партизанского корпуса, дислоцировавшейся в окрестностях Барселоны, тщательно всех проинструктировали. Затем я связался с товарищами Урибе и Чека и членами их семей, изучил расположение квартир, характер и политическую физиономию соседей, определил пароли, пропуска и договорился о методах поддержания со мной непрерывной связи. Все было сделано быстро, оперативно, как того требовала тогдашняя тревожная обстановка.

Затем на квартирах наших подопечных мы установили круглосуточное дежурство бойцов охраны.

Лишь после этого я с представителем горкома партии и моим неизменным спутником переводчиком Науменко отправился в здание Центрального Комитета Коммунистической партии Испании на улицу Пассео де Гарсия.

Нашему появлению и объяснению целей визита Пасионария была немало удивлена и даже пыталась возражать: к чему, мол, все эти меры предосторожности, она не из пугливых, народ ее знает…

— Народ вас знает, товарищ Долорес, — ответил я. — Но пятая колонна знает вас нисколько не хуже. Ваша жизнь принадлежит республике. Партия поручила нам охранять вас, и вы, как коммунист, обязаны соблюдать партийную дисциплину.

Неистовая Ибаррури широко улыбнулась и согласилась.

— Ну что ж, товарищ Альфред, если надо, что с вами поделаешь. Действуйте!

После внимательного осмотра помещения ЦК я попросил Долорес Ибаррури предоставить охране соседнюю с ее кабинетом комнату и обеспечить нас прямой телефонной связью с ее кабинетом и городом. Мою просьбу она выполнила.

Однако у меня была еще одна просьба: без моего ведома и без сопровождения моих товарищей по охране никуда из здания ЦК не отлучаться.

— Так это же арест! — воскликнула Пасионария. — Вы же ограничиваете мою свободу!

— Увы, товарищ Долорес, — сказал я, — такова печальная необходимость. Имею строгое предписание не отпускать вас никуда одну. Я офицер, привык подчиняться приказу и выполню его, чего бы мне это ни стоило. Уж извините нас.

На том и порешили. Надо сказать, что товарищ Ибаррури аккуратно выполняла требования охраны: перед выездами ставила в известность, сообщала сроки и маршруты поездок, заранее предупреждала, где и когда собирается публично выступить, в каком помещении. Такой непосредственный контакт и понимание наших задач дали нам возможность обеспечить ее охрану и охрану других руководящих работников ЦК.

Обстановка в стране накалялась, агенты пятой колонны действовали нагло и провокационно, увеличивалось число капитулянтов, стремившихся подорвать авторитет Коммунистической партии Испании. На неизвестных нам нелегальных квартирах террористы строили планы коварных покушений. Самолеты мятежников и интервентов часто бомбили город. В таких условиях малейшее отступление от установленных порядков охраны могло кончиться печально. Каждый выезд с Пасионарией по ее маршрутам стоил нам недешево. Громадная ответственность за безопасность славной дочери народа побуждала к предельному напряжению всех сил, и вражеские агенты не посмели поднять на нее руку.

И все-таки однажды товарищ Пасионария нас, мягко говоря, подвела. В июне 1938 года в Барселону пожаловала делегация американского Красного Креста. Весть об этом быстро распространилась по городу, недруги революции воспользовались приездом американцев, чтобы оклеветать в их глазах и в глазах горожан республику, а особенно лучших представителей народа — коммунистов. Обстановка назревала тревожная. Надо было быть начеку. И вот в одиннадцать часов дня мы обнаружили, что товарищ Ибаррури исчезла из своего кабинета. Я поднял на ноги всю охрану и приказал немедленно выяснить, где она находится.

Тысячи предположений проносились в голове, дорога была каждая минута. Трудно выразить все пережитое мной в тот момент.

Работники ЦК подсказали, что на центральной площади города предполагается митинг. Скорее всего там и следует искать «беглянку». На двух легковых автомашинах мы с бойцами охраны быстро подкатили к площади и ужаснулись: вся она была запружена народом, да так плотно, что пробиться сквозь толпу казалось почти невозможным. А товарищ Ибаррури, стоя на импровизированной трибуне, произносила речь, и ее слова, часто подхватываемые толпой, разносились далеко окрест.

— Быстро оцепить трибуну и наблюдать в оба, — приказал я бойцам охраны. Вперед!

Расталкивая участников митинга, мы с огромным трудом добрались до трибуны и окружили ее, приглядываясь к тем, кто стоял в непосредственной близости. Нервы наши были на пределе, и появись сейчас террорист, ему бы несдобровать. Но агенты пятой колонны знали о беспредельной любви народа к своей героине и не рисковали нападать на нее при таком стечении людей.

Митинг закончился благополучно, и вся охрана вместе с Ибаррури вернулась в здание ЦК. Здесь я высказал ей свои претензии. Сначала она шутливо оправдывалась, будто бы звонила мне, но не застала, но потом признала, что подвела нас, и обещала впредь быть более дисциплинированной. Неистовая Долорес сдержала слово и впоследствии никогда не подвергала нас подобным испытаниям.

Особенно активно орудовала в тылу республики немецкая агентура. Молодые работники Сегуридада еще не имели достаточного опыта и не всегда вовремя обнаруживали опаснейших вражеских резидентов, орудовавших под личиной то коммерсантов, то коммивояжеров, то журналистов. Я по мере сил помогал сотрудникам управления безопасности налаживать оперативную работу, внедрять своих контрразведчиков в среду вражеской агентуры.

Крупный немецкий резидент Отто Кирхнер жил в Мадриде под именем Кобарда и вместе со своей супругой имел аргентинское подданство. Кроме иностранных паспортов, прикрытием им служила антикварная лавка, они скупали и перепродавали разнообразные художественные ценности — картины, скульптуру, фарфор. Поймать с поличным опытного руководителя шпионского гнезда было не так просто. Он отличался крайней осторожностью и даже имел негласную личную охрану.

Я предложил республиканской службе безопасности план засылки к резиденту законспирированного сотрудника контрразведки. Молодой испанский офицер Санчес Ортис в костюме богемствующего бездельника отрекомендовался хозяину лавки поляком, паном Кобецким, располагающим ценными полотнами.

— Понимаете, сеньор, мне надо срочно вылететь в Буэнос-Айрес к родичам, а в кармане ни одного песо, — убеждал покупателя «поляк». — Я чрезвычайно дорожу своей коллекцией, однако вынужден продать прелестную вещицу Дега…

Внешний вид пана Кобецкого достаточно красноречиво говорил о том, где он промотал свои денежки: небрежно припудренный синяк на скуле, царапины на шее… Хитрый, как лис, резидент поверил игре молодого контрразведчика. Этому способствовало то обстоятельство, что Сегуридад был осведомлен о различных линиях связи матерого шпиона со своим центром. Одна из них проходила через Аргентину. Упоминание «поляком» аргентинской столицы могло бы насторожить Кобарда, но Санчес Ортис блестяще исполнил свою роль, и резидент попался.

Но не сразу. Сначала он поехал посмотреть картину, убедился в ее подлинности, поторговался, купил. Через несколько дней приехал к пану Кобецкому якобы для того, чтобы познакомиться с остальными полотнами, а сам завел разговор о своих аргентинских знакомых и спросил, не сможет ли «поляк» по приезде передать им несколько испанских сувениров. Пан Кобецкий ответил:

— С удовольствием, сеньор, но я их обязательно потеряю. Рассеянность — моя наследственная черта. Я до сих пор не получил визу на выезд, потому что постоянно забываю о каких-то справках. Надоели мне эти дела, давайте лучше выпьем.

За стаканом вина Кобард окончательно удостоверился, что «поляку» можно верить, а тот, поломавшись, согласился доставить в Буэнос-Айрес сувениры.

Безделушки, переданные резидентом лейтенанту Санчесу Ортису, подверглись технической экспертизе. В них были найдены зашифрованные донесения о состоянии вооруженных сил Испанской республики, о ее экономическом положении, клички, адреса и пароли агентов, через которых предполагалось поддерживать связь с центром.

Кобард и его жена, также профессиональная шпионка, были арестованы. На допросах они сознались в своей преступной деятельности, назвали сообщников. Всех агентов, подчиненных этой резидентуре, республиканская контрразведка разоблачила и привлекла к судебной ответственности.

Мне довелось руководить несколькими операциями подобного рода. На моих глазах росли кадры испанских контрразведчиков. Такие талантливые офицеры, как Ортис, стали оплотом народа на незримом фронте борьбы против пятой колонны и добивались в своем деле замечательных результатов.

В кольце неудач

Республика теряет города. — Рекомендации советника Малино. — Герои реки Эбро. — Досадное отступление. — Нерасторопность высшего командования.

На фронте продолжались ожесточенные бои, 14-й партизанский корпус принимал непосредственное участие во многих операциях. Как и прежде, мы отправляли в тыл врага или встречали на передовой отряды разведчиков и диверсантов. Большей частью партизаны возвращались с победой, нанеся фашистам значительные потери. Но так обстояло дело далеко не во всех соединениях народной армии.

Республиканскому командованию не хватало твердости, решительности, гибкости и упорства в осуществлении задуманных планов. Боевые силы и резервы использовались далеко недостаточно и несвоевременно. Эту горькую истину могут подтвердить все советские добровольцы, находившиеся в то время в Испании. Приходилось вмешиваться и на ходу исправлять ошибки, латать прорывы там, где, казалось, никаких советов не требовалось, потому что все было предельно ясно.

Когда мы с Науменко приехали в 35-ю дивизию генерала Вальтера, комдив был занят организацией обороны. Дело в том, что 13-я и 15-я Интернациональные бригады 35-й дивизии приняли на себя удар армейского корпуса марокканцев и их конницы. Обстановка катастрофически осложнялась. Выяснилось, что дивизию обходит большая группа вражеской конницы, сопровождаемой танкетками. Задержать врага могла только артиллерия. Вальтер выехал на позиции гаубичной батареи и стал сам управлять ее огнем. После первых же точных залпов марокканская конница повернула в беспорядке назад.

Однако опасность еще не миновала. Вальтер заметил, как по горной тропе откатывается группа республиканской пехоты, и послал к ней своего адъютанта. Вскоре тот доложил, что отступает сборный отряд 153-й бригады во главе с комбригом. Большинство отступавших анархисты.

Генерал вызвал к себе комбрига и решительно сказал:

— Это что еще за штучки? Почему отступаете без приказа? Остановить отряд! Ни шагу назад!

У комбрига был очень растерянный вид, он, видимо, плохо соображал, что от него требуется. Вальтер еще раз приказал ему занять оборону на высотах и прикрыть единственную в этом месте дорогу.

Наконец комбриг, выслушав, как Вальтер неистово ругал анархистов на польском, русском и испанском языках, пришел в себя, побежал к своему отряду и повел его в горы.

И все же к исходу дня 35-я дивизия вынуждена была оставить Лесэру, а ночью отошла на Абалете дель Арсабиспо. Отходил и 21-й корпус. 34-я дивизия этого корпуса была до предела истощена боями в полуокружении. Только на вторые сутки удалось доставить ей по горным тропам на мулах немного хлеба и по десятку патронов на бойца. Соседние 70-я и 27-я дивизии также пятились под натиском франкистов.

Нам с Науменко надо было прорваться на север через Лериду. Этот город представлял собой как бы ворота в Каталонию. В этом районе наступали наваррский, арагонский и марокканский корпуса противника. Они обладали шестикратным превосходством над республиканскими войсками.

Путь лежал через единственный мост, через реку Сегре, но он был заминирован и мог быть взорван каждую минуту, так как фронт Восточной армии уже был прорван, и республиканские соединения начали общий отход.

— Рискнем, — сказал я шоферу. — А ну-ка газани!

Под сильным артиллерийским обстрелом мы проскочили мост и тут же услыхали позади сильный грохот, от которого больно загудело и зазвенело в ушах. Мы обернулись. Красивый, изящный арочный мост Лериды подскочил вверх, разломился пополам и, медленно опускаясь, погрузился в воду. Рваные осколки металла, рассекая воздух, запели над нашими головами.

Водитель Роберт развил такую скорость, что автомобиль подпрыгнул и сделал восьмерку. Я невольно схватил Роберта за плечи, а он объяснил:

— Товарищ Альфред! Вы же сами приказали газануть. Вот я и газанул так, что теперь не могу остановиться. Мне показалось, будто мост упал в мой багажник.

Вытерев вспотевшее лицо, он спросил:

— А теперь куда?

— В Барселону. Только давай поаккуратнее, брат. В штабе 14-го партизанского корпуса мы застали начальника штаба майора Антонио и крепко обнялись.

— Что тут у вас нового? — поинтересовался я. — Как жизнь?

— Дела невеселы, — вздохнул Антонио. — Вот послушайте.

Он рассказал, что находился на фронте в районе Альканьиса, куда 12 марта прибыл с оперативной группой офицеров начальник генерального штаба Висенте Рохо. Генерал Рохо увидел на фронте печальную картину. 12-й армейский корпус фактически уже не существовал, остатки его соединений беспорядочно отходили на восток. 11-я дивизия прославленного героя республики генерала Листера опоздала к месту прорыва мятежников из-за недостатка транспорта. У испанских военачальников была скверная манера не давать соседям автомашин, если даже они были крайне необходимы для перегруппировки войск, от которой зависел успех всего фронта.

14 марта в городе Альканьисе поднялась пулеметная стрельба: это пятая колонна захватила крепость и открыла огонь по городским улицам. С запада и юга на город двинулась итальянская мотопехота в сопровождении танков. В нем началась невообразимая паника. Отступавшие части 18-го корпуса во главе с полковником Эредия устремились на восток, а значительная часть офицеров штаба сдалась в плен мятежникам. Утром итальянские войска вступили в никем не занятый Альканьис.

Майор Антонио сообщил также о совещании, которое провел генерал Рохо с командным составом Восточной и Маневренной армий 16 марта 1938 года.

В среде бойцов и командиров велись открытые разговоры о невозможности дальнейшего сопротивления, поэтому Рохо гневно обрушился на командующего Восточной армией генерала Посаса и приказал расформировать остатки 12-го и 18-го корпусов, а людей передать на пополнение других частей республиканской армии.

Генерал Рохо сказал также, что по решению главного командования фронт Маэстраего (так назывался по-испански фронт прорыва) ликвидируется. Весь участок обороны к югу от реки Эбро передается боеспособной Маневренной армии. Для формирования резервного маневренного корпуса Рохо приказал командованию Центральной армии, армиям Леванта (восточное побережье Испании), Эстремадуры и Андалузии немедленно выделить и подготовить к переброске по одной пехотной дивизии.

На совещании русский советник Маневренной армии полковник Малино, по словам майора Антонио, высказал мысль о том, что сил все же маловато. Он предложил приостановить наступление противника сильным фланговым ударом. Для осуществления его замысла требовалось создать мощную группировку, что было вполне реально. Один лишь Центральный фронт мог выделить три полнокровные дивизии. Нанести удар, советовал Малино, выгоднее всего из района Хельса Эскатрон в общем направлении на Ихар, Абалете дель Арсабиспо, Муниеса. В результате корпус мятежников и другие его части, вышедшие к рубежу Каспе Альканьис, были бы поставлены на грань катастрофы. Даже захват района Ихар, этого важнейшего и почти единственного узла дорог во вражеском тылу, парализовал бы дальнейшее наступление противника. Но генерал Рохо сокрушенно ответил:

— Хорошо понимаю вас, полковник Малино. Ценю ваш смелый план. Однако поймите и меня…

И неопределенно развел руками. Что это могло означать, осталось непонятным.

Последствия вражеского наступления сказались и на партизанских частях, резко ухудшилось их снабжение.

В дивизию Вальтера прибыл связной одной из партизанских бригад, вернувшейся из франкистского тыла, позвонил в штаб и просил меня срочно приехать. На легковом «паккарде» мы покатили в лагерь соединения. Командир партизанской бригады товарищ С. доложил, что в тылу наступающей армии мятежников все задания выполнены с минимальными потерями, однако бойцы остались без боеприпасов и продовольствия. Мне пришлось срочно принимать самые решительные меры, чтобы не оставить боевых друзей в тяжелом положении. Необходимые продукты и боеприпасы вскоре были подвезены. Снова переходить линию фронта бригаде уже не потребовалось, так как в результате наступления врага мы волей-неволей очутились в его тылу. Что оставалось делать? По моему совету партизаны продолжали нарушать коммуникации противника, минировали шоссе, подрывали грузовики с солдатами, танки, орудия, перерезали телефонные и телеграфные провода, подключались к связи вражеских частей с целью сбора разведывательной информации, производили огневые налеты на скопления войск мятежников и интервентов.

В тот раз мы пробыли на территории неприятеля двое суток. Забот выдалось очень много. В первый день тыловых действий я неожиданно обнаружил, что один из батальонов партизанской бригады занял дворянский замок, расположился в нем со всеми удобствами и ведет спокойную мирную жизнь. Я разыскал комбата и спрашиваю:

— Товарищ, это что за курорт в тылу врага?

— В каком тылу! — отвечает офицер. — Мы на отдыхе в нашем тылу!

Оказывается, батальон и не подозревал, что республиканцы отошли и он теперь находится на территории, занятой фашистами, и что ему надо сражаться по всем правилам партизанской войны, а не отсиживаться в барских хоромах.

Комбат быстро поднял бойцов и передислоцировал их в укромное место. В тот же день батальон развернул операции по нарушению вражеских коммуникаций.

Я сказал комбригу С., что надо своевременно информировать командиров частей и личный состав о положении на фронте. Этак ведь недолго и в лапы франкистов угодить!

Но в целом 14-й корпус превосходно проявил себя в ряде сражений.

Одной из самых значительных операций народно-революционной войны была переправа через реку Эбро. Партизаны показали в ней образцы мужества и самоотверженности.

Когда войскам Франко и интервентов удалось выйти к побережью Средиземного моря, среди командного состава республиканской армии и членов правительства стали распространяться упаднические настроения. Начались разговоры, сводившиеся к тому, что все проиграно и дальнейшее сопротивление бессмысленно. Однако высокопоставленные паникеры недооценили боеспособности и героизма испанского народа, не желавшего складывать оружия перед фашистами. Огромную популярность в те дни приобрела крылатая фраза Долорес Ибаррури: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». И республиканцы действительно сражались не на жизнь, а на смерть.

Во второй половине июля 1938 года все фронты облетела весть, поразившая даже тех, кто ожидал близкого падения республики. Части армии, во главе которой стояли народные полководцы Хуан Модесто и Энрико Листер, совершили, казалось бы, невозможное: они форсировали реку Эбро и расстроили планы мятежников не только на этом участке фронта, но и в общем ходе войны.

Осуществив смелый прыжок через одну из крупнейших рек Испании, республиканская армия разгромила ударные группировки врага и отвоевала у него более 300 квадратных километров территории на правом берегу. Переброска войск шла главным образом ночью по понтонным мостам. Я был на переправе и видел, с каким воодушевлением переходили на плацдарм части народной армии. Итальянские самолеты беспрерывно бомбили понтоны, с их деревянного настила не смывалась кровь убитых и раненых бойцов. Но приостановить наступательный порыв республиканцев не удалось.

Начались ожесточенные сражения, в ходе которых была восстановлена наступательная сила народной армии. Более четырех месяцев франкисты и интервенты, неся значительные потери, пытались заткнуть пробитую Листером и Модесто брешь. Враг сосредоточил в районе Эбро огромное количество войск и техники, против которой республиканские части почти ничего равноценного противопоставить не могли.

Во время этой битвы интервенты впервые применили огневой артиллерийский вал, сделавший невозможным дальнейшее продвижение республиканских войск. Создать же контрвал войска Модесто и Листера не имели возможности и вынуждены были постепенно отступать с захваченного ими плацдарма. Они держались на нем целых три месяца, и это уже был подвиг.

Накануне наступления в районе Эбро генштаб республиканской армии поручил партизанскому корпусу перебросить в тыл мятежников две бригады с заданием вести разведку, перерезать коммуникации противника, совершать диверсии, возбуждать панику.

Вместе с командиром и начальником штаба корпуса мы очень тщательно подготовили бригады к выполнению этой операции. И уже через несколько дней после переброски партизан на шоссе Сарагоса — Лерида на воздух стали взлетать автомашины с франкистскими солдатами и офицерами. Отдельные партизанские роты по ночам совершали сильные огневые налеты на автоколонны с войсками и боеприпасами вдоль трассы Уэска — Фрага.

Вражеский тыл не мог ни одного часа существовать спокойно. Сожженные машины, искореженные орудия и десятки трупов отмечали путь партизанских частей и подразделений. Непрерывно рвалась телефонная и телеграфная связь.

Обстановка менялась буквально каждую минуту, и надо было срочно принимать новые и новые решения и практически их осуществлять. Как и всюду, партизаны должны были сражаться в тесном взаимодействии с полевыми войсками.

Эбровская операция была подготовлена неплохо и проведена внезапно. Первые удары застали фашистов почти врасплох. Однако нерешительность республиканского командования, неумение развить наметившийся успех дали возможность мятежникам подбросить резервы и не только значительно ослабить результаты наступления, но и восстановить на правом берегу прежнее положение.

В этой битве особенно хорошо себя проявила 13-я Интернациональная бригада имени Домбровского. Домбровцы в числе первых переправились через реку Эбро и упорно сражались восемь суток без отдыха. Правительство республиканской Испании дало высокую оценку домбровцам и за безграничный энтузиазм и стойкость наградило бригаду высшим знаком воинского отличия — медалью «За храбрость».

Столь же мужественно дрались и многие другие соединения народной армии. Однако противостоять массированному наступлению мятежников и интервентов республиканцы уже не могли. Битва за Эбро шла к своему естественному концу. Генеральный штаб республиканской армии отдал приказ об отступлении. С горечью и ожесточением, с почерневшими и хмурыми лицами бойцы оставляли то, что недавно завоевали в тяжелых, кровопролитных боях, и переправлялись на левый берег Эбро. Сколько было потрачено усилий, сколько отдано прекрасных жизней и все напрасно!

А тут еще одна новость больно ударила по сердцу: премьер-министр республики Негрин объявил о своем решении отозвать с фронта все интернациональные бригады, которые объединяли к тому времени около 6 тысяч закаленных, испытанных бойцов из многих стран мира. Мы понимали, что решение испанского правительства было принято под воздействием международной обстановки, чтобы не дать повода империалистическим странам, в первую очередь Франции и Англии, предоставить мятежному генералу Франко и всей его клике права воюющей стороны. В этом случае он стал бы получать от фашистских держав во много раз большую военную помощь, что ускорило бы поражение народной армии. Мы это понимали, но от этого нам было не легче, так как уход интербригад с фронта означал его ослабление. Уезжали домой и советские добровольцы, воевавшие в республиканских частях. Оставались в Испании только наши военные советники, в их числе и я.

После отступления правительственных войск на левый берег Эбро я получил указание вылететь на отрезанную франкистами территорию в Валенсию и Мадрид. В штабах эта изолированная часть республики именовалась центрально-южной зоной. Понимая весь риск этого путешествия, я решил было лететь без своего друга и переводчика Науменко и забежал проститься с его семьей. Но жена Павла Мерседес, узнав в чем дело, неожиданно со всей горячностью испанского темперамента ополчилась на меня. Из ее сумбурной и страстной речи, сопровождаемой жестикуляцией, можно было понять, что она будет стыдиться, если ее муж, Павел Науменко, в столь трудный момент оставит Альфреда, забыв, что Альфред приехал из Москвы, чтобы защищать испанский народ от фашистов.

Сам Науменко был доволен такой реакцией своей жены и попросился сопровождать меня.

В первых числах ноября 1938 года мы с Павлом заняли места в пассажирском «Дугласе», который республиканцы иронически окрестили «старой калошей»: Темной ночью самолет перелетел со стороны Средиземного моря оккупированное франкистами побережье и на рассвете приземлился на аэродроме Валенсии.

Здесь мы попали в крепкие объятия комкора У. и офицеров партизанского корпуса, которые увезли нас в отель «Метрополь». В непринужденной беседе они познакомили нас с положением в центрально-южной зоне. Эта зона простиралась на 140 тысяч квадратных километров и вмещала вместе с беженцами от франкистов свыше 9 миллионов населения. Мадрид, Валенсия, Альбасете, Мурсия, Картахена, Альмерия и другие города готовы были сражаться до победы. Протяженность побережья Средиземного моря, занятого республиканцами, превышала 750 километров. У республики имелись условия, чтобы организовать взаимодействие армейских частей с военно-морским флотом.

Все эти сведения были утешительными, однако тревога за исход войны давно бередила душу, потому что неудач на фронтах накопилось слишком много.

Но пока надо было готовиться к новым операциям в тылу врага. Снова встала проблема кадров. Ведь интернационалисты покидали и наш корпус. Сначала мы посетили Валенсийскую спецшколу, познакомились с личным составом и его боевой подготовкой. А затем уже в Мадриде, в отеле «Альфонсо», встретились со старшим советником Центрального фронта комбригом Михаилом Степановичем Шумиловым (Шиловым), который сменил на этой должности уехавшего на родину Штерна.

Михаил Степанович дополнил сведения, полученные нами от офицеров корпуса, и рассказал, что республиканские части сейчас насчитывают 700–800 тысяч человек, причем далеко не исчерпаны мобилизационные возможности. Что же касается военно-морского флота, то он даже превосходит по своей боевой мощи флот мятежников.

Вслед за этими приятными новостями последовал горький рассказ о том, что не дает возможности республике добиться перелома в ходе военных действий. Не хватает оружия, танков насчитывается всего 70, самолетов — 95. Хотя в Мадриде, Альбасете и Аликанте заводы уже стали выпускать отечественное вооружение, однако и его мало. С продовольствием тоже туговато. Чтобы в таких условиях успешно воевать, требуется кипучая организаторская деятельность, железная воля, разумные приказы и беспрекословное их исполнение.

Главнокомандующим всеми вооруженными силами по-прежнему оставался генерал Миаха. Товарищ Шилов посчитал необходимым, чтобы я представился ему вторично, в предвидении ближайших операций. Второй визит к главнокомандующему оказался очень полезным: генерал Миаха с нотками надежды в голосе сказал, что в скором времени ожидается наступление республиканской армии на Центральном фронте, поэтому партизанам следует готовиться к рейдам по тылам противника. Новость обрадовала.

Наступление намечалось на начало декабря 1938 года. Причем генштаб рассчитывал в случае успешных операций в Эстремадуре, Андалузии и на побережье Средиземного моря изменить весь ход войны в пользу республики. Для того чтобы поставить под удар южный фронт мятежников и интервентов, план генерального штаба предусматривал взаимодействие сухопутных войск с военно-морским флотом, которому было приказано высадить десант в районе Мотриля где-то между 8 и 11 декабря. После высадки десантных частей должно последовать решительное наступление в Эстремадуре в направлении на Сафру с целью перерезать дорогу Севилья — Бадахос и таким образом расчленить территорию, захваченную фашистами, на две части.

План был задуман с далеко идущими целями. Особое место в нем отводилось соединениям 14-го партизанского корпуса. Нам было приказано 5 декабря перебросить в фашистский тыл две бригады для действий в полосе высадки десанта и наступления республиканцев в районе Малага — Кордова. Задачи были поставлены обычные: минировать дороги, нарушать телефонно-телеграфную связь, производить налеты на автомобильные колонны франкистов.

Снабдив и вооружив бойцов всем необходимым, мы своевременно перебросили на территорию противника две бригады численностью 3,5 тысячи человек. Радовало, что у партизан было бодрое настроение, все рвались в бой, каждый солдат рассчитывал, что наконец-то начнется большое наступление и тогда фашистам несдобровать. Однако радужным надеждам не довелось сбыться. Неорганизованность, халатность и нерешительность свели задуманную операцию на нет.

Республиканские корабли с десантом на борту вышли в море, но вскоре же возвратились на свою базу в Картахену, так и не выполнив задачи. Почему? На этот вопрос командующий флотом адмирал Луис Убиета дал весьма уклончивый ответ, сославшись на то, что данный ему приказ был якобы нечетким, неконкретным. Но нам стало ясно, что военно-морское командование выполняет директивы пятой колонны.

Затем произошла серия других неожиданностей. Начало наступления в Эстремадуре было намечено на 18 декабря 1938 года. К этому сроку войска уже сосредоточились на исходных позициях и ожидали только приказа идти вперед. Но в этот напряженный момент генеральный штаб без всякого видимого повода изменил первоначальный тщательно разработанный замысел и решил нанести удар в направлении Гренады.

Любой, даже не военный человек поймет, что означает неожиданное изменение плана накануне боя. Пришлось целую армию перебрасывать по плохим дорогам на другой фронт. Перегруппировка измотала бойцов, лишила республиканцев преимуществ, которые им давал фактор внезапности.

Но вот войска снова сосредоточились для наступления теперь уже на Гренаду, а генеральный штаб вторично изменяет наступление и, устраняясь от централизованного руководства, предоставляет командованию центрально-южной зоны самостоятельно определить направление удара. Штаб зоны, застигнутый врасплох, решил наступать на Эстремадуру, что опять повлекло за собой тяжелую, утомительную и крайне беспорядочную переброску войск. В результате неоправданных перегруппировок наступление вместо 18 декабря началось лишь 5 января 1939 года.

Офицеры и советники партизанского корпуса с горечью наблюдали за суетой и колебаниями высших военачальников. Ведь все это время, еще с начала декабря 1938 года, наши бригады без сна и отдыха активно действовали в тылу франкистских частей, наносили им большие потери и сеяли панику, то есть создавали благоприятные условия для наступления полевых войск. Воспользовавшись затянувшейся паузой, франкисты и интервенты бросили крупные силы против партизан. Наши бригады истекали кровью, израсходовали все боеприпасы и продовольствие и вынуждены были возвратиться на базы, не без трудностей перейдя линию фронта.

Такие случаи повторялись, к сожалению, неоднократно.

Партизанский корпус выполнил много ответственных боевых заданий в тылу противника. Однако он мог сделать гораздо больше, если бы его все время использовали по прямому назначению и не вынуждали участвовать в операциях на фронте наравне с полевыми частями. Бывало, не успеешь оглянуться, как уже тот или иной военачальник взял партизанскую бригаду с отдыха и бросил на усиление обороны. А сколько приходилось затрачивать сил, чтобы доказать, что место партизан вовсе не по эту, а по ту сторону фронта!

Многие наши усилия и жертвы не принесли желаемых результатов. И все же бойцы и командиры 14-го партизанского корпуса достойно выполнили свой революционный долг, мужественно сражались за народную республику.

Накануне катастрофы

Самоотверженность компартии. — Назревает измена. — Отъезд интернационалистов. — Ренегаты рвутся к власти. — Предательство в Мадриде.

В первые месяцы 1939 года национально-революционная война испанского народа продолжалась, несмотря на возросшие тяготы. Постоянное нервное перенапряжение, нехватка продовольствия, массированные бомбежки сказывались на духовном самочувствии трудящихся масс. Усталость испытывали как бойцы народной армии, так и гражданское население. Захватив Каталонию, мятежники поставили республику в очень трудное положение. Она лишилась важнейших промышленных районов — Барселоны, Таррагоны, Реусы и других, потеряла значительные людские ресурсы.

Тяжелая обстановка осложнялась пораженческими настроениями в правительственных верхах и происками пятой колонны, которая действовала почти открыто, находя прямую или косвенную поддержку у тех, кто в первую очередь должен был беспощадно подавлять все происки врага.

Армия и народ нуждались в твердом, бескомпромиссном руководстве, а вместо этого зачастую встречали растерянность и безволие.

11 февраля правительство во главе с премьером Негрином возвратилось из Франции, куда оно ранее эвакуировалось вместе с Каталонской армией, в центрально-южную зону. В зоне царил полный порядок, поддерживалась строжайшая дисциплина. Мадрид держался неколебимо, стойко перенося голод, холод и артиллерийский обстрел. С возвращением правительства массы воспрянули духом, ожидая от руководителей решительных мер. Однако надежды народа не оправдались. Правительство проявило опасную пассивность и ничего не делало для предотвращения контрреволюционного переворота, который исподволь, планомерно подготавливали пораженцы в союзе с пятой колонной.

В это время четкую программу борьбы выдвинула Коммунистическая партия Испании. На массовом митинге в Мадриде Долорес Ибаррури, подчеркнув героизм солдат и офицеров республики и правдиво обрисовав трудности дальнейшей борьбы, поставила перед народом самые неотложные задачи: мобилизовать всех способных носить оружие, создать устойчивые войсковые резервы, построить оборонительные рубежи, укрепить единство всех антифашистских сил и окончательно разгромить вражескую агентуру.

Участники митинга, затаив дыхание, слушали страстную речь Долорес Ибаррури. Громкими возгласами одобрения были встречены ее заключительные слова:

— Подумайте о том, что весь мир следит теперь за Испанией, за этим отрезком земли, небольшим, но великим своим героизмом и самопожертвованием, в надежде, что именно здесь зажжется факел, который осветит путь к освобождению порабощенным фашизмом народам…

Против ясной, конструктивной позиции компартии никто открыто выступить не решился, в том числе и скрытые враги. На совещании Народного фронта в Мадриде даже было принято решение поддержать все меры борьбы с врагом. Однако этих мер правительство не осуществляло. Премьер Негрин поселился в городе Эльде и фактически отстранился от всех дел, не хотел ни с кем встречаться, ничего не предпринимал. Его депрессивное состояние было на руку пораженцам и заговорщикам.

Контрреволюционный переворот подготавливался большой группой людей, облеченных властью, во главе с командующим армией Центра, оборонявшей Мадрид, полковником Сехисмундом Касадо и командиром четвертого армейского корпуса анархистом полковником Сиприано Мера. Заодно с ними орудовал и лидер правых социалистов Хулиан Бастейро. Эта троица вместе со своими приспешниками парализовала деятельность правительства, плела интриги, вела антикоммунистическую кампанию, готовила позорную сдачу Мадрида мятежникам и полную капитуляцию республики. А такие выдающиеся полководцы, выдвинувшиеся из народа, как товарищи Модесто, Листер и другие, новых назначений не получили и от активной командной работы были фактически отстранены.

Предательство в правительственных кругах открыло пятой колонне широкое поле деятельности. А производить аресты лиц, занимавших ответственные государственные и военные посты, без ордера с личной подписью генерала Миахи было запрещено.

Однажды работники управления безопасности города Картахены выследили вожака пятой колонны, действовавшего под кличкой Икс. Сотрудники контрразведки доложили свои материалы генералу Миахе и попросили подписать ордер на арест.

— Что вы, что вы! Ни в коем случае! — сказал он.

Тогда с этой же просьбой к Миахе обратился я. Приехав на виллу в Торренто под Валенсией, я вторично доложил ему улики против Икса. Генерал неожиданно смягчился и сказал, что лично проверит правильность выдвигаемых против Икса обвинений.

— Приезжайте завтра вечером, — учтиво закончил главнокомандующий, — и я вам дам ответ.

А на следующий день генерал Миаха встретил меня такими словами:

— Ну, вот видите, я был прав. Он ни в чем не виноват. Я удивился и спросил, на чем генерал основывает свое мнение. Миаха ответил то ли с предельной наивностью, то ли со скрытым лицемерием:

— С этим человеком мы знакомы много лет, вместе росли и учились. Когда я спросил его, зачем он связывается с заговорщиками, он чистосердечно заверил меня, что все это выдумки досужих людей. И дал мне честное слово офицера.

— Да чего стоит его слово, когда у нас факты! — возразил я.

— А почему, собственно, майор Альфред, я должен верить вам и не верить моему старому другу?

Ну что тут было делать! Я ушел от генерала Миахи огорченный и без его подписи на ордере. Управление безопасности по моему совету продолжало следить за Иксом и, хотя с запозданием, все же арестовало его. Он оказался руководителем крупной группы контрреволюционеров в Картахене и Мадриде. Задержка с его арестом привела к тому, что он успел насадить свою агентуру во многих местах и изрядно навредить народной армии.

В аналогичные ситуации республиканские контрразведчики попадали довольно часто. Служба безопасности, по существу, была обезоружена, а республика осталась незащищенной во все усиливающейся тайной войне.

Тем временем Испанию покидали последние вожаки интернационалистов. Именно тогда мне довелось встретиться и разговаривать с Пальмиро Тольятти, впоследствии выдающимся деятелем международного коммунистического движения.

— Вам здесь трудно, очень трудно, — говорил Тольятти. — Может быть, станет еще труднее. Не исключено даже, что фалангисты и их хозяева временно возьмут верх. Но самое важное для революционера — никогда не терять бодрости духа и веры в правоту того дела, за которое он борется. Кровь, пролитая в Испании лучшими представителями международного пролетариата, даст свои всходы. Вот увидите, камарадо Альфред, и вспомните меня.

Молодой, смуглый, черноволосый Тольятти прошелся по комнате и затем продолжал:

— Слишком много неблагоприятных условий слилось сейчас в один мутный поток. И все же надо драться. Я просто не нахожу себе места от одной мысли, что приходится уезжать. Но что поделаешь! Вступать в конфликт с испанским правительством не имею права. Это повредит общему делу. Оно вынужденно пошло на такой шаг. Но то, что с отъездом интернациональных бригад республиканские силы стали слабее, а враг от этого лишь выиграл, — бесспорный факт!

И вдруг спросил:

— А что вы лично думаете делать дальше?

— Буду работать до последней возможности. Как и остальные военные советники.

— Но ход событий вы предугадываете?

— Конечно. Мы накануне трагедии.

— И все же, дорогой товарищ Альфред, — проникновенно сказал Тольятти, помните, что революцию можно временно задушить, но уничтожить корни, порождающие революцию, уничтожить рабочий класс и его авангард коммунистическую партию — нельзя. Не смогут этого сделать ни Франко, ни Касадо, ни Гитлер, ни Муссолини…

Ему было тогда очень тяжело. Из Испании приходилось уезжать, на родину вернуться он не мог и не знал, сколько еще придется прожить в эмиграции, вдали от любимой, опоганенной фашистами Италии. Я помог Тольятти выправить надежный заграничный паспорт, дал взаймы 300 долларов, и мы тепло распрощались, высказав надежду на встречу в Париже или Москве.

В числе других добровольцев собрался уезжать во Францию мой ближайший помощник Павел Науменко. Памятуя о его мечте вернуться на Родину, я давно уже начал хлопотать о том, чтобы ему вместе с семьей предоставили советское гражданство. Проконсультировался с нашими дипломатическими работниками, те объяснили, как оформить просьбу в Президиум Верховного Совета СССР, который один может решать такие вопросы.

Когда начался отъезд интербригадцев, очень кстати пришла телеграмма из Москвы о том, что ходатайство удовлетворено. По этому поводу в доме Павла и Мерседес был устроен настоящий праздник. Вся семья не знала, как меня благодарить. Я же говорил, что «спасибо» надо сказать Советской власти, которая учла заслуги Науменко в коммунистическом и рабочем движении, в испанской войне.

Советские паспорта для его семьи находились в нашем посольстве в Париже.

— До Парижа, друзья, надо еще добраться, — сказал я. — По достоверным сведениям, французское правительство интернирует возвращающихся из Испании добровольцев в специальных лагерях.

Мое предупреждение не смутило Павла, он был на седьмом небе.

— Эх, Альфредушка, — отвечал он, — да мне теперь сам черт не брат!

Уехали Павел, Мерседес, их дочурка Изабелла, и мне стало как-то неуютно, одиноко. На республику надвигалась катастрофа, и все это, вместе взятое, не располагало к веселому настроению. Однако я оставался на посту, продолжал усиленно работать и был готов разделить участь испанского народа до конца.

Чтобы продолжать войну с мятежниками и интервентами, необходимо было поставить во главе армии твердое и надежное руководство. Компартия обратилась к премьеру Негрину с предложением сместить мягкотелого, безвольного Миаху и весьма подозрительного Касадо. Но Негрин остался верен себе, своей тактике проволочек и затяжек: сместить Миаху и Касадо он отказался, ссылаясь на то, что это может, дескать, вызвать осложнения в армии и затруднить борьбу с врагом.

А франкисты, будучи полностью в курсе всех дел республики, убедившись в робости Негрина и бездеятельности Миахи, решили форсировать события. Используя свои права начальника гарнизона Мадрида и выполняя рекомендации пятой колонны, Касадо нанес первый удар по главной политической силе, организовавшей массы на борьбу с фашизмом, — по коммунистической партии. 27 февраля он запретил издание и распространение самой популярной в стране газеты — органа ЦК КП Испании «Мундо обреро». По приказу того же Касадо в Мадриде начались аресты коммунистов с целью ослабить их влияние на ход войны, взорвать Народный фронт, а затем уж, развязав себе руки, совершить переворот и сдать территорию республики фалангистам и германо-итальянским интервентам.

Кому было не ясно, что следует незамедлительно арестовать Касадо! Но сделать это никто не решился. Более того, 1 марта, буквально накануне трагического исхода войны, Негрин на заседании высшего командования центрально-южной зоны продолжал разглагольствовать о том, что иного выхода, кроме продолжения борьбы, нет, потому что все попытки добиться приемлемых условий мира не дали результатов. Его капитулянтская откровенность объяснялась тем, что большинство участников совещания являлись единомышленниками Касадо и настаивали на немедленном подписании мира на условиях, продиктованных Франко. Вместо того чтобы арестовать Касадо и пресечь его подрывные действия, Негрин 2 марта подписал декрет о назначении его начальником штаба сухопутной армии. Единомышленник Касадо Матальяна был назначен начальником генерального штаба всех вооруженных сил. А генерала Миаху переместили на новую должность генерал-инспектора сухопутных, морских и воздушных сил.

Разумеется, эта игра в перемещения должностных лиц, да еще передача власти над армией пораженцам и заговорщикам, только ускорила падение республики. Правда, новые назначения получили и прославленные военачальники-коммунисты: полковнику Модесто присвоили звание генерала и назначили командующим армией Центра вместо Касадо, Листер возглавил Андалузскую армию, а Франсиск Галан стал начальником морской базы в Картахене.

Назначения коммунистов на важные командные посты заговорщики встретили с нескрываемым недовольством, понимая, что главная опасность им грозит со стороны компартии. Испанские коммунисты действовали во время войны решительно и смело, отстаивая коренные интересы народа. И в результате по непонятным причинам, скорее всего под нажимом Касадо и его единомышленников, премьер Негрин долго задерживал при себе назначенных на новые должности коммунистов, так что они лишь числились на своих постах, а в действительности никак не могли повлиять на события, приобретавшие все более зловещий характер.

На 4 марта у меня были назначены служебные встречи, связанные с борьбой против пятой колонны, в Картахене, куда я должен был поспеть не позднее десяти утра. Ранним утром вместе с переводчицей, которая заменила Павла, я выехал из Валенсии на автомашине. Но вскоре в пути испортился мотор, встречи срывались, и я решил, не теряя времени, возвратиться назад. В Валенсию мы добрались лишь поздним вечером. Меня ожидало сообщение о том, что старший советник центрально-южной зоны Шилов несколько раз справлялся обо мне и просил немедленно связаться с ним. Я сразу же позвонил Михаилу Степановичу, и тот, обрадовавшись, сказал, что все товарищи уже собрались у него и ждут моего приезда.

— Выезжайте, не теряя ни минуты! — заключил Шилов.

— Хорошо. Еду!

Шилов размещался в усадьбе Ампаро близ Валенсии, поездка заняла совсем немного времени. Когда я ехал, меня поразило и насторожило одно обстоятельство. Был воскресный вечер, но улицы Валенсии почему-то не были освещены, выглядели пустынными и заброшенными. А ведь обычно в такую пору шумная толпа заполняла тротуары, сверкали электрические огни, переливались всеми цветами радуги рекламные щиты, повсюду звучала музыка. А сейчас попадались лишь небольшие группы разношерстно одетых людей с винтовками за плечами. Очень скоро я узнал, что это были патрули отрядов пятой колонны. Вот оно как оборачивались дела!

У Михаила Степановича собралось человек сорок, большей частью военные советники. По лицам присутствующих можно было сразу определить, что случилось что-то весьма неприятное. Здесь же находилась Долорес Ибаррури. Вид у нее был крайне утомленный и горестный. В черных волосах явственно и скорбно поблескивали седые пряди.

Действительно, новости были трагичны. После долгого героического сопротивления пал Мадрид. Некоторые воинские части, попавшие под влияние изменника Касадо, взбунтовались и перестали подчиняться республиканскому командованию.

Обстановка сразу же катастрофически ухудшилась.

Падение республики

Мужественная Долорес. — Нам грозят расправой. — Приговорены к расстрелу. Покушение. — Домашний арест в Африке. — К родным берегам.

С виллы в Ампаро я немедленно установил связь с командиром партизанского корпуса. Товарищ У. сообщил, что в Валенсию уже вступили части, поддерживающие предателя Касадо, и отряды пятой колонны. Комкор намеревался бросить против них одну из своих дивизий, слушателей спецшколы и снова занять город.

Его информацию я тут же передал Долорес Ибаррури. Она печально и устало проговорила:

— Нет, делать этого не следует. Спасти республику уже невозможно, жертвы будут напрасными. Надо беречь людей, они сделали все, что в их силах. Передайте, пожалуйста, мое мнение командиру корпуса.

Я снова связался по телефону с товарищем У., рассказал, что думает о его планах Пасионария, и посоветовал ему пробиться на аэродром для эвакуации в СССР. От моего предложения он отказался.

— Благодарю, дружище Альфред. Пока не надо. Я все предусмотрел. Надо позаботиться о безопасности Долорес! Слышишь?

Пасионария в сопровождении члена ЦК Доминго Хирона и других товарищей из Ампаро выехала в Мурсию и временно остановилась в окрестностях города под звучным названием Эль Пальмира (Пальмовая роща).

Тем временем Касадо развил бурную деятельность. 6 марта он выступил по радио и вылил ушаты грязной клеветы на Советский Союз и советских добровольцев, причем осмелился заявить, будто бы кровь в Испании льется по приказу из Москвы. Не ограничиваясь этим, он призвал наблюдать за портами и аэродромами, чтобы «ответственные за испанскую трагедию не могли теперь сбежать». Эти наглые провокационные заявления Касадо делал, отлично зная, что интернациональные бригады еще осенью 1938 года покинули Испанию, как того пожелало правительство Негрина, и что советские танкисты, летчики, моряки и другие добровольцы, самоотверженно сражавшиеся за свободу Испании, уже давно не принимали непосредственного участия в боях на фронте. Следовательно, изменник имел в виду только нас, несколько десятков военных советников и переводчиков, оставшихся на истерзанной земле Испании до последних дней республики. Но чего еще было ожидать от ренегата?

Так или иначе, а мы должны были уезжать. Свой долг перед испанским народом мы выполнили до конца, и теперь надо было попытаться покинуть страну, вопреки козням предателей.

На рассвете 7 марта под охраной броневика и бойцов партизанского корпуса последняя группа военных советников выехала из Ампаро на заранее подготовленную небольшую посадочную площадку в районе Альбасете близ хутора Бонете. Вскоре там приземлился двухмоторный французский самолет. Пилот и бортмеханик были членами компартии Франции и прилетели за нами по договоренности с советскими представителями в Париже.

В тот же день, приняв на борт восемь человек — переводчиц Е. Будагову, Е. Корсика и больных советников, самолет перебросил их через Средиземное море на побережье Африки, в портовый город Оран, находившийся тогда на территории французской колонии Алжир.

В ожидании своей очереди эвакуироваться, Шумилов, я и переводчик на одном из хуторов в районе городка Эльда встретились с бывшим премьером республики Негриным и попросили его выделить нам два «Дугласа». Однако Негрин смущенно ответил, что теперь не обладает никакой властью и все, что он может для нас сделать, — это лишь поблагодарить за службу. Что ж, как говорится, и на том спасибо! Все же экс-премьер написал рекомендательную записку командиру авиационной базы вблизи Альбасете полковнику Каскону. Воспользоваться этой любезной запиской нам не довелось: на базе уже не осталось ни одного самолета.

Во время нашей беседы вошел адъютант Негрина и доложил, что мятежники заняли Альбасете и надо спешить на аэродром, где бывшего главу правительства ждет самолет. Негрин наспех сунул нам руку и почти бегом направился к своему автомобилю.

На нашем импровизированном аэродроме хлопотали два испанских инженера, которым помогали несколько бойцов-республиканцев. Все с нетерпением ожидали следующего рейса для эвакуации. Однако неожиданно подкатил грузовик с солдатами из состава мятежных войск Касадо, и возглавлявший эту группу офицер передал приказ главного изменника аэродром закрыть, а нам всем явиться в штаб хунты.

Новая испанская хунта номинально возглавлялась генералом Миахой, который пользовался в народе и армии определенным авторитетом. Поэтому заговорщики и предоставили ему этот пост, но в действительности он жил на своей вилле Тарренто под Валенсией и никакого участия в политических событиях больше не принимал.

В хунту входили: генерал Миаха — председатель и советник национальной обороны, Касадо — советник по иностранным делам, правый социалист, Вансеслао Карильо — советник по внутренним делам и другие малозаметные фигуры, решившие сделать ставку на генерала Франко. Фактически всеми действиями хунты заправлял ренегат Касадо.

Получив приказ хунты явиться в штаб, мы попросили офицера передать главарям мятежников, что к вечеру непременно явимся. Это была военная хитрость. Не хватало еще добровольно прибыть к изменникам для расправы. А когда стемнело, мы незаметно ушли в горы и под утро нашли там новую посадочную площадку, откуда продолжали эвакуацию советских добровольцев на французских самолетах.

Шумилов, большой, грузный, с вечным румянцем на круглом лице, густым басом высказал предположение:

— Может быть, если попросить Касадо, он поможет нам? Как вы считаете, Дубовский?

— Нет, Михаил Степанович, — возразил я, — этого делать не стоит ни в коем случае. Касадо — враг, мы только обнаружим себя и подставим под удар еще не отправленных людей.

Но, видимо, Шумилов все еще надеялся на то, что у Касадо осталась какая-то доля порядочности. Из расположенной неподалеку железнодорожной будки путевого обходчика он при помощи переводчика связался с Касадо и попросил его оказать нам помощь. Изменник бесцеремонно ответил, что готов помочь при условии, если главный военный советник приедет в Мадрид и по радио обратится ко всем республиканцам, оказывающим сопротивление хунте, с приказом сложить оружие.

Власть Касадо в Мадриде 6 марта оказалась под угрозой: коммунист подполковник Асканио двинул на столицу 8-ю резервную дивизию, а командиры 1-го и 2-го корпусов армии Центра коммунисты Барсело и Буэно также направили к Мадриду часть своих войск. Вот этих-то патриотов Касадо задумал обезвредить при помощи советников из СССР.

Шумилов попытался вежливо объяснить Касадо, что по инструкции нашего правительства советники не имеют права вмешиваться во внутренние дела Испании и тем более не могут отдавать какие-либо приказы. Истеричный и самовлюбленный ренегат никаких доводов слушать не хотел, настаивал на своем и угрожал всех нас арестовать и расстрелять.

Таким образом, дипломатический ход Михаила Степановича окончился неудачей. А в дальнейшем эта его попытка усугубила наше положение.

Между тем французские летчики продолжали свою работу. В течение трех суток они перебросили в Оран 24 человека. А мы с Шумиловым все еще ожидали своей очереди. И вдруг сюрприз: из Москвы на имя Михаила Степановича за подписью товарища Ворошилова поступили три шифрованные радиограммы. В первой сообщалось о том, что комкор Штерн (Григорович) направил письмо генералу Миахе с просьбой помочь нам эвакуироваться. Вторая радиограмма гласила, что, если мы сообщим наши точные координаты, из Парижа прилетят два «Дугласа», о чем сейчас наш посол Суриц договаривается с французским правительством. В третьей радиограмме предлагалось постараться переправить советских людей на аэродром французской авиалинии в Аликанте, где уже находятся два пассажирских самолета.

Но и Касадо, установивший наше местонахождение, не терял времени даром. По его приказу 17 советских добровольцев были задержаны и отправлены в военную комендатуру Аликанте. Шумилов и я решили тоже не мешкать и, воспользовавшись последним рейсом французского самолета, лететь в Оран. Кроме Шумилова и меня в тесной кабине самолета находились советники по авиации Юханов, по артиллерии А. И. Иванов, майор Ф. Я. Зиборов, капитан М. Е. Журавский и другие, всего 9 человек.

Однако беспокойство за товарищей, отправленных в комендатуру, не покидало нас, поэтому мы решили сделать промежуточную посадку в Аликанте и выяснить их судьбу. Неожиданно на высоте 3 тысячи метров почти одновременно заглохли оба мотора. У меня по спине мурашки побежали. Столько довелось воевать в окопах гражданской войны, в лесах Западной Белоруссии, на испанских плоскогорьях, все пули и снаряды меня миновали, и вдруг такая нелепая, обидная гибель, когда близок срок возвращения на родную землю!

Надо отдать должное мастерству французских пилотов: они не позволили самолету рухнуть, а благодаря умелому планированию посадили его, вернее, врезались в гущу виноградника. Сильный взрыв потряс машину, моторы, сорванные со своих креплений, отшвырнуло далеко вперед. Почти все мы отделались легкими ушибами, гораздо больше пострадали оба летчика и моя переводчица, у нее оказался перелом руки.

Вынужденная посадка произошла на территории, захваченной предателями. К месту катастрофы поспешили солдаты и офицеры мятежных войск. Раненых летчиков и переводчицу они отправили в госпиталь, а остальных под усиленным конвоем привезли в Аликанте и присоединили к товарищам, арестованным раньше.

Нам удалось выяснить, что специалисты, обслуживавшие посадочную площадку, искали способ доказать изменникам свою преданность. Вредители разбавили авиабензин изрядной дозой воды, отчего моторы в полете и заглохли.

В Аликанте за двое суток мы пережили немало неприятных и тревожных часов. Нас и прилетевших за нами французских летчиков часто допрашивали и шантажировали, пытаясь склонить к выступлениям в поддержку хунты Касадо. Естественно, мы категорически отказались. Тогда нам объявили, что все мы будем расстреляны. И только после решительного протеста с нашей стороны и заявления, что за готовящееся преступление хунта будет нести ответственность перед Советским Союзом и всем миром, нависшая над нами опасность стала как будто рассеиваться. Из Мадрида поступило разрешение отпустить нас в Оран.

Приказ хунты об аресте и расстреле нас коменданту Аликанте был передан устно, по телефону или по радио. Письменного распоряжения на этот счет у него не было, а обстановка в Мадриде в те дни складывалась не в пользу Касадо. Он сидел в подвалах министерства финансов, со всех сторон окруженный частями, оставшимися верными республике. Вот почему комендант Аликанте побоялся взять на себя ответственность за судьбу советских людей и привести в исполнение приказ главного ренегата.

Разрешение на вылет мы получили, по всей вероятности, так. Когда мы с Шумиловым добились встречи с комендантом, он сообщил нам, что относительно нас послал запрос в Мадрид. Надо полагать, что запрос не попал к вожаку измены. Получил телеграмму какой-нибудь второстепенный чиновник хунты, который ничего не знал о приговоре, вынесенном нам Касадо. Вот он и ответил впопыхах: «Разрешить русским вылет с соблюдением всех формальностей».

Задержись он с ответом денька на два, и все могло обернуться для нас иначе. 12 марта Касадо с помощью частей 4-го анархистского корпуса восстановил свою власть в Мадриде.

Я понимал, что переводчицу нельзя оставлять в руках предателей республики, поэтому предварительно поехал в госпиталь и, несмотря на то, что до выздоровления ей было еще далеко, привез к нашим товарищам. Она была очень рада вновь очутиться среди своих.

На аэродром нас вез начальник местной полиции, который, видимо, втайне сочувствовал нам, но скрывал это от окружающих, опасаясь попасть в немилость к мятежникам. Сидя за рулем автомашины, он заводил с нами разговор на разные отвлеченные темы и между прочим спросил:

— Какое впечатление осталось у вас от Испании?

Я ответил:

— Испания — прекрасная страна. А испанцы — трудолюбивый, мужественный, замечательный народ.

— Но ведь Народный фронт не смог удержать республику… И с вами поступили не очень-то хорошо… Что же вы теперь станете думать об испанцах?

— Правительства меняются, — сказал я, — а народ остается. Так что будем надеяться на лучшее будущее испанцев.

Не знаю, как отреагировал на мои слова собеседник, потому что в этот момент мы подъехали к аэродрому.

Начальник аэропорта, француз, принял нас радушно, угостил ужином, но его заместитель, испанский фашист, не скрывал своей враждебности и даже обронил за столом такую угрожающую реплику:

— Жаль, что у нас в меню нет рыбы! Но кое-кто завтра еще успеет закусить свежей рыбкой.

Его намек был более чем прозрачен: в полете над Средиземным морем нас могли поджидать всякие сюрпризы здешних ренегатов. Поэтому я предупредил французских летчиков, чтобы те не отходили от самолета и внимательно наблюдали за его техническим обслуживанием.

А наглому изменнику я сказал:

— Нехорошо злорадствовать над людьми, очутившимися в критической ситуации. Вы же еще молоды, впереди жизнь, в которой всякое может произойти. Не пришлось бы вам самому угодить в беду, тогда бы вы припомнили этот ужин и свою неудачную шутку.

В ответ он злобно промычал что-то и криво усмехнулся.

До вылета нас охраняли карабинеры (испанская пограничная стража), которые по отношению к нам тоже были настроены враждебно. Мне удалось уловить такие реплики из их разговоров:

— Незачем их отпускать…

— Давайте покончим с ними…

— Каждому пулю в лоб — и все дела!

Ночь мы провели в неисправном автобусе без колес в кольце вооруженных карабинеров. О сне не могло быть и речи. С огромным нетерпением дожидались рассвета. Он наступал очень медленно, словно хотел продлить наши переживания. Но вот небосклон стал светлеть, и мы услыхали сердитые возгласы охранников:

— Чего спите! Торопитесь! Улетайте, пока не поздно!

В кабину морской авиетки втиснулись Шумилов, я и переводчик. Загудел на полных оборотах мотор, но через несколько минут авиетка из серебристой стала желтой: маслобак отвалился и масло облило капот и фюзеляж. Пилот побледнел и выключил мотор. Не надо было быть авиационным специалистом, чтобы сообразить, что кто-то умышленно подпилил маслобак. Я сразу вспомнил наглую ухмылку фашистского молодчика. Вот сюрприз, преподнесенный предателями. Однако они в злобе своей перестарались и подпилили бак чересчур сильно. Отвались он над морем, отведали бы мы свежей рыбки…

Шумилов и я стали возле авиетки и не подпускали к ней никого из карабинеров и наземных специалистов аэропорта. А французский летчик под нашей охраной устранял неисправность. Неподалеку в шезлонге сидел начальник полиции и, обхватив руками голову, сочувственно наблюдал за происходящим.

Но он был бессилен чем-либо помочь нам и только глубоко переживал наши злоключения. В его крупных коричневых глазах отражалась боль.

И вот мы в воздухе. Курс на Оран. Мотор работает нормально. Взгляды товарищей светятся радостью. Лицо летчика спокойно. Кажется, вырвались!

Высадив нас в Оране, французы уже на трех самолетах снова полетели в Аликанте, и к вечеру 12 марта вся остальная часть нашей группы благополучно присоединилась к нам. Мы сердечно поблагодарили пилотов за братскую помощь и стали собираться в Марсель, чтобы продолжить через Францию путь в Советский Союз. Однако комиссар полиции французской Африки обескуражил нас таким заявлением:

— Разрешения на ваш выезд нет, и потому я вас выпустить не могу.

Новое препятствие! Ссылки на то, что прежние группы наших товарищей свободно вылетели из Орана, не помогли. Комиссар, по его словам, руководствовался имеющимся у него приказом держать нас под домашним арестом впредь до особого распоряжения.

Советское посольство в Париже регулярно присылало нам деньги, и мы могли существовать вполне безбедно. Жилище нам предоставили в лучшем отеле города. Питались мы весьма сносно в ресторане при гостинице и терпеливо ждали решения нашей судьбы. В местной буржуазной газетенке появилась провокационная заметка о том, что прибыли советские инженеры, которые заинтересовались Африкой с разведывательными целями. Мы посмеялись над беспардонной ложью убогих писак, и нам очень захотелось прочитать правду о текущих событиях. Кто-то из нашей группы обнаружил, что в Оране продаются советские газеты. С какой же радостью мы набросились на них! Они скрасили наше долгое вынужденное безделье на африканском берегу.

В один из томительных дней домашнего ареста меня вызвала по телефону междугородная станция.

— Алло! Мсье Альфред? С вами будет говорить Франция.

Хорошо, думаю, наверное, из посольства звонят, есть приятные новости. А в трубке раздается родной голос:

— Алло, Альфред, Альфредушка!

— Ты, что ли, Павел?

— Ага, я. Из концлагеря звоню, арестовали меня во Франции.

— Как же ты говоришь из концлагеря, не разыгрывай!

— Честное слово, Альфред! Братья по классу устроили разговор. Сижу вот за колючей проволокой, как в годы гражданской войны. Что делать, не знаю.

— Послушай, Павел, да как ты меня разыскал у черта на куличках, аж в Африке?

— А братья по классу помогли.

— Так вот, Павел, немедленно связывайся с нашим посольством в Париже. Ты же теперь советский гражданин, и Советская власть тебе поможет освободиться из лагеря. Понял? А мне больше не звони, я сам тут сижу под домашним арестом и не знаю, когда выпустят.

— Понял, Альфред. Но каким образом я свяжусь с посольством?

— А братья по классу на что?

— Понял, понял! Большое спасибо, друг!

— До встречи, дорогой, на Родине!

— До побачения, друже!

Разговор взволновал меня. Сколько же испытаний может выпасть на долю одного человека! Мало Науменко перенес в первую мировую войну, после нее в лагерях, во французской эмиграции, в испанской войне и теперь, уже имея советское подданство, мается по прихоти французских реакционеров за колючей проволокой. А мои товарищи по группе, военные советники и переводчики, тоже ведь хлебнули лиха в Испании и раньше, а это лихо все тянется да тянется.

Тридцать шесть дней пробыли мы под арестом в Оране, пока наше правительство не вызволило нас. На американском корабле приплыли в Марсель.

В Париже я узнал, что Павел Науменко освобожден из лагеря, получил паспорта и вместе с семьей уже отбыл в Москву. На сердце полегчало.

Работники посольства рассказали нам, что генерал Франко после нашего отлета в Африку рвал и метал. Диктатор не мог простить администрации Аликанте, что она выпустила нас живыми. А французское правительство во главе с социалистом Леоном Блюмом тоже продемонстрировало свою неприязнь к советским добровольцам, вырвавшимся из лап мятежников. Оно лишило летчиков, спасших нас, воинских званий и французского гражданства. Жестокое наказание! Советское посольство расплатилось с пилотами и возместило им стоимость самолета, разбившегося под Аликанте из-за диверсии предателей Испанской республики.

Как-то ко мне в парижскую гостиницу пришли двое посетителей. Кто такие, думаю. Оказалось, Пальмиро Тольятти со спутником. Был он весел, бодр. Поражение республиканской Испании не лишило его оптимистического взгляда на перспективы революционного движения в Европе. Я рассказал, как мы выбирались с территории, захваченной предателями.

— Натерпелись парни, — произнес он сочувственно. — Ничего, вы же советские, вам еще не такое по плечу! Прощаясь, он вынул бумажник и сказал:

— Я ваш должник, товарищ Альфред. Вот, возьмите, большое вам спасибо. Салюд!

— Салюд, камарадо, — ответил я также по-испански.

Спустя десять дней после приезда в Париж мы выехали в Гавр и сели на советский пароход «Ульяновск». Отплыли, но вскоре причалили к незначительной пристани. Там на борт поднялась Долорес Ибаррури. В крупном порту ей было опасно садиться на корабль, товарищи по партии резонно полагали, что, чего доброго, французские власти в угоду фашистам арестуют ее и передадут на расправу диктатору Франко. Пасионария плыла в СССР инкогнито, но скоро ее узнал весь пароход, популярность ее была очень велика.

19 мая 1939 года «Ульяновск» прибыл в Кронштадт.

Гроза над Родиной

Накануне большой войны

Последний отпуск. — Бои в снегах. — Накопление опыта. — Зарубежная командировка. — Разведка в порту. — Сквозь коричневую Европу.

Вернувшись из Испании, я некоторое время привыкал к мирной жизни, к шумной и похорошевшей столице, к спокойному домашнему обиходу.

Отпуск я провел под Ленинградом вместе с женой, Анной Сидоровной. Отдыхали мы славно, от души, как будто знали, что теперь не скоро доведется вот так побездельничать под мирным небом. Ни я, ни жена, ни другие отдыхающие не могли тогда предположить, что прекрасный город, близ которого мы беспечно коротали дни, спустя несколько месяцев окажется в прифронтовой полосе.

По возвращении в Москву я стал работать в одном из управлений НКВД. Жил в семье, ходил на службу по родным московским улицам, любовался столичным блеском и деловой суетой огромного города, вспоминал недавние события испанской войны и замечательных людей, с которыми довелось сражаться в одних рядах.

Передышка была недолгой. Судьба многих моих товарищей — кадровых военных и моя личная складывалась таким образом, что каждый из нас мог бы сказать о себе словами одного из любимых героев Эрнеста Хемингуэя: «Впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и я подписал договор на весь срок».

После отдельных военных очагов, так называемых локальных войн, осенью 1939 года разразилась вторая мировая война. Она полыхала вблизи наших границ, и не было никакого сомнения, что рано или поздно советскому народу придется с оружием в руках встать на защиту социализма.

Мировой империализм уже не однажды проверял крепость наших рубежей. Бои у озера Хасан и на реке Халхин-Гол наглядно продемонстрировали нашу военную мощь. Но агрессорам этого показалось недостаточно, и они предприняли новую попытку, на этот раз на северо-западной границе СССР. В ноябре 1939 года началась советско-финляндская война.

Жизнь сразу приобрела военную окраску. Скоро я узнал, что мне придется принять участие в этой войне, но не сразу выяснилось, в каком качестве. Месяца два наркомат не давал мне нового назначения, наконец мои рапорты о желании принять непосредственное участие в боевых действиях были удовлетворены, и меня послали на Карельский перешеек командиром пограничного батальона.

В мирное время пограничники охраняют границу, во время войны воюют. Так повелось издавна в советских пограничных войсках, комплектуемых, как правило, из хорошо проверенных, особо стойких, отлично обученных кадров.

Война была недолгой, но тяжелой и кровопролитной. Географические условия действовали на наших бойцов и командиров изматывающе. Глубокие снега, сорокаградусные морозы, пронзительные ветры мешали воевать, мешали жить.

Противник лучше был подготовлен к боям в этой климатической обстановке. Он оборонялся на заранее подготовленной, глубоко эшелонированной укрепленной линии со множеством долговременных огневых точек, сооруженных из железобетона и увенчанных броневыми колпаками. А для обороны, как известно, требуется в несколько раз меньше сил, нежели для наступления. Враг воевал на местности, которая была им отлично изучена. Он был в хорошей спортивной форме, предельно натренирован и фанатичен.

Тем не менее части Красной Армии наносили белофиннам один удар за другим, методично уничтожали их опорные пункты и продвигались в глубь вражеской территории. Умный и коварный противник оставлял на занятой нами земле многочисленные подразделения стрелков и автоматчиков, целые лыжные батальоны с задачей дезорганизовать функционирование войсковых тылов, рвать коммуникации, нападать на госпитали, штабы, склады. Легкие, подвижные группы шюцкоровцев были мастерами такой вот «малой» войны и доставляли нашему командованию много хлопот.

На борьбу с диверсионными отрядами были брошены пограничные батальоны и другие войска НКВД. Базируясь в тылу действующей армии, мы охраняли подъездные пути, линии связи, тыловые учреждения, выслеживали, вылавливали и уничтожали вражеских лыжников. Не помогали им ни хорошая боевая и спортивная подготовка, ни природная приспособленность к суровым северным условиям, ни заграничное автоматическое оружие, ни удобное обмундирование, ни фанатичный национализм. Мне неоднократно случалось подымать батальон в атаку, и тогда белофинны, как правило, бежали, бросая оружие, снаряжение и не принимая рукопашного боя. Видимо, они хорошо усвоили, что страшнее русского штыкового удара ничего не бывает.

Наибольшую опасность представляли одиночные финские автоматчики и снайперы, засевшие на деревьях в белых маскировочных халатах и совершенно сливавшиеся со стволом и ветками, запорошенными снегом. Советские бойцы прозвали их «кукушками», видимо, за одиночество и «древесный» образ жизни. «Кукушки» имели задачу выводить из строя командный состав. Наши командиры и политработники очень скоро перестали носить далеко видные знаки различия, но «кукушки» все же ухитрялись узнавать начальников по кобуре пистолета, портупее, командирским полушубкам и стреляли без промаха. Ни на минуту нельзя было снять маскхалат, чтобы не выделиться из среды бойцов.

Пограничники берегли своих командиров, не спускали с них глаз и часто своими телами заслоняли от вражеского огня.

Загадочный, неяркий северный пейзаж таил для нас немало иных неожиданностей, из которых весьма опасной были мины. Противник закапывал их прямо в снег, и бойцам приходилось почти беспрерывно работать миноискателями. За несколько месяцев войны мы обезвредили десятки минных полей, обеспечивая свою собственную безопасность и уберегая от потерь двигавшиеся к фронту полевые войска.

Быть проводниками у частей Красной Армии тоже входило в наши функции. До самой передовой сопровождал их частенько командир роты Александр Федорович Козлов, кадровый пограничник, умелый и храбрый воин. Не однажды он со своим подразделением громил белофинские гарнизоны, засевшие на каком-нибудь хуторе или в деревушке, захватывал пленных и трофеи. Он также отлично вел разведку прилегающей местности, устраивал рейды в районы скопления вражеских диверсионных групп. За финскую кампанию правительство наградило его орденом Красного Знамени. Пришлось мне повстречаться с ним и в грозную годину Великой Отечественной войны.

Личный состав батальона был хорошо подготовлен к ведению боевых действий в природных условиях Карельского перешейка. Многие пограничники раньше служили в этих краях, у всех была великолепная физическая закалка и отличные моральные качества. Подобно личному составу других частей НКВД, мы единогласно отказались от спирта, входившего во фронтовой паек. Нашим парням не требовалось спиртное для поднятия духа, он у них и без того был высок. Одеты все были тепло, на базе имелись теплые блиндажи, регулярно получали горячую пищу, много двигались, и никакой мороз нам не был страшен.

Тяжелей, чем всем другим, приходилось мне. Я был старше, и со здоровьем не все обстояло благополучно: временами обострялся хронический бронхит, которым наградили меня еще в 20-е годы болотистые леса Западной Белоруссии. На морозе, особенно при сильном ветре, было трудно дышать, лицо покрывалось коркой льда и болело, как от ожога. Но я всячески старался виду не показывать, что слаб и болен, в минуты отдыха шутил, смеялся, скрывая свое состояние. А бойцы, народ смешливый, отзывчивый на юмор, охотно подхватывали шутку и не замечали, как нелегко приходится их командиру.

Любил я своих подчиненных, по-отечески заботился о них. И они не однажды спасали меня от верной гибели, а между собой за возраст, юмор и вечную заиндевелость прозвали дедом Морозом. Я не сердился за прозвище. Пусть мне едва только перевалило за сорок, но все же по сравнению с двадцатилетними ребятами, если учесть прожитое и пережитое, вполне мог сойти за деда.

Славные парни окружали меня на войне. Среди многих запомнился старшина Иван Сергеевич Сидоров, который отличался в поисковых группах и операциях по ликвидации «кукушек». Батальон чаще всего действовал мелкими подразделениями в радиусе 10 километров от места дислокации.

Ведь против нас враг тоже не выставлял полков и дивизий, а обходился небольшими отрядами и даже одиночными диверсантами. Поэтому мы рассредоточивались по разным направлениям и наводили порядок на угрожающих участках. Поисковые группы нередко приводили «языков», допрос которых помогал выявлять и уточнять осиные гнезда диверсантов. «Кукушек» засекали благодаря усиленной визуальной разведке и военной хитрости. Главным было установить местонахождение снайпера, снять его с дерева особого труда не представляло.

Передвигаться обычно приходилось по пояс в снегу, оружейная смазка на холоде и ветру замерзала. Не дай бог притронуться к металлу обнаженной рукой кожа намертво прилипала и оставалась на нем клочьями. Трудно было на морозе оказывать первую помощь раненым — кровотечение остановишь, а от обморожения, случалось, не убережешь.

Никогда не изгладятся из памяти фронтовые карельские вечера, когда бойцы, свободные от разведывательной и караульной службы, собирались у костра послушать ротного балагура, этакого Васю Теркина погранвойск. Посмеются, вспомнят милые сердцу места, родных и близких, прочтут письма из дома, а потом заведут песню. Даже не запоют, а она как бы сама возникнет в солдатском сердце, вырвется на волю и зазвучит под снежными еловыми лапами, нависшими над самой головой.

Маршевых песен не пели, они для строя. А в час досуга и для души лучше нет песни старинной, народной.

Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны,

— начнет запевала, не торопясь, со вкусом и проникновенно. А хор крепких, слегка простуженных и чуть хриплых голосов подхватит:

Выплывают расписные
Стеньки Разина челны!

Бывало, командир роты Александр Козлов, сидя в сторонке, заслушается, смуглое худощавое лицо его просветлеет, глаза подернет дымка мечтательности. Он у нас волжанин, и богатырская песня о Стеньке Разине и несчастливой персидской княжне — его личная, дорогая, кровная.

Озорство и лихость просторной русской песни, прославленное в ней святое мужское братство близки моим парням. Костер бросает неровные блики на простые, ледяными ветрами обмытые лица ребят курских, новгородских, полтавских, и в груди погорячеет, размякнет всегдашнее напряжение.

У командира батальона на войне мало свободного времени, сплошной недосуг, и все равно урву минутку, постою за елью, послушаю. А над базой, затянутое облаками, висит черное небо, к ночи стихает ветер, не шелохнется ветка в лесу. На одно лишь мгновение представится, будто нет ни боев, ни крови, ни могил в насквозь промерзшей земле, а есть только хорошие люди, неизвестно почему вдруг очутившиеся в зимнем искрящемся лесу и вспомнившие в песне самое им дорогое и близкое… Задумаешься так, заслушаешься, а где-то недалеко вроде швейная машинка внезапно прострочит: та-та-та-та! А в ответ полетит граната: бум! Это шюцкоровские лыжники нарвались на наш караул. Мигом обрывается песня, раздается команда:

— В ружье!

И взвод, а то и рота уходит в морозную дымку на ликвидацию непрошеных ночных гостей. Нередко батальону приходилось действовать и в сложной, запутанной обстановке, совершенно самостоятельно, автономно от армейских частей, на свой страх и риск. Однако личный состав, проявляя стойкость, храбрость и находчивость, всегда с честью выполнял боевые задачи.

За финскую кампанию наша армия накопила немалый боевой опыт, на практике постигала науку взламывания укрепленной обороны, борьбы с диверсионными группами противника и многое другое.

Богатые уроки из участия в советско-финляндской войне извлек и я для себя. Сам того не зная, в 20-е и 30-е годы я как бы готовился к наиболее жестоким и кровавым сражениям 40-х годов, когда решался вопрос — быть или не быть Советской стране.

Наверное, мне повезло, что к Великой Отечественной войне я подошел не зеленым новичком, а хлебнувшим немало лиха, обстрелянным солдатом, подпольщиком, разведчиком, партизаном и командиром. Да и не один я был во всеоружии военного опыта, а многие советские люди. И это, в числе многих других важных факторов, безусловно помогло нам решить острейший исторический конфликт первой половины XX века в свою пользу.

Удивительные по трудности и разнообразию испытания выпадали на долю моего поколения, сильно поредели его ряды, но одна бесспорная мысль служит мне утешением: мы не зря принесли жертвы, кровью нашего и последующих поколений оплачена нынешняя мирная жизнь советского народа и других народов планеты. А что может украсить любую судьбу, как не сознание честно выполненного долга!

После победоносного завершения советско-финляндской войны у меня не было очередного отпуска, я получил новое назначение, сдал батальон, распрощался с боевыми друзьями и с походным чемоданом в руке пошел навстречу будущему, скрытому от меня непроницаемой завесой времени.

Война все ближе подкрадывалась к нашим границам. Не увидеть ее грозных предзнаменований мог только крайне самонадеянный человек. Зловещая действительность рассеивала всякие иллюзии относительно джентльменских намерений гитлеровских громил.

Полтора года провел я в капиталистической Европе, выполняя специальные задания.

Длительное время мне довелось находиться в сопредельном государстве, чья прогерманская ориентация выявлялась чем дальше, тем больше. Внешне все обстояло как нельзя лучше: нас уверяли в теплых добрососедских чувствах, а за нашей спиной точили острый нож.

Согласно указанию Центра, чтобы не привлечь внимания вражеской контрразведки, я морем добрался до соседнего государства, там сел на поезд и с севера по железной дороге приехал в страну, в которой мне надлежало работать.

В одном вагоне со мной ехали немецкие летчики, одетые в свою серо-голубую форму, украшенную всеми характерными регалиями. Сомнений не оставалось: в сопредельном государстве сосредоточивались части гитлеровских военно-воздушных сил.

Первого мая 1941 года вместе с товарищем по работе Алексеем Алексеевичем я выехал в один из портовых городов. У нас была задача проверить, какие грузы прибывают сюда и каково их назначение.

Было хмурое, туманное утро. На душе тяжелым камнем лежала тревога, но в дороге мы не преминули мрачно пошутить относительно того, как нам приходится встречать веселый первомайский праздник. На Родине в этот час все приготовились к параду, демонстрации, к торжествам. Повсюду звучит праздничная музыка, царит радостное оживление, и мало кто знает, какие грозные тучи собираются в небе.

Прибыли на побережье, сняли в гостинице номер. Алексей Алексеевич остался в номере и завалился спать (у него были основания не появляться в людных местах), а я сел в трамвай и поехал в порт.

В плотном утреннем тумане трамвай тащился медленно. На остановках входили и выходили пассажиры. Эта монотонность убаюкивала меня. Я глядел в окно на чистенькие городские улицы, наблюдал чинную, размеренную жизнь проснувшегося города и перестал обращать внимание на своих попутчиков. А они тем временем понемногу почти все вышли. На одной из остановок вагон оказался заполненным полицейскими. Куда ни взглянешь — всюду поблескивают портупеи, форменные пуговицы, лоснятся откормленные физиономии.

Мне стало очень неуютно. «Ну и ну, — подумал я. — Чекист в логове зверя».

С абсолютно безразличным лицом, будто ничего не произошло, словно каждый день мне приходится ездить в битком набитом полицейскими трамвае на разведывательное задание, я стал глазеть в окно и даже позевывать, приготовившись разыграть роль заблудившегося в незнакомом городе легкомысленного обывателя. Понемногу окончательно успокоился. Трамвай продолжал неторопливо дребезжать уже в районе порта. «Однако куда это они собрались так рано и почему их так много?»

Моя некрупная штатская фигурка в пальто и шляпе, затерявшаяся среди их пуговиц, револьверов и галунов, не произвела на стражей порядка никакого впечатления. Они меня просто не замечали. А может быть, они приняли меня за своего? Или решили, что я портовый служащий и еду на работу?

Как бы там ни было, а трамвай благополучно въехал на территорию порта. Только тут я понял, зачем сюда прибыли мои флегматичные спутники — порт был оцеплен полицейскими. Наш вагон они пропустили совершенно свободно: еще бы, ведь приехали свои. Знали бы они, кто затесался в их верноподданническое общество!

Мои неожиданные соседи по трамваю прибыли в порт для усиления оцепления. Значит, здесь ожидаются какие-то незаурядные и таинственные события. Непринужденно и деловито я вышел из вагона и зашагал в сторону пирса.

Мое появление никого не заинтересовало, наверное, потому, что приехал я в полицейском трамвае. Море было затянуто туманом, но у причалов толпилось много людей.

Выйти на пирс я счел неразумным — появление незнакомого человека среди портовых рабочих и служащих не могло остаться незамеченным. Оглянулся по сторонам и увидел рядом двухэтажный домик таможни, совершенно безлюдный в этот час. Вошел в него, поднялся на второй этаж и разыскал окно с видом на море, через которое можно было наблюдать все, что происходило у причалов.

Туман вскоре рассеялся, и к пирсам стали подходить и швартоваться немецкие транспортные суда, о чем свидетельствовали отчетливо выведенные названия на их бортах. Сразу же началась их разгрузка в поданные к причалу железнодорожные вагоны. На палубе появились серо-зеленые фигуры гитлеровских солдат. Работа шла быстро и четко, я еле успевал считать и запоминать количество разнообразной военной техники. Здесь были танки, самолеты, артиллерийские орудия различного калибра и назначения. Нагрузили один эшелон, подали другой. По трапам с судов сходили солдаты, вооруженные винтовками, автоматами, пулеметами. Выгрузилось одно подразделение, другое, третье…

Всего на шести транспортах прибыло, по моим подсчетам, около дивизии хорошо оснащенных войск. На папиросной коробке я записал условными значками названия кораблей, все остальное хранилось в памяти. Теперь мне нужно было как можно быстрее попасть к радиопередатчику, продиктовать шифровальщику донесение в Центр, но шифровальщик и рация находились в другом городе, а выйти из порта мешало полицейское оцепление.

В народе говорят: хуже нет ждать и догонять. А в работе разведчика почти не бывает заданий, когда не приходилось бы ждать и догонять. Торопливость ведет к неосторожности, а она грозит провалом операции. Я даже затрудняюсь сказать, чего больше надо разведчику — отваги или терпеливости. Скорее всего нужен их органический сплав.

В тот первомайский день, несмотря на огромный соблазн как-то прорваться сквозь оцепление, я решил дождаться темноты и только под ее покровом выйти с оцепленной территории порта.

Время тянулось медленно. Сильно хотелось спать и есть, но расслабиться, а тем более отдохнуть в укромном местечке, разумеется, было нельзя: надо было внимательно следить, чтобы не нарваться на кого-либо из служащих, и одновременно поглядывать в сторону оцепления, чтобы не прозевать момента, когда его снимут. Успешное выполнение первой половины задания придавало мне силы и надежду на то, что вторая половина будет проведена столь же безукоризненно.

К вечеру полицейское оцепление было снято, в порту возобновилась нормальная жизнь. Я беспрепятственно покинул его, добрался до вокзала, сел на поезд и вскоре передал донесение в Москву. Когда я вернулся в приморский город и пришел в номер, мой товарищ Алексей Алексеевич все еще спал крепким сном. Европейские расстояния не сравнишь с нашими российскими, поэтому мне и удалось обернуться так быстро.

Я разбудил Алексея Алексеевича, поздравил его с Первым мая и выполненным заданием. Он порадовался моей удаче и сказал:

— Что ж, старина, кажется, мы неплохо провели первомайский праздник?

— Куда лучше. Особенно ты! Он рассмеялся.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло. Отоспался за весь год. Спасибо, Яков!

В ту пору меня звали Яковом Ивановичем, и я носил свою шестую конспиративную фамилию.

Веселые, в приподнятом праздничном настроении мы отправились «домой». Успех операции как-то заслонил от нас драматический смысл добытых сведений. Между тем до войны оставалось чуть более семи недель.

Ее начало застало меня вдали от Родины. Я побывал во многих странах, видел, как благопристойная Европа ощетинилась штыками. В воздухе густо запахло порохом. Куда ни глянешь — всюду черные и коричневые мундиры да фашистская свастика.

Но свободолюбивые народы континента уже поднимались на борьбу с оккупантами. Особенно явственно это ощущалось в Югославии. Гитлеровцы не на шутку были встревожены действиями партизан, которые то и дело устраивали нападения на их учреждения и коммуникации. Там я установил связи с людьми, близкими к Сопротивлению, и даже получил приглашение пойти командиром в партизанский отряд.

— В горах, — говорили мне югославы, — много отрядов. Но им не хватает воинского мастерства и командных кадров. Вы опытный офицер, вы наш русский брат, вас примут с большой радостью!

Мой путь лежал тогда на Родину. Маршрут проходил через одну нейтральную страну, которая, однако, могла неожиданно присоединиться к фашистскому блоку, и тогда мне не удалось бы выбраться из-за рубежа. Предвидя такой оборот событий, я решил, что если останусь в Европе, то непременно подамся к югославским партизанам. Ненависть к врагу, нагло вторгшемуся на советскую землю, звала к оружию, в жестокий, беспощадный бой.

А пока, выполнив все возложенные на меня поручения, я оставался не у дел, находился на положении транзитного пассажира и стороннего наблюдателя. Роль незавидная и обидная, особенно в период войны.

Питался я в вагоне-ресторане, которым заведовала отвратительная рыжая немка, этакая бесформенная туша в неопрятном резиновом фартуке. Пищу она подавала прескверную. Однажды я возмутился и потребовал, чтобы она прекратила безобразничать. Присутствовавший при этом гитлеровский офицер холодно ответил, защищая рыжую соотечественницу:

— Война, хлеба нет, продуктов нет.

В ответ я показал на эшелоны, нагруженные награбленным у населения продовольствием. Немцу крыть было нечем, и он только зло посмотрел на меня. Я был гарантирован от ареста и разоблачения некоторыми существенными обстоятельствами и только поэтому позволил себе столь резкий инцидент. Однако моя жизнь не была застрахована от случайностей в захваченной фашистами Европе.

Однажды после обеда я почувствовал сильные боли в желудке, у меня началась кровавая рвота, температура подскочила до сорока. Вызвали югославского врача, который констатировал острое отравление, оказал мне необходимую помощь и между прочим сказал, что меня спас от смерти только крепкий организм. Он отказался принять стодолларовую бумажку, как бы догадываясь о том, кто я такой. Немцы заметили симпатии, выказанные мне югославом, и он больше меня не навещал.

Вместо него появились немецкие военные медики, которых я поначалу принял за кавалеристов, поскольку они были в шпорах. Фашисты осмотрели меня, спросили о самочувствии, лицемерно повздыхали и оставили мне коробочку пилюль, которые я, конечно, принимать не стал, а выбросил в унитаз. Кто их знает, этих гитлеровских лекарей, что у них на уме, а мне моя жизнь была нужна, чтобы вернуться домой и встать в ряды сражающегося народа.

Картины гитлеровского Берлина, всей вооруженной фашистской Германии, спесивые, самодовольные нацисты, упоенные военными успехами, вызывали во мне жгучее отвращение. А угнетенные, но не покорившиеся народы пробуждали горячее сочувствие. Главные же мои мысли и чувства были там, где решалась судьба моей Родины. Никогда раньше или позже я с такой силой не переживал своей неотделимости от родной земли. Но впереди еще лежали сотни километров долгого пути.

Лишь осенью 1941 года я возвратился в Москву.

Седьмой псевдоним

Новое задание. — Ваупшасов стал Градовым. — Оборона столицы. — Неудача под Воронежем. — Формирую спецотряд. — Молчаливая клятва у Мавзолея.

Столица была неузнаваемой. Первый военный сентябрь преобразил ее, подобно тому как изменяет штатского человека армейская форма.

Теперь в ее палитре преобладал защитный цвет. Стволы зенитных пушек и пулеметов, гимнастерки бойцов, военные грузовики, танки и бронемашины сообщили ей колорит прифронтового города. Разрушенные и поврежденные здания, воронки от авиабомб, заклеенные крест-накрест стекла, аэростаты воздушного заграждения свидетельствовали о недавних налетах фашистской авиации. Противотанковые рвы, надолбы и ежи, баррикады из мешков с песком на московских окраинах лучше всяких сводок говорили о том, что враг близко, что к сердцу России приближается смертельная опасность.

Прямо с вокзала я поехал в Народный комиссариат внутренних дел, чтобы отчитаться о проделанной работе и получить новое задание. Отчет не занял много времени, руководство наркомата было хорошо осведомлено о результатах моего пребывания за рубежом. Поблагодарив за службу, начальник управления генерал Григорьев перешел к сегодняшним делам.

— Где хочешь воевать? — спросил он. — На Украине или в Белоруссии?

Речь шла о работе в тылу врага. Я выбрал Белоруссию. С нею у меня связана половина жизни. В гражданскую войну я два года сражался там на Западном фронте, пять лет провел в западнобелорусских партизанских отрядах, после учебы, на исходе 1929 года, был направлен в Минск и служил в нем и других городах Белоруссии до середины 30-х годов.

Генерал Григорьев должен был знать все это из моего личного дела.

— Помню, помню, — сказал он, — ты же у нас почти коренной белорус. Отлично. Пойдешь туда не один и не вдвоем, а во главе разведывательно-диверсионного оперативного отряда численностью человек восемьдесят. Отдохни денек с дороги и поезжай в Подмосковье, где мы по заданию ЦК партии готовим кадры для заброски в тыл противника. Изучи людей, сформируй отряд и приготовься к десантированию.

— Слушаюсь, товарищ генерал. Скажите, а как там вообще обстоит с партизанским движением?

— По имеющимся у меня сведениям, белорусский народ во всех районах и областях поднялся на борьбу с оккупантами. Руководит народной войной против захватчиков Коммунистическая партия Белоруссии, ее Центральный Комитет, первый секретарь ЦК Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко. Всего в 1941 году белорусские коммунисты заслали в фашистский тыл 437 отрядов, организаторских и диверсионных групп, всего более 7200 человек.[1]

Повсюду создаются партизанские отряды, подпольные организации, работают подпольные партийные и комсомольские комитеты. С июля 1941 года в южных районах области базируется Минский подпольный обком партии. В Минске работает подпольный горком. С первых дней оккупации воюет во главе партизанского отряда ваш товарищ по 20–30-м годам и по Испании Василий Захарович Корж…

Все рассказанное генералом было крайне интересно, но особенно меня взволновало сообщение о старом боевом друге Василии Корже. Плечом к плечу с ним, с Кириллом Орловским и Александром Рабцевичем я прошел по всем военным дорогам своей жизни. В первой половине 30-х годов мы участвовали в подготовке партизанских отрядов на территории Белоруссии. Тогда высшее военное руководство не исключало возможности вторжения империалистических захватчиков на советскую землю и в мудром предвидении такого оборота дел заранее готовило во многих пограничных республиках и областях базу для развития. партизанской борьбы. В Белорусской ССР было сформировано шесть отрядов: Минский, Борисовский, Слуцкий, Бобруйский, Мозырский и Полоцкий. Численность их устанавливалась в 300–500 человек, у каждого имелся свой штаб в составе начальника отряда, его заместителя, заместителя по политчасти, начальника штаба, начальника разведки и помощника начальника отряда по снабжению.

Бойцы и командиры отрядов были членами и кандидатами партии, комсомольцами, участниками гражданской войны. Весь личный состав был обучен методам партизанских действий в специальных закрытых школах. В них готовились подрывники-минеры, пулеметчики и снайперы, парашютисты и радисты.

Кроме основных формирований для борьбы в тылу врага, в городах и на крупных железнодорожных узлах были созданы и обучены подпольные диверсионные группы.

В белорусских лесах для каждого партизанского отряда были сделаны закладки оружия и боеприпасов. Глубоко в землю зарыли надежно упакованные толовые шашки, взрыватели и бикфордов шнур для них, патроны, гранаты, 50 тысяч винтовок и 150 ручных пулеметов. Разумеется, эти склады рассчитывались не на первоначальную численность партизанских подразделений, а на их бурный рост в случае войны и вражеской оккупации.

Орловский, Корж, Рабцевич и я были назначены командирами четырех белорусских отрядов и вместе с их личным составом деятельно готовились к возможным военным авантюрам наших потенциальных противников.

В 1932 году под Москвой командование провело секретные тактические учения — Бронницкие маневры с высадкой в тылу «неприятеля» парашютного десанта. Отрядом десантников довелось командовать мне.

В маневрах участвовали дивизия особого назначения, Высшая пограничная школа, академии и училища Московского военного округа. На учениях присутствовали прославленные полководцы гражданской войны К. Е. Ворошилов и С. М. Буденный.

Работа по заблаговременной подготовке партизанской борьбы отличалась высокой организованностью, содержательностью и глубокой предусмотрительностью. Мои товарищи и я не жалели сил, времени, самих себя для образцового выполнения всех оборонных мероприятий, связанных с этой подготовкой.

Тем большее недоумение вызвала у нас отмена сделанного ранее. В конце 30-х годов, буквально накануне второй мировой войны, партизанские отряды были расформированы, закладки оружия и боеприпасов изъяты. Ошибочность этого решения стала особенно явственной в 1941 году, с началом немецко-фашистской агрессии; но и в момент его появления на свет нам, участникам описанных мероприятий, уже было понятно, что оно принято в ущерб обороноспособности страны.

В те грозные предвоенные годы возобладала доктрина о войне на чужой территории, о войне малой кровью. Сама по себе, абстрагированная от конкретно-исторической обстановки, она, разумеется, не вызывала никаких возражений, имела ярко выраженный наступательный, победоносный характер. Однако проверку реальной действительностью эта доктрина не выдержала и провалилась уже в первые дни Великой Отечественной войны.

Не берусь утверждать, что заранее созданные, хорошо обученные и оснащенные партизанские подразделения смогли бы коренным образом изменить ход войны в нашу пользу. Это, конечно, утопия. Ленинизм учит, что партизанские силы являются вспомогательными и лишь способствуют успеху основных вооруженных сил страны.

Нет слов, шесть белорусских отрядов не смогли бы своими действиями в тылу врага остановить продвижение мощной немецкой армейской группировки, наступающей на Москву. Но замедлить его сумели бы! Уже в первые недели гитлеровского вторжения партизаны и подпольщики парализовали бы коммуникации противника, внесли дезорганизацию в работу его тылов, создали бы второй фронт неприятелю. Партизанское движение Белоруссии смогло бы быстрей пройти стадию организации, оснащения, накопления опыта и уже в первый год войны приобрести тот могучий размах, который оно имело в 1943–1944 годах.

Само собой понятно, что всего этого я не сказал тогда начальнику управления: времени у него было в обрез, он работал круглосуточно и спал урывками в комнате, примыкающей к служебному кабинету.

— Включи в отряд радистов, лекаря, переводчика. Обязательно найди уроженцев Минска и Минской области, с ними тебе легче будет завязывать связи с местным населением, партизанами, подпольщиками и подпольными партийными органами. Звать мы тебя будем… — генерал задумался над новой моей, седьмой по счету конспиративной фамилией. — Давай так: майор Ваупшасов станет майором Виноградовым, — предложил он. — Скромно и звучно. Идет?

— А нельзя ли покороче, товарищ генерал? Чтоб шифровальщикам каждый раз не проставлять лишних знаков в радиограммах. Все же четыре слога, десять букв.

— Короче так короче! — согласился начальник управления. Режем пополам и получаем безалкогольный вариант той же фамилии. Градов. Коротко, но веско: майор Градов! Ну как?

— Согласен, товарищ генерал, в самый раз.

— Тогда ступай, майор Градов, а я закажу тебе документы на это имя. Меня в донесениях будешь называть «товарищ Григорий», просто и по-домашнему.

Он ласково улыбнулся красными от бессонницы глазами. Тяжелая, смертельная усталость лежала на его интеллигентном лице, и я сквозь свою собственную усталость и нервную напряженность после европейских странствий впервые ощутил, какой неизмеримый груз лег на плечи моих соотечественников с началом войны.

Я тоже рвался в дело. Всю взрослую сознательную жизнь, с 1917 года, я беспрерывно находился в состоянии войны против старого мира. Редкие передышки сменялись новыми боевыми заданиями, и вот настало время самого решительного, самого отчаянного сражения. Профессиональные разведчики и кадровые военные поймут мое тогдашнее состояние нетерпеливого, знобящего ожидания опасности, риска, удачи.

— Желаю успехов, Станислав Алексеевич!

Генерал пожал мне руку, говоря еще какие-то бодрые и обнадеживающие слова, а в глазах у него была тревожная тоска и озабоченность.

В комендатуре я получил личное оружие — тяжелый маузер в темно-коричневой дубовой кобуре и сто пятьдесят патронов к нему. Надел его поверх гражданского костюма, вид получился нелепый. Снял, завернул в газетку и вместе с патронами уложил в чемодан, приехавший со мной из Европы. Штатский пиджачок мне осталось носить до завтрашнего дня, а сколько времени я проведу в обществе дальнобойного маузера, никто не ведал.

Из наркомата пошел домой, в Варсонофьевский переулок. Долго и безуспешно звонил у двери. Вышла соседка по лестничной площадке, подала мне ключи и сообщила, что жена с младшим сыном Маратом эвакуировалась на восток, а старший сын Феликс находится со школой в Рязанской области.

Вот она, жизнь чекиста. Долгие месяцы или годы скитаешься вдали от семьи, мечтаешь о встрече, о домашнем тепле, о детской улыбке, о ласке, а, приехав, застаешь пустую гулкую квартиру… Я вошел в нее с горечью и грустью. Все оставалось на своих местах, в дорогу было взято, очевидно, только самое необходимое, но без ребячьих голосов и заботливых рук жены квартира как бы лишилась души. На столе белела записка. В торопливых строчках Анна Сидоровна сообщала мне то, что я уже знал, но самое главное — адресов жены и старшего сына в ней не было. Они и сами не знали, куда едут, где будут, когда вернутся. Наверное, адреса еще пришлют, и скорее всего сюда, на московскую квартиру, однако неизвестно, дождусь ли я того часа, ведь скоро вместе с отрядом уйду в тыл врага, и начнется новый отсчет времени, в котором уже вовсе ничего не останется от мирного уюта немногих в моей судьбе спокойных лет.

Я побродил по пустой квартире, смахнул пыль с книг и учебников сына, вынул из чемодана маузер, разобрал затвор, снял излишнюю густую смазку, которая положена оружию во время хранения, привел его в боевую готовность, вставил обойму, также очищенную от оружейного масла, и лег спать. Усталость была так велика, что сон не шел. Нескончаемым серпантином вились воспоминания о семье, товарищах, испанской войне, европейских странах, белорусском подполье и бог знает о чем еще.

Рано утром я был на ногах, выбрит, затянут портупеей, в полевой форме, с маузером, висевшим у правого бедра. От вчерашнего элегического настроения осталась лишь глухая боль на дне сердца. Личные переживания уходили на задний план, освобождая место для забот иного рода. Я приступил к выполнению задания генерала Григорьева.

Отряд из 80 бойцов сформировал в сжатые сроки. Мы уже обсуждали, сколько самолетов нам понадобится для переброски за линию фронта, на каком из них полетит командир, как будем собираться после приземления и не перепутают ли пилоты партизанские ориентиры. Однако усложнившаяся военная обстановка изменила наши планы. Началась грандиозная битва под Москвой, страна бросила все силы на защиту столицы. Наш отряд влили в сверхштатный 4-й батальон 2-го полка Отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД. Командовал бригадой полковник Михаил Федорович Орлов. Я получил должность заместителя комбата. Командиром батальона стал Николай Архипович Прокопюк, ныне Герой Советского Союза, с которым в 30-е годы мы готовились к партизанской войне и вместе были в Испании.

Наша бригада чем-то напоминала мне Пятый полк испанской республиканской армии. Оба имели переменный состав, только в Пятом полку формировались крупные воинские части, а в бригаде небольшие оперативные и диверсионные группы, часто в тыл врага забрасывались и одиночные бойцы — все зависело от состава боевой задачи. Главной нашей целью было ведение глубокой разведки, помощь партизанскому движению и подпольным организациям. К нам прибывали нередко совсем неподготовленные люди, мы их обучали многим важным вещам — стрельбе, топографии, минно-подрывному делу, прыжкам с парашютом, самообороне без оружия, радиотехнике, шифровке, вождению автомобиля и мотоцикла. Существенное внимание уделялось военно-политической подготовке бойцов. Их готовили к агитационно-пропагандистской работе среди населения временно оккупированных территорий.

Ядро бригады составили чекисты и пограничники. Центральный Комитет партии направил к нам 1,5 тысячи коммунистов-добровольцев, почти столько же комсомольцев прислал ЦК ВЛКСМ. Среди пришедших в бригаду студентов и преподавателей Института физической культуры находились многие известные спортсмены: легкоатлеты братья Знаменские, штангист Николай Шатов, чемпионка СССР по лыжам Любовь Кулакова, боксер Николай Королев, дискобол Али Исаев. В наших подразделениях воевал доброволец Семен Гудзенко, ставший после войны известным поэтом.

У нас числились представители многих народов страны. Кроме того, в бригаду поступили испанцы, болгары, немцы, венгры, чехи, австрийцы, поляки. Некоторые из них уже имели опыт борьбы с фашизмом — одни сражались на баррикадах у себя на родине, другие приобрели его в Испании, будучи солдатами и офицерами интернациональных формирований. Наряду с молодыми парнями и ветеранами предыдущих войн в бригаде служили 500 девушек-комсомолок, они успешно овладевали специальностями радистов, санинструкторов, шифровальщиков, подрывников-диверсантов, забрасывались в тыл и выполняли задания командования.

Части Отдельной мотострелковой бригады особого назначения участвовали в историческом параде на Красной площади 7 ноября 1941 года. Отсюда они вместе с другими войсками ушли на передовые позиции подмосковного фронта и показали там образцы стойкости и храбрости.

В период битвы под Москвой Военный совет Западного фронта широко использовал наших минеров, снайперов и лыжников. Бойцы бригады минировали танкоопасные направления, вылавливали вражеских парашютистов, нередко входили в соприкосновение с наступавшими гитлеровцами и наносили им урон как в открытом бою, так и в ближних тылах противника, устраивали завалы и различные заграждения, взрывали мосты и другие важные объекты. Переброска разведывательных и диверсионных групп в глубокий тыл врага временно приостановилась, у подразделений бригады было много работы на опасных участках обороны столицы.

Когда под Москвой был достигнут долгожданный перелом и Красная Армия перешла в наступление, Н. А. Прокопюка и меня послали на Юго-Западный фронт, в Воронеж, где мы должны были подготовить и послать в тыл противника две оперативные группы лыжников-пограничников. Перед ними стояла задача взорвать немецкие военные склады, поджечь хранилища горючего и тем самым подорвать боеспособность фашистских войск.

Обосновавшись в особом отделе фронта, мы провели подготовку на высшем уровне. Бойцы, отобранные для выполнения диверсионной операции, все, как на подбор, были опытными, обстрелянными воинами, хлебнувшими немало лиха в дни и месяцы нашего отступления. Они рвались в дело, горели жаждой боевых подвигов во славу Отечества. Однако запланированная операция не удалась.

В то утро, когда мы провели лыжников в тыл врага, началось наступление наших войск, и диверсанты, еще не добравшись до складов противника, оказались в лавине наступавших бойцов. Танковый генерал посочувствовал неудачникам, посадил их на броню своих машин и забросил возможно дальше вперед. Они вновь встали на лыжи и пошли к цели, но их вновь настигли наступающие части. Так наши пограничники и не сумели выполнить задание: полевые войска их все время опережали, и надобность в уничтожении складов попросту отпала, потому что они были захвачены Красной Армией вместе со всем содержимым.

Я почувствовал большое облегчение, когда меня отозвали из Воронежа обратно в столицу.

Генерала Григорьева интересовал первоначальный замысел, изложенный им в день моего возвращения. Он встретил меня на этот раз давно ожидаемой репликой:

— Пора!

Однако с течением времени предполагаемое задание изменилось, соответственно изменилась и численность отряда. Теперь мне предстояло набрать 30 человек. Рядовые стрелки и автоматчики не нужны, их достаточно в тылу среди партизан. В отряд требовалось отобрать только специалистов разведывательной и диверсионной работы, не менее половины должны составлять командиры, которые в случае надобности смогли бы возглавить партизанские подразделения. Таким образом, я поведу не просто оперативную группу, а отборный спецотряд.

От прежнего отряда, вошедшего в 4-й батальон, к этому времени не осталось и следа. За полгода люди рассеялись по другим подразделениям, ушли на иные задания, были ранены или убиты. Пришлось начинать заново. Сразу объявилось несметное количество добровольцев, следовало отобрать из них наиболее проверенных, боевых и физически крепких. Первым делом я зачислил нескольких обстрелянных пограничников, прошедших в первые месяцы войны от самого Белостока. Рядовыми взял только белорусов — уроженцев Минской области, которые хорошо знали местность и могли помочь мне в налаживании контактов с населением.

Формирование личного состава я начал совместно с комиссаром Георгием Семеновичем Морозкиным, уже назначенным в мой отряд. Был он кадровым чекистом, имел высшее образование и немалый опыт работы. В ту пору ему еще не сравнялось и сорока, он отличался худощавостью, подвижностью и глубокой впечатлительностью. Мы вдвоем занимали номер в гостинице «Москва», питались из одного котла и быстро подружились в общих заботах да хлопотах. Нелегальная кличка его была Егор.

Начальником штаба стал капитан Алексей Григорьевич Луньков (Лось), участник гражданской войны на Дальнем Востоке, пограничник, побывавший в разных переделках, хорошо усвоивший законы лесной жизни, страстный таежный охотник. Он был высок, улыбчив, с седеющими висками. О войне, в которой участвовал юношей, и о вооруженных конфликтах на границе вспоминал неохотно. Зато с большой любовью и знанием дела говорил об охоте.

Начальник разведки и особого отдела отряда старший лейтенант Дмитрий Александрович Меньшиков прежде тоже служил на дальневосточной погранзаставе, земляк и ровесник Лося, 1903 года рождения. За мужество, проявленное при защите советских рубежей, дважды награжден, в том числе орденом Красного Знамени. Высокий, мускулистый, румяный и курносый.

Молодой военфельдшер украинец Иван Семенович Лаврик успел повоевать под Москвой и только недавно оправился после ранения. У него продолговатое лицо, черные волосы удивительно сочетаются с голубыми глазами. Строг, подтянут, деловит и в общем выглядит куда старше своих лет.

Переводчиком я взял Карла Антоновича Добрицгофера, могучего 35-летнего австрийца, члена компартии с 1934 года. Вся его семья активно участвовала в революционной борьбе, в 1934 году, во время Венского восстания пролетариата, сражалась на баррикадах рабочего предместья Флорисдорфа. После подавления восстания Карл Антонович эмигрировал в СССР, работал на автомобильном заводе мастером-инструктором, с первого дня войны пошел добровольцем в Красную Армию. В Испании я встречался с его братом Антоном Антоновичем, руководившим интернациональной бригадой. Подпольная фамилия у Карла была Дуб, что очень соответствовало его крупному, мощному телосложению.

Радистами в отряд приняли Александра Александровича Лысенко (Пик), воентехника второго ранга с высшим образованием и специальной разведывательной подготовкой, высокого тяжеловеса под стать Карлу, и Михаила Карповича Глушкова, человека круглолицего, широкоплечего, с рыжей шевелюрой.

Из белорусов у нас были Викентий Мартынович Кишко и Иван Викентьевич Розум, служившие до войны в войсках НКВД, лейтенант погранвойск Николай Федорович Вайдилевич, Кузьма Николаевич Борисенок, политрук Николай Михайлович Кухаренок — первый парторг отряда, младший лейтенант Николай Андреевич Ларченко, будущий командир нашей конной разведки, сержант Николай Михайлович Денисевич.

Кроме того, в нашем отряде были Алексей Семенович Михайловский, старшина с погранзаставы, воюющий с первых дней фашистской агрессии, второй раз идущий в тыл врага; Николай Михайлович Малев, тоже пограничник, сержант, трижды выходивший из окружения и выносивший станковый пулемет, награжденный за мужество, проявленное в первые месяцы войны, орденом Красной Звезды. В наш строй встали и сержант Федор Васильевич Назаров, порядком уже хлебнувший лиха, смелый обстрелянный воин, и политрук Алексей Григорьевич Николаев, и старшина Яков Кузьмич Воробьев, веснушчатый и живой весельчак.

При переходе линии фронта в спецотряде остались с согласия своего командования два разведчика: Анатолий Павлович Чернов и Иван Никифорович Леоненко, с которыми успели подружиться в дни, предшествовавшие броску в тыл неприятеля.

Всего нас стало 32 человека, почти все коммунисты и комсомольцы, 8 орденоносцев, средний возраст бойцов 20–25 лет.

Наше вооружение состояло из автоматов, винтовок, ручного пулемета, маузеров, пистолетов ТТ, боевых ножей. Ни минометов, ни станковых или крупнокалиберных пулеметов мы не взяли, потому что шли за линию фронта на лыжах, с поклажей за плечами, и боеспособность отряда во многом зависела от его подвижности, тяжелое оружие только затруднило бы нас в многокилометровом рейде. Зато у каждого были ручные и противотанковые гранаты. А себе, кроме гранат, я взял автомат, маузер и пистолет ТТ. Выделили нам две рации с питанием к ним и взрывчатку.

Одели нас хорошо: командирская шерстяная форма, куртки на ватине, теплое белье, свитеры, ватные брюки, телогрейки, шапки-ушанки с красными звездочками. Поверх всего полушубки и белые маскировочные халаты, а на дне вещевых мешков лежали комплекты летнего хлопчатобумажного обмундирования. От валенок мы отказались, потому что на дворе уже стоял март, солнышко пригревало, весна была не за горами, и сапоги были нам способнее.

Дали отряду запас концентратов, консервов, спирта, медикаментов и порошок против вшей, который при употреблении обнаружил совершенно противоположные свойства, и мы вскоре выбросили его к чертям. Получил я 5 тысяч марок половину германских и половину оккупационных — на расходы в пути и по прибытии на место назначения.

Истекали последние дни на московской земле. Квартиру мою в Варсонофьевском разбомбило еще в прошлом году, я жил, как приезжий, в гостинице. Старшего сына Феликса я разыскал и отправил в детский дом, поскольку адреса Анны Сидоровны все еще не знал, да так и не узнал до конца войны. Многое война перепутала в людских судьбах, не одну семью переворошила, не одно сердце от нее осиротело.

Забот о личном имуществе у меня не было, так как и самого имущества не имелось, разве что личный маузер в крепкой дубовой кобуре.

Перед выходом на задание предстоял напутственный разговор в наркомате с генералом Григорьевым.

Он вызвал меня под утро. Над столицей занимался тусклый зимний рассвет, на улицах было пустынно, и я почувствовал себя как бы лицом к лицу с неизвестностью. Представил бесконечные заснеженные километры пути, завывание ветра над замерзшими лесами и болотами, притаившиеся дозоры гитлеровцев, мерцающее в полутьме вражеское оружие.

Передо мной простиралась захваченная фашистами Белоруссия, окровавленная, полусожженная, но не склонившая головы. Сведения, поступавшие оттуда, говорили о том, что после нашей победы под Москвой на всей территории республики с новой силой развертывается всенародное сопротивление оккупантам. Партизанские отряды наносят ощутимые удары по тылам врага.

Мой старый друг Василий Захарович Корж был колоритной личностью. Он совместил в себе, как впоследствии сделал это и Кирилл Прокофьевич Орловский, две стороны пролетарской революции — боевую и созидательную. Участвовал в гражданской войне и в западнобелорусском подполье, сражался в Испании, а в мирные времена с большой любовью и талантом занимался сельским хозяйством. Сейчас во главе своего отряда Корж воевал где-то в Пинской области.

В его отряде находилась и славная дочь белорусского народа Вера Захаровна Хоружая, которую я также знал как участницу и героиню западнобелорусского революционного подполья. За плечами у нее были многие годы борьбы, тюрем и скитаний. В отряд она вступила вместе со своим мужем, партийным работником Сергеем Гавриловичем Корниловым. Оба они до конца выполнили свой патриотический долг и погибли от рук фашистских извергов.

Партизанская война в тылу врага все больше приобретала четкие организационные формы. Центральный Комитет Компартии Белоруссии в 1942 году продолжал переправлять на оккупированную территорию партийный актив для укрепления подполья и партизанских отрядов. Их действия координировала и направляла с марта 1942 года Северо-Западная оперативная группа ЦК КП(б)Б, разместившаяся в деревне Шейно Калининской области. Группу возглавлял секретарь ЦК Г. Б. Эйдинов. Впоследствии, 30 мая, был создан Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования, начальником которого стал первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии П. К. Пономаренко. Все эти меры, принимаемые партией и правительством, свидетельствовали о том, какое важное значение придавалось всенародной борьбе с гитлеровскими захватчиками по ту сторону фронта.

Навсегда осталась в памяти встреча с выдающимся партизанским командиром Дмитрием Николаевичем Медведевым. Он воевал в Брянской области, условия там несколько отличались от обстановки в Белоруссии, но все же послушать его рассказы было для меня весьма интересно. Дмитрий Николаевич, с которым я был знаком не первый год, узнав, что через несколько дней мой отряд уходит на задание, от души порадовался за меня и моих товарищей.

— Двигай, Станислав! — сказал Медведев. — Бить фашистов в их тылу — дело непростое, враг хитер, изощрен и чрезвычайно жесток. Посложней наших прежних противников. Но зато какое удовлетворение испытываешь, какая помощь Красной Армии!

Много ценного поведал мне старый чекист о войне в тылу противника, поделился первым накопленным опытом, дал советы, в частности относительно завязывания контактов с местными жителями.

Особенность партизанского движения заключается в том, что с врагом сражаются не одиночки, не обособленные группы вооруженных людей, а все сознательное население. В этом-то и коренятся громадная мощь, неистребимость, живучесть наших отрядов. Нет для них непреодолимых преград, неразрешимых проблем, несокрушимых крепостей.

После встречи с Д. Н. Медведевым мое нетерпение еще более возросло.

Последний разговор с начальником управления происходил в присутствии двух армейских генералов.

— Майор Градов, — представил меня Григорьев.

Ваупшасова уже не существовало даже для ответственных работников разведки Генерального штаба, наших боевых друзей и постоянных товарищей по работе. Таковы правила.

Незнакомые генералы с любопытством смотрели на меня, как бы прикидывая: «Ну-ну, поглядим, на что способен ваш Денис Давыдов с такой пушкой на боку». А я был утомлен до крайности и, пока между тремя генералами шла беседа о замысле и общих задачах операции, задремал в уютном кожаном кресле. Но когда речь зашла о конкретных деталях предстоящего рейда, встрепенулся и услышал реплику армейского генерала, обращенную ко мне:

— Если доведешь половину отряда до Минска, будешь Герой.

— Отчего же так мало? — запротестовал я.

— Учтите дальность похода — восемьсот километров как-никак. Затем климатические условия, зима нынче весьма суровая, вот уже март на дворе, а морозы трескучие, просто небывалые, и прогноз неважный. Значит, обморожений отряду не избежать. И самое главное — передвигаться будете по территории, занятой противником, в стычках понесете немалые потери.

Я горячо возразил:

— С потерей половины личного состава не согласен, и Героя за это получать не хочу. Рассчитываю довести отряд с минимальными жертвами.

Генералы развеселились.

— Настроение у майора боевое, — сказали они. — Однако без потерь не обойтись. Будьте готовы к самому худшему.

Конечно, я понимал, что рейд в глубокий тыл фашистов — не воскресная прогулка по Бульварному кольцу. Тем не менее весь мой предшествующий опыт, тщательный отбор людей и скрупулезная подготовка спецотряда, умелая разработка маршрута давали надежду на благополучный исход задуманного. Я сказал генералам, что мы будем сторониться крупных населенных пунктов, оживленных магистралей, станем обходить вражеские гарнизоны и постараемся избегать вооруженных столкновений. Постоянные контакты с населением помогут нам выбирать наиболее безопасный путь. А когда дойдем до места базирования Логойского района Минской области, тогда уж развернем настоящие боевые действия. Здесь начальник управления меня перебил:

— Как можно меньше партизанщины! Имею в виду ее негативную сторону. Ваш отряд должен стать одним из организующих центров народной войны, вносящим в партизанское движение коммунистическую сознательность, воинскую четкость и железную дисциплину. Употребите все силы и средства, чтобы покончить с остатками стихийности среди партизан. Всю работу проводить рука об руку с партийным подпольем, согласовывать с ним все ваши операции — разведывательные, диверсионные, боевые, организационные, пропагандистские.

Далее он напомнил, что после установления связи с подпольщиками и партизанами мой отряд должен заняться созданием новых подпольных и партизанских групп в Минске и прилегающих к нему районах, на узловых железнодорожных станциях, непрерывно вести разведку, сообщать в Центр о дислокации, численности, вооружении и передвижениях гитлеровских войск. Григорий кивнул в сторону армейцев и сказал:

— Товарищи генштабисты будут признательны за все разведданные. Это им хлеб насущный, они на их основе войну планируют.

Армейские генералы утвердительно промолчали.

Я попросил два дня на отдых, потому что все люди отряда порядком измотались, а путь впереди лежал неблизкий. Просьба моя была удовлетворена, и все трое со мной тепло попрощались.

— До встречи после победы!

Товарищ Григорий проводил меня задумчивым взглядом. Скольких он вот так напутствовал на серьезнейшие операции и скольких уже потерял в этой жесточайшей из войн.

Следующие два дня я отсыпался и завершал хозяйственные дела. На исходе вторых суток мы с комиссаром Морозкиным сдали наш номер в гостинице «Москва», взяли оружие, вещевые мешки и поехали за Белорусский вокзал, в расположение отряда.

Бойцы уже были на ногах, в полной готовности, нетерпеливые и возбужденные. Отряд разместился в двух грузовиках и направился на Красную площадь. У кремлевских стен мы остановились, вышли из машин, покурили, помолчали каждый о своем и все об одном, общем. Речей и митинга не было, все было ясно, понятно и определенно. Вновь погрузились и взяли курс на Калининскую область.

Через несколько часов прибыли в город Торопец. Здесь было шумно и дымно: вражеская авиация бомбила городские кварталы. Мы встали на лыжи и пошли на запад, к линии фронта. Все меньше оставалось перед нами свободной советской земли, все ближе надвигалась тревожная неизвестность.

Бросок в Минскую зону

Метель заносит лыжню. — Контрпропаганда и радиосвязь. — Окруженцы. — Возмездие предателям. — Первый бой с карателями. — Отряд «Борьба». — Под маской партизан.

Спустя некоторое время мы вышли в расположение 227-го сибирского лыжного батальона. Нас там уже ждали, комбат сообщил, что отряду лучше всего перейти фронт в районе деревни Собакино, в которой занимал оборону старший лейтенант Рыжов с 60 бойцами. С наступлением сумерек мы выступили. Нас сопровождали сибиряки-разведчики И. Н. Леоненко и А П. Чернов; командир батальона и сам долгое время шел с отрядом, как бы не желая расставаться. Понимал, что дело нам предстоит опасное и серьезное, наверное, слегка завидовал.

В Собакине разведчики представили нас Рыжову и передали задание комбата обеспечить проход через линию фронта. Но Рыжов отсоветовал перебираться на ту сторону в такую ночь.

— Луна, товарищи, светло! Немец наверняка обнаружит лыжню, начнет преследование, и погорите вы в свой первый партизанский день. Надо дождаться облачности, снегопада.

Пришлось заночевать в деревне. Днем на Собакино предприняли вылазку немецкие лыжники. Бойцы Рыжова отбили атаку. Мы провели день в томительном ожидании.

Вечером пошел снег, замела метель. Отряд облачился в белые маскировочные халаты и под покровом темноты покинул деревню. Во главе колонны шел Рыжов со своим ординарцем, мы растянулись вереницей, груз несли на себе. Каждый боец налегал на лыжные палки, стараясь не потерять из виду впереди идущего: в этой снежной сумятице недолго было и заблудиться. Зато мы были гарантированы от того, что нас засечет немецкое боевое охранение. Линия фронта не была сплошной, и сибиряки хорошо знали такие места, где на стыке двух воинских частей противника имелись бреши. В один из таких разрывов и провел нас старший лейтенант Рыжов.

После трех километров пути он остановился и сказал нам:

— Стоп, славяне! Передовая осталась в двух километрах позади, мы в тылу у немцев. Давайте попрощаемся. Однако будьте и дальше осторожны, вокруг второй и третий эшелоны вражеской обороны, как бы не нарваться на штабную охрану. Ни пуха ни пера, товарищи!

Рыжов и ординарец повернули назад, а мы по компасу и карте двинулись на юго-запад, через Псковскую область в сторону Белоруссии. Два лыжника-разведчика, выделенные нам командиром 227-го батальона, остались с нами. Мы приняли их в свою среду радушно, ребята крепкие, выносливые, смелые, успели подружиться с бойцами и командирами отряда, высказали горячее желание участвовать в партизанской войне. Так уже в первые сутки нашего рейда наш личный состав увеличился на два человека.

Всю ночь мы шли глухой лесистой местностью, выслав вперед разведку из пяти человек и организовав тыловое охранение колонны. Метель, занося лыжню, помогала нам совершать переход скрытно. Отряд шел молча. Сквозь завывание ветра слышался лишь легкий скрип лыж, скользящих по снегу. Не звякали ни котелки, ни оружие, команды передавались вполголоса по колонне от бойца к бойцу.

На рассвете мы вышли к деревне Каики Невельского района. Заснеженные избы встретили нас глухим молчанием. Не пролаяла ни одна собака. Позднее мы узнали, что оккупанты перестреляли в деревнях всех собак. Сделано это было из тактических соображений, чтобы карательные отряды могли бесшумно входить в населенные пункты и, пользуясь внезапностью, успешно вылавливать партизан. Видать, несладко жилось фашистам на захваченной советской земле, если даже собакам они вынуждены были объявить тотальную войну!

Несмотря на ранний час, кое-где уже топились печи. Разведка выяснила, что немцев в деревне нет. От шоссейной дороги деревня стояла далеко, и это гарантировало нас от внезапного нападения, потому что гитлеровцы пешком на большие расстояния обычно не ходили, а передвигались всегда на машинах, которые по занесенным снегом проселочным дорогам пройти не могли. Удаленность от шоссе служила надежным условием нашей безопасности.

В Кайках мы сделали остановку на день. Еще в Москве было решено совершать переходы ночью, а днем отдыхать в лесу или деревнях. На околицах выставили караулы. Караульным приказали в деревню, если кто приедет или придет, впускать, а из деревни не выпускать. Эта мера застраховывала нас от вражеских лазутчиков и осведомителей, если бы таковые оказались и попытались раскрыть стоянку отряда и донести в ближайшую комендатуру.

Жители встретили нас настороженно. Вскоре их недоверчивость сменилась удивлением. Отрезанные от Родины, попавшие под пяту иноземных поработителей, они давно не встречали советских бойцов, не ведали, что творится на свете, не получали никакой достоверной информации о положении на фронтах. Немецкая пропаганда распространяла в захваченных районах самые дикие измышления, что Красная Армия разбита, Москва и Ленинград пали, Советской власти приходит конец.

В самом просторном доме мы созвали собрание всего взрослого населения. Пришли главным образом женщины, старики и инвалиды. Работоспособных мужчин на оккупированной территории почти не было, все находились в армии или в партизанах. Перед собравшимися выступили комиссар Морозкин и я. Мы рассказали о положении на фронтах, о сокрушительном разгроме немецких войск под Москвой, о героической работе военного тыла. Особо остановились на вопросах партизанского движения, познакомили жителей деревни с партийными директивами об организации всенародной борьбы с врагом, призвали их саботировать все мероприятия немецкой администрации, оказывать противодействие гитлеровскому «новому порядку».

Слушали нас очень внимательно. Видно было, что население истосковалось по правдивому слову, по всему человеческому и советскому.

В дальнейшем такие собрания, митинги и беседы с местным населением мы проводили в каждой деревушке, где останавливались на дневку. Пропагандистами и агитаторами выступали все бойцы и командиры отряда. Мы распространяли среди жителей взятые с собой газеты, листовки, брошюры, портреты Владимира Ильича Ленина.

Пройдя Невельский район Псковской области, вошли в пределы Белорусской республики. Наш путь лежал восточнее городов Полоцка и Лепеля, затем мы повернули на запад и с севера двинулись на Логойский район, где нам предстояло базироваться. Логойск находится в 30 километрах от Минска, но обосноваться ближе к столице Белоруссии мы не могли, поскольку местность вокруг города в основном голая, неудобная и опасная для партизанских лагерей.

Наш рейд продолжался несколько недель, в сутки мы проходили 55–65 километров. Режим наших переходов был такой: в сумерках со стоянки выезжали на санях, которые охотно предоставляло нам население, ехали до полуночи, затем становились на лыжи и шли до рассвета.

Останавливаться на отдых приходилось не всегда в населенных пунктах. Иногда поблизости не оказывалось ни одной деревушки. Иногда в намеченном селе стоял фашистский гарнизон. В таких случаях отряд отдыхал в лесу, даже костры не всегда удавалось разжечь, если враг был близко. Бойцы крепко спали после ночного перехода и плотного завтрака, а над ними шумели белорусские леса, выл ветер, и метель заносила их снегом, превращая в невысокие белые холмики. Однажды на поверке я недосчитался одного бойца, стали думать, куда он мог деваться? Вспомнили, что утром он был в отряде. Приказал тщательно осмотреть всю территорию нашей стоянки. И пропавший боец нашелся. Он крепко и сладко спал, заметенный снегом за сосной, подобно медведю в берлоге.

Ежедневно я составлял обстоятельные донесения в Центр, сообщал товарищу Григорию о маршруте, стоянках, контактах с населением, о дислокации вражеских гарнизонов и передвижениях войск, о политической обстановке на временно захваченной немцами территории.

Население оккупированных районов в подавляющем большинстве оставалось верным Советской власти и с нетерпением ожидало вызволения из фашистской неволи. Но в массе были и отщепенцы, ничего общего не имевшие с народом, уголовники, бывшие кулаки и белогвардейцы, которые пошли в услужение к гитлеровским захватчикам.

Одно из сообщений в Москву было об окруженцах. Их мы встречали почти в каждой деревне и всякий раз невольно задумывались о судьбе бойцов и командиров, по воле обстоятельств оказавшихся на оккупированной территории.

Мои товарищи и я в беседах с бывшими бойцами и командирами рекомендовали им идти в партизаны, создавать новые отряды, организовывать повсеместный вооруженный отпор оккупантам.

Надо ли говорить, что многие окруженцы просили зачислить их в наш спецотряд. Но какова была бы цена такому отряду, составленному из первых попавшихся людей, почти не вооруженному и не обученному действиям в специфических условиях вражеского тыла? Подавляющее большинство просьб приходилось отклонять, но отдельных, наиболее надежных и полезных, на наш взгляд, людей мы зачисляли в отряд. И когда мы подходили к месту назначения, в отряде стало уже 50 человек.

Некоторым просто было невозможно отказать. Вот, например, старший лейтенант уралец Иван Андреевич Любимов. Как увидел наш отряд, узнал, кто командир, подошел ко мне, рассказал о себе и стал даже не просить, а требовать:

— Возьми, майор. Не могу я больше сидеть сложа руки. Возьми!

Говорил он горячо, убедительно, настойчиво. Я не устоял. Принял его в отряд и не ошибся: воевал Любимов умело, храбро, получил боевые награды, впоследствии стал членом партии.

А однажды мои бойцы задержали взрослого и мальчика. Мужчина вел себя независимо, даже вызывающе, не желал отвечать на вопросы. В горячке бойцы чуть его не расстреляли.

— Наверняка полицай или шпион! — доложили они мне. А мужчина говорит:

— Дайте отдохнуть, утром все расскажу.

— Сбежит, обманет…

— Спокойней, ребята, — сказал я. — Охранять до утра, утро вечера мудренее.

И действительно, утром задержанный сообщил, что он майор, летчик авиации дальнего действия, сбитый над территорией противника. Пробирается к своим. В доказательство достал из тайника сверток и показал его содержимое: гимнастерка, воинские документы, два ордена. Вот вам и шпион! Этот случай научил мою молодежь не рубить сплеча, терпеливо и объективно разбираться в человеческих судьбах.

Майора мы зачислили в отряд, и он воевал у нас до декабря 1942 года, когда мы отправили его на самолете в Москву, чтобы он вернулся в авиацию и продолжал сражаться с ненавистным врагом в воздухе.

На долгом пути к Минску разные были встречи.

Как-то ясным и ранним морозным утром отряд приблизился к деревне Замошье Лепельского района. Начальник разведки Меньшиков с тремя бойцами осторожно проник в деревню. Засели они в заброшенном сарае и стали вести наблюдение. Вскоре на улице начали появляться жители, немцев по всем признакам здесь не было. Но разведчики не спешили с выводами. Неожиданно в сарай вошел подросток. Увидев незнакомых вооруженных людей в маскировочных халатах, он испугался и хотел бежать, но бойцы задержали его.

— Не трусь, хлопчик, — сказал Меньшиков. — Мы свои, партизаны. — И показал пареньку красную звездочку на шапке. Тот успокоился и рассказал, что живет он с матерью и дедом, а отец в Красной Армии.

В это время из хаты вышел высокий крепкий старик. Мальчик оживился и прошептал:

— Мой дедусь. Он хороший, немцев терпеть не может и собирается уйти к партизанам.

— Зови его сюда, — сказал Меньшиков. — Только про нас не говори, пусть сам увидит.

Мальчик сбегал и привел деда. Вначале старик заробел, но когда удостоверился, что перед ним советские воины, осмелел и сообщил, что на днях в деревню прибыли пять полицейских и немецкий фельдфебель. Они арестовали двух колхозников и угрожают отправить в Германию всю молодежь. Он прервал рассказ и сказал внуку:

— Сбегай в деревню и узнай, где эти гады сегодня ночевали. Только осторожно, по-партизански!

Подросток убежал, а дед стал упрашивать разведчиков уничтожить предателей, избавить крестьян от их издевательств. Меньшиков возразил:

— Ликвидируем этих, немцы других пришлют. Старик настаивал на своем:

— Бога ради, прошу, товарищи! Житья от них не стало. А другие появятся — и тех порешим. Нет больше нашего терпения!

Вернулся мальчик и сказал, что вчера враги весь день пьянствовали, а сейчас спят в двухэтажном доме, у них есть винтовки и ручной пулемет, во дворе стоят две санные упряжки.

Разведчики обратились ко мне: как быть? Я задумался. Бой может всполошить оккупантов, и они нападут на след отряда, а нам надо как можно скорее попасть в район Минска. Однако оставлять извергов безнаказанными тоже нехорошо, тем более что просьбу старика поддержали все жители деревни.

Посоветовавшись с комиссаром Морозкиным и начальником штаба Луньковым, мы решили покончить с гадами. Я взял пятерых бойцов, дед с внуком проводили нас к двухэтажному дому. Дверь была заперта, бесшумно проникнуть внутрь не представлялось возможным.

Мы окружили дом. Боец Иван Розум постучал в дверь. Там проснулись. Я крикнул:

— Вы окружены! Сдавайтесь!

Враги молчали. Видимо, приходили в себя от вчерашней попойки и от неожиданности. Розум изо всех сил рванул дверь, она распахнулась настежь, и тут же раздался выстрел. Боец был ранен в плечо и отскочил в сторону. Дверь захлопнулась, из окна на нас застрочил пулемет.

Я бросил в окно гранату. Стрельба прекратилась, из окна выпрыгнул полицай и бросился наутек. Наш богатырь Карл Добрицгофер поймал предателя и так ему дал по шее, что у того из рук выпала винтовка.

Оставшиеся в доме возобновили стрельбу. Тогда я бросил в окно вторую гранату, противотанковую. Раздался оглушительный взрыв, дом словно подпрыгнул, затем верхний этаж вместе с крышей осел, и дом как бы превратился в одноэтажный. Потом он жарко запылал, уничтожая уцелевших врагов.

Добрицгофер подвел ко мне захваченного беглеца. При обыске нашли у него записную книжку и несколько немецких марок.

— За них продал свою шкуру? — зло проговорил комиссар Морозкин и швырнул деньги наземь.

Я перелистал записную книжку и прочел: «Вчера поймали трех партизан, один удрал. Вечером пили, сегодня чертовски болит голова. Нужно еще найти выпивки. Но где?»

Бойцы выполнили волю населения, и отряд двинулся дальше, провожаемый всей благодарной деревней до самой околицы.

В пути произошла и первая встреча с белорусскими партизанами. Их увидели начальник разведки Меньшиков и его помощник сержант Федор Назаров: двое вооруженных парней в обычной штатской одежде. Пока Меньшиков на приличном расстоянии разговаривал с ними, подоспел и я с остальными бойцами. Приказав всем оставаться на месте, я подошел к партизанам и сказал:

— Мы свои, советские. Назовите себя! После некоторого колебания высокий черноволосый парень сделал шаг вперед и отрапортовал:

— Партизан Григорий Лозобеев.

— Партизан Тимофей Ясюченя, — представился второй.

— Майор Градов, командир отряда специального назначения. Следуем из Москвы.

Я показал свой мандат — узкий тонкий листок бумаги, выданный мне в наркомате, где значилось, кто я такой и каковы мои полномочия.

Начались рукопожатия, объятия, раздались радостные слова.

Так мы познакомились с партизанами из отряда лейтенанта Долганова.

Лозобеев и Ясюченя возвращались с задания в свой лагерь, расположенный в лесах Бегомльского района. Они пригласили с собой нас, и мы согласились: надо было устанавливать самые тесные контакты с белорусскими патриотами, для начала поближе познакомиться хотя бы с одним партизанским отрядом и его командиром.

Было 8 апреля, бесконечная зима отступила под натиском весеннего солнца, и на смену морозам да метелям пришли новые сезонные неприятности. Мы пробирались по топким березинским болотам, и эта дорога оказалась ничуть не легче пути по глубоким снегам. С непривычки вымотались донельзя. Прошли 18 километров и, наконец, измученные, грязные, выбрались на поляну. Невдалеке показалась деревня Уборки. Предвкушая долгожданный отдых, бойцы приободрились, повеселели. Я остановил отряд и спросил у Лозобеева:

— Оккупантов в деревне нет?

— Сюда они боятся заходить, — уверенно ответил партизан.

Но я стреляный воробей и старый лесной волк, мне ли не знать, что враг часто бывает и хитрей и умней наших о нем представлений. На всякий случай выслал вперед разведку. И не напрасно, потому что уже с окраины деревни разведчики подали сигнал: «Немцы» — и быстро вернулись к отряду.

У противника, конечно, тоже была налажена дозорная служба, и он обнаружил нас. Я приказал отойти назад и залечь на опушке леса. Из деревни вышел фашистский отряд численностью до роты и двинулся к нам. В бинокль я рассмотрел на их рукавах гитлеровские эмблемы: это были эсэсовцы.

— По-видимому, карательный отряд, — сказал я комиссару.

Взглянул на бойцов: все напряжены и серьезны. Приказал:

— Без команды огня не открывать!

Каратели, очевидно, решили, что нас мало и что мы плохо вооружены. Они бежали к нам во весь рост, как бы желая растоптать нас своими тяжелыми коваными сапогами. Впереди цепи бежал долговязый эсэсовец в офицерской шинели. Он размахивал руками и что-то все время кричал. Вот уже отчетливо стали видны под тяжелыми касками их потные лица.

— Бандит, сдавайсь! — крикнул офицер.

Мы молчали, фашисты приближались. Рядом со мной лежал с автоматом сержант Николай Малев. Когда офицер крикнул еще раз, я дал ему знак, и он скосил его. Рядом с убитым командиром собирался залечь фашистский пулеметчик, но Малев подстрелил и его.

Эсэсовцы ничего не поняли: они потеряли двух человек, но с нашей стороны стрелял только один автомат, значит, наши силы все же невелики. Немного полежав и постреляв по деревьям, цепь поднялась и с воплем «Сдавайсь!» ринулась на наш отряд. Расстояние до атакующих стало около 20 метров, и тогда-то я подал команду:

— Огонь!

Заработали все автоматы, винтовки и ручной пулемет спецотряда. Свинцовый шквал отшвырнул карателей далеко назад, они помчались к деревне, оставляя убитых и раненых. Мы преподали фашистам наглядный урок, как вредно быть самоуверенными. Этот короткий бой был также нашей визитной карточкой по прибытии в Белоруссию. Пусть оккупанты знают, что чем дальше, тем жарче будет гореть у них под ногами советская земля!

Разгромив карателей, мы отошли в глубь леса и остановились на обширной поляне. Весеннее солнце заливало ее теплыми лучами, а под ногами чавкала вода. Бойцы были возбуждены и громко обсуждали подробности первой открытой схватки с противником. Николай Малев находился в центре внимания: ведь это с его легкой руки так удачно сложился бой. Я напомнил Лозобееву о его опрометчивом ответе на вопрос, есть ли в деревне оккупанты.

— Промахнулся маленько, — сказал он смущенно.

— Это «маленько» могло бы вам обоим стоить жизни, если бы вы не встретились с нашим отрядом.

— Действительно, товарищ майор! — воскликнул Ясюченя, который был чуть старше и опытней своего товарища.

Отдохнув и обсушившись на поляне, мы с трех сторон вошли в Уборки. Жители встретили нас радостно и удивленно. Они впервые стали свидетелями достойного отпора эсэсовцам и сообщили, что это был карательный отряд из города Борисова. В бою был убит его командир, награжденный двумя железными крестами, и около десяти солдат, четверо ранены. С перепугу фашисты приняли нас за парашютный десант регулярной армии, реквизировали у крестьян восемь подвод и впопыхах укатили в Борисов. Теперь наверняка сообщат начальству, что выдержали сражение с целым воздушнодесантным батальоном. У немцев вообще была манера преувеличивать численность белорусских партизан, как правило, они завышали цифру не менее чем вдвое. Сами они не всегда верили в свои выдумки, понимали, что бьют их не числом, а умением, но им было выгодно этими преувеличениями объяснять Берлину свои поражения и неудачи в лесной войне. Кроме того, такие уловки помогали местной гитлеровской администрации получать дополнительные контингенты войск для карательных операций.

В деревне мы быстро подкрепились и отправились дальше, на встречу с партизанским отрядом лейтенанта Долганова.

В этот день, 8 апреля 1942 года, мы сняли белые маскхалаты, они были уже ни к чему, снег сошел, и остались в привычном защитного цвета красноармейском обмундировании с красными звездочками на шапках и с полевыми петлицами на воротниках курток.

…База долгановского отряда не отличалась удобствами. Грубые землянки, примитивные костры. Но маскировка соблюдалась, охрана и дозорная служба были налажены.

Сам Сергей Долганов оказался стройным молодым человеком с резкими чертами лица. Он был из окруженцев, не мог смириться с бездействием, сколотил небольшой отряд — десятка полтора человек, проводил мелкие диверсионные и боевые операции. У него была хорошая командирская подготовка, и он успешно осваивал специфику партизанской войны.

Долганов познакомил нас с очень интересным и нужным нам человеком, находившимся в его лагере, — бывшим секретарем Смолевичского райкома КП(б)Б Иваном Иосифовичем Ясиновичем, худощавым светловолосым белорусом. Летом прошлого года по заданию ЦК Компартии Белоруссии он пробрался через линию фронта во вражеский тыл и развернул работу по организации подпольных и партизанских групп. Ясинович хорошо знал обстановку в Бегомльском районе и сообщил нам, что здесь существует семь партизанских групп. Но беда состоит в их разобщенности и малочисленности — в каждой от пяти до пятнадцати бойцов.

— Получается вот что, — сказал он и вытянул руку с растопыренными пальцами, — нет крепкого кулака.

— Ясно, — ответил я. — Давайте их объединять. У вас, Иван Иосифович, партийные полномочия, вы и начинайте. А мы поможем, у нас ведь тоже есть задание — создавать новые боеспособные отряды.

— Правильная мысль, — одобрил Ясинович. — Но надо вначале убедить людей, объяснить им преимущества крупных отрядов. Ведь многие командиры уверены, что действия небольшими группами и есть самая удобная форма народной войны. Дескать, легче уходить от преследования, скрываться.

— Наверное, настала пора совершить перелом в тактических воззрениях партизанских вожаков, — сказал я. — От оборонительных маневров надо все решительнее переходить к наступательным операциям. А для этого нужны увесистые кулаки.

Сошлись на том, что надо созвать все мелкие партизанские группы и провести с ними собрание. Долганов разослал в разные концы района связных, и на третьи сутки в лагерь пришло несколько десятков партизан — все, обитавшие в Бегомльских лесах.

Перед ними выступил Ясинович и, как уполномоченный Минского подпольного обкома партии, предложил покончить с кустарничеством, разобщенностью и малой эффективностью действий, создать единый партизанский отряд. Эта мысль не всем пришлась по душе. Некоторые командиры долго упрямились, отстаивая прежние организационные формы и старую тактику борьбы.

— Наши удары по врагу должны стать сильнее, ощутимее, а этого не добиться без объединения, — сказал я в своем выступлении.

Этот аргумент произвел впечатление на всех присутствующих, потому что все пылали ярой ненавистью к захватчикам и стремились нанести им наибольший урон. Собрание проголосовало за создание объединенного отряда.

Название ему было придумано короткое и грозное: «Борьба». Командиром стал Долганов, комиссаром Ясинович. В отряд влилось 80 партизан — все семь прежних групп, и он стал крепким, боеспособным подразделением.

Я поздравил партизан с объединением, пожелал боевых успехов. Затем попросил радиста Михаила Глушкова связаться с Центром и передал сообщение о создании отряда «Борьба». Москва поздравила партизан, пожелала активных действий, удачных операций. Когда я прочитал вслух расшифрованную телеграмму товарища Григория, Долганов, Ясинович и все их бойцы были сильно взволнованы. Голос Москвы придал им уверенность в своих силах, помог ощутить себя частицей всего борющегося народа, преодолеть невольное чувство оторванности от Большой земли.

В отряде «Борьба» мы пробыли несколько суток, посвятив их обучению партизан. Капитан Луньков взял шефство над вновь образованными диверсионными группами: объяснял и показывал, как пользоваться толом и взрывателями. Потом он вывел несколько человек к железной дороге, где они замаскировались и при первой же возможности подорвали фашистский эшелон. Я делился с командирами своим опытом борьбы в тылу врага, давал советы, как вести разведку, обманывать противника, планировать и осуществлять боевые операции, уходить от преследования, заметать следы, подбирать кадры из новичков, организовывать базы и стоянки.

Расстались мы с отрядом Долганова и Ясиновича добрыми друзьями, решив поддерживать связь и координировать действия.

Немногим раньше в селе Лукашеве Лепельского района мы встретили вышедшего из окружения, но не сумевшего пробиться к своим батальонного комиссара Трофима Григорьевича Ширякова. У него было страстное желание воевать с фашистами, однако реальных путей к достижению своей цели он не видел. Мы помогли ему сколотить группу патриотов, снабдили оружием и проинструктировали о методах партизанской войны.

Но организация новых отрядов не всегда проходила гладко. В том же Бегомльском районе, где был образован отряд «Борьба», мы познакомились с восьмой группой партизан, которую возглавлял человек, именовавший себя политруком Ивановым. Кем он был на самом деле, установить не удалось, поскольку документов при нем не было и людей, служивших с ним в одной воинской части, также не имелось. Одет он был неряшливо, заросший, немытый, расхлябанный. Трудно было поверить, что он служил в регулярной Красной Армии. Вместе с ним в группе насчитывалось пять партизан. Еще до знакомства с «политруком Ивановым» к нам поступили жалобы местных жителей, что он и его парни ведут себя отвратительно:

— Какие они партизаны! Грабители они, по сундукам шарят.

Надо было проверить эти данные и вообще разобраться в судьбе группы, состоявшей из окруженцев. При встрече «политрук Иванов» на предложение войти в отряд «Борьба» сказал мне резко, непримиримо:

— Не хотим объединяться!

— Но почему? Объединение в интересах партизанского движения. Есть партийные директивы на этот счет. Разве партия тебе не указ, ты же называешь себя политруком!

— Здесь, в лесу, я сам себе хозяин, — ответил Иванов и стал доказывать, что мелкой группой легче прожить.

По всем признакам «политрук» был анархиствующим атаманом с бандитскими наклонностями. Местные партизаны уже дважды приговаривали его к расстрелу за грабежи, но захватить его не могли, он был хитер и увертлив. Напомнив ему все прежние печальные факты, я заверил его, что с приходом нашего спецотряда всякой вольнице в партизанской войне кладется конец и что на этот раз ему придется или подчиниться дисциплине, или же ответить по всей строгости закона.

— А как вы смотрите на свое будущее? — спросил я у бойцов группы Иванова.

Те замялись, видать, вожак пользовался у них авторитетом. Так оно и оказалось; бойцы ответили:

— Что командир скажет, то и станем делать.

Не теряя надежды обратить группу на путь истинный, я сумел убедить «политрука Иванова» подчиниться дисциплине и начать целенаправленные действия против оккупантов. Для начала им было поручено взорвать мост на шоссе, по которому ходил немецкий автотранспорт.

Группа ушла и не появлялась двое суток. Наконец мои бойцы с помощью населения отыскали ее и привели ко мне. Все пятеро были пьяны, из карманов торчали бутылки самогона.

— Доложите о выполнении задания! — приказал я «политруку».

— Не нахожу нужным отчитываться! — грубо ответил Иванов.

Мои бойцы обезоружили горе-партизан и взяли их под стражу. Следствие показало, что «политрук Иванов» и его парни даже не подумали осуществить порученную операцию. Запрятали тол в мох, а сами подались в ближайшую деревушку шарить по кладовым и вымогать самогон. Два дня пропьянствовали и собирались кутить дальше, если б не бойцы нашего отряда, посланные на розыски.

Картина прояснилась. Это была не партизанская группа, а вооруженная шайка уголовников. Ее дальнейшую судьбу нетрудно было предугадать: от грабежей крестьян она очень скоро перешла бы к прямому предательству, к службе в полиции. В условиях вражеского тыла, жестокой борьбы с иноземным нашествием решение могло быть только одно: всю группу мы приговорили к расстрелу. Двух молодых парней, чистосердечно раскаявшихся в совершенных проступках, ранее состоявших в комсомоле, приговорили условно и зачислили в отряд «Борьба» с испытательным сроком.

Приговор, с одобрением встреченный местными жителями, привели в исполнение.

Партизанская весна

Первые потери спецотряда. — Воронянский и Тимчук. — Двенадцать грузовых парашютов. — Могучая рука Москвы.

Из Бегомльских лесов мы повернули на юг. Накануне рейда я получил в наркомате явки с заданием уточнить, какие из них сохранились, а какие потеряны по тем или иным причинам. Забегая вперед, скажу, что около половины явок оказались действующими и пригодились нам в ходе разведывательных и диверсионных операций.

Проводником у нас вызвался партизан Тимофей Ясюченя. По пути отряду предстояло пересечь шоссейную и железную дороги Минск — Москва. Мы подходили к районам с большим сосредоточением немецко-фашистских войск. Особенно бдительно враг охранял железнодорожные магистрали. Если автомобильную дорогу отряд миновал быстро и бесшумно, то у железнодорожного переезда близ станции Жодино все сложилось по-иному.

Шедшая как всегда впереди разведывательная группа Дмитрия Меньшикова на полотне железной дороги столкнулась с гитлеровской охраной. Та подняла тревогу, открыла стрельбу. Но все же разведчики прорвались на ту сторону. Из находившихся у разъезда домов выскочили новые фашистские солдаты и поспешили на подмогу своим патрулям. Я решил прорваться с боем и вслед за разведкой отправил группу политрука Алексея Григорьевича Николаева, бывшего пограничника, боевого и находчивого командира. Когда его группа ушла вперед, я скомандовал:

— Огонь! В атаку! — и повел на железнодорожную насыпь основные силы отряда.

Противник, залегший по другую сторону полотна, встретил нас густым автоматным огнем, и я услышал возглас, решивший судьбу нашей атаки:

— Дуб ранен!

О благополучном переходе через железную дорогу с тяжелораненым на руках не было и речи. Мы рисковали и его жизнью и жизнью тех, кто его понесет. Поэтому я приказал отойти назад, в лес. Немного погодя к нам вернулась группа политрука Николаева, а разведчики Меньшикова оторвались от нас и ушли. Много дней мы ничего не знали о них.

Наш доктор Иван Семенович Лаврик осмотрел Добрицгофера и обнаружил, что у него навылет прострелена грудь и рана на ноге. Ранение оказалось тяжелым. Оставлять Дуба в отряде не следовало. Мы донесли его до границы Логойского района, в котором нам предстояло базироваться, и поручили его судьбу леснику Захару Алексеевичу Акуличу. В Москве я получил совет от Дмитрия Николаевича Медведева не доверять лесникам и лесным объездчикам: фашисты в первую очередь вербовали их в осведомительную агентуру. Но другого выхода у нас не было, пришлось рискнуть.

Акулич поначалу отказывался укрыть раненого, ссылаясь на то, что гитлеровцы в его доме нередкие гости. Я на это ответил, что как раз в доме-то прятать нашего бойца и не следует. Гораздо разумнее поместить его в лесной землянке, подальше от дорог и тропинок.

— О его существовании никто, кроме вас, не должен знать, — сказал я, — даже ваши жена и дети.

— Но ему же надо хорошее питание, а где я возьму?

— Купишь в деревне, — и я выдал Акуличу несколько сот немецких марок из кассы отряда. — Молоко, яйца, витамины. И помни, оккупанты пришли, оккупанты уйдут, а Советская власть будет всегда, если предашь — под землей найду и уничтожу как последнего гада!

Лесник заверил, что он выполнит поручение. В глухом местечке мы оборудовали удобную землянку, снабдили Дуба продуктами, медикаментами, перевязочным материалом. Доктор Лаврик проинструктировал раненого и опекуна, как проводить лечение. Побледневший от боли Добрицгофер слабо улыбнулся, поблагодарил. Он отдал бойцам автомат и маузер, оставив себе лишь пару гранат.

— Если пожалуют наци, вместе со мной взлетят на воздух, — объяснил нам.

— Не пожалуют, Карл Антонович, — успокоил я его. — Через месяц-два мы заберем тебя, и опять будешь громить фашистов.

Леснику я наказал спустя этот срок передать Добрицгофера людям, знающим пароль. Акулич заучил пароль и пообещал в точности выполнить все указания. Мы попрощались с нашим боевым другом и с лесником.

— Рот фронт! — прозвучало в землянке традиционное приветствие немецких и австрийских антифашистов.

В конце апреля мы прибыли на место назначения в Логойский район. Как я и обещал генералам в наркомате, отряд дошел сюда с минимальными потерями: ни одного убитого, двое раненых. Причем второй — Иван Розум — получил легкое ранение в плечо и оставался в строю. Заболевших и обмороженных не было. Печальные прогнозы относительно больших жертв на пути в глубокий тыл врага, к счастью, не подтвердились. Даже напротив, за счет окруженцев, местных партийных и советских работников отряд вырос на две трети и его численность достигла 50 человек. Если учесть, что пополнение мы отбирали и проверяли очень строго, то боеспособность отряда за время пути не только не снизилась, но возросла.

Москва получила мою радиограмму с изложением результатов похода.

Весна была в разгаре. Под теплым солнцем исчезали остатки грязно-бурого снега, просыхали лужи и мелкие болотца. В Олешниковском лесу, где мы оборудовали свои землянки, дышалось легко, с каждым днем белорусская природа становилась все красивей и приветливей.

Дав бойцам два дня на отдых, командование отряда начало планировать предстоящие операции. Главной нашей целью оставался Минск, находившийся в нескольких десятках километров, в часе езды на автомашине. Столицу Белоруссии я отлично знал по довоенным временам. Хороший был город. Но нынче он лежит в развалинах. В Минске совместно с местными партийными органами нам предстояло создать разветвленную сеть подпольных групп и осуществить широкую разведывательно-диверсионную программу.

Понятно поэтому, что нас интересовали все близлежащие лесные районы. Партизанское движение в Минской зоне возникло тотчас же по приходе оккупантов, летом и осенью 1941 года. Вооруженные патриоты ликвидировали здесь почти все немецкие гарнизоны и парализовали деятельность фашистских учреждений. Спасая свою шкуру, враги укрывались в крупных населенных пунктах. Мы должны были наладить взаимодействие с партизанами окрестных лесов. В отряд не напрасно были зачислены бойцы — уроженцы Белоруссии. Обосновавшись на первой нашей базе, мы послали на связь с партизанами и подпольщиками Николая Денисевича и Ивана Розума в Червенский и Смолевичский районы. Николая Ларченко — в Пуховичский, Кузьму Борисенка — в Руденский. Николая Вайдилевича — в Заславльский. Все они были родом из тех мест, куда их направил отряд.

Первые выходы из лагеря мы совершали по ночам. Наблюдали за шоссейными и проселочными дорогами, старались установить, передвигаются ли по ним вражеские войска и обозы. Заходили в деревни, чтобы выяснить, есть ли в них фашистские гарнизоны, навещают ли их гитлеровцы.

Коренастый, веснушчатый весельчак старшина Яков Кузьмич Воробьев первым из нас с нескрываемым отвращением надел полицейскую форму, пошел в деревню Олешники и смело представился старосте как страж порядка.

— Нужны сведения о лесных бандитах! — потребовал старшина.

Староста, ничуть не усомнившись в подлинности «полицая», рассказал, что где-то в лесах действительно скрываются красные, по всей видимости советские парашютисты. Некоторые из них приходили в деревню, приказали ему саботировать распоряжения оккупантов, прятать от них продукты и не притеснять население, в противном случае — смерть.

Доставленные Воробьевым новости порадовали нас.

Наступило Первое мая. Праздник мы провели в Олешниках. Созвали население на митинг, выступили с речами, в которых рассказали о положении на фронтах, о международной обстановке, призвали крестьян активно содействовать борьбе в тылу врага. Жители были растроганы, угостили отряд скромным обедом — молоко, вареная картошка, после обеда все вместе пели песни: «Варяг», «По долинам и по взгорьям», «Реве та стогне Днипр широкий», «Лявониху». Декламировали стихи Маяковского, Есенина, Симонова, плясали. Старшина Воробьев лихо отбивал чечетку.

Разошлись по хатам поздно вечером, уставшие, довольные, повеселевшие. Какой-никакой, а праздник получился — наш, советский, в глубоком тылу фашистов, на истерзанной земле героической Белоруссии!

В четыре часа ночи часовой сообщил мне, что вблизи деревни прозвучала пулеметная очередь. Отряд был поднят по тревоге. Я решил боя не принимать, потому что под покровом ночи трудно было определить силы врага. Стали отходить. Но не было еще старшины Воробьева и двух бойцов, которые уехали на хозяйственную операцию. В ожидании их мы развели в лесу костер, обсушились от утренней сырости и решили здесь не только позавтракать, но и разбить временный лагерь.

Стали сооружать шалаши, а начальник штаба Луньков и старший радист Лысенко отправились на поиски подходящего места для рации.

Забрались на холм и увидели на вершине соседнего холма часового в форме советского десантника. Бойцы знали, что никаких десантов последнее время в этом районе не выбрасывалось, иначе Москва сообщила бы нам об этом. Луньков залег и стал следить за часовым, а Лысенко побежал ко мне. Выслушав доклад, я поднялся на холм, в этот момент к часовому подошло еще двое, тоже в нашей десантной форме. Заметив нас, открыли огонь. Все стало ясно: это переодетые каратели!

Я приказал не отвечать врагу и отходить. Мигом потушили костер, собрали имущество, снялись и углубились в небольшой соснячок, где я отдал распоряжение:

— Залечь, не разговаривать, приготовить гранаты!

Стрельба приближалась и усиливалась. Над головами свистели пули. Всем хотелось спать и есть, но это было невозможно: силы гитлеровцев, съехавшихся к Олешникам на машинах, намного превышали наши силы, сражение с ними стало бы для нас губительным.

Но им не удалось обнаружить отряд. К вечеру стрельба стихла, а с наступлением ночи блокированный район мы покинули.

…В течение мая я регулярно получал сведения о деятельности подпольщиков и партизан. Благодаря нашим связным мы сумели провести в Минской зоне первую партизанскую конференцию.

Посланный в Смолевичский район Иван Викторович Розум установил связь с партизанским отрядом, впоследствии названным «Разгром», которым руководил партийный работник Иван Леонович Сацункевич. После этого наш связник решил навестить своих родственников, живших в этом районе, но сделал это недостаточно осторожно. Деревенские полицаи схватили Ивана, установили его личность. Соорудили в центре села виселицу и повели смелого бойца на казнь. Но пока шли приготовления к публичной расправе, местные жители сообщили об этом в отряд Сацункевича. И они, чтобы выручить Розума, дали полицаям бой. Налет был внезапным, стремительным и блестяще удался. Правда, в перестрелке был тяжело ранен наш боец. Его оставили лечиться на партизанской базе. Болел он долго. Для окончательной поправки в декабре я вынужден был эвакуировать его на самолете в Москву.

Мы с нетерпением ожидали возвращения группы старшины Воробьева, посланной в Заславльский район, и ранее отправленного туда на связь с партизанами лейтенанта-пограничника Николая Федоровича Вайдилевича. Ушедшие вернулись только в двадцатых числах мая, и вот что они рассказали.

Группа Воробьева быстро нашла в Заславльских лесах Вайдилевича, который успел сформировать там небольшой отряд и уже пустил под откос два вражеских эшелона. Воробьев передал ему мою инструкцию, взрывчатку и собирался возвращаться в отряд, а Вайдилевич со своей боевой группой намеревался укрыться в Налибокской пуще.

Когда во второй половине дня 22 мая в лесу внезапно затрещали автоматы, дозорные сообщили, что с трех сторон показались каратели. Командиры повели партизан через болото в глубь леса. Маневр осуществлялся под огнем противника, замыкавшего кольцо окружения. Вайдилевич был убит. Командование принял Воробьев.

— Вперед! За Родину! — крикнул он.

Партизаны, забрасывая карателей гранатами, прорвали окружение и стали от них уходить. Вслед храбрецам летели разрывные пули, однако в лесу они не причиняли большого урона, потому что разрывались даже от прикосновения к листве.

Партизаны уже оторвались от фашистов на полтораста метров, когда неожиданно упал Воробьев. Разрывная пуля попала ему в бок, ранение было смертельным.

— Вперед! — приказал он. — Уходите! Я вас прикрою, умру, как коммунист.

Партизаны стали отходить.

Лейтенант Любимов видел, как к Воробьеву подбежали два эсэсовца, склонились над ним и тут же взлетели на воздух. Последним движением герой взорвал гранату.

…Как-то в предрассветных сумерках майского дня спецотряд столкнулся в кустарнике с непонятными людьми. Они быстро залегли, защелкали затворами. На чистейшем русском языке раздалась команда:

— Первый взвод! Второй взвод! Пулеметы к бою!

Мы встревожились, приготовились к стычке. Судя по команде, перед нами находилось не менее полуроты хорошо вооруженных солдат. Но почему они говорят по-русски? Опять провокация? Стали перекликаться, выяснять отношения.

Оказалось — свои! Разведчики из партизанского отряда дяди Васи — майора Воронянского. Начальник разведки Владимир Романов с шестью бойцами шел на задание, принял нас за карателей, готовился к отражению атаки и, командуя, сознательно преувеличил силы, чтобы фашисты струсили.

— Не испугался целого отряда? — спросил я.

— Почему же не испугался, — ответил Романов, — война дело жуткое. Но поддаваться страху не имею привычки!

Очень мне понравился этот находчивый, отважный парень.

Посоветовавшись, мы вместе с разведчиками направились в их отряд.

На подходе к лагерю навстречу нам появился среднего роста, широкоплечий мужчина, внимательно осмотрел нас и попросил меня предъявить мандат. Убедившись, что перед ним спецотряд из Москвы, назвался:

— Начальник особого отдела Воронков.

Отряд дяди Васи оказался самым крупным из встреченных нами и даже имел свой особый отдел.

В лагере я познакомился с командиром и комиссаром отряда. Оба они произвели на меня прекрасное впечатление.

Василий Трофимович Воронянский, кадровый командир Красной Армии, попал в окружение и оказался во вражеском тылу. Линия фронта ушла далеко на восток, однако он не упал духом, не растерялся. В сентябре 1941 года он нащупал связи с партизанами и вскоре стал командиром отряда, который рос, укреплялся и к нашей встрече насчитывал уже 150 бойцов.

Один из тех славных сынов Белоруссии, кого партия оставила на оккупированной территории для организации народного сопротивления фашистскому режиму, комиссар отряда Иван Матвеевич Тимчук участвовал в партизанской войне с первых дней вторжения захватчиков. С декабря 1942 по сентябрь 1943 года он одновременно выполнял обязанности секретаря Логойского подпольного райкома КП(б)Б, а затем стал комиссаром Первой антифашистской партизанской бригады. За доблесть, героизм и особые заслуги в развитии партизанского движения И. М. Тимчуку присвоено звание Героя Советского Союза.

Сердцевину отряда Воронянского — Тимчука составляли патриоты, прошедшие суровую школу борьбы в минском подполье.

Иван Матвеевич, еще не старый человек, с большим умным лицом и слегка прищуренными глазами, предоставил командиру возможность ввести нас в детали оперативной обстановки, а сам изредка подавал короткие реплики, вставлял дополнения. Выяснилось, что неподалеку находились партизанские группы Асташенка и Лунина. Я немедленно послал к ним своих связных. Семья боевых друзей росла.

— Как успехи в мае? — спросил Воронянского.

— Работаем помаленьку, — скромно ответил дядя Вася, — бьем, взрываем. Как обычно.

— Отряд дяди Васи — неплохое название, — заметил я. — Симпатичное, я бы сказал, интимное. А если придумать другое, более грозное, наступательное?

— Что вы предлагаете? — встрепенулся Тимчук.

— У Долганова- «Борьба», а у вас «Мститель».

— А что ж, неплохое название, — откликнулся Воронянский.

— Подходящее, — согласился Тимчук.

Одобрили его и остальные партизаны. Радисты Лысенко и Глушков отправили в Центр очередную шифровку с информации о новом отряде, с которым мы установили взаимодействие и в лагере которого провели немало дней.

Спустя неделю после прибытия на базу Воронянского ко мне в шалаш вбежал радист Глушков и закричал:

— Москва сообщает… ночью к нам… самолет!

— Тише, друг, — успокоил я его и прочитал радиограмму. Известие действительно было волнующим. Я быстро оделся и вышел из шалаша.

Всходило солнце, на листьях сверкали капли росы, назойливо гудели комары. Партизанский лагерь еще не проснулся.

Я поспешил к палатке Воронянского. Заложив под голову руку, командир «Мстителя» спал. Черные волосы густыми прядями рассыпались по загорелому лбу. Жаль было будить, отдыхать ему приходилось мало и редко, но радиограмма товарища Григория сообщала весьма важные новости. Сколько мы положили сил, готовясь к приему самолетов с Большой земли, и вот — первый рейс! Я потряс Воронянского:

— Василий Трофимович, подъем!

Он вздрогнул, приоткрыл глаза, откинул со лба волосы, вскочил.

— С добрым утром, лесной вояка! — сказал я и протянул сообщение Центра. Воронянский прочитал и обрадовался.

— С добрым утром, Станислав Алексеевич! Помнит о нас Москва!

Мы тотчас сформировали группу партизан и бойцов спецотряда: надо спешить к деревне Крещанке Плещеницкого района, где у нас оборудована приемочная площадка, выставить вокруг нее сильные заслоны, организовать патрулирование окрестностей, чтобы каратели внезапным налетом не смогли бы нам помешать.

Выстроившимся партизанам и бойцам-чекистам я сказал:

— Через полчаса быть готовыми к походу. Взять боеприпасы и продуктов на двое суток.

Люди собрались быстро, вперед выслали разведчиков, с группой в 40 человек из лагеря вышли Воронянский, Луньков, Тимчук и я.

К обеду достигли площадки. После тщательной проверки близлежащих деревень убедились, что неприятеля поблизости нет. Приемочная площадка была выбрана удачно: с трех сторон ее окружали непроходимые болота, с четвертой находился лес. В двух километрах от нее, в направлении вероятного удара, устроили засаду. В соседнюю Крещанку выслали дозор.

— Все отлично! — радовался мой начштаба Луньков. — Гитлеровцами в окружности и не пахнет. Примем московских соколов аккуратно.

Вечерело. С болот потянулся молочно-белый туман, густой пеленой окутал кусты можжевельника. На площадке партизаны сложили костры в виде заранее обусловленной с Центром геометрической фигуры, приготовили бутылки с керосином и ждали моей команды.

Глушков включил рацию, надел наушники. Через полчаса он подал мне расшифрованный запрос: «Готовы ли к приему самолета? Григорий». — «Готовы, ждем. Градов», — написал я. Глушков быстро зашифровал и энергично застучал ключом радиотелеграфа. В эфир полетели группы цифр. Все находившиеся поблизости замерли в торжественном, благоговейном ожидании.

В полночь послышался шум моторов. «Наш!» — заговорили бойцы и командиры. Советские самолеты мы отличали от фашистских по более мягкому, ровному гудению двигателей.

— Зажечь костры! — полетела команда.

На площадке вспыхнули расположенные в виде конверта яркие костры. Пилот, увидев огни, начал снижаться. Партизаны, сняв кепки, пилотки и фуражки, махали летчикам. Самолет, ласково рокоча, мелькнул над нашими головами и, сделав обратный разворот, снова появился над площадкой. Все увидели, как от него отделились один за другим белые комочки. Самолет приветственно помахал крыльями и взял курс на восток.

С неба опустились двенадцать грузовых парашютов с огромными мешками. Бойцы потушили и свернули парашюты, отцепили мешки.

Дорога в лагерь была трудна, предстояло обойти крупный населенный пункт Крайск, а повозками воспользоваться мы не могли. Пришлось на заранее подготовленных лошадей навьючить по два мешка. Уходя, оставили близ приемочной площадки сильное прикрытие, потому что визит самолета мог привлечь внимание оккупантов, а по весне они передвигались на своих грузовиках и бронетранспортерах куда быстрей, нежели зимою.

Расстояние до базы преодолели без происшествий, сказалась тщательная подготовка всей операции. В лагере никто не спал, ждали нас. Встречавшие щупали мешки и счастливо смотрели, как Луньков ножом разрезал веревки. Из одного мешка он вынул листок бумаги — опись сброшенного груза. Она пошла по рукам, вызывая радостные возгласы. 150 килограммов одного тола! Из мешков появились густо смазанные тавотом стволы ручных пулеметов и автоматов, цинковые коробки с патронами, диски к автоматам, питание для двух наших раций, табак, пистолеты, гранаты, пропагандистская литература, в том числе комплекты всех московских газет. Москва прислала все, в чем мы испытывали нужду, что было необходимо для войны.

Не успели нарадоваться подаркам, как утром пришла радиограмма с распоряжением подготовиться к приему второго самолета! В лесном лагере только и разговоров было что о посылках с Большой земли. Невозможно пересказать, какой необычный прилив нравственных сил вызывало заботливое внимание к нам далекой краснозвездной столицы.

Второй самолет пошли встречать с группой партизан Долганов и Ясинович, которые недавно привели отряд «Борьба» в наш общий лагерь.

Так уже в первой декаде мая 1942 года был перекинут надежный воздушный мост между Москвой и нашими отрядами. Всего за время партизанской войны у спецотряда было семь приемочных площадок в различных районах минской зоны. Самолеты прилетали по ночам в заранее обусловленную точку местности и здесь ориентировались по нашим кострам, расположенным то ромбом, то треугольником, то конвертом или квадратом — в зависимости от договоренности с наркоматом, а позднее — с Центральным штабом партизанского движения. В большинстве случаев самолеты не приземлялись, а только сбрасывали нам груз, но когда надо было отправить за линию фронта раненых или пленных, то летчики делали посадку. Постоянная связь с Большой землей по воздуху была одним из решающих факторов успешной борьбы в тылу врага.

Разведчики в Минске

Непокоренный город. — Пятеро уходят в неизвестность. — Ловкая Настя. — Среди руин и пожарищ. — Командиры подпольных групп. — Диверсии.

Тесный контакт с местными партизанскими силами помог нашему спецотряду решить следующую оперативную задачу — связаться с подпольем в столице Белоруссии.

Важность этих связей была очевидна. В Минске размещались многочисленные военные и административные учреждения оккупантов, разные управы, комендатуры, канцелярии. Город был превращен в главный тыловой пункт группы армий «Центр», здесь сосредоточивались резервы, сюда отводились на отдых и переформирование потрепанные на фронте части. Наконец, в нем базировались управления железными дорогами и авиационные соединения.

В уцелевших от бомбежек больших зданиях городского центра размещался генеральный комиссариат для управления оккупированной Белоруссией,[2] возглавляемый одним из ближайших подручных фюрера — Вильгельмом Кубе.

Он опирался в своей деятельности на целую систему подчиненных ему учреждений, в том числе на чудовищно раздутый аппарат абвера, полиции безопасности и СД, жандармерии, зондеркоманд и охранной полиции из местных предателей.

Постоянный военный гарнизон в Минске насчитывал всего 5 тысяч солдат, но фактически весь город был заполнен войсками. Все сохранившиеся дома, площади и улицы были наводнены оккупантами. Круглые сутки сновали посыльные, фырча, проносились мотоциклы и штабные машины, эсэсовские патрули вышагивали по мостовым, заглядывали в подворотни, останавливали прохожих, проверяли документы и обыскивали. То и дело проводились облавы, расстрелы, казни через повешение.

Жизнь подпольщиков в столице Белоруссии была невероятно сложна и опасна, потери они несли огромные, но тем не менее продолжали яростно бороться за свободу родной земли. В кровопролитной войне с иноземным нашествием это были герои из героев, им приходилось труднее всех. Партизаны все-таки находились среди товарищей, сообща выполняли боевые задания, вместе переносили неисчислимые тяготы лесной походной жизни. А подпольщики, как правило, работали в одиночку, окруженные врагами, каждый шаг им стоил чудовищного напряжения физических и моральных сил, смерть висела над ними ежеминутно, и когда они попадали в лапы фашистов, то молча умирали в подвалах СД или на виселицах, часто оставаясь безвестными для истории. Но я уверен, что с годами будут восстановлены имена всех героев и мучеников минского подполья и Родина воздаст должное своим славным сынам и дочерям, которые не носили формы, зачастую не имели оружия, но были подлинными бойцами переднего края.

Проблема проникновения в захваченный город заставила моих друзей-партизан и меня серьезно подумать. Никаких сведений о царящих там порядках у нас пока не имелось, мы даже не знали, каковы особенности паспортного режима, не видели последних образцов гитлеровских пропусков, справок, аусвайсов (удостоверений личности), печатей. Печать фашистские патрули рассматривали обычно с особой тщательностью. Если она была плохо выполнена, то это означало провал разведчика, верную гибель.

Воронянский, Тимчук, Луньков и я беседовали с партизанами и бойцами спецотряда. К выполнению рискованного задания был готов любой, что лишний раз говорило о высоких патриотических качествах наших людей. Однако мы тщательно отбирали добровольцев, чтобы послать таких, которые имели в Минске родственников или знакомых и могли свободно ориентироваться.

Из отряда особого назначения выбрали парторга политрука Николая Кухаренка и оперуполномоченного Михаила Гуриновича, из отряда «Мститель» — начальника особого отдела Максима Воронкова, бывалого партизанского разведчика Владимира Романова и комсомолку Настю Богданову.

Николай Кухаренок был не только храбрым воином, но и умелым партийным вожаком. За время рейда в тыл врага и первых операций на оккупированной территории он много сделал для политического воспитания бойцов, сплочения коллектива.

Михаил Гуринович родился в Белоруссии, хорошо знал родной край, имел высшее образование, за два года до войны стал коммунистом. В наш спецотряд он вступил в апреле 1942 года и успел показать себя настолько ярко, что его избрали в бюро партийной организации.

Максим Яковлевич Воронков, самый старший из разведчиков, был принят в партию еще в 1932 году. С первых дней фашистской оккупации перешел на нелегальное положение, в декабре 1941 года вступил в партизанский отряд Воронянского. Позднее он с согласия своего командира перешел к нам в спецотряд, как опытный оперативный работник.

Владимир Романов был тот самый отважный партизан, с группой которого мы повстречались в предрассветных сумерках, когда он командовал шестью бойцами, как целым стрелковым подразделением.

Настя Богданова, хрупкая девушка, поначалу показалась мне странным явлением в партизанском лагере.

— Послушай, — сказал я Воронянскому, — ей место не здесь, а где-нибудь на танцплощадке или на пионерском сборе.

— Ошибаешься, — ответил Воронянский. — Настя — боевая дивчина. У нее на счету восемь фашистов! В бою она прямо Жанна д'Арк.

После такого сообщения я проникся к ней уважением. Когда мы включили ее в пятерку, она воскликнула:

— Вот здорово, у меня ведь уцелел минский паспорт!

— Замечательно! — порадовался Тимчук. — Может, еще у кого сохранились подходящие документы?

Остальные четверо огорченно развели руками. Тимчук, Морозкин и я уединились для работы над бумагами для разведчиков. Захваченные во время налета на волостное правление в Заречье бланки пропусков, штампы и печати оказались весьма кстати. Мы изготовили для Насти пропуск, справку о том, что ей разрешены выезд и въезд в Минск, а для пущей убедительности поставили штамп и печать еще и в паспорте. Честно говоря, у нас не было полной уверенности в том, что все наши хитрости уберегут Богданову от опасности: фашисты могли изменить форму или текст пропуска и вообще ввести неведомые нам дополнения к документам. Но что оставалось делать? Разведка всегда сопряжена с риском, а к любым искусно сымпровизированным бумагам необходимы также смелость, решительность, умение перевоплощаться.

На группу мы возлагали большие надежды. Кухаренок до войны работал в Минске на железной дороге, сейчас там жила его мать. У Воронкова в городе осталась сестра Анна, а у Гуриновича — жена, Вера Зайцева. Настя Богданова могла пригодиться для связи с родственницами других разведчиков, ведь это так естественно, когда к женщине заходит ее знакомая, ведет долгие разговоры, а порой остается переночевать. Трудно что-либо заподозрить в таких фактах. Если же в доме появляется мужчина, это настораживает, потому что он может быть окруженцем, беглым военнопленным, подпольщиком или партизаном.

Перед выходом разведчиков из лагеря я тщательно проинструктировал пятерку по «технике безопасности», ибо от ее соблюдения целиком зависел успех операции. Кухаренку сообщил координаты некоторых наших людей из списка явок, полученного мною в наркомате. Он должен был разыскать этих товарищей, если они сохранились, договориться о встречах, паролях и передать задание — начинать работу.

Вместе с минской пятеркой разведчиков ушли боец спецотряда Кузьма Борисенок и младший лейтенант Николай Ларченко. Их путь лежал в Руденский и Пуховичский районы, находящиеся юго-восточнее Минска, где им предстояло установить связи с местными патриотами.

Не без волнения отпускали мы своих людей. Оккупационные документы были у одной Насти, все остальные вместо аусвайсов засунули в карманы пистолеты и гранаты. Богданову мы предупредили: если документы вызовут подозрение, пусть ссылается на путаников из волостного правления и местной полиции. Мол, вечно они пьяные, к тому же плохо соображают по-немецки, а она здесь ни при чем. И еще один совет дали разведчикам: когда у Насти будут проверять документы, она должна подольше копаться в карманах и мешке с несколькими картофелинами и луковицами, чтобы отвлечь внимание патруля и дать возможность своим спутникам, идущим сзади, свернуть в сторону и обойти вражеский пост.

Разведчики вышли на шоссе. По нему проносились фашистские машины и бронетранспортеры. Чтобы не привлекать внимания гитлеровцев, наши товарищи делали вид, будто давно привыкли к немецкому транспорту и близости оккупантов. Настя шагала впереди, остальные шестеро — на некотором отдалении сзади, порою углубляясь в придорожные лесочки. Стало смеркаться, и машины уже двигались с затемненными фарами. Настю остановил эсэсовский патруль, возле которого вертелся штатский переводчик. Унтер-офицер потребовал паспорт и пропуск. Богданова несколько минут рылась в мешке, а ее друзья незаметно свернули с дороги и прошли мимо поста стороной.

Патрульные и переводчик, отлично владевший немецким, русским и белорусским языками, долго вертели в руках паспорт и пропуск, подсвечивая карманными фонариками. Но, видимо, не нашли в них ничего подозрительного, вернули документы и порекомендовали идти «шнеллер», так как скоро наступал комендантский час. Переводчик, играя в народность, предупредил разведчицу:

— Ты, барышня, гляди… Немцы любят красивых да молодых.

Настя кокетливо откликнулась:

— Да что вы! Разве я красавица, куда мне!

Через полкилометра ее нагнали остальные товарищи, очень довольные, что первая встреча с эсэсовскими стражами закончилась для всех благополучно. А отчаянный Владимир Романов сказал:

— Если б они тебя задержали, мы кинулись бы на них из кустов и перестреляли бы, как овец.

— Ой, Володечка, — ответила Настя Богданова, — с тобой я и в Берлин пошла бы!

В 12 километрах от Минска, за деревней Паперня, группа согласно инструкции разделилась: Борисенок и Ларченко повернули на восток, чтобы потом с севера войти в свои районы, Воронков и Гуринович остались у старых знакомых, бывших студентов политехнического института Василия Молчана и его жены Марии, работавших на торфяном заводе «Паперня», чтобы позднее с их помощью проникнуть в город. Кухаренок, Настя и Романов продолжали путь и вскоре без приключений очутились на городских улицах. Николай Кухаренок предложил товарищам зайти к его матери.

— Чего не хватало, — сказал Романов, — сын в партизанах, дом на примете! Кухаренок возразил:

— Ни одна душа не знает, что я в лесу, даже мать. В начале войны уехал куда-то с поездом, да так и не вернулся. Вот и все.

В мирное время Николай был начальнико