загрузка...
Перескочить к меню

Харон обратно не перевозит (сборник) (fb2)

- Харон обратно не перевозит (сборник) (пер. Е. Дрозд) (и.с. Румбы фантастики) 1.7 Мб, 736с. (скачать fb2) - Андрэ Мэри Нортон - Айзек Азимов - Кэрол Эмшвиллер - Михаил Георгиевич Пухов - Владимир Евгеньевич Трапезников

Настройки текста:



Харон обратно не перевозит Антология

РУМБЫ ФАНТАСТИКИ

Игорь Дубов Харон обратно не перевозит

Автор выражает благодарность сотруднику ИМЛИ АН СССР Е.Б.Ротчевской и руководителю группы каскадеров Б.А.Кумалагову за постоянные консультации при создании этой книги.

В самом конце лета, жнивеня месяца четвертого дня, имел приказной дьяк Лучников Алексей Васильевич беседу с дочерью. Тяжелым был этот разговор. Дочь выглядела взволнованной, торопилась, вспыхивала горячечным румянцем, да и дьяк был тревожен, смотрел сумрачно, мял в кулаке бороду, а то и закусывал, забывшись, себе ус. Неладное творилось в доме и творилось с тех самых пор, как взят был в застенок Антип, артельщик, ставивший в сельце дьяковы новые хоромы взамен сгоревших. Дело, по которому он пропал, было страшным, связанным с умышлением на жизнь и здоровье государя, и много бед могло приключиться от этого. Вот почему, хоть и была дочь резка и непочтительна, не возражал ей дьяк, слушал внимательно и даже, случалось, взгляд отводил.

— Хорошо, Антип молчит покуда, — говорила меж тем, сверкая глазами, дочь. — А, не дай Бог, начнет глаголити. Тако, мол, и тако, тружаемся де у дьяка Лучникова, еже живет в Китае на Воскресенской улице. Како тогда бити? Что делати? Какому угоднику свечки ставити?!

— Не пужаися, Катерина, — отвечал дьяк. — Вспеем утечи. Мы же готовы, нас врасплох не застигнут. Да и не будет он глаголати. И Гаврюшка тамо…

— Гаврюшка! — вскричала дочь, широко раскрывая глаза и качая головой. — Неужели вы верите ему, батюшка?! Начаетеся на него?! Да вы посмотрите на рожу его разбойничию? В глаза его поглядите! Врет он вам все. А вы его, молодого подьячего, за стол с собою сажаете. С крылца сходите! Ладно, никтоже не видет кроме своих!

— Что с тобой, Катерина? — пытался успокоить ее дьяк. — Что случилося? Пошто ты на Гаврюшку взъелась — то? Али обидел он тебя? Так вы и разговоров особно не говорили…

— Говорили — не говорили, аще обо мне речь? Об вас, батюшка, радею. Гнати его, ката, со двора надобно и в дом не допущати. Вот что!

— Охолони, Катерина! — возмутился дьяк. — Что ты такое молвиш! Нужден он мне. Мало ли, яко с Антипом дело повернется. Вото Гаврюшка и сгодится. Да нежели он у пыток стоит?! На письме сидит. Распросные речи пишет. Ано человек он верный. Потому и привечаю.

— Да уж верный! — с непонятной злобой и каким — то отчаянием продолжала наседать дочь. — Прикормили вы его, батюшка, вот он и верный. А отворотись — не роздумает, ножик всунет. Нынча Антипа пытает, а завтра за нами придет?

— Не придет, — отвечал дьяк. — А еже прикормил — так что с того? Пущай за деньги служит, коли за совесть не может. Так даже лутче, убо понятнее, за каковую возху дергати. Вельми он нынча нужден тамо, возле Антипа.

— Но у нас же везде камеры! — воскликнула дочь. — Почто он нам? Мы сами все увидим.

— Катерина! — рявкнул дьяк, разом суровея. — Опомнись! Что ты себе позволяешь?! — И добавил, тревожно оглянувшись и понизив голос: — Ты что, Чака, нас ведь могут услышать.

Но дочь не собиралась сдаваться. — Кто это нас услышит? — с вызовом поинтересовалась она. — Дворовые? Так ты их сегодня всех отпустил. А если кто и остался в доме, так Мистер Томпсон давно бы предупредил. Мы в дерьмовой ситуации, Старик! И об этом надо говорить. Кто тебе скажет, если не я? Сперва Центр заставляет нас арендовать это дурацкое поместье и во имя спасения каких — то мифических икон ставит всю нашу работу под удар. Мы — Наблюдатели, историки. Наше дело: изучать и ни во что не вмешиваться. А тут наем поместья и кража икон! Думаешь, ребята были в восторге? Пусть даже это и вправду иконы самого Феодосия. Большая радость, когда твою голову суют в петлю, и никто не спрашивает, согласен ли ты?! Но тебе, видно, понравился этот стиль. Ты теперь, не советуясь ни с кем, продолжаешь шашки с Гаврюшкой и думаешь, что это не опасно. Ты не боишься ошибиться, Старик!

— Ну чего ты хочешь? — вопросил дьяк, из последних сил сопротивляясь закипающему внутри гневу. — Что я его прогнал? Прямо сейчас, когда взяли Антипа? Чем он — то нам может повредить? А представь, что Антип раскалывается где — нибудь в сенях. Там, где нет камер. Что тогда? Это же государево «слово и дело». И артель тогда возьмут, и нас приберут. Какая там к черту «работа»! По тюрьмам затаскают, ты, слава Богу, законы знаешь. Пока оправдаешься, кровью умоешься. Я, например, на дыбе и концы отдать могу. А предупредит Гаврюшка загодя, так хоть уйти успеем.

— Я не про сейчас говорю, — не желала сдаваться дочь. — Но, может быть, через два дня, ну хоть через неделю, когда все кончится… Этот Гаврюшка! Я его ненавижу. Я на него смотреть не могу!

— Не смотри, — демократично согласился дьяк, незаметно переходя в контратаку. — Сама виновата. Ты ведь даже на глаза чужим не должна показываться. А ты — то в сенях столкнешься, то во двор выскочишь не вовремя. Я уж не раз подмечал. Ты часом не влюбилась ли? Так это пустое дело. Тебе с ним детей не крестить.

— Я?! — вспыхнув, возмутилась Чака. — Я в него?! Да он мне просто отвратителен! Тьфу! — в сердцах плюнула она и, резко повернувшись, пошла прочь.

— Ты куда это? — осведомился дьяк. — Скоро начнется. Ребята уже идут.

Чака остановилась.

— Ну ладно, ладно тебе, — примирительно сказал дьяк. — Садись. Развяжусь я с ним! — пообещал он. — Честное слово, развяжусь. Дай только с Антипом закончится. А там развяжусь…

Дверь скрипнула, и тяжело, так, что взвизгнули половицы, ступил через порог, едва не задев большой белокурой головой о притолоку, Барт, в прошлом Второй редубликатор Службы Времени, а ныне постельничий у дьяка. Пробежал легкими танцующими шагами присланный полгода назад и уже закончивший практику стажер Лип. Энергичный и ловкий, вошел, ястребиным оком оглядев собравшихся и задержавшись на Чаке, «племянничек» дьяков, толмач при Посольском приказе, Лонч.

Наспех поздоровавшись, рассаживались они у большого дубового стола, сразу пустея глазами и напряженно вглядываясь внутренним взором в высвечиваемую Мистером Томпсоном через вживленные в мозг импульсаторы мрачную пустоту пыточного застенка.

Никто не тянул в эту большую, наполненную тревожным молчанием светлицу. Мистер Томпсон, спрятанный в бездонных шатурских торфяниках Контролирующий центр, в любое мгновение мог связать их друг с другом на каком угодно расстоянии. Однако во всяком серьезном деле нельзя избежать ситуаций, когда важнее всего на свете теплое плечо товарища, покрыто ли оно рубахой, заковано в латы или обтянуто вакуум — скафандр. Наверное, поэтому с самого начала заброски, каждый раз, когда приходила и останавливалась под дверью, тряся клюкой, угроза, они собирались за этим столом, впитывая друг от друга так необходимое им в эти минуты мужество.

Камера на колокольне Казанского собора выхватила и приблизила шедшего по двору изломанного и иссеченного, но не помутившегося пока еще разумом плотника Антипа, которого нетерпеливо подталкивал в спину кулаком с зажатым в нем бердышом рыжебородый стражник. Еще совсем недавно рубил Антип вместе с артелью новый, взамен сгоревшего, дом владельцу далекого села Бускова, рубил — и горя не ведал. Но отправившись пять дней назад за гвоздями в Москву, расхвастался по пьяному делу в «Наливках» о большой своей дружбе с дьяволом да еще помянул неосторожно при этом великого государя. В результате брел он теперь с выражением смертной тоски на лице через двор Земского приказа, безуспешно пытаясь вытереть спутанными руками выступающий на лбу холодный пот.

А в пыточной его уже ждали. Неторопливо усаживался за стол сам наитайнейший боярин Федор Иванович Шереметев, почтительно лепился рядом, оживленно блестя маленькими глазками, приказной дьяк Иван Ларионов, скрючился и замер с ближнего к дыбе края знакомец Старика, подьячий Гаврюшка. Все пока шло в точном соответствии с записью, но томила душу нелепая, выкручивающая скулы тревога, и призрак неминуемой беды висел, расправив крылья, над головой. То ли это было вызвано кровавыми сполохами огня на мрачных, увешанных ремнями, цепями и кнутами стенах пыточной, то ли виной всему был багряный цвет тюфяков на лавках и сукна на столе, но неуютно и страшно было на этот раз сантерам, давила на сердце невнятная тяжесть — потому и сошлись они сюда, надеясь обрести в друзьях поддержку и спасение.

А между тем события разворачивались своим чередом. Привычно калил клещи на жаровне палач, заученным движением вставлял перо в трубку писец, зевал боярин; и вели вдоль высокой белой стены приказа Антипа. Происходящее ничем не отличалось от того, что произошло здесь, в пыточной, четвертого августа тысяча шестьсот тридцать восьмого года, когда не было в этом времени ни Старика, ни Группы, а усадьбой вошел донельзя поиздержавшийся государев кравчий Иван Поротов.

В тот раз Поротову повезло. Чувствуя, видать, что не в силах он больше терпеть, откусил себе плотник на третьей пытке распухший от боли и жажды язык и выплюнул его в ноги палачу. Не кравчего, понятно, спасал, а товарищей. Знал, чем грозит каждому извет в ведовстве, а, главное, в государевом деле. В тот раз все обошлось. Однако нынче могло обернуться и по — другому. Как ни следил за Группой Мистер Томпсон, просчитывающий все на миллион ходов вперед, как ни берег он каждого от крупного и непоправимого вмешательства в естественный ход событий, они жили в этом мире, ходили по улицам, встречались с людьми, и каждый их шаг вызывал тысячи мелких изменений, вкрапливающихся в тонкую ткань уже свершившегося, вызывающих локальные напряжения пространственно — временного континуума.

Все это было не опасно и, сглаживаясь с годами, не влияло существенно на ход событий, но в ситуациях экстремальных хрупкое равновесие могло нарушиться, и самый незначительный поступок способен был привести к серьезной и необратимой флюктуации, чреватой хроноклазмом, поставить под угрозу само существование Группы, не говоря уже о каких — то возможных последствиях в далеком будущем. И даже мгновенная реакция Мистера Томпсона, который через церебральные импульсаторы в коре мог мгновенно остановить совершающего ошибку, не обеспечивала надежной гарантии от опасных изменений.

— Поимели поместьице… — пробормотала Чака, глядя, как палач с помощником стаскивают с обмякшего Антипа рубаху и вяжут сыромятным ремнем за спиной руки. — На свою голову…

— Чего обсуждать, — хмуро пробурчал Барт. — Приказ — он и есть приказ. В Центре ведь знали, что нам следом за Поротовым придется нанять эту артель. Значит, иконы были важнее.

— Все равно страшно, — зябко передернула плечами Чака. — Розыск вон как споро идет.

— Ну сбежать — то мы всегда успеем, — успокоил Барт. — У нас ведь все готово.

— Слушайте лучше, — сказал Лонч. — Вот оно начинается.

— Ну что, вор, — заговорил Шереметев, откинувшись к стене и глядя на Антипа спокойным, изучающим взглядом, — Рци ми, како тебя прозывают, чей сын да через каво бежиш.

Судя по всему, он и не ждал ответа. Поэтому, выдержав секундную паузу, повернулся к Гаврюшке и коротко бросил: — Чти.

Гаврюшка с виновностью уткнулся в лежащую перед ним сказку, разгладил бумагу рукой и громким голосом закричал: — В нынешнем годе, сто сорок седьмом, месяцы иуля в тридесятый день…

— Да тише ты! — поморщился Шереметев. — И дело давай.

Гаврюшка осекся, кивнул и, слегка развернув столбец, продолжил:

— …довел, что пришлый человек пьяным обычаем сказывал на кабаке богохульные, непристойные речи да молвил, властен де аз есмь со товарищи над исчадием бездны, сатаною, и воинством ево аггельскым. И целовальник Борзецев бил челом и рекл, что имал вор злой, волшьский болютметный умысел на государево здравие и слался в том на отставленого сторожа Фрола Сухорукова, да посадского человека Ивашку Митина, что де они Фролка да Ивашка все то подлино в те поры видели и слыхали. А Фрол Сухоруков да Ивашка Митин разспрашиваны розно, а в разспросе сказали, слыхали они де те поносные слова, а Ивашка Митин довел к тому ж, что лба сей человек вошед не крестил, да напився пьян лаял всякою неподобною лаею матерно. Однакот, буди поставлен с изветчиком с очей на очи вор сеи во всем заперся, де не ведома ему вина и речей тех мотыльных он не рекл. Вдругорядь егда поднят бысть на пытку Федор Борзецов и с пытки рекл прежняя свои речи, что и наперед того сказывал…

— Годи! — остановил Шереметев Гаврюшку и впился изучающе в Антипа. Плотник под этим взглядом дернулся, переступил ногами. Потом облизал губы.

— Ну, ответствуй, — так;е, не повышая голоса, обратился к нему боярин, — поминал ты великаго государя? Кричал ли при том, что страха в тебе несть, ибо за тобою, отступником, сила, пред коею сам великый государь не устоит? Ежели ты, вор, про себя и про подручников твоих доподлинно не скажешь и государю в том вины не принесешь, то государь велел тебя в том пытать вдругорядь накрепко.

Антип молчал.

Шереметев, подавшись вперед, смотрел на него, словно гипнотизируя взглядом, но потом, видно устав, приказал:

— На виску ево!

Коротконогий, с непропорционально широким туловищем палач, радостно ощерился, показав гнилые зубы, и, цепко схватив плотника за плечо, толкнув его к дыбе.

— Не знаю я, какой это Феодосий, — вдруг сказал Лонч, — но иконы, на мой взгляд, средние. Им там, видно, группу внедрить — раз плюнуть.

Антипа вздернули, и затянутый в черное помощник палача ухе ступил ней на связывающую его лодыжки веревку.

— Всыпай — ка ему пяток для начала, — приказал боярин.

Свистнул кнут.

— А — а—а! — страшным голосом взвыл Антип.

Чака, побледнев, вцепилась в подлокотники резного ганзейского стула.

— Зато как поработали! — восторженно сказал Лип, не отрываясь от зрелища пытки. — Двадцать квадратных метров. Весь иконостас! За семь минут! В горящей церкви!

— Нужны им, значит, эти иконы, — сказал Старик. — Вон даже Липа прислали…

— Могли и спецгруппу прислать, — не сдавался Лонч. — Так трудно было внедряться! И темпоратор сгорел.

— Ну, Лонч, — сказал Старик. — Ну чего об этом. Ведь сколько уже говорено. Да разве сдал бы Поротов поместье свое кому попало?! Хоть и на год в наем, а человека все же знать надо. Ну а если не снимать, попали б мы при пожаре в церковь? Да ни за что! Кто б допустил чужаков добро выносить? Пусть лучше сгорит, чем кому — то достанется! Даже вас этот отец Зосима чуть не обшаривал… А темпоратор — что ж… В лесу еще один есть…

Антипа уже спустили на пол и теперь отливали водой. Дьяк, повернувшись, давал указания отжимавшему из кнута кровь палачу.

— Жаль, однако, что Мистер Томпсон запретил его убивать, — сказал Барт. — Убить или амнезировать — было бы лучше для всех.

— Да… — мечтательно протянул Лонч. — Рубль мастеру, он это умеет… С одного удара позвоночник перебить может.

— Да нет, Лонч, — заметил Старик. — На это ни один палач не пошел бы. Забить без приказа — завтра же новую службу искать. Достать нам Антипа трудно было бы. Впрочем я думал: через Гаврюшку. Но вот Мистер Томпсон высчитал флюктуацию.

Тем временем помощник заплечною снова потянул за веревку, поднимая Антипа повыше. Затем по команде палача всунул ему между связанных ног бревно и взобрался на него, усиливая таким образом нагрузку на вывернутые из суставов плечи.

— Ну что, вор, — ласково обратился к хриплому от боли плотнику боярин. — Станешь глаголати? Ответствуй, с какова умышления грозил ты великому государю диаволом, врем человеческим, и кто тебе в твоих скаредных, еретических учинках помощник?

— Молчит, — с удовлетворением заметил Лонч. — У них вся артель такая. Молчуны.

— Продолжай, — махнул палачу Шереметев.

— Постойте! — вдруг крикнула Чака. — Смотрите!

С Антипом творилось что — то неладное. Он ухе не вздрагивал под ударами кнута, а, выгнувшись всем телом, насколько позволяла ему тяжесть в ногах, воспаленно водил выпученными глазами по стенам и потолку, словно не понимая, где он. Это заметил и боярин, сделав палачу знак обождать.

— Агх — а—а, — хрипел Антип, и кровавая мутная пена выступала на губах, клочьями летела в стороны.

— Завтра. Это же завтра… — прошептал Лип. И не успел договорить.

Взгляд Антипа уперся в скорчившегося в дальнем углу Гаврюшку, и глаза, казалось, еще больше вылезли из орбит.

— Вольные мы! — выкрикнул Антип. — Дьяку Лучникову хоромы збудовали. Вместо сгоревших. Все! Всяко скажу! Жарко — о—о! — Он запрокинул голову и вдруг, жутко перекосившись лицом, откусил себе язык и с захлебывающимся воем выронил его изо рта, откуда тут же хлынул поток крови.

— О господи! — ахнула Чака, и тут же резкой болью отдался в ушах взорвавшийся под черепом сигнал аларма. Мистер Томпсон играл общую тревогу. Антип все — таки выдал их. Фактически, это означало провал Группы, и изменить тут что — либо уже невозможно.

И замер посреди горницы вскочивший на ноги Барт. И Старик тяжело дышал, обмякнув на лавке. И Липа колотила нервная дрожь.

А в самом застенке, где по беленому тесу стен метались багровые тени, застыл обомлевший, уронивший перо на стол Гаврюшка, да навалившийся грудью на пустой фонарь дьяк Ларионов вперился, хищно оскалясь, в суетившегося возле Антипа палача. Торопясь остановить кровь, палач разжал ножом у висящего без сознания Антипа зубы и, вытащив из жаровни железный крюк, не очень ловким движением прижег им обрубок.

Один боярин не потерял спокойствия и, обернувшись к застывшему с отвисшей челюстью Гаврюшке, потребовал: — Запиши. Диак Лучников. — И добавил, обращаясь сразу и к палачу, и к приставу: — В железа его. Да руки вправити не забуди. И знахоря пришлите. Нынча он нам без ползы, а до Болота должен дожити. Ано, — он лицемерно перекрестился, — како государь укажет.

Чака обвела комнату блуждающим взглядом. — Что же это? — жалобно прошептала она. — Папочка, — губы ее дрожали, — что же такое получается? Это же конец…

Стоявший рядом Лонч протянул руку и прижал ее к себе. — Не бойся, маленькая, — ободряюще сказал он. — Мы успеем уйти. Это еще не конец. Все в порядке.

— Смотрите, смотрите, — нетерпеливо перебил Старик. — Не отвлекайтесь!

— Лучников, Лучников… — бормотал Шереметев. — Сице тот ли, что в Новегороде бо? Нет, овамо Лутохин. Ано Лучникова не вспомню… Жалко, поздно ужо. Ну да завтра найдем, куды денется… Эй, Ивашка! — крикнул он громко. — Завтра мне доложишь — кто таков диак Лучников, да иде живеть. В Розряде сведаеш.

— Ну вот, — необычайно спокойно сказал с застывшим лицом Старик. Надо собираться.

— Вот черт! — выругался Барт. — Все пропало! Чака! Ты чего?!

Чака плакала. Не в силах сдержаться, она закрыла ладонями глаза, и только видно было, как кривятся губы, да капают на пол прозрачные капли.

— Ну — ну, — сказал Лонч. — Чего уставились?! — Он подошел к Чаке, снова обнял ее за плечи и повел к стене, шепча что — то на ухо.

Растерянные Барт и Лип смотрели на Старика. Тот, словно бы ничего не замечая, продолжал сидеть за столом, задумчиво глядя перед собой и барабаня пальцами по столешнице. Губы его шевелились.

— Старик! — дернул его за рукав Барт. — Чего сидеть! Давай решать. Что делать будем?

Старик поднял голову, оглядел Барта, Липа, Чаку с Лончем у стены.

— Что делать? — переспросил он. — Уходить, что же еще?

— А артель? — удивился Лип. — Как же артель?

— Артель? — Лонч отпустил Чаку. — Лип, мы же вчера еще решили. Я поеду туда, рассчитаю их, объясню, в чем дело. Они успеют уйти. Давайте собираться. Командуй, Старик!

— А чего командовать? — сказал Старик. — Ситуация — яснее некуда. Все проверить! Хоромы должны остаться — чтоб комар носу не подточил. Через час сбор здесь, за столом.

— Как через час! — воскликнул Лонч. — А ворота? Они же закроют ворота! Что нам проверять?! Мы же готовились к такому повороту. Все вылизано. Надо ехать, не медля. Ты часом не забыл, Старик, что мы лишились основного темпоратора? Запасной, между прочим, в лесу. Очень далеко.

— Лонч! — Старик поднял глаза. — Не суетись! Рогатки начнут выставлять самое раннее через полтора часа, как пробьют зарю. Мы успеем. За дело!

Сгущались сумерки. Уплывало за клети багровое солнце. Стоя во дворе, Старик смотрел, как Группа готовится к отъезду, как Лип с Бартом выкатывают каптан и впрягают в него лошадей, как мечется по терему Чака и таскает скудные пожитки Лонч.

Все были заняты делом. Возбужденные нависшей угрозой, они чувствовали особую собранность и, унимая лихорадочно мчащуюся по жилам кровь, аккуратно обшаривали все уголки и закоулки, оглядывали заранее подготовленную поклажу, тщательно подгоняли упряжь и осматривали копыта лошадей. Однако, рассчитывая возможные варианты, проверяя в последний раз систему сложения и беседуя по этому поводу с Мистером Томпсоном, все они вытеснили из своего сознания как уже абсолютно неважное и сам Земский приказ, где лежало сейчас бесчувственное тело Антипа, и знакомца их, молодого подьячего Гаврюшку.

А Гаврюшка между тем действовал. Сгибаясь и хоронясь в наползающей тьме, он бесшумно крался по — над стеной длинною сруба через двор приказа, там, где четверть часа назад двое стражников протащили под руки и швырнули в зловонную грязь опальной тюрьмы так и не пришедшею в себя Антипа. Присев у угла на корточки, он выждал, пока пройдет мимо, ворча и сплевывая, охраняющий тюрьмы караул, а потом метнулся к дверям.

Подкупленный им три дня назад сторож, к счастью, не успел еще запереть наружную дверь, и Гаврюшке не пришлось долю маячить на светлом фоне недавно срубленных бревен. Больно стукнувшись плечом о косяк, он мышью юркнул в притюремник. Сторож как раз только что затащил Антипа в отдельную клеть, где положено было держать шедших по государеву делу, и теперь укладывал его, подсовывая под голову тонкое поленце. Услышав звук задвигаемой щеколды, сторож отпрянул от Антипа, вскочил, резко хватаясь за нож, на ноги.

— Аз сице, аз, — хрипло проговорил Гаврюшка. — Эх, черт, беда, Фома, нескладно како…

— Да что, что случилося? — пугаясь, вопрошал Фома, бледнея лицом.

— Ты вот убо что, Фома, — сказал Гаврюшка, проходя в чуланчик. — Ты выйди, а? От греха. Мне доведатися надобе кое чево. Видиш, сиделец умом ослаб, язык скусил. — Левой рукой он ловко сунул сторожу в карман увесистую калиту. Почувствовав ее тяжесть, Фома осклабился, угодливо закивал.

— Конечно, конечно. Тебе вся воля. Никтоже видал? — осведомился он деловито.

— Кажись, никтоже. Ано ты тамо выстави на столе вино да индо разлей по чаркам. Пображничати аз пришед, аще что.

— Надобе его в железа…

— Да куды ж его в железа? Мало не мертвый.

Закрыв крепкую дубовую дверь, Гаврюшка отгреб сапогом мусор и стал на колени рядом с распростертым на полу Антипом. Найдя в кармане тряпочку, поплевал на нее и принялся оттирать окровавленный рот.

— Вот беда, вот беда — то, — бормотал он, растирая Антипу виски. Оглянувшись и увидев в углу бадейку с водой, он вскочил и, схватив ее, вылил на Антипа.

Плотник зашевелился, медленно открыл глаза, уставился на Гаврюшку тяжелым бессмысленным взглядом. Гаврюшка ждал, сидя на корточках. Наконец Антип узнал подьячего. В глазах его появилось затравленное выражение, а на лице отразилась мука. Из горла Антипа вырвался стон.

— Ну что же ты наделал! — воскликнул Гаврюшка с отчаянием. — Что те ты наделал — то! Ведь вси погибли. Тераз всех споимают! Ну бысть же сговорено, а?!

В левом глазу Антипа набухла и скатилась вбок одинокая слеза. Он пошевелился, собираясь поднять руку — и не смог. Рука со стуком упала на пол.

— Аз хе рече, рече зобе: вызволю. Дай срок — вызволю. Яко же ты? Послушал каво? Митька, выжига, да? Покажи, рече, а покуда с ними возятся, тебя на съезжую переведут. А там убо утечеш, да?

Антип замычал. Лицо его снова скривилось.

— А — а—а, — о — оо, — и — и…

— Рече, рече, аз веде. Ано ты? Ты — то? Ну что делати тепериче? Како всех спасати? Ну, ладно, дьяка аз упрежу, вспею. А мужики? Артель — то како? Сам глашлах, не поверят они. Еже убити, яко шиша, могут. Что же делати — то, что делати? — тихо повторил Гаврюшка и сел на пол, безнадежно свесив голову.

Лицо следившего за ним Антипа страдальчески сморщилось.

— Ан! Веде аз! — вдруг оживился Гаврюшка. — Аз удумал. Ты же грамоте обучен?!

Антип утвердительно моргнул. Видно было, что силы его на исходе.

— А узнають оне твою руку?

Антип снова моргнул.

— Ты напишеш им. Аз бо свезу. Нощно. Пиши! — он уже снимал чернильницу, вытряхивал из колпака слегка примятые листочки бумаги. Потом вскочил, засуетился, поднял и подтащил тяжелое тело, привалил к бревенчатой стене, сунул в негнущуюся клешню гусиное перо. Бросившись в угол, принес кадку и, выплеснув воду, поставил ее на попа между ног антипа.

— Пиши, — приказал он. — Пиши! Кто набольший — то у вас?

Антип замычал, делая отрицательные движения головой, руками и даже плечами.

— Али несть? — не поверил Гаврюшка. — Ну да ладно, пиши просто: «Аз взят по государевой справе. Бегите, ни мало не медля». Нет! — оборвал он себя. — А ежели я попадуся? Не годится! Пиши тако: «Братие, доверитеся человеку сему. Все, что он ни глаголах, есть святая правда». Пиши!

И дождавшись, пока поставит Антип последнюю закорючку, вытащил из судорожно стиснутых пальцев перо, посыпал песком листочек, помахал им в воздухе, поглядел, поднеся к лучине, высохли ли чернила.

Бросив взгляд на Антипа, он увидел, что тот, странно оскалясь, тянется к нему.

— Прощай, — сказал Гаврюшка, отшатываясь. — Спешити надо. Покуда не затворили ворота. Помалися тому, кто с нами присно. Он спасет тебя. Прощай. — И торопливо сунув свернутый листок за пазуху, выбрался из клетушки.

Кивнув сторожу, он отодвинул щеколду с двери, коротко вгляделся в щель, а потом выскользнул за порог и исчез во тьме теплой, пахнущей навозом и пылью ночи. Словно и не было его здесь никогда. И подключись сейчас кто — нибудь из Группы к камере застенка, он увидел бы лишь зевающего на лавке сторожа да еле видное в слабом огоньке лучины бесчувственное тело Антипа у стены.

Гаврюшка же спешил. Он бежал по Китай — городу, прячась от людей, прижимаясь к заборам, вздрагивая от взглядов искоса запоздалых прохожих и втягивая голову в плечи при звуке колотушек сторожей. Бежал, радуясь, что бежать до Никольских ворот, где на Воскресенской улице жил его друг и покровитель, хозяин Антипа, дьяк Лучников, не очень далеко.

«Глупьем случилось, — думал он. — Как же так вышло? Ведь все было сговорено. Не поверил Антип, не поверил мне. Митьку послушал. Как же я не догадался прежде, что ему Митька тогда на ухо шептал?! Ведь мог же помешать, мог же! Как же я так?! И что делать — то теперь? К дьяку надобно, скорее к дьяку. Нынче то первое Дело. Стрельцы придут рано. В Разрядном крючки вмиг столбцы просмотрят. А то и просто вспомнят, кто таков. Худо… Ох, как худо… Нужно будет их убедить. Но то я сумею. Они мне поверят. Не могут не поверить. Да еще Катерина! Нельзя ее. Всякого, только не ее! Надо все сделать, чтоб она уцелела. Да, да, довольно лгать себе! Да — Катерина! Пускай племянник… Что мне до того, кого она любит… Я хочу, чтоб с ней все было ладно! И довольно. Я не должен думать дальше… Но как он на нее смотрел! А она перебирала косу. Ах, да что мне до них. Пускай любят друг друга. Пускай, раз хотят! Первое дело — успеть. Очень мало времени. Кто же думал, что так случится. Все было готово…

Чернильница на гайтане мешала ему, билась о крест. Он изо всех сил дернул ее, но шнурок был шелковый и не хотел рваться. И тогда Гаврюшка сдернул чернильницу через голову и, сильно размахнувшись, швырнул ее через чей — то забор.

— Добыча кому — то… — опустошенно подумал он.

Тяжело дыша, он свернул в Воскресенскую улицу, скользя и оступаясь на мокрой от вечерней росы траве у забора, подбежал к теряющемуся во тьме частоколу, подпрыгнул, быстро подтянулся и под хруст рвущегося кафтана свалился во двор к Лучникову. До этого он никогда не ходил к дьяку таким способом. Но сегодня не стоило поднимать шум и ломиться в запертые ворота. Пригибаясь и постоянно оглядываясь, он бросился, минуя внутренние частоколы, вдоль амбаров к дому, туда, где в светлице на втором этаже горели свечи, качались тени, и откуда из открытых из — за жары окон долетал невнятный шум голосов.

— Не понимаю! — Лонч ходил у стены, стискивая и разжимая кулаки. — Не понимаю! Чет мы ждем, Старик?! Чего сидим?! Мы уже не успели. Я вижу развод у Никольских. И у Фроловских сейчас начнется. Ворота закроют через пятнадцать, ну максимум через двадцать минут! Ты хочешь, чтоб нас захлопнули?! Почему ты молчишь?! У нас было время уехать, но ты не дал. Вот мы все. Объясни нам! Дьяк оторвал подбородок от груди, поднял глаза.

— Что за паника, Лонч?! — произнес он. — Побереги нервы. Ты — как маленький. Зачем нам ехать ночью? Чтобы нарваться на лихих людей? Мы все успеем и выехав на рассвете. Утром, когда стрельцы получат приказ, нас здесь уже не будет. А они должны еще, между прочим, выяснить, кто я и где живу. Так что после открытия ворот у нас в запасе будет не меньше часа.

— А погоня! — воскликнул Лонч. — Зачем нам рисковать?!

— Какая погоня? — удивился Старик. — Я не верстан. А про Бусково в Поместном записей нет — это же наем.

— Да они и не будут рыться в записях! — возразил Лонч. — Они просто допросят соседей. А о нашей сделке каждая собака знает — Пороток на радостях всем раззвонил.

— Ну хорошо, — сказал Старик. — Ну, допустим, в карауле не дураки и догадаются опросить соседей. Но Бусково же на Серпуховской дороге. А мы поедем по Каширке. Или ты боишься, что не успеешь предупредить артельщиков? Побойся бога, Лонч! Разрыв у тебя составит не меньше трех часов.

— Нет, Старик, — сказал Лонч, останавливаясь. — На этот счет я спокоен. Но мне непонятно, зачем мы увеличиваем степень риска. Нам ли бояться лихих людей?! Мы немного видим в темноте. Владеем всеми видами оружия. И кроме того у нас есть усыпляющий газ. Мистер Томпсон велел уходить как можно быстрее, а ты остался. И объясняешь это совсем не убедительно. Ты не договариваешь чего — то, Старик. Ты, не спросив нас, согласился с решением центра, втянувшего нас в эту авантюру. И Липа, у которого кончилась стажировка, ты тоже оставил, хоть мы и были против. Я не узнаю тебя в последнее время, Старик.

— С Гаврюшкой еще связался, — подала голос Чака. — Попался б мне этот крючок напоследок!

— Да? — сказал вдруг насмешливый голос из сеней. И пламя свечей качнулось от открывшейся двери. — И что бы тогда?

Кто — то, неизвестно как пропущенный Мистером Томпсоном, стоял в темноте проема. Мелькнули вырванные из мрака борода и нос, сверкнуло железо на поясе.

— Гаврюшка! — ахнула Чака.

— Ты как это здесь… — начал было Барт, угрожающе приподнимаясь над лавкой.

— Ну вот… — сказал Старик.

— Что это значит?! — рявкнул Лонч. — Старик! Как это понимать?!

— А никак не понимать, — весело объявил Гаврюшка, выходя на середину комнаты и садясь за стол. — Охолоните, православные, я вам все объясню.

— Ненавижу! — вдруг со всхлипом груди выкрикнула Чака. — Отец! Что же это? Почему он здесь?!

— Ну, Старик, — зловеще сказал Лонч. — Этого мы не ждали. Что же ты наделал, Старик? Далеко ты, однако, зашел!

— Ти — ха! — раздельно и властно произнес вдруг Гаврюшка. — Кончайте базар! Сантер Лонч, сядьте, не будьте бабой. И ты, Барт, садись, время не ждет. Будем знакомиться, ну?! Меня, например, зовут Григ…

И вот они снова сели за столом, потрясенно пытаясь понять и принять то, что рассказывал им неопрятный, вспотевший, измазанный сажей и грязью Гаврюшка.

— Все не зря, — говорил он. — И Бусково в наем — не зря, и иконы на пожаре — тоже. Вам кажется, что с вами сыграли дурную шутку. Нет. Теперь я могу рассказать, зачем нам понадобилось это злосчастное Бусково. Дело, конечно, не в иконах. Вы это и сами поняли. Ваше задание было частью очень большой операции. Гигантской программы. Может быть, важнейшей за всю историю Службы Времени. Речь идет о Контакте. О контакте с другой цивилизацией. — Григ умолк, давая возможность оценить услышанное. — Да, сказал он. — Контакт. И вы не поверите, с кем.

— А, — вспомнил Лип. — Они высаживались на Землю. Я что — то об этом читал… Но это было до нашей эры, — добавил он растерянно.

— Нет, — Григ улыбнулся. — Это не то. — Он снова сделал паузу и обвел лица сидящих за столом. — На этот раз мы вышли на контакт с дьяволом.

— С дьяволом? — воскликнула Чака и недоуменно помотала головой. — С каким дьяволом?

— Дьявол, — сказал Григ, — Люцифер, Ариман, Самаил, Мара, Эрлик, хоть горшком назовите. Важно другое. Он реален. Древние не выдумали от. Он действительно существует. Кто это такой — неизвестно. Но то, что он не земного происхождения, не вызывает сомнений. Мы думаем, это пришельцы из космоса. Хотя утверждать здесь что — либо трудно. На сегодняшний день зафиксировано всего сорок семь случаев этого нечто. Мы их называем «актуализациями». Так вот одна из этих сорока семи актуализаций и происходит в вашем Бускове.

— Вот это да! — вскрикнул Лип. — Неужели в Бускове?! Аж не верится! Он восторженно воззрился на подьячего.

— Именно так, — кивнул Григ. — Та самая артель, что ладит вам сейчас хоромы — люцифериане. Откуда они пришли, мы не знаем, пришли — и все. И куда уходят — тоже не ясно. Обычная бродячая артель. Но вот контакт их с дьяволом зафиксирован точно. Дьявол являлся им пятого августа тысяча шестьсот тридцать восьмого года. То есть завтра.

— А откуда об этом стало известно? — заинтересовалась Чака. — Архивы?

— Архивы? — переспросил Григ задумчиво. — Да, можно сказать, архивы. Археологи наконец расчистили здесь в Москве подвал дома Ромодановского. Раньше у них все руки не доходили. Впрочем, — он улыбнулся, — их можно понять. Подвал был огромный, больше десяти метров глубины, и весь засыпан песком. А точно ли это дом Ромодановского или, может, чей другой, они не знали. Вот и тянули. Но зато когда раскопали, то в стенах нашлись ниши с допросными листами в ларцах. По существу, целое богатство. Протоколы допросов — лет за сто. И тех, кого пытал сам князь кесарь, и тех, кого мучили его предшественники. Вот там среди прочего нашли и сказку вашего Антипа.

— А я все думаю, — сказал Лонч, — чего это чертей в России ищут? Неужто только потому, что князь Гог родом отсюда? В Европе — то, поди куда как больше ведьм и колдунов было. И надо полагать, не на пустом месте они плодились.

— Верно, — кивнул Григ, решив не обращать внимания на сарказм. — Из остальных сорока шести актуализаций двадцать девять — в Европе. Потом пять в Персии, пять в Индии, четыре в Турции, две в Китае и одна в Египте. Контакты, наверное, были и еще, в Америке, например, но нам они неизвестны. В России эта актуализация тоже пока единственная.

— И все в семнадцатом веке?

— Нет, конечно. Первую актуализацию нащупали еще в четвертом веке до нашей эры. Но потом на триста с лишним лет — тишина. И это понятно, там очень затруднен хронометраж. Затем можно отметить относительные всплески во втором, четвертом и девятом веках. А начиная с двенадцатого идет устойчивый рост. Больше всего актуализаций зафиксировано в шестнадцатом веке. А после этого начинается спад. В семнадцатом веке их всего три, в восемнадцатом только одна, а потом и вовсе ничего. Понятно, что я говорю только о тех случаях, на которые мы вышли.

— Доктор Фауст, например.

— Увы, нет, — Григ покачал головой. — К сожалению, легенда не подтвердилась.

— Значит, — заметил Барт, — суды над ведьмами были не так уж беспочвенны. Их пик, по — моему, приходится как раз на шестнадцатый век.

— Дыма без огня не бывает, — отозвался Григ. — Везде, где количество актуализаций растет, отмечается и рост преследований. Но если учесть, что нами было проверено около пятисот тысяч наводок…

— Пятьсот тысяч! — ахнула Чака. — И из них только сорок с чем — то настоящие?!

— Да, пятьсот тысяч или около того. Точно не скажу. Это все начиналось задолго до меня.

— То есть, — уточнил Лонч, — ты раньше работал над чем — то другим.

— Конечно. Я ведь из космической разведки.

— А в Службу Времени?

— А разве я не говорил? — удивился Григ. — Меня нашли через информатеку. Оказалось, что я — ну просто копия этого Гаврюшки. Отказаться я не смог.

— Вот, оказывается, как низко может пасть Десантник, — улыбнулся Барт.

— Бросьте, ребята, — Григ махнул рукой. — Можно подумать, у вас легче. Одно это дело почище любой нашей операции. Только предварительная подготовка чего стоила! Ведь изначальный наш замысел был далеко не прост. Мне следовало спасти Антипа из тюрьмы, а потом через него проникнуть в артель. Как раз на эту ночь я приготовил его побег — так, чтобы к началу Контакта оказаться с ним в Брокове. Но вот неспрогнозированная флюктуация — и все прахом.

— Сложно как, — удивился Лип. — Неужто проще нельзя было к ним внедриться?

— Что ты! — Григ вздохнул. — Они так закрыты! Ходил туда человек под видом нищего. Кинули несколько полушек, даже на порог не пустили.

— Не пойму я все же, — вдруг сказал Барт. — Зачем мы покупали это село? Какой смысл в том, что оно наше, а не Поротова?

— Сейчас объясню, — сказал Григ. — Ты ведь помнишь, Барт, что вы заплатили артельщикам вдвое против того, за что подрядил их Поротов. Когда Старик предложил вам это, он сказал, что вы создаете ситуацию, которая будет оказывать деструктурирующее влияние, а это опасно. Было такое?

— Ну было, — согласился Барт. — И что же?

— Он тогда сказал, что Поротов в реальной ситуации долго торговался, и артельщики были очень недовольны ценой. Качнись что — и они могли запросто сорваться и уйти. А вы не должны были этого допустить. Так вот, Старик сказал вам чистую правду. Заплатить вдвое было единственным способом стабилизировать ситуацию. Только цена эта устраняла последствия не вашего вмешательства, а моего.

— И только ради этого вы подставили нашу Группу?! — возмутился Лонч. — По — вашему, Наблюдателей внедрить — раз плюнуть.

— У нас не было другого выхода, — объяснил Григ. — Поротов не сдал бы село незнакомому человеку. А мы должны были устранить любые неожиданности. В таком деле нужна тройная надежность. Ведь до сих пор не ясно, привязан этот контакт к времени и месту или нет. Пока что никому еще не удалось воссоздать повторную актуализацию там, где ситуация Контакта была разрушена. Артельщиков во что бы то ни стало следовало удержать в селе. Ну и, конечно, всякого рода дополнительная страховка тоже была продумана. Вот Лип, например. Фактически Старик оставил его из — за меня. Если бы Антип не раскололся, Лип завтра с утра отправился бы с особым заданием в село.

— Я?! — воскликнул Лип. — Я готов! Пожалуйста.

— Спасибо, Лип, — серьезно ответил Григ. — Но теперь уже не нужно. Я поеду один.

— И это была вся твоя страховка? — Барт покачал головой. — При таком количестве нештатных ситуаций…

В глазах Грига пробежали лукавые огоньки. — Ну а вы, вы — то! воскликнул он. — Такой отряд под рукой! — Взгляд его снова потух, лицо стало суровым. — Конечно, нет, — тихо сказал он. — Не вся. В основном меня прикрывал Джой — сотский Сытин из Васильевского полка. Кстати, это он тогда ходил в село побираться. Я рассказывал.

— Сотский Сытин?! — изумился Барт. — Это которого на прошлой неделе убили в лесу под Дмитровом? Я его знал.

— Настоящий Сытин утонул еще год назад. На прошлой неделе убили Джоя. Не поехать он не мог — приказ исходил лично от Шереметева. Да и причин — то отказываться не было! Кто мог предвидеть, что шайка Бассарги внезапно выдвинется на Дмитровскую дорогу?! — Григ тяжело вздохнул. — Очень я на него надеялся, — тихо сказал он. — Его сотня завтра у Шереметева в наряде. Если бы он был жив, я бы здесь не сидел. А теперь вот все порушилось…

— М — да — а… — рассеянно согласился Барт. — Судьба… — и вдруг, разом подобравшись, быстро полез из — за стола. — Сейчас приду, — сообщил он.

— Нервишки поди, — съязвил Лонч. — Это бывает. Смотри, не добежишь.

Барт покосился на нет, но отвечать не стал. Одернув свою короткую однорядку, он повел плечом и стремительно вышел, почти выбежал из горницы, резко захлопнув за собой дверь.

— Значит, черт, — мечтательно сказала Чака. — Я маленькой так хотела увидеть настоящею черта. Отец читал сказки. Я совсем не боялась. Черта, лешего, ведьму — кот угодно. Вы, кстати, только дьявола ищете или прочей нечистью тоже интересовались? Русалками там всякими, овинниками, кикиморами? Или, скажем, троллями с эльфами?

— Мы проверяли, — сказал Григ. — И по лесам, и по болотам. Достаточно тщательно. Нет ничего. Народная фантазия. Остатки пантеистических верований. А дьявол, оказывается, есть.

— Жаль, — вздохнула Чака, поправляя на тонком запястье серебряный браслет. — Мне так хотелось, чтоб домовой был на самом деле. И чтоб гладил во сне… мягко так… лапкой мохнатой…

— Лапкой! — фыркнул Лип. — Мохнатой! Он тя погладит! Ты уже, чай, совершеннолетняя.

— Ну, а как он выглядит? — внезапно оживившись, спросил Старик. — Вы сумели заснять эту актуализацию?

— Конечно, — кивнул Григ. — Так же, как и все остальные. Какая может быть операция без предварительной съемки? Столб пламени, а внутри неподвижный черный силуэт. Метра два ростом. Сзади — то ли мешок, то ли рудименты крыльев. Две ноги, две руки. Кто это? Пришелец в защитном поле? Джины, рождающийся в огне? А может быть, это весточка из давно погибшей Атлантиды? Не ясно. Видно только, что он очень похож на человека. В других случаях, кстати, то же самое. Живых бесов, соблазняющих слабых духом, обнаружить так и не удалось. Везде столб, и возле плохо видна. Даже не понятно, реальное это существо или только изображение. Вообще, если кто хочет, может посмотреть записи. Теперь у вашего Мистера Томпсона есть с моим Гномом двусторонняя связь.

— А почему он неподвижен? — поинтересовался Лип. — Вы не просвечивали? Сразу бы стало ясно, голограмма это или нет.

— Ну что ты! — удивился Григ. — Просвечивать до Контакта нельзя. Это же воздействие. А вдруг он чувствителен к гамма — лучам? Вот сейчас просвечивание в программе. Мне самому интересно, ведь по поверьям вся нечисть внутри полая.

— А другие попытки? — спросила Чака. — Они вам что нибудь дали? Я правильно поняла, что настоящего Контакта так до сих пор и не было?

— Да, — Григ вздохнул. — Ты поняла правильно. Все сорок шесть попыток закончились ничем. Только потери… — Он помрачнел лицом. — Это оказалась очень тяжелая программа. При ее выполнении было убито более восьмидесяти человек. Они схлопывались в хроноколлапсах. Сгорали на кострах. Приносились в жертву. Их просто убивали в драках. Правда, человек двадцать удалось спасти, замкнув петлю и направив развитие ситуации в другую сторону. Но в большинстве случаев изменение случившегося уже флюктуировало. В итоге, шестьдесят три погибших. И главное — впустую. Принимались все меры предосторожности. Самая совершенная техника. Лучшие сантеры. Тщательная предварительная проработка. И все прахом. Словно рок какой то! Кончилось тем, что все точки Контактов теперь заблокированы, и к ним не подступиться. Думали: конец. И вдруг — этот подвал!

— А кто, — спросил Старик, — выходил на Контакт? Секты какие — нибудь или так, случайные люди?

— Григ на секунду задумался. — Да кто только на него не выходил! — Он махнул рукой. — И альбигойцы, и тамплиеры, и зиндики, и тантристы. Даже императоры. В частности, Рудольф II и Генрих IV. А Ричард Львиное Сердце, так тот вообще после Контакта заявил, что все Плантагенеты пришли от Дьявола и вернутся к Дьяволу.

— А как он выглядит? — перебил его Лип. — Рога? Хвост? Шестерки на голове? Какое у него лицо?

Григ пожал плечами. — Вообще — то через пламя плохо видно, — сказал он. — Ты после сам посмотришь запись. Могу только сказать, что у него есть глаза. Глаза видны хорошо.

— А они подходят к нему, целуют в зад?

— Лип! — возмутилась Чака.

— Но я слышал, — Лип немного смутился, — что на шабаше…

— Да, ты прав, — улыбнулся Григ. — Но, во — первых, это не шабаш, а скорее черная месса. Причем достаточно странная: элементы католической традиции вкраплены в православную основу, и в результате вся обрядность совершенно уникальна. В частности, ничего похожего на шабаш в ней нет. А во — вторых, похоже, они знают, что к нему не подойти. Мы думаем, что огонь — эта граница защитного поля.

— Все это очень интересно, — холодно заметил Лонч. — Но мне хочется знать, почему посвящен был только Старик. А нам что, не доверяли? Или считали, что мы не сможем понять?

— Ну зачем ты так, Лонч, — укоризненно произнес Старик.

— Не надо, Старик, — Григ перевел взгляд на Лонча. — Я понимаю, что очень обидно. Поверьте, ребята, никто не сомневается в вашей компетентности. И не в недоверии тут дело. Просто надо было свести к минимуму вероятность утечки информации. Я же говорил, что мы ничего не знаем о них. Ни их целей, ни их возможностей. А вдруг они не плод воображения?! Кстати, и Старик не знал, зачем я здесь. Его только обязали помогать мне — и все. Мы не имели права прокалываться на таких мелочах…

Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился Барт. Он быстро обвел всех каким — то лихорадочным взглядом, выдающим явную тревогу и беспокойство. — Все в порядке? — спросил он.

— Да, — удивился Старик. — А что?

Барт молча обошел горницу, потом медленно уселся на свое место.

— Странно, — заявил он, ни к кому не обращаясь. — Очень странно. Мистер Томпсон не играл аларм? — спросил он у Старика.

— Нет.

— И меня не показывал?

— Нет. Да объясни же, в чем дело!

— Странно, — повторил Барт и задумался. — Не могу понять, — объявил он наконец. — Я сидел, просматривал двор и хоромы, я постоянно это делаю. И вдруг слышу — лошади беспокоятся. Причем не наши, а вьючные. Я запрашиваю этот дурацкий ящик, он отвечает: все в порядке. А темно, хоть глаз выколи. Только лошадей слышно. Причем все тех же вьючных. Наши молчат, собаки молчат, а вьючные ржут, и ржут тревожно. Но как раз у них — то и нет импульсаторов. У собак есть, у ездовых есть, а этим не вживили. И значит, Томпсон нс знает о том, что они там такое чуют. Надо, думаю, самому посмотреть, раз от камер толку мало. Пошел вниз, во двор. И только вышел — вдруг Ясак как заржет! Я к нему. А глаза еще не привыкли. И вдруг у самого забора хруст. Вроде как кто — то лезет. Я туда. Пока добежал, никого. Но в заборе, между прочим, почти три метра. Какой зверь перепрыгнул бы? Ну, а если это был человек, почему не сработала система слежения? И собаки? И другие лошади?

— А может, тебе это все показалось? — спросила Чака.

— Не — ет, — медленно протянул Барт. — Нет. Мне не показалось. А даже если и показалось — почему Мистер Томпсон не выдал вам картинку того угла, где я бегал. Раз я встревожился, он обязан был это сделать. Ерунда какая — то!

— Да, — сказал Старик. — Интересно. Когда Григ забор перелез, Мистер Томпсон мне сразу сообщил. Что скажешь, Мистер Томпсон?

— Тревога была ложной, — отвечал Мистер Томпсон. — Зная, что вы обсуждаете проблемы чрезвычайной важности, я не счел возможным отвлекать вас по пустякам. Кроме того, там так темно, что трансляция изображения с фиксирующих двор камер представлялась просто бессмысленной.

Лип хихикнул в кулак. — Это он у нас всегда так выражается, объяснил он Григу. — Чистый немец.

— Надо взять факелы и пойти осмотреть место, — предложил Лонч. Могут быть слепцы.

— Пошли — пошли, — сказал Барт. — Я еще галлюцинациями не страдаю.

Они спустились во двор. От зажженных Лончем смоляных факелов было тревожно. Ночь стала только темнее, а там, куда падал свет, ложились причудливые и страшные тени. У конюшни Барт остановился, мельком глянул на привязанных к коновязи лошадей.

— Вот тут, — уверенно сказал он, показывая на черную щель между конюшней и амбаром. — Вот в этом проходе я слышал треск. — Он шагнул вперед и протянул факел.

— Ну конечно! — воскликнул он. — Смотрите!

Растущая в проходе трава была примята, а корзинка кашки сломана и висела, касаясь цветками земли. Григ тихо присвистнул. Барт нагнулся и тронул пальцем перелом.

— Свежий, — сообщил он, выпрямляясь. — Вот. Палец мокрый. Ну, Мистер Томпсон, что скажешь?

— Система слежения не подавала сигнал, — непоколебимо отвечал Мистер Томпсон. — Естественно допустить, что она может быть неисправна. Вам следует проверить ее согласно инструкции. Но я бы не советовал вам тратить сейчас на это поистине драгоценное время. В известных пределах система функционирует. Вас, например, она фиксирует точно.

— Может, это была мышь? — предположил Лип. — Или змея? Система ведь берет только то, что выше двадцати сантиметров от земли.

— Хороша мышка! — возмутился Барт. — Кашку сломать!

— А следы? — спросил Старик. — Ты следов, Барт, не видишь?

Раздвинув траву, Барт с минуту напряженно вглядывался в землю. Вроде есть что — то, — неуверенно сказал он. — А впрочем, не знаю. Тени пляшут.

— Ну ладно, — сказала Чака. — Хватит тут страсти нагонять!

— Не бойся, маленькая, — ободрил ее Лонч. — Мы тоже не лыком… Пошли лучше назад. Время дорого, а мы тут в крапиве роемся. Я ж тебе говорил, Барт, нервишки шалят.

— При чем тут нервишки! — взорвался Барт. — Ты же видишь!

— Ладно, ладно, — Старик приобнял Барта за плечи, подтолкнул к дому. — Пошли назад. Тут сейчас делать нечего. А завтра все равно уезжать.

У дверей Старик и Григ остановились, пропуская сантеров в дом.

— Ну что, — сказал Старик, когда Барт, идущий последним, затопал сапогами по лестнице, — тебя не смущает этот странный визит? Похоже, Барт не ошибся.

— Очень смущает, — сказал Григ. — Я не стал лишний раз волновать ребят, но мне это совсем не нравится. Может, они уже здесь? Я ищу их, а они следят за мной. Главное: собаки не лаяли. И Мистер Томпсон промолчал. Значит, система слежения не сработала. Как они сумели ее блокировать? Она ведь хорошо защищена. Или они на самом деле меньше двадцати сантиметров? По поверьям они, конечно, гораздо длиннее, но ведь у страха глаза велики. В общем, тут есть над чем подумать.

— Ладно, — сказал Старик. — Не будем паниковать. Утром еще посмотрим повнимательнее, а пока пошли в дом.

Группа уже ждала Грига.

— И что же ты намерен делать дальше? — спросил Старик, усаживаясь на свое место.

— Ехать туда. Теперь у меня есть ключ. Антип написал письмо. Вот оно. — Он вытащил из — за пазухи свернутый лист бумаги, развернул, положил на стол. Все уставились на корявые строчки.

— А ты сам не мог такое раньше изготовить? — поинтересовался Лонч.

— Мог. Но без подписи. Это же вообще не подпись, а особый знак. Ты думаешь, я его знал?

— Все понятно, — Лонч с хрустом потянулся. — Жаль, конечно, что обстоятельства сильнее нас. Очень обидно уезжать. Но и тебе не позавидуешь. Веселая у тебя теперь жизнь начнется. Ну да ладно. Сколько там осталось до открытия ворот? — обратился он к Старику. — Не пора ли собираться?

— Постойте! — воскликнул Григ. — Да ведь я же к вам за помощью пришел. Вам нельзя уезжать! Мне тут без вас не справиться.

— За помощью? — удивился Барт. — Мы тебе можем помочь? Что ты имеешь в виду?

— Я боюсь, что мне помешают. Понимаете, актуализация произойдет завтра вечером, на закате. Но все идет к тому, что стрельцы окажутся в селе раньше. В этом случае Контакт будет сорван. Сдвинуть его никак нельзя. Значит, надо задержать стрельцов. Был бы жив Джой — это входило в его обязанности. Но Джоя нет, и кроме вас это сделать теперь некому.

— Значит, ты уверен, что стрельцы успеют сорвать Контакт, — уточнил Барт.

— Более, чем уверен! — Григ даже подался вперед. — Здесь все однозначно, спроси у Томпсона. Придут, увидят, что нас нет, допросят соседей, узнают о Бускове и рванут туда, тем более, что оно у Старика единственное. А где им еще искать? Антип ведь сболтнул в «Наливках», что хоромы ладил взамен сгоревших. А эти — то, московские, вот они — целые стоят. И стрельцы помчатся в село. И окажутся там днем — вы же сами прикидывали, что разрыв будет не больше трех часов. А Контакт — он перед самым закатом. Столб появляется в пятнадцать двадцать по единому. Так что Контакт они сорвут. А представьте еще, что столб с этим дьяволом появляется независимо от желания люцифериан. И не дай бог, его увидят стрельцы. Тогда не только артельщиков — всю деревню заметут. Вы понимаете, что это более чем значимая флюктуация? Она наверняка вызовет хроноклазм. А сам Контакт?! Вы представляете, что за ним стоит?! Целая цивилизация, такая же, как наша; И это последняя неиспользованная возможность! Ее никак нельзя упустить!

— А у тебя есть план? — спросил Лонч, сосредоточенно хмурясь. От былой его ироничности не осталось и следа, и Григ обрадовался, увидев осветивший глаза Лонча огонек азарта.

— Конечно; есть! — быстро ответил он. — Гном рассчитал. Это достаточно надежный вариант. Вероятность успеха выше ноль девяносто. Вы впускаете стрельцов в дом — и здесь усыпляете. У вас ведь есть усыпляющий газ. Струя из спрея — и готово. Потом запираете ворота и уезжаете. Вот и все.

— Струя из спрея? — удивился Старик. — А почему бы не оборудовать комнаты сосками? Герметизировать их…

— Да. Это исключит прямое воздействие, — поддержал Старика Барт.

— Возможно, — кивнул Григ, радуясь, что Группа быстро втянулась в обсуждение операции. — Вам самим придется детализировать план вместе с Томпсоном. Главное, что в итоге стрельцы проспят до заката. И если даже их и хватятся раньше, Контакту помешать уже никто не успеет.

— Отлично! — Лонч вскочил на ноги, упругим шагом прошелся по горнице. — Ну хоть напоследок настоящее дело выпадает. А то я тут чуть мхом не порос!

— Но мы не справимся! — воскликнула Чака, возмущенно глядя на Грига. — Мы ведь простые Наблюдатели. Нас никто не готовил для акций!

— Ну что ты, девочка! — укоризненно прогудел Барт. — Дело ведь несложное. Да и потом у нас есть Мистер Томпсон. Он же будет вести нас.

— Любой сантер в бою стоит пятерых! — возбужденно выпалил Лип и покраснел.

— Ну, это не совсем так, — сказал Григ, глядя на Чаку. — Человек, чью руку держит Контролирующий центр, действительно легко отбивается от четверых противников. При условии, конечно, что все они одинаково вооружены. Так что, если исходить только из этого, то благодаря импульсаторам в коре Мистер Томпсон способен уберечь вас в бою. Но не забывай, Лип, что у этого контроля есть свои минусы. Сейчас Томпсон просто предупреждает вас, что можно и чего нельзя. В бою же при угрозе создания хроноклазма он может парализовать тебя, а это — верная смерть. Вот почему Чака права: возможности Наблюдателей ограничены. Однако подобное дело, я считаю, нам вполне по плечу.

— А ты? — спросил Лип. — Ты сам не боишься, что тебя парализует?

— Мне легче. Я — Свободный сантер.

При этих словах Барт тихонько присвистнул, а Лип метнул на Грига испуганный и одновременно восторженный взгляд. Легенды о погружениях Свободных сантеров составляли основу темпорального фольклора, но при этом мало кто мог похвастаться, что лично знаком хотя бы с одним из них. Только единицы из огромного числа работников Службы Времени носили это звание, означающее, что Контролирующий центр не блокирует команды их мозга мышцам. Конечно, это было чревато угрозой для судеб всего мира, не говоря уже о конкретных людях, но планета вынуждена была рисковать, поручая Свободным сантерам наиболее сложные и смертельно опасные операции, в которых требовалась абсолютная уверенность, что никто не схватит тебя за руку в самый нужный момент. Это было высшее доверие, и они старались оправдать его, делая все, чтобы не перейти запретный рубеж, и погибая из — за этот гораздо чаще, чем отдавая победные рапорта.

— Но неужели нет другою варианта?! — воскликнула Чака. — Может быть, начать все с начала?

— Нет, — Григ покачал головой. — Антип уже продал Старика, и это изменить невозможно. Ситуация схлопнулась. Возврат в исходную точку уже значимо флюктуирует. Гном не позволит замкнуть петлю. Однако это вовсе не означает, что следует вообще отказаться от каких — либо попыток выйти на Контакт. Такое решение было бы трусостью. Тем более, что речь идет о последней возможности — другой, скорее всего, уже не будет. Поэтому мне остается только идти до конца. И если вы сможете мне помочь, будет очень хорошо. Впрочем, — он внимательно оглядел притихших под его взглядом сантеров и задержался на Старике, — если кто — то чувствует… ну, что может стать обузой… лучше, конечно…

— Григ, Григ… — Старик укоризненно покачал головой и нахмурился. Как ты можешь?! Я, кажется, не давал тебе повода. Мы сделаем все, что надо. Ты думаешь, мы не понимаем, как это важно? Да за такое дело и голову сложить не жаль!

— Голову складывать не надо, — Григ виновато положил ладонь на руку Старика. — Да вам, я думаю, это и не грозит. Гном считал, и Мистер Томпсон может подтвердить. Все должно произойти быстро и без особых эксцессов.

— Не беспокойся, Григ, — сказал Барт. — Мы прикроем тебя. Все будет в порядке.

— Только Чаку хорошо было бы все же убрать, — добавил Лонч. Спокойнее было бы…

— Меня?! — вскричала Чака. — Я обязательно останусь!

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Старик. — Мы это еще успеем обсудить…

— Значит, договорились, — утвердительно спросил Григ. — Тогда мне надо готовиться. Я должен пойти к себе. Тут не очень далеко. Встречаемся здесь же через четыре часа.

— Я провожу тебя, — сказал Старик.

Они вышли во двор. Тявкнула собака, но, узнав Старика, смолкла.

— Ты куда сейчас? — поинтересовался Старик. — Домой побежишь?

— Нет, — Григ покачал головой. — К Сытину.

— Что так?

— Да у меня же все там. Хорошо, пока не гонят. Я ведь темпоратор в лесу прятать не стал. Решил под рукой держать. А у этого Иванова и схоронить ничего нельзя. Ты бы видел, какой у него двор! Два сруба да баня. Я потому у Джоя чаще бывал, чем дома.

— Ну тогда беги. А может, приляжешь у нас? Что тебе там?

— Пожечь все надо. Мало ли как повернется..

— Что ж, — сказал Старик, — раз так… Решетки — то пролезешь?

— Я — то? Ты что забыл, где я сижу? Да меня каждая собака знает!

— Ну хоть фонарь тебе дать?

— Не надо. Я же вижу в темноте.

— Тогда ступай, — Старик легко коснулся его плеча. — И возвращайся скорее.

Они обменялись крепким рукопожатием.

— А ты еще силен, Старик, — одобрительно засмеялся Григ. — Тебе в драке, небось, и Томпсон не нужен?

— Давай, давай, — Старик добродушно подтолкнул его в спину. — А то и в отхожее место сходить не успеешь.

Григ махнул рукой.

В доме Сытина уже спали. Народу там жило теперь немного, и Григ сумел прошмыгнуть к себе незамеченным. Пробравшись в свою каморку, он запер дверь и, затворив ставни, зажег свечу. Надо было все почистить и прибрать, поскольку могло получиться и так, что ему уже не придется вернуться сюда. И если темпоратор и дезинтегратор, спрятанные в стене, будут в случае опасности уничтожены Гномом, то к остальным вещам это не относилось. Следовало проверить все, чтобы случайная ошибка не вызвала хроноклазм. И так уже на этом маленьком участке пространственно — временного континуума хватало флюктуаций. Масса их еще не стала критической, и всепоглощающее время должно было стереть их следы, дав нарыву рассосаться. Однако злоупотреблять этим не стоило. Ибо редко кому удается угадать, какое перышко окажется последним и вызовет взрыв.

Григ разделся, открыл сундук и вытащил свежую пару белья.

— В чистенькое, в чистенькое, — сказал он себе, усмехаясь. Собороваться бы еще.

Именно сейчас, меньше чем за сутки до решающего броска, сомнения и неуверенность все чаще обжигали его, вызывая желание бежать, куда глаза глядят. Слишком многое было поставлено нынче на кон и зависело теперь от его воли, знаний и способностей, чтобы он мог относиться к возможной неудаче безразлично или, по крайней мере, спокойно. Груз взятой им на себя ответственности давил на плечи, пригибая к земле, мешая дышать, вызывая нервную дрожь в пальцах и плечах. Но как бы ни было ему плохо и страшно, он держался, до боли сжав челюсти, за несколько коротких и жестких слов, тех слов, которые год назад привели его, заставив бросить все, чем он жил раньше, в Службу Времени, с маху вогнав между бешено вращающихся шестерен готовящегося погружения — если не я, то кто?

Сменив подвертки, он связал все грязное в узел и велел Гному открыть стену, собираясь сжечь обноски в дезинтеграторе.

Дрогнули, вышли из пазов, поворачиваясь вокруг оси, доски, запахло пылью, и Григ, уже протянувший было руку к дезинтегратору, охнул и отпрянул назад. Он еще не понял, что произошло, но тренированный глаз уже выхватил и отметил какой — то непорядок. Что — то было не так, и это что — то в таком месте, как ниша темпоратора, обязательно означало опасность и угрозу.

Он поднес свечку и всмотрелся в темноту. Язычок пламени дрожал, и по стенам ниши плясали тени. Но главное он увидел хорошо. Темпоратор, и дезинтегратор были на месте. И чересседельные сумы с контактером и всякой всячиной стояли рядом, там, где он их поставил. А вот с костюмом для нуль — перехода что — то случилось. Костюм лежал не так.

Обычно, аккуратно сложенный, он покоился на плоской крышке темпоратора, практически точно посередине, и каждый раз, случайно зацепив его, Григ тщательно поправлял сверток, подвигая на место, внутренне подчиняясь гармонии симметрии и порядка. Теперь же, весь в неразглаженных складках, он лежал как — то боком, чуть не свешиваясь с темпоратора вниз, и похолодевший от ужаса Григ остановившимся взглядом все глядел на него, глядел — и не мог поверить.

— Гном! — возбужденно позвал он, чувствуя, как зарождается где — то под сердцем неприятный холодок.

— Да.

— Что это?!

— Не знаю…

— Но костюм не мог лежать так!

— Пожалуй… Но, может, ты его все — таки зацепил?

— Дай запись.

Присев на лавку, Григ внимательно рассматривал запись, сделанную два дня назад, когда он последний раз пользовался дезинтегратором. Тогда он зажигал лучину, но костюм все равно хорошо просматривался в открытой нише.

— Ну вот же! — взволнованно произнес он. — Лежит, как надо. Видишь, с ним все в порядке!

— Не торопись, — посоветовал Гном. — Тебе еще ставить дезинтегратор.

И действительно. Позавчерашний Григ, легко подняв серебристый ящик, сделал шаг к нише и, загораживая ее спиной, стал возиться внутри. Потом он выпрямился, но не отошел в сторону, а остался ждать, пока ниша закроется.

— Тьфу ты! — Григ с досады сплюнул. — Чего ж я так выставился?! А фронтальные камеры?

— Ну они же нишу не берут.

— И с тех пор здесь никого не было?

— Сигнализаторы молчали.

— А запись?

— Просматриваю… Нет, — сказал Гном через пару минут. — В комнату никто не входил. Видимо, все же ты его сам так оставил.

— Да? — Григ встал, подошел к нише, потрогал задумчиво бревна. — Не нравится мне это, — сообщил он.

— Надо тебе поспать, — сказал Гном. — Ты так долго не протянешь.

— Конечно, — согласился Григ. — Дай только наведу порядок.

Он развернул и проверил костюм, оглядел темпоратор. Все было, как надо. Костюмом никто не пользовался. На темпораторе светилась дата его появления в этом мире. Прокол — пакеты на рукавах были полны. Вытерев со лба выступивший пот, Григ вытащил дезинтегратор.

— Ф — фу, — пробормотал он. — Что за напасть! То у Старика, то здесь… Неужели и вправду? Или почудилось?

«Хватит, — сказал он себе. — Не думай об этом. Смотри в оба, но не думай. Самое опасное — это ночные страхи. Можно сойти с ума. А ты не для того сидел здесь полгода, чтобы сейчас сойти с ума. У тебя важное дело. Думай о нем».

И разбирая сундук, и перекладывая лежащие в нем вещи, он как бы разом вспомнил эти прошедшие полгода, дни и ночи, кровь и пот, звериную осторожность в первые недели и воспаленные глаза по вечерам, и как раскалывалась к полуночи после анализа дня голова, и совсем уже фантастическую карусель событий, захлестнувшую его после смерти Джоя, вобравшую в себя арест Антипа, допросы и пытки и потрясающее своей бессмысленной ненужностью признание плотника. Не так он себе мыслил заключительный этап. Теперь, даже сотни раз выверяя каждый шаг, он все равно двигался в стороне от дороги, брел, а точнее пробирался по бездонному болоту, блуждал в густом, дремучем, полном опасностей лесу, каждую минуту ожидая, что под зеленым, приветливым мхом разверзнется пустота.

Что там костюм! События обгоняли от, грозили гибелью всему задуманному, и теперь, будучи вынужденным включить в это дело и выставить в качестве своего щита работавшую здесь группу Наблюдателей, он все равно не испытывал уверенности, что ему удастся обмануть своенравное время и первым добежать до финиша. Туда, где его так ждут.

Он вспомнил вдруг глаза Н'Габе, зашедшего перед самым погружением в превентивный бокс. Им давно уже не удавалось встретиться и поговорить друг с другом. Жесткая программа подготовки заставляла Грига почти каждую ночь вешать поле гамака прямо в операторской, и Н'Габе он видел только на экране. Теперь же тот стоял рядом, молча глядя на нет, собираясь, видимо, сообщить что — то важное и не зная, как начать. И в ту секунду, когда Григ уже решился было ему помочь, Н'Габе сделал короткий шаг вперед и, подойдя вплотную, тихо, почти шепотом, сказал: — Ты уж не подведи нас, сынок. — И добавил, глядя ему прямо в глаза: — Сделай там невозможное.

Чувствуя всепоглощающую усталость, Григ загрузил в дезинтегратор все, что могло вызвать кривотолки: седой парик с бородой, рясу и клобук, пару кистеней да шестопер. Подумав, добавил и мешочек с зернью.

Вспыхнуло бесцветное пламя, дохнуло жаром из широкого раструба.

— Все, — сказал он себе, выпрямляясь. — Теперь спать.

Он растянулся на лавке, привычно расслабляясь и загадывая картинку. Чтобы быстрее заснуть, он всегда вызывал из памяти что — нибудь согревающее душу, и, вглядываясь в милые черты или в ставший по каким — то причинам родным и близким пейзаж, он медленно растворялся в мягко заливающих мозг волнах торможения.

В самом начале заброски он любил вызывать Чаку. Влюбившись в нее, как мальчишка, с одного взгляда, он вообще в первые месяцы часто просил показать светлицу, и если Чака сидела там в окружении дворовых девок, подолгу любовался ее ясным и нежным лицом, порывистой фигуркой, изящными движениями тонкой, точеной руки.

Однако надменное и презрительное выражение, с которым она каждый раз глядела на него во время коротких встреч, да несколько случайно услышанных им фраз быстро развеяли иллюзии. И тогда он раз и навсегда запретил себе думать о ней и сумел справиться с собой. Уж что — что, а с собой справляться он умел. Поэтому в последнее время он вспоминал Кея или Вадима, а чаще всего свою каюту на «Персее», свидетельницу его поражений и побед, давно ставшую для него и отчим домом, и логовом, где можно было отлежаться и зализать раны. Он сознательно вытеснял Чаку, а вот сегодня изменил себе. Впрочем, сегодня он, возможно, встречался с ней в последний раз.

— Приснилась бы хоть, — подумал он, уходя по спирали в темную и теплую, как перина, пучину сна.

И сон пришел. Но это оказался не тот, хороший и добрый сон, который так нужен был ему в эту последнюю перед Контактом ночь, а сон тревожный, полный неясных угроз и безумных трансформаций. Начало он помнил плохо, оно было сумбурным. Но потом случилось так, что он попал в западню и попал в нее вместе с Чакой. Судя по тому, что у нет было оружие, он был в заброске. Правда, он не понимал, как очутился в этих бетонных тоннелях, но это было не важно. Это было не важно, потому что он спасал Чаку. Растерянная и плачущая, она металась из угла в угол, потом они оказались в сером колодце двора, и тут в них начали стрелять. Пули почему — то были трассирующие, они красиво летели со всех сторон, крест — накрест перечеркивая пространство колодца. Это были именно пули, а не импульсы скорчера, но он не удивился этому, а только, устроившись рядом с упавшей Чакой, ватными руками поднял свой бластер и, с отчаянием понимая, что совершает преступление, стал стрелять, стрелять, стрелять…

Все происходящее было настолько ужасным, что он проснулся, но, уже проснувшись, еще несколько минут неподвижно лежал на спине, прислушиваясь, как расползаются, словно туман, последние клочья кошмара, не в силах поверить, что это был только сон…

— Господи, — подумал он. — Гадость какая… Но я, кажется, держался хорошо.

Больше всего он боялся себя во сне. Расторможенная подкорка вписывала его в фантастический калейдоскоп порожденных мозгом иллюзий таким, каким он был на самом деле. Все, тщательно задавленное и спрятанное в тайниках подсознания, во сне обычно выходило наружу — точно так же, как могло выйти и в любой экстремальной ситуации. Поэтому, если бы он, не дай Бог, струсил во сне… К счастью, он не струсил.

— Хватит, — сказал он себе. — Пора вставать. Гном! Время?!

— Ноль один, ноль семь по единому.

Пора было. Давно уже пора.

В доме у Старика никто не спал. Барт, еще более суровый от набрякших под глазами мешков, отпер ворота.

— Ну что? — спросил Григ, пожимая протянутую руку. — Вчерашний угол осмотрели уже?

— Нет там ничего, — нахмурившись, сказал Барт. — Земля сухая была.

— Ну и что. Может, и вправду показалось. Сами — то готовы?

— Готовы, готовы, — сказал Барт, и непонятно было, то ли шутит он, то ли злится. — Мы всегда готовы.

— Тогда пошли.

И снова они сидели в горнице за непокрытым столом и Григ, теперь уже на правах старшего, подробно разбирал со Стариком и Бартом предстоящую операцию.

— Индивидуальные фильтры у всех?

— У всех.

— Уже вживили?

— Конечно.

— Какие комнаты успели оборудовать сосками?

— Весь первый этаж.

— А щели не забили?

— Нет. Прошлись полиуретаном.

— А второй?

— Этого мы не допустим.

— А если все — таки?

— Тогда индивидуальные баллончики.

— А если не все войдут сразу?

— Лип с Лончем будут оттаскивать в дальнюю комнату.

— Значит так. Возьмем худший вариант. Они приезжают. Часть спешивается, часть остается на конях. Десятник и еще человек пять идут в дом. Не выходят. Заходят еще трое…

— Пауза будет большая. Первых успеем убрать.

— Так. Остается несколько человек. Они насторожены. Эти трое не выходят. Оставшиеся хотят в тревоге выехать со двора.

— Ворота заперты.

— Но их тоже надо в конце концов нейтрализовать. Выходить вам нельзя. Они хорошо вооружены. Не рубиться же вам во дворе! Как быть?

— В этом случае мы имитируем шум драки в хоромах. На него они кинутся. — Пожалуй… Но вы переполошите соседей.

— Они сделают вид, что ничего не видит и не слышат.

— Но потом дадут показания.

— Потом будет уже поздно. Раньше полудня их не хватятся.

— Еще одна сказка родится, — мечтательно сказал Барт. — Будто нас черти уволокли. И ведь при этом — почти правда.

— Черти… — задумчиво пробормотал Григ. — Чего же я хотел?.. Да, вот! На случай рукопашной. Только честно… Вы давно тренировались?

— Это не страшно, — ответил Барт. — Нас ведь будет вести Мистер Томпсон, а с ним, — он саркастически улыбнулся, — мы способны на чудеса.

— Напрасно ты так думаешь, — серьезно возразил Григ. — Молочную кислоту выводить нелегко. В нетренированных мышцах она накапливается быстрее. Вот меня и интересует, насколько вас хватит?

— Мистер Томпсон считает, что на полчаса непрерывного боя.

— Хорошо. Чаку спрячьте где — нибудь вне дома. В любом сарае. Только не в тереме. И оденьте ее в мужское.

Он остановился, заметив, как переглянулись Старик с Бартом.

— Что — нибудь случилось? — спросил он. — И вообще, где Чака?

— Сейчас придет, — ответил Старик. — Слушай, Григ, — он вдруг смущенно замялся, потом поднял голову, взглянул прямо в глаза, — а ты бы не мог взять Чаку с собой?

— Чаку? — изумился Григ. — С собой? Зачем? Вы же через несколько часов окажетесь дома!

— Так будет безопаснее, — Старик посмотрел на Барта, словно ожидая его поддержки. — Всякое ведь может случиться. Загорится что — нибудь. Да любая наша оплошность — и все. Поднимут тревогу, пойди выберись из города. А вам вдвоем даже легче будет. Она подстрахует, если что.

На мгновение Грига охватила радость, но тут же погасла, и он нахмурился.

— Со мной ведь тоже опасно, — ответил он. — И потом, кто меня с бабой примет? Там мужская община.

— Мы взвесили все, — сказал Старик. — Ее уже подстригли и одели парнишкой. Будет тебе названный брат. И примут тебя с ним не хуже, чем одного. Мистер Томпсон с нами согласен. Он очень въедливо это просчитывал. Можешь поручить Гному, пусть проверит.

— Но ее могут опознать, — продолжал бороться Григ. — Коленки внутрь, грудь, те же дырки от серег…

— Грудь затянули, — отвечал Старик. — А коленки Томпсон выправит. И дырки к обеду уже зарастут. Мы все учли, Григ.

— Гм… — Григ в смятении огляделся. — Гном, — позвал он, — а ты что думаешь?

— Решай сам, — ответил Гном. — Флюктуации тут нет, а все остальное твое дело.

— Ладно, — сказал Григ, сдаваясь. — Некогда спорить. В конце концов, вам виднее. Но ведь уже пора ехать. Где она?

— На конюшне, — сказал Барт. — Помогает Лончу. Понимаешь, мы решили вьючных не брать…

Григ закусил губу.

— Лончу так Лончу, — сказал он, вставая. — Жаль мешать. Но время не ждет. Уже совсем рассвело.

Чака стояла рядом с Лончем, держа лошадей в поводу.

— Готова? — спросил Григ, иронично окидывая взглядом щегольской наряд Лонча, надевшего в честь отъезда роскошный лазоревый терлик с иршанными сапогами, и худенькую фигурку Чаки в холщовых портах и коротком коричневом армяке.

— Готова, — откликнулась Чака с вызовом.

— А вот мы посмотрим, — объявил Григ и, протянув руку, потащил за видневшийся в четырехугольном вырезе рубахи гайтан.

— В Бога веруешь? — грозно вопросил он, доставая крест. — Все, говоришь, продумали? — он повернулся к Старику.

Тот виновато отвел глаза.

— Да мы только насчет мужского… — пробормотал Барт.

Григ разжал пальцы.

— Сними и сунь под пятку, — распорядился он. И отвернулся, оглядывая уже оседланных лошадей.

Ему досталась Ягодка — статная гнедая ногайских кровей. Лошадь Чаки была рыжая, с белыми бабками — явно русского замеса. Обе лошади, он знал это, были необычайно выносливы и могли выдержать три часа непрерывной рыси без всякой помощи Мистера Томпсона.

Григ с одобрением оглядел простую, но крепкую сбрую, подтянул у Ягодки подпругу, похлопал ее по крупу.

— Добре, — пробормотал он и обернулся. Чака уже собиралась садиться, и Лонч, бережно державший ее за подъем, как раз в эту минуту выпрямился, помогая Чаке взобраться в седло. Григ отвел глаза.

— Прекрати, — сказал он себе. — В конце концов, это их дело. А у тебя здесь дела другие. Приди в себя. Не позорься.

— Ну ладно, — заставив себя улыбнуться, объявил он. — Будем прощаться, что ли?

Обнявшись и облобызавшись по усвоенному здесь обычаю со Стариком, Григ пожал руки остальным и, вскочив на свою гнедую, тронулся в открываемые Бартом ворота. Он сознательно не стал дожидаться Чаку, чтобы не видеть ее прощания с Лончем. Но Чака не заставила себя ждать. Через несколько секунд он услышал стук копыт за спиной, а выезжая со двора, увидел и ее, привставшую на стременах и машущую кому — то рукой.

Проскакав по Воскресенской, они свернули к Кремлю и, миновав Покровский собор, спустились к реке. У Живого моста Григ оглянулся. Утро только занималось, но видно было, что день обещается добрый. Чистое, уже отчетливо бирюзовое небо было безоблачным, и только вдоль самого горизонта, у Воробьевых гор, пролегла темная полоса. И звонким, напряженно — тревожным ожиданием обожгло душу, когда вспыхнули под лучами невидимого пока еще солнца ярким, очищающим огнем купола кремлевских церквей.

Быстро промчавшись по Ордынке и миновав Серпуховские ворота, они пришпорили коней и быстрой рысью понеслись по пустынной пока в этот час дороге. Путь им предстоял неблизкий. Поротовское Бусково находилось достаточно далеко, за стоящим на Пахре селом Подолом, и надо было бы поберечь лошадей, но утренняя свежесть бодрила тело, заставляла азартно напрягаться мышцы, и до самого Свято — Данилова монастыря Григ с Чакой шли ускоренной рысью.

Оставшись впервые один на один с Чакой, Григ изо всех сил старался выглядеть спокойным и бесстрастным. Именно поэтому он нарочно обогнал ее и теперь скакал чуть впереди, боясь неосторожным взглядом или словом выдать терзавшие его чувства. За эти полгода, что он провел здесь, ему довелось лишь дважды переброситься с ней парой незначительных фраз, да еще несколько раз она нечаянно попадалась ему то в сенях, то во дворе, когда он покидал Старика после очередной встречи.

Нельзя сказать, что она держалась по отношению к нему особенно враждебно. Напротив, как и подобало девице, она тут же пыталась скрыться с глаз постороннего человека. Но Григ навсегда запомнил ее безразличный взгляд, которым можно было скользнуть по привезенному в дом новому сундуку, когда она случайно влетела в горницу, где они сидели со Стариком, и Старик счел нужным представить подьячему свою дочь.

И еще был случай, о котором Григ тоже никак не мог забыть. Месяца три назад, вызвав по какому — то делу Старика, он случайно вклинился в общий разговор. Реплику Барта он, увлеченный беседой со Стариком, не разобрал. Барт что — то творил о выемке поличного у воровской жонки Малашки в Чертолье. Но фраза о том, что узнать о судьбе найденных там вещей можно через Гаврюшку, заставила его невольно напрячь внимание. Напрячь, чтобы тут же услышать издевательский смех Чаки. Отсмеявшись, Чака, не скрывая презрения, объявила, что интересоваться у Гаврюшки о Романовском списке Заточника все равно, что, спрашивать у сторожевого пса Копея, который час.

Старик потом извинялся за дочь, успокаивал Грига, что это лишь показывает, насколько хорошо тот вжился в образ и роль, но уязвленный Григ так и не сумел избавиться от неприятного осадка, и теперь, едучи бок о бок с Чакой, в очередной раз давал себе слово навсегда выбросить ее из головы.

Мысли о Чаке заставили его на какое — то время забыть о Группе, но, вспомнив наконец о тех, кто остался в Москве и сейчас напряженно ждал встречи с опасностью, Григ не ощутил тревоги. В отличие от него самого Группа имела дело с предельно ясной ситуацией. Задача, поставленная Группе была четкая и конечная. Пугающая, трудновыполнимая, но совершенно определенная.

Многое он отдал бы, чтобы иметь такую же ясность. Его самого впереди ждали только мрак и неизвестность. Темная пропасть Контакта представлялась ему даже более жуткой, чем холодные глубины космоса. Контакта с теми, кого трудно было даже назвать братьями по разуму, с теми, кто на протяжении веков вызывал иррациональный ужас, а в последнее время воспринимался как сказка и миф. Барт был прав, сказка теперь становилась былью, но радости, которую ожидаешь от встречи с чудом, Григ не испытывал. Не радость, а тревога ложилась на плечи, свинцовой плитой пригибала к лошадиной холке, нервным огнем опаляла изнутри мозг.

Что за создание находилось внутри огненного столба? Этого не знал никто. Неподвижное, как в этот раз, или неуклюже шевелящееся, как в некоторых других случаях, оно никогда не выходило за пределы светящейся колонны, и все попытки проникнуть туда к нему тоже всегда оканчивались ничем.

Очень давно, десятки лет назад, слабый и беззащитный человеческий род выдумал, пытаясь объяснить необъяснимое, потусторонний мир. Но только столетия спустя люди открыли для себя его истинного властителя. Дьявол появился на Земле не одновременно с человечеством, а лишь когда уже успели рассыпаться первые цивилизации — в разное время, но с одинаковой неизбежностью придя практически ко всем народам.

Впрочем, это не вызывало недоумения, поскольку в основе его появления лежали, видимо, реальные факты. Пришельцы, если это были пришельцы, могли осваивать новую планету неравномерно. Непонятно было другое. Записи фиксировали пассивных и не приносящих никому зла существ. Почему же в большинстве случаев они олицетворяли зло или страшное запредельное знание, что в общем — то тоже было равносильно злу? Ответа не было. И единственное, что оставалось, так это — надеяться на предстоящий Контакт, последнюю неиспользованную возможность получить ответ и на этот, и на многие другие вопросы.

Чака словно услышала его мысли.

— Интересно, — вдруг сказала она, — а зачем нам все таки этот Контакт. Может, от них, кроме гадости, и ждать нечего?

— А ты, — усмехнулся Григ, — ищешь от Контакта только выгоду? Простое любопытство тебя не мучает? А я — то, дурачок, думал, для хомо сапиенс характерна жажда познания…

— Для меня характерна, — обиделась Чака. — Но ведь от каждой экспедиции должен быть толк!

— От Контакта будет, — не оборачиваясь, ответил Григ. — Знакомство с иной культурой всегда является колоссальным стимулом для развития, даже если эта культура основана на чуждой нам системе ценностей. Это, по — моему, еще в школе проходят. А ты что, не согласна?

Не услышав ответа, он оглянулся. Чака ехала за ним, напряженно сжав губы и глядя куда — то в сторону. Она явно не желала продолжать беседу, хотя поговорить было о чем. Так же, как и она, Григ видел своего дьяка Ларионова, объясняющегося с заменившим погибшего Джоя начальником сегодняшнего стрелецкого караула, видел и по — медвежьи неповоротливого десятника Евтеева, скептически оглядывающего перед выездом свою несколько помятую с утра группу захвата. Чака, конечно, обиделась, но Григ решил не обращать на это внимания. Если обращать внимание на каждый каприз, то непонятно, как работать. В деле нельзя подчиняться эмоциям — это он знал точно. Но все равно что — то давило, мешало сосредоточиться на главном.

Они уже миновали луг у села Ногатинского и теперь ехали лесом, подъезжая к Чертанову. Длительное молчание становилось тягостным, Григ физически, всей кожей, ощущал его. Он уже чувствовал, что был несправедлив к Чаке и говорил с ней холоднее, чем она того заслуживала. Даже если он был прав по существу, не стоило отвечать так резко. Теперь приходилось думать, как снять возникшее напряжение. Не найдя ничего лучше, Григ решил спросить ее о чем нибудь нейтральном.

— Послушай, Чака, — обратился он к ней, — а ты не скучаешь по нашему времени? Ты же здесь, по — моему, почти три года. Наверное, и забывать уже стала?

Чака немного помедлила с ответом. Видимо, подбирала слова.

— Центр согласился с предложением отца, — услышал наконец Григ. — Мне утверждена индивидуальная программа. О доме не скучаю. Раз в два дня программа предписывает просмотр документальных фильмов. Я ответила на вопрос?

Григ вспыхнул. Такого ответа он просто не ожидал. Огненная пощечина обиды обожгла лицо, кровавой пеной бросилась в мозг, ударила по глазам. Ослепнув от ярости, он изо всех сил перетянул Ягодку камчой и дал ей шенкеля. Коротко заржав, Ягодка рванулась вперед, но, проскакав метров сто, Григ осадил ее и, развернувшись, подъехал к Чаке.

— Знаешь что, — заявил он, останавливая храпящую и мотающую головой Ягодку. — Ты это брось, девчонка. Нам с тобой еще работать. Стоит ли с самого начала изводить друг друга?

— А ты это себе скажи, — отозвалась Чака, глядя ему прямо в глаза. Я подчиняюсь тебе для решения определенной задачи. Но задевать меня без повода ты не смеешь! Так что, пожалуйста, будь повежливее.

Несколько секунд Григ в упор смотрел на нее, потом, не говоря ни слова, подобрал поводья и толкнул Ягодку ногой.

Получалось так, что он не прав. И в то же время он не сделал ничего такого, за что мог бы себя корить. Ситуация требовала осмысления. Но для этого надо было успокоиться.

Медленным шагом они проехали мимо Чертанова и, оказавшись за околицей, снова пустили лошадей вскачь. Теперь, когда рукой было подать до Волчьих ворот, Григ и вовсе старался с учетом возможного нападения держаться впереди. Он понимал, что Чака расценит это как нежелание разговаривать с ней, но говорить о воротах все равно не хотел. Ни к чему было тревожить и без того уставшую и не выспавшуюся девчонку, тем более, что днем по дороге еще можно было ездить. Грабили здесь, в основном, под вечер, и Григ надеялся, что их пронесет.

Впрочем, если бы Чака узнала, о чем он сейчас думает, она бы, наверное, обиделась еще больше. Не ссора и не опасность владели на самом деле мыслями Грига. Мерно покачиваясь в седле и продолжая зорко глядеть по сторонам, Григ никак не мог отрешиться, избавиться от того, что занимало и мучило его на протяжении всего последнего года, особенно теперь, когда он ехал в село.

«Интересно, — думал он, — что за неведомая галактическая битва развернулась тогда в небе над планетой? Страница чьей гражданской войны? Господи, как страшно — то небось было!»

Он вдруг, словно наяву, услышал грохот дюз и увидел, как валятся с орбиты охваченные огнем шлюпы и как на глазах у потрясенных пращуров побежденные гиганты, опальные архангелы в бессильной ярости срывают со своих небесных аксельбантов ослепительные звезды Яхве.

«Да, — думал он, — может, они и вправду ушли под землю, основав там свои города, а потом, построив новые корабли, улетели? Хотя вряд ли. Полвека назад была проведена очень тщательная локация из космоса. Но больших каверн при этом так и не обнаружили. С другой стороны, эти города, конечно же, могут быть и экранированы. Гипотезы… Только гипотезы… И ни одного факта».

— Григ! — услышал он голос Чаки и обернулся. Вглядываясь в промежутки между деревьями, он даже не заметил, как она отстала. Спешившись метрах в ста от него, как раз там, где дорога уходила вниз между густо поросших лесом бугров, она подтягивали подпругу, безуспешно пытаясь упереться соскальзывающим коленом в живот лошади. Лицо у Чаки было красное, шапка сбилась набекрень. Видно было, что сил хорошо затянуть подпругу у нее не хватает.

— Какого черта! — рявкнул Григ, тревожно озираясь по сторонам.

— Мистер Томпсон сказал, что седло трет спину, — объяснила она, безнадежно выпуская ремень из рук. — Он думал, что я справлюсь.

— Он что, не может помочь?

— Он помогает. Но видишь, не выходит.

— Ну и местечко ты выбрала! — Григ спрыгнул с лошади, приподнял легкое березовое седло и, просунув руку под потник, ощупал спину кобылы. Спина не была сбита, Мистер Томпсон среагировал вовремя.

— Смотри! — Он ткнул кулаком в брюхо гнедой, чтобы та выпустила воздух, и, сильным рывком натянув ремень, захлестнул узел.

— Давай быстрей! — Проверяя, он покачал седло, бегло осмотрел сбрую. — Другой раз спрашивай, где остановиться.

— А ты не погоняй, — отозвалась Чака, не очень ловко ловя ней стремя и берясь левой рукой за переднюю луку. — Думаешь, раз помог, то можно орать?

Григ ухе держал Ягодку под уздцы, но последняя фраза взорвала его Бросив поводья, он резко повернулся к замершей от неожиданности Чаке, чувствуя неодолимое желание схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть.

— Это Волчьи ворота, — объяснил он, из последних сил сдерживая закипающий внутри гнев. — Здесь, именно в этом самом месте, постоянно кого — то грабят. Я не боюсь разбойников. Но я не могу рисковать Контактом из — за такой ерунды. Кроме того, я отвечаю за тебя. Так что ты спрячь пока свою амбицию. Потерпи до вечера. Завтра мы расстанемся, а Сегодня, если не помогаешь, то хоть не мешай.

Не оборачиваясь, он подошел к Ягодке, прыгнул в седло и взял с места быстрой рысью. Через несколько минут Чака догнала его, и какое — то время они ехали молча.

— Григ! — наконец позвала она.

Обернувшись, он увидел ее покрасневшее лицо.

— Извини… — пробормотала Чака, отводя взгляд. — Я не думала…

Не отвечая, он приподнялся на стременах и огляделся. Теперь они приближались к Пахре. До села оставалось всего ничего, и поэтому Григ решил остановиться и спешиться, чтобы спокойно посмотреть, как будут развиваться события, да заодно и перекусить. Они съехали с дороги и, углубившись в лес, остановились на первой же поляне, где и повалились, усталые, в траву, пустив лошадей свободно пастись. Сделали они это вовремя, потому что буквально через несколько минут прозвучал сигнальный гонг, и на высветившейся картинке Григ увидел знакомую улицу, спанорамированную камерой с конька над воротами, фыркающие морды лошадей, багровое пламя кафтанов Васильевского полка и знакомые бородатые лица стрельцов, сгрудившихся у въезда во двор.

Залаяли собаки. Сошел неторопливо с крыльца и завозился с засовом Барт, переругиваясь через створки с десятником. Григ невольно привстал на локте, а потом и сел, привалившись спиной к растущей рядом осине. Села и Чака. Ворота распахнулись.

Стрельцы, демонстрируя посадкой силу и достоинство, вальяжно въезжали во двор. Было их человек десять вместе с Евтеевым — все рослые, румяные, откормленные. У крыльца четверо спешились. Остальные сидели важные, исполненные сознания собственной значимости, не глядя, как запирает за их спинами ворота Барт.

Теперь Мистер Томпсон переключился на внутренние камеры, и Гном послушно передавал изображение Григу. Стрельцы, даже не задержавшись в сенях, ввалились в горницу и теперь стояли там, широко расставив ноги, безразлично оглядывая утварь. Они ждали Старика. Григ так и не уловил, когда пустили газ. Один из стрельцов осоловело глянул вокруг, зевнул, смачно раздирая пасть. Откуда — то сбоку вынырнул Лип с Лончем, проскользнули тенями, стараясь подстраховать и подхватить падающие тела.

Только один десятник понял в последнюю секунду, что дело неладно, цапнул рукой палаш. Но было поздно. Глаза у него закрылись, он покачнулся и рухнул на левую руку оказавшегося рядом Лонча. Подхватывая упавших под мышки, Лип с Лончем быстро затаскивали стрельцов в ложницу, аккуратно складывая их на полу. Покончив с этим, они снова исчезли в боковых каморках, и тут же зазвучал, потек из всех щелей шум драки, крики и топот. Мистер Томпсон снова переключился на двор. Стрельцы, до этого равнодушно сидящие в седлах, заволновались, двинули вперед лошадей. Трое, нет, четверо спрыгнули на землю, бросились к высокому крыльцу.

— Повезло ребятам, — сказал Григ вслух. — Частями входят.

Шум драки усилился. Трещало дерево, слышались глухие удары, кто — то закричал. Не выдержав, последние двое спешились и, выхватив сабли, ринулись внутрь.

Мистер Томпсон опять задействовал камеры в горнице, и Григ увидел замерших в центре пустой комнаты стрельцов. Держа сабли наголо, они затравленно озирались по сторонам. Казалось, еще немного, и они бросятся дальше, в глубину дома. Но тут глаза их подернуло поволокой, снова мелькнули Лип, Лонч и присоединившийся к ним Барт, мгновение — и все было кончено.

— Барт! — по лестнице спускался Старик. — Лошадей всех в конюшню! Ребята управятся без тебя. Григ! — позвал он. — Ты видел?

— Блестяще! — сказал Григ, чувствуя невероятное облегчение от того, что все кончилось. — Поздравляю! Я думаю, часов десять они проспят.

До последней минуты он боялся, что что — нибудь сорвется. Не был уверен в Группе. Надеялся на нее, но все же ждал беды. К счастью, все обошлось.

— Ты где?

— Да километров тридцать, считай, отмахали. Почти у Пахры стоим.

— Близко уже. Ну, давай езжай.

— Сейчас поеду. Но и вы не тяните. — Он пружинисто поднялся на ноги. — Собирайся, — обратился он к Чаке. — Взнуздать — то сама сумеешь?

Чака молча кивнула и, мрачно глядя перед собой, направилась к своей гнедой. Григ закусил губу.

«Ну и пусть, — сказал он себе. — Скоро все это кончится. Не обращай внимания, думай о деле. У тебя впереди трудный вечер. И туда еще надо добраться».

За переправой он пришпорил Ягодку, обогнал Чаку и, свернув за Подолом в сторону Рожайки, велел Гному с Томпсоном вести лошадей одним аллюром. Было всего лишь час дня, дня летнего, очень большого и долгот. Поэтому и ехал он медленно, зная, что приезжать слишком рано не стоит. Артельщики должны только принять решение. Времени изменить его им оставлять нельзя.

А в доме Старика собирались, выводили лошадей, закрывали ставнями окна, вешали замки и последний раз обходили комнаты, проверяя спящих. Уже гарцевал по двору на сером в яблоках жеребце Лонч, и не очень умело седлал своего коня Лип. Уже Старик грузным шагом сходил с крыльца, принимая у Барта поводья. А Григ и Чака медленно трусили по дороге, и молчание висело в сгущающемся вокруг них воздухе, и плохо было. Тоска клешнила сердце, отчаянная тоска безнадежной любви.

Стараясь справиться с собой, Григ изо всех сил сжал челюсти. Его спасение было в работе. Она ждала впереди. И думать надо было сейчас только о деле. Только о нем и ни о чем другом. Те, кто позволял себе в Поиске думать о другом, обычно пропадали без вести. Григ слишком хорошо это знал.

— Мы скоро приедем, — услышал он голос Чаки и вздрогнул, приходя в себя. — Может, ты все же посвятишь меня в свои планы?

Григ натянул поводья и оглянулся. Чака, не спеша, догоняла его, по — офицерски прямо держа спину, слегка приподнимаясь на стременах.

— Мне, конечно, все равно, — продолжала Чака, — но я по незнанию могу невзначай и навредить.

— О господи! — Григ растерянно развел руками. — Неужели ты думаешь, что я что — то скрываю. Просто мне нечего тебе сказать. Бумагу, что написал Антип, ты видела. Я очень надеюсь на нее. А плана у меня никакого нет. Действовать будем по обстановке. Ты лучше молчи. Стой чуть сзади и молчи. Ты — мой младший брат, тебе положено молчать. Надеюсь, в этом нет ничего обидного?

— Ничего, — сухо отвечала Чака.

Разговор оборвался.

«К черту! — подумал Григ. — Чего я себя все время виноватым чувствую? Навязали на мою голову, пусть сама думает, как не помешать. В крайнем случае, Томпсон остановит. У меня и так забот по горло».

Разозлившись, он подъехал к Чаке и, схватив серую под уздцы, остановил ее.

— Послушай, Чака, — сказал он, пытаясь скрыть раздражение. — Нам надо договориться. Я понимаю, что моя компания тебе не по душе. Но сейчас не до этого. Сейчас у нас только одно дело — Контакт. Ему должно быть подчинено все. А дуться будешь потом. Ясно?

— Ясно… — пробормотала Чака.

— Вот и хорошо.

Он хотел было добавить еще, но Чака вдруг изменилась в лице, и прежде, чем он понял, что ее так поразило, она протянула руку вперед и внезапно севшим голосом возвестила: — Село…

Григ резко развернулся в седле, вгляделся в паутину ветвей.

Совсем рядом, на серебристо переливающемся в просветах между деревьями лугу, виднелся возле заново выбеленной церкви выведенный уже под крышу господский дом, окруженный хозяйственными постройками, а дальше, у подножия холма, но только с другой стороны проселка, синела речка и лепились друг к другу хилые, крытые камышом избы.

— Ну вот, — облегченно сказал Григ, трогая потянувшуюся было к траве лошадь. — Приехали. Нам туда.

Рядом с церковью, но по другую сторону от жилища попа, на отшибе от села стояла обычная русская изба, в которой жили артельщики. Они и сейчас были там. В господском доме оставалась еще работа, но артель сегодня отдыхала, и Григ знал — почему.

Они подскакали к избе артельщиков, спешились, привязав лошадей к росшему возле дома дереву, и пошли к крыльцу. В избе было смонтировано несколько камер, и, следя за артельщиками, Григ специально замедлил шаг, добиваясь, чтобы артельщики, заметившие их в боковые окна, успели прийти в себя и принять хоть какое — нибудь решение. С первого дня их появления здесь, он следил за ними, изучив особенности и привычки каждого, и, зная их, как родных, с нетерпением ждал личной встречи.

Федор, Кузьма, Пров, Митяй и Анемподист — все они находились сейчас в доме, мирно занимаясь своими делами. Пров с Кузьмой возились у печи. Напротив виден был сидящий на коньке Федор. Федор был кем — то вроде бригадира в артели. Вообще — то в артели не было старшего. Антип тогда не врал Григу в тюрьме. Общественные обязанности мужики демократично делили поровну. Но Федор с его густой бородой и зычным басом выглядел представительней остальных, и поэтому именно ему поручалось вести от имени артели переговоры, наниматься на работу и получать деньги. До появления Грига он сосредоточенно латал кафтан.

Сидевшие в «бабьем куте» Митяй и Анемподист играли в кости. Они по очереди кидали зернь и проигравший тут же подставлял лоб под щелчки. Играли они с увлечением, но тем не менее именно Анемподист взглянул в окно и увидел подъезжающих к дому всадников. Он вскочил и, крикнув Федора, мигом метнулся в красный гол, срывая занавешивавший икону убрус.

Григ уже подходил к крыльцу, когда дверь отворилась, и в проеме, поправляя подпоясанную шнуром рубаху, появился Федор. Он молча возвышался над Григом, не двигаясь и не размыкая рта.

— Здравствуй, брате, — приветствовал его Григ.

— И вы будете здравы, — отвечал Федор.

— Не скажеш ли, иде туто искати артель теслей? Тамо старостой Феодор Кичига.

— А про что ти та артель? — вопросом на вопрос отвечал Федор.

— Ано учинка у мене до их есть.

— Так считай, что ты ея нашед, — сообщил Федор, сходя с крыльца.

— Ея — не ея… — отвечал Григ, делая шаг навстречу и протягивая руку. Очень сильно рассчитывал он на это рукопожатие. Был у артельщиков в ходу обычай здороваться, по — особому переплетая большие пальцы. Что — то вроде тайного масонского знака. Григ знал об этом и теперь, плотно вогнав ладонь, прижался своим большим пальцем к верхней косточке запястья Федора, напряженно ожидая его ответа. И тот, опешив от неожиданности, повторил привычный жест. Повторил — и тут же отдернул руку, словно бросил.

— То добре, — сказал Григ удовлетворенно. — Нынча верю. Звати мене Гаврюшка. Ан сице брат мой младой, Ивашка. А ты бо, Федор. Ну, поидем в избу, разговор есть.

Они вошли внутрь, где их уже ждали, хоть и делали вид, что занимаются своими делами. Но не отпускали друг другу щелчков Митяй и Анемподист, и Кузьма бросил собирать на стол, сидел, глядя в окно, на лавке. И только Пров все так же ковырял кочергой в печи, будто искал там что — то.

— Будете здравы, — с порога сказал Григ, сдергивая колпак и кланяясь. — Ан иде мочно поговорити? — обратился он к Федору, обводя взглядом избу.

— А тута и рци, милой человек.

— Разговор у мене особый, — предупредил Григ.

— А у нас тута убо вси свои. Ты, прежде, не робей.

— Ин бити тому, — сказал Григ, сдаваясь. — Ванька! Гляди в окно!

Он подошел к Федору вплотную, засунул руку за ворот и вытащил из — за пазухи письмо Антипа. — Грамоте обучен? Ну тогда чти.

От этих минут зависел успех всей операции. Момент знакомства, казалось, был продуман до мелочей. Центр разработал десятки вариантов возможных действий артельщиков, учел личностные характеристики Федора, сделал необходимые поправки на факторы, определяющие функциональное состояние его организма. Долгими тренировками и страховкой Гнома мимика Грига была доведена до совершенства. Даже одежду ему подбирали с учетом любимых цветов вышедшего к нему артельщика.

Однако возможность срыва все равно оставалась. И Григ каждой клеточкой тела ждал этого, вслушивался, стараясь предугадать реакцию Федора, в малейшие оттенки его интонации, ловил самые незаметные движения рук.

Федор медленно развернул послание, пробежал написанное, вскинул глаза на Грига.

— Где он? — спросил порывисто. — Что с ним?

— Взяли Антипа, — сказал Григ, и лицо его горестно исказилось. Непотребное о государе рекл. Не летати боле соколу. Взяли ж его, ан аз к вам побегох, яко он повелел. Аз Гаврюшка, Иванов, подьячий, на Земстем дворе в письме состою. Нешто он не сказывал вам о таком? У мене годовал он. Завсегда, пришед на Москву, жил. В запрошлый раз открылся он мне во всем. Аз верую теперича истинно… — Он встал на колени, спиной к красному углу, и, глядя остекленевшим взглядом сквозь замершею у печи Права, отбил три земных поклона, — …в царя демонскаго, отца бесовскаго, князя тьмы. Его почитаю, ему предаю душу свою, ему рад служить ныне и присно и во веки веком.

Краем глаза он увидел, что Чака, стоявшая до сих пор у двери, шагнула вперед и, оборотившись так же, как и он, спиной к красному углу, бухнулась на колени, чтобы отвесить троекратный поклон.

— Молодец! — мысленно похвалил он.

— Спасибо! — донеслось в ответ.

Федор, нагнув большую голову, потерянно смотрел в пол.

— Антипушко… — только и вымолвил он, протягивая письмо Прову. Чти, Пров.

Пров медленно прочитал письмо вслух, задержался, внимательно разглядывая знак внизу листа.

— Вот како, — наконец пробормотал он. — А мы ужо думали… — И обвел глазами артельщиков, замерших в тоскливом осознавании случившегося.

— Ах, брате, брате, — шептал Федор. — Не ладно бысть тобе, эх… Яко же так? — спросил он, обращаясь к Григу. — Како такое содеялось?

— Про то не веде, а веде точию, еже взяли Антипа в наш приказ по государеву делу. И на пытке он собе язык скусил. До тот аз его не видох, бысть не мочно, потом ужо проникнул…

— Что же убо ждет его?

— Не вем. Како государь решит. Бают же, дело ясное. Знамо, конец един.

— Неужто казнят?!

Григ только склонил голову.

— Эх, Антип, Антип, — Федор шагнул к окну, тяжело мотая головой. — Не уберегся, брате, не уберегся.

— Язык — то скусил, — сказал из своего угла Пров. — По уставу содеял. Тайну не выдал.

— Ин быть тому, — сказал Федор, отходя от окна и возвращаясь к Григу. — Сказывай, чего ти желаеши? С чем пришед?

— Желаю воити в артель вашу, быть верным товарищем, свято хранить тайну и дать на верность страшную клятву, — торжественно отвечал Григ. Вместе с братом моим единоутробным, за коего ручаюсь головой.

Он уловил сомнение на лице Федора и вмиг откликнулся, отрабатывая продуманный заранее вариант.

— Думаеш, не шиш ли аз? Опасно, конечно. Но суди сам. Иже б аз от царя шед, к чему то? Легчае есть стрелцов прислати, да взяти вас всех в железа, да на дыбу стащити. Ан аз сам пришед. Примете ми — жалети не будете, не подведу. Примите! Тем паче мастер кровельной нужден вам. Ан аз обучен. Крестный мой тесля бых. Аз, малец еще, ему пособлял. Хошь проверь.

— Ан и проверим, — сказал Федор и повернулся к Прову. — Что скажеш, Пров? Ты — хранитель.

Григ знал, что артельщики иногда величают невысокого, но плотно сбитого и неторопливого Прова этим странным титулом. Вероятно, он соответствовал званию кастеляна общины, поскольку в ведении Прова находилось все ее немудреное имущество.

— Проверим… — задумчиво, словно взвешивая, протянул Пров. — Да только по — нашему проверим, не по — плотницки. Мышлю: спытати ево надобь! решительно заключил он.

Этого момента Григ боялся больше всего. Еще до погружения он понимал, что любой неофит в таком дьявольском деле не сможет обойтись без испытания. Но вот в чем оно будет заключаться, никто не мог предсказать. Хорошо, если все обойдется раскаленным железом или клятвой кровью — Гном с Томпсоном снимут боль и залечат раны. А если заставят некрещеных младенцев резать?

— Мы готовы, — сказал он, спиной чувствуя, так напряглась Чака. Вели, брате.

— А вдруг придется раздеваться? — услышал он ее голос и растерялся. Об этой возможности он почему — то забыл. Обрадовался, что боли не будет… Да и Гном тоже хорош!

— Я это рассматривал, — обиделся Гном. — Это маловероятно. Их культ лишен сексуальной окраски. Даже в самой мистерии они обходятся без женской энергии. Это те же подвижники, инфернального, правда, толка. Им ведь от дьявола ничего плотского не надо.

— Спытаем розно, — указал Федор и кивнул Митяю. — Ну — тко, брате, зведи ево на двор. Сам знаешь про что. А ты, — обратился он к Кузьме, розкали — ка кочергу. Спытаем молодшего.

Григ дернулся.

— Успокойся, — услышал он сквозь стук крови в ушах голос Чаки. — Иди. Я за себя постою.

Плохо соображая, Григ сунулся в дверь, на ватных ногах спустился по лестнице, двинулся за Митяем куда — то вокруг дома. Через камеры он видел Чаку, спокойно сидящую на лавке, Кузьму, сующего в печь толстый, согнутый кочергой прут, да артельщиков, внимательно следящих за ним. Все это не предвещало ничего хорошего, и Григ вдруг почувствовал противную дрожь в руках.

— Да не волнуйся ты! — одернул его Гном. — Дал бы я добро при тревожном прогнозе?! Все будет в порядке.

— Ну что, — сказал Митяй, останавливаясь, — снимай крест.

Кузьма вынул из печи капающий искрами прут, сделал шаг к Чаке.

— Крест? — переспросил Григ, судорожно стискивая кулаки.

— Крест, крест, — Митяй смотрел выжидательно. — Иде он у ты?

Откуда — то из — за печи появился Анемподист. В левой руке он держал средних размеров деисус.

— Иде — иде! — зло отозвался Григ, — приваливаясь к стене и берясь за сапог. — Онамо же, иде у ти. Под пятою. Пошто ловишь — то?

— Ну — ну, — Митяй ухмыльнулся. — Пошто надобе, по том и ловлю! — И взяв крест, швырнул его на землю. — Мочись! — приказал он.

— Чево? — не понял Григ.

— Справь, говорю, нужду на крест — то.

— Брате, — торжественно обратился Федор к Чаке, остановившись от нее на расстоянии метра. — Ин своею ли волею идеш к нам, али по принуждении?

— Сам, — отвечала Чака, волнуясь или умело делая вид, что волнуется. — Своею.

— Чево взысковеши темо, брате?

— Умысел есть, — отвечала Чака твердым и чуть хрипловатым голосом. Хочу познати чюдное.

Григ выполнил приказание и теперь, после одобрительного кивка Митяя, обтирал крест лопухом.

В избе между тем творилось нечто странное.

— Возьми кочергу, — потребовал у Чаки Федор. Чака, ожидавшая другого, растерянно переняла у Кузьмы вишневый уже на конце прут.

— Пронзи сердце Спасу, — продолжал Федор. — Смелее, молодший.

— Пошли что ли, — сказал Григ.

— Аз бо и не боюсь, — ответила Чака, делая шаг к иконе, которую Анемподист тем временем аккуратно пристроил на припечке.

Раскаленный прут ткнулся в дерево, зашипел, проходя через лак, выжег черный круг. Чака налегла на него, вдавила в доску. Артельщики, застыв, наблюдали за ней.

— Во имя Господа нашего, Сатаниила! — возгласил Федор. — Аминь!

Чака выпрямилась.

Митяй задержался в сенях, прислушался, стукнул условно. Федор распахнул дверь.

— Входите, — сказал он. — Добре держался твой молодший, — обратился он к Григу.

Григ подошел, потрепал Чаку по волосам. — Молодец, — похвалил он.

— Погоди, — мысленно отозвалась Чака. — То ли еще будет. Помнишь, Лип про зад говорил?

— Да и клятву, говорят, кровью надо подписывать. Из мизинца…

Пров снял прожженную икону, сунул ее в печь, потом повернулся к ним. Анемподист с поклоном передал ему большой наперсный крест, быстро положил перед Григом и Чакой по иконе, ликом вниз.

— Братие! — воззвал Пров, поднимая крест, который держал вверх ногами — за короткую часть.

— Коленями на иконы! — свистящим шепотом подсказал сзади Федор.

Григ с Чакой поспешно опустились на колени перед Провом. Сегодня он вел мистерию. Наверное, поэтому же ему доверили посвящать новообращенных.

— Готовы ли вы единитися с нами, забыти родных и близоких, отрешитися от мирской суеты и посвятити себя силам преисподнеи?

— Готов, — кивнул Григ.

— Готов, — сказала Чака.

Пров вытянулся, торжественно поднял крест.

— Верую! — возгласил он.

— Вторите! — услышал сзади Григ.

— Верую в князя тьмы, владыку преисподня Люцифера, ангела падшаго и возвысившагося, володетеля живота и смерти, седящаго на стале в геене огненной. Верую в сподвижников Его — Асмодея, Магога, Дагона, Магона, Астарота, Азазела, Габорима, Велиала. Верую в аггелов, наставляющих мя и сугубо поможающих дерзновению моему. Отверзаюсь Христа и святаго духа, господа животворящаго, иже от отца исходящая, иже со отцем и сыном поклоняема и славима…

Краем глаза Григ видел артельщиков, внимающих им, повторяющих, шевеля губами, каждое слово. Пока все шло нормально.

— …по волей моей, и в согласии со страшной и вечной клятвой не разглашу никоемуждо тайну велию, а ежели предам, то постигнет мя кара Ево и поразит мя и ближняя моя оружие Ево…

— Старик, — позвал он. — Ну как?

— Давай, давай, — донеслось издалека.

— …чаю живота вечнаго и власти над миром тварным и над бренной плотью своя. Аминь!

— Аминь! — эхом откликнулась Чака и замерла в глубоком поклоне.

Пров плюнул на крест и бросил его через правое плечо.

— Чашу! — приказал он.

Тот же Анемподист вытащил из — за пазухи небольшой сверток, развернул тряпицу и в темноте избы блеснули серебряная чаша и нож то ли с золотой, то ли с позолоченной рукоятью.

— Кнут!

Из — за спин выдвинулся Федор, держа в руке кожаный бич.

— Ну, малыш, — ухмыльнулся Григ, — теперь держись!

— Лишь бы рубаху не снимать, — отозвалась Чака.

— Во имя Господа нашего, царя мира сего!

Кнут свистнул, на плечи обрушился не очень сильный, но все же достаточно ощутимый удар.

— Раз! — считал про себя Григ. — Два! Три!

Он очень удивился, когда Федор, ограничившись тремя ударами, перешел к Чаке. В других сектах испытание было куда более суровым.

— Братие! — снова провозгласил Пров. — Ныня приемлем мы в лоно Церкви нашей нового брата Иоанна — имя сице есть мерзостно и отвратително…

Он принял левой рукой чашу, куда услужливый Анемподист уже налил крепкую, судя по запаху, брагу и, подойдя к Чаке, продолжал:

— Нарекается…

— Рукава! — подсказал сзади Федор. — Засучите рукава!

Григ перевел дух. Обряд оказался менее жестоким, чем он ожидал.

— …раб Бога машет, Веельзевула, Сатаниила и Люцифера имеем Исаакорум и предается в повинутие Аваддону, демону зла, раздоров, грабежей и пожаров, войн и разорений!

— Авва! — вскричали хором артельщики.

— И посвящается…

Ножом Пров полоснул по белой обнаженной руке Чаки, и Григ ощутил, как болезненно кольнуло у нет в груди. В порезе вспухла вишневая кровь, струйкой сбежала в чашу. Григ закусил губу.

— …в служители Престола Мрака и Бездны, Геены Огненной…

Рядом с Чакой появился Митяй с какой — то тряпкой, свернутой в жгут, став на колено, перехватил руку чуть ниже локтя, затянул и завязал.

— Нарекается… — снова запел Пров, переходя к Григу, — раб Бога нашего Веельзевула…

Удивительный был обряд. Без купели, без восприемников. Чем — то варварским, языческим веяло от него.

— Интересно как! — подумал Григ. — Страшно подумать, из какой дали тянется все это. Столетия! И все сохранилось.

Он скосил глаза и, пока артельщики хлебали по очереди смешанную с кровью брагу, стал рассматривать застывшую на коленях Чаку.

Она сидела, пусто глядя перед собой, и Григу вдруг с особенной силой захотелось вскочить, броситься к ней и, обняв, целовать, изо всех сил целовать это милое, дорогое, отрешенное лицо.

— Чака! — позвал он.

Чака шевельнулась.

— Мы вроде сейчас побратаемся?..

— Скорее уж посестримся, — бесстрастно отозвалась Чака. — Ты лучше смотри!

Пров протягивал ему чашу.

Григ отпил, проследил глазами за Чакой.

— Восстаньте, — разрешил наконец Пров, вытирая со лба пот. Казалось, что от этого обряда он устал не меньше их.

— Благодарствуйте, братие, — Григ прижал руку к сердцу и, поклонившись, начал подниматься с колен. И Чака поклонилась.

— Что же тепериче скажете делати? — спросил он у Федора.

— Несть до вас дела никако. Располагайтесь. Рухлядишки у вас, чаю, не многа.

— Рухлядишки у нас — что на собе, — ответствовал Григ. — Деньженцев вот толика суть.

— Деньги дайте Прову. Статки у нас общие.

— Ан можем ли мы до речки сходити? — поинтересовался Григ.

— Отчего же, — Федор посмотрел понимающе. — Передохните. Вона от мыльни тропка. Потече по е, выидеш к реке. Тут близоко. Вот она, Рожайка, под обрывом. Толико овамо долго не будьте. Сего дни, — он помолчал, пожевал губами, — таинство велие у нас…

— Добре, — сказал Григ. — Все зделаем, яко молыш. — Он отстегнул калиту, протянул ее Прову. — Поидем ли? — обратился он к Чаке.

Чака молча кивнула.

До реки они дошли быстро. Правда, тропинка выводила к броду, и, поскольку Григ хотел искупаться, им пришлось пройти еще немного по берегу, туда, где речка была поглубже. Остановившись у росших возле самой воды ив, Григ споро стянул рубаху и скинул сапоги, а потом, резво пробежавшись по колющей подошвы траве, с удовольствием плюхнулся в прохладную, бодрящую усталое тело воду.

Первые шаги по илистому у берега дну были неприятны, но Григ быстро выбрался на середину, где вода была по шею, и, ощутив под ногами не водоросли, а песок, блаженно замер, отыскивая глазами Чаку. Уставшая, она сидела в тени одной из ив и, грустно нахохлившись, чертила что — то палочкой на песке. Нелегкой была дорога, и трудным оказалось посвящение, но еще более тяжелое испытание ждало их впереди. И почувствовав мгновенный щемящий укол жалости, Григ решил вызвать ее через Гнома, чтобы встряхнуть, взбодрить, помешать соскользнуть в депрессию.

— Малыш! — ласково позвал он. — Чего насупилась? Все в порядке. Разве нет? Свяжись с отцом, как он там, где они вообще? Любимому привет передай, — добавил он, не удержавшись, и тут же выругал себя. Но было поздно.

— Вас понял, командир, — отвечала Чака. — Всем привет. Любимому особо. Разрешите выполнять?

— Действуйте, сержант, — попытался попасть в тон Григ, но вышло фальшиво, все выходило фальшиво, когда он разговаривал с ней. И зная, почему это происходит, злясь на себя за совершенно непростительные ошибки, он в сердцах скрипнул зубами и, нырнув, лег на дно.

Что ж, теперь, по крайней мере, можно было подвести итоги. Пока что все шло хорошо. Их, все — таки, приняли здесь. Их приняли здесь, и вечером они будут участвовать в затеваемой люциферианами мистерии. Они будут участвовать в мистерии, и тогда он выйдет на Контакт. Выйдет на Контакт…

Озноб пробежал по рукам и плечам, растворился в затылке.

— Контакт… При перегрузке узловых детерминант ситуацию может замкнуть. В ней будет он, Григ, действующий именно так и никак иначе. И нельзя уже будет ничего поправить и изменить. И если, не дай бог, он где — нибудь проколется… Нет! Что угодно, только не это. Надо вынырнуть, вылезти на берег и еще раз повторить все. Хватит. Надо всплывать.

— Гри — и—иг! — отчаянный крик Чаки пронзил сенсорную зону, забился в мозгу, выбросил Грига на поверхность. Впрочем, он уже видел и сам. Гном транслировал изображение с камеры на Троице у Старых Поль, направленной на резные ворота Лучниковского двора, быстро прокручивая то, что произошло за последние минуты. Сенька Хвост, пьянь и вор, известное всему Китаю кабацкое мочало, вынырнув из — за угла, нетвердым шагом, вихляя, проследовал мимо ворот, ткнулся на ходу в забор, постоял, упираясь в него руками, потом приник к бревнам лицом.

— Откуда он взялся? — окликнул Гнома Григ.

— Все строго по записи, — бесстрастно прокомментировал Гном. — Он так и шел. С Пожара. Сперва, видимо, куда — то на Лубянку. Но потом передумал, свернул к Зачатской. И у забора он останавливался. Но, постояв, пошел дальше. Теперь, как видишь, начались расхождения.

Сенька отклеился от забора и, держась за него руками, пошел вдоль, сворачивая в оставленный между дворами дьяка и его соседа, печатного мастера Мишки Кондратьева, узкий проход к колодцу. Народ толпился, в основном, на Никольской, и Сеньке удалось забраться в проход никем не замеченным. Здесь к забору изнутри примыкали сараи, и Сенька, помедлив немного, снял кафтан и, стараясь не распороть ладони о вбитые вдоль всего прохода в край забора гвозди, подпрыгнул и набросил его на торчащее железо. Ухватившись после этот за зацепившийся кафтан, он быстро подтянулся, упираясь ногами в забор, и, рискуя пораниться, грузно перевалился на плоскую, крытую дерном крышу амбара, недалеко от того места, где вчера Барт нашел загадочные следы.

— Проклятье! — прошептал Григ. — Прямо у колодца! Кто мог предположить?

«Спокойно, — сказал он себе. — Будем считать, что это закономерно. Неприятности всегда случаются там, где их не ждут. Главное — не паниковать. Главное, ни в коем случае не паниковать. Сейчас надо просто смотреть и думать. Но кто мне скажет, какого рожна понадобилось Хвосту на дьяковом дворе? Что он там увидел?»

— Григ! — донесся к нему обросший шумами голос Старика. — Ты смотришь?

— Смотрю. Надо принимать меры.

— Томпсон уже подогнал собак.

И впрямь здоровенные стариковские волкодавы Копей и Волочай уже подпрыгивали, захлебываясь лаем, внизу под амбаром.

Григ выбрался на берег, обтер рубахой голову, полез в штаны.

Чака, подобравшись, сидела на земле, встревоженно глядя на него.

— Там была щель, — снова заговорил Старик. — Двор. Пустой среди бела дня двор — вот что его привлекло. Но в дом ему не попасть. Собаки не дадут.

— Он может их убить, — вмешался Лонч.

— Побоится. А вдруг в доме кто есть. Да и сделать это не просто Томпсон не позволит.

— По — моему, — сказал Григ, — Хвост как раз пытается разобраться в ситуации. На лай ведь должен кто — нибудь выйти. Сколько вам еще до места осталось?

— Да считай полпути. Мы только Таболово проехали.

— Далеко ж вы его зарыли.

— Мы действовали согласно инструкции. Ни одного населенного пункта в радиусе пятнадцати километров. Он ведь был запасным.

Хвост наконец принял решение, подполз поближе к краю, оглядел собак и вытащил из — за голенища ножик.

— Неужто решится! — ахнула Чака. — Они же его разорвут.

Но Сенька был не так прост. Видя, что никто не выходит из дома, он осмелел. Надвинув на всякий случай пониже на глаза шапчонку, он отодрал с крыши прибитую поверх заплаток длинную жердь, а потом вытащил из кармана моток пеньковой бечевы и стал привязывать к ней нож, пытаясь сделать что — то вроде копья. Остатками пеньки он привязал другой конец слеги к своему запястью. С этой импровизированной острогой он вновь подобрался к краю крыши, надеясь, что теперь сумеет разделаться с собаками. Но мистер Томпсон вовремя отогнал их, и теперь они лаяли с безопасного расстояния.

— Сейчас бросит, — сказала Чака.

— И промахнется, — ответил ей Григ. — Не ему с Мистером Томпсоном тягаться.

И точно. Несколько раз бросал Сенька острогу. И каждый раз одна из собак увертывалась от удара, а вторая кидалась грызть бечеву, за которую Хвост тянул острогу обратно. Однако теперь он наверняка знал, что в доме никого нет. И это сделало его более решительным.

Пока что он не осмеливался спрыгнуть во двор, поскольку сладить с двумя собаками разом было очень трудно. Однако теперь он вдруг внезапно бросился к правому краю крыши и резко сиганул вниз, разом уйдя из поля зрения и собак, и верхней камеры. В тот же миг Мистер Томпсон бросил собак за ним следом, стремясь восстановить равновесие. Но, к сожалению, опоздал. Мелькнула острога, и словно налетевший на нее Волочай с протяжным воем забился в пыли, а Копей и Хвост закружились посреди двора, вздымая тучу пыли.

Не зная, что им нельзя его убивать, Сенька берег горло, забывая о других, менее важных частях тела, и поэтому Копею удалось в прыжке достать его и стиснуть челюсти на руке, сжимавшей ножик. Неожиданно прыжок этот стал для пса роковым. Не потерявший хладнокровия Сенька воровским приемом перехватил нож в левую руку и точным движением всадил его Копею в бок.

Через минуту все было кончено. Валялись в пыли, высунув языки, собаки. Жужжали в наступившей тишине мухи. Хлопал на ветру забытый ставень Чакиного терема. А перевязывающий на ходу оторванным подолом руку Хвост осторожно крался к дому.

Дверь с крыльца была заперта, но Сенька несмотря на прокушенную руку нагло влез на второй этаж и, пройдя сенями к горнице, нашел не запирающуюся дверь, за которой и исчез.

— Ну вот и все, — обмякнув пробормотала Чака. — Теперь завертится…

— Старик, — позвал Григ. — Что скажешь?

— А ничего, — отвечал из своего далека дьяк. — Подождем пока. Мы, пожалуй, что остановимся.

Но долю ждать не пришлось. Камеры показали Сеньку, шествующего по безлюдным покоям, немую сцену на пороге ложницы, потом — от, мигом отрезвевшего, с вытаращенными глазами бегущего через двор, и спешно улепетывающую по улице фигуру.

— В четвертую слободу побежал, — определил Барт.

— Нет, — услышал Григ Лонча. — В третью. Что он, по кафтанам не понял, чьи лежат?!

Григ сидел оглушенный, не чувствуя ничего, кроме противного гула в голове. Этот никто не ожидал. Такое спрогнозировать было трудно. Ситуация вышла из — под контроля.

— Ну, — спросил он, придя наконец в себя. — Что делать будем?

— Не знаю, — сказал Старик просто. — Надо подумать.

— Через пятнадцать минут он добежит до слободы, — рассуждал Григ. Еще через полчаса стрельцы будут в доме. Пока осмотрят дом, опросят соседей, узнают, каким селом владеет Старик, пока соберутся…

— Соберутся быстро, — вставил Лонч.

— Ну, в общем, часа через полтора погоня уже будет выслана.

— Спецотряд, — предложил Барт. — Мы переходим, сообщаем и после этого сюда можно прислать спецотряд, который их задержит.

— Не получается, — сказал Старик. — Это, конечно, было бы лучше всего, но — не выходит. Я уже советовался с Томпсоном. Нам до темпоратора еще часов шесть хорошей рысью. Плюс полчаса на подготовку аппаратуры. За это время они окажутся в селе, и Контакт будет сорван. А после этого все бессмысленно. Ситуация ведь схлопнется. И любая реконструкция будет флюктуировать. Стрельцов нельзя будет на дороге и пальцем тронуть.

— А если нам уговорить артель бежать? — робко спросила Чака. — И самим уходить с ними.

— Конечно, — с досадой отвечал Григ, — если стрельцов не остановить, нам больше ничего не остается. Но ведь Контакт может просто не повториться. Ну, представь себе, что он не зависит от артельщиков — что тогда? Как этим можно рисковать?!

— Что же делать? — вырвалось у Липа.

Григ отчетливо слышал его растерянный возглас. Земля словно проседала под ногами, змеилась молниями разбегающихся трещин. Он почувствовал безысходность, и в эту минуту с ужасом осознал, что сейчас решается вопрос о судьбе Контакта. Если стрельцы доберутся до села, Контакт действительно будет сорван. Группа должна задержать погоню любой ценой. Любой. Но сказать об этом он не успел.

— Я знаю, что надо делать, — вдруг объявил Лонч. — Мы должны перекрыть дорогу и остановить их.

— Ты хочешь сказать, — осведомился Барт, — что мы должны сейчас свернуть к Серпуховке?

— А у тебя есть другой вариант? — огрызнулся Лонч. — Может быть, выставить Чаку?

— Но нас слишком мало для этого!

— Почему? — удивился Лонч. — Их — то и будет всего десяток — другой. А нас четверо, Барт, и стоим мы дорого. Гораздо дороже, чем тебе кажется. Или ты просто боишься?

— Вот дурак! — возмутился Барт. — Не смерть страшна, страшно умереть за просто так. Надо, чтоб не зря. А из нас один — старик, другой мальчишка. Будет ли от нас толк?

— Я не мальчишка! — обиделся Лип.

— Да и я, пожалуй, еще не разваливаюсь, — добавил Старик.

— Мистер Томпсон, — позвал Барт, — а ты что скажешь?

Возникшая пауза оказалась для Грига настолько мучительной, что он с трудом унял дрожь в теле.

— Если вам придется сражаться не более чем с двумя десятками человек, — донесся до него наконец педантичный голос Мистера Томпсона, — то вы, скорее всего, сможете остановить погоню. При этом вероятность гибели всей группы — ноль пятнадцать — ноль восемнадцать. Вероятность смерти отдельного человека, конечно, выше, но не намного, поскольку, если погибнет один, то уязвимость Группы резко возрастет. С другой стороны, если учесть возможность коррекции нефлюктуирующих ситуаций в исходной точке их развития, то вероятность реального уничтожения кого — либо снижается до ноль десяти — ноль двенадцати. Однако повторяю: ваше сопротивление будет эффективным только в том случае, если число ваших противников будет не больше двадцати.

— Вот видишь! — воскликнул Лонч. — Что я тебе говорил! Мы сможем их задержать.

— Да, — сказал Старик. — Ты прав, Лонч. Пусть ноль восемнадцать чему быть, того не миновать. Главное, что мы можем их задержать. Раз мы ввязались в это дело, надо довести его до конца. Тем более, что больше некому. Григ! Ты слышишь нас? Мы их задержим. Работай спокойно.

Григ почувствовал, как горло перехватила спазма.

— Ну, ребята! — сказал он растроганно. — Если б вы только знали… Спасибо за все!

— Ну ладно, ладно, — грубовато проворчал Барт. — Дайка мы лучше сориентируемся, как ехать. Томпсон! Ты уже прикинул?

Ехать оказалось недалеко. Берегом Пахры следовало добраться до Подола и, встретив там погоню, уводить ее, сколь возможно, на Малоярославец. Идеальным вариантом было через час погони оторваться от стрельцов и скрыться в лесах.

— Я придумал, — радостно вмешался Лип. — Если они нас догонят, мы сумеем их напугать. Они все до ужаса боятся колдовства и ворожбы. Вот мы и покажем им кое — что. Учтите, что психологически они будут уже готовы. Во — первых, им скажут, в чем нас обвиняют. А кроме того еще это сонное царство! И если мы начнем колдовать, они так дернут, что только пятки засверкают.

— Копыта, — усмехнулся Барт.

— Ну пусть копыта.

— Хорошо, — подвел резюме Старик. — Мы еще подумаем, как их встретить. Времени у нас много. Но ты не сомневайся, Григ. Делай свое дело, а мы сделаем свое. Дай только бог, чтобы это оказалось не зря.

— И сбереги Чаку, — хмуро добавил Лонч.

— Спасибо, — сказал Григ. — Спасибо за все. Вы только не забудьте, что вам никого нельзя убивать.

— Да уж Мистер Томпсон забыть не даст, — Лонч, кряхтя, начал подниматься с земли. — Интересно, сколько же их все — таки случится по нашу душу?..

Сенька Хвост уже успел добраться до Приказной избы в полку Васильева, и сантеры, словно завороженные, не могли оторвать глаз от знобящего зрелища стрелецкой тревоги, когда из распахнутой двери караульной, застегивая на ходу кафтаны и цепляя сабли, высыпают на улицу ругающиеся на чем свет стоит ездовые стрельцы. Зычная команда «На конь!», озноб по коже — и вот уже прибылой караул, вытянувшись цепочкой, с гиканьем вынесся за рогатки и поскакал, вздымая мелкую уличную пыль, к тому месту на крестце Никольской и Воскресенской улиц, где свершилось нечто непонятное, а потому и страшное.

— Два десятка… — пробормотал оценивший на глазок число преследователей Барт. — Томпсон, десятки в полном составе?

— Нет, — через Гнома услышал Григ. — Один стрелец хворает животом, другой находится в спуске. Впрочем, это не принципиально, тем более, что второго заменяет сын. Главное же обстоятельство заключается в том, что отсутствует второй десятник, Соколов — у него загноилась рана на ноге. Так что, в итоге, тут действительно ровно двадцать человек.

Григ перевел дух. Везение было почти сказочным. Двадцать человек именно этот предел обозначил Группе Мистер Томпсон. Видать, сидевший вместо головы пятисотенный Попов не очень — то поверил сбивчивому и путаному рассказу Хвоста. Если бы он поверил, двумя десятками тут бы не обошлось.

— Луки почти у всех, — заметил Старик.

— Ровно двадцать… — задумчиво пробормотал Лонч. — Вот все и определилось…

Теперь следовало ждать. Стрельцы должны были провести повальный обыск в хоромах. Но как только они наткнутся на спящих и не сумеют их разбудить, им станет не до обыска. Угадать, как поведут они себя дальше, найдя опоенных неизвестным зельем товарищей, было трудно. Гном выдал несколько вариантов, сводящихся к тому, что десятнику понадобится некоторое время, чтобы выведать местонахождение села.

— А дальше? — нетерпеливо спросил Григ. — Узнают они, где находится село, дальше что? Здесь ведь тоже не однозначно. Ну, кинутся они, например, в приказ за подмогой. Их же всего два десятка. А тут дело темное, происки дьявола, серой пахнет.

— Десятник, — отвечал Гном, — один. Решение принять может сам. Кроме того, это Гришка Лопух, ты его знаешь. В десятники попал без выслуги, сразу при приборе. Молод и очень самолюбив. Так что славой, судя по всему, делиться ни с кем не захочет.

И оказался прав.

Название села сразу в руки Лопуху не далось. Но ему повезло с ходу выведать имя Поротова, и, покрутившись с минуту на месте, десятник решил не возиться с крючками в Поместном приказе, а сразу взять за грудки сдатчика, благо жил тот буквально по соседству.

Дальше все покатилось с неописуемой быстротой. Вырвав у ничего не скрывавшего Поротова заветное название и узнав, что находится сельцо относительно недалеко, десятник, видно, сообразил, что успеть туда и вернуться можно еще засветло. После этого он, ни секунды не колеблясь, прыгнул в седло и, даже не озаботившись захватить в слободе хоть пару пищалей, гикнул, и птицей полетел впереди своей гвардии к Живому мосту.

С разбойным посвистом кавалькада пронеслась стелющейся цепочкой сквозь Заречье, миновала скопившиеся в Щупке у досмотра возы с сеном и, горяча коней, ударилась по древней, хорошо наезженной дороге в сторону Даниловского монастыря, помахивая ногайками, пригнувшись к холкам, хмелея от бурлящей в жилах молодой и яростной крови.

— Ну, нам пора, — нарушил молчание Старик. — Будь здоров, Григ. Мы поехали.

— Удачи вам, — сказал Григ. — Счастливо.

— И тебе удачи, — прогудел Барт.

— Не волнуйся, — пообещал Лип. — Все будет в порядке.

И только Лонч ничего не сказал, молча тронул коня.

Отключившись от них, Григ посмотрел на Чаку. Съежившись, она сидела на песке, обхватив ноги руками, уставив подбородок между коленей, и в глазах ее плескалась такая тоска, что Григ, не выдержав, вдруг импульсивно сел рядом и обнял ее за плечи.

— Ну, ну, — сказал он. — Ну что ты, девочка, что с тобой? Не грусти, Чака, улыбнись сейчас же. У нас впереди большое дело. Смотри веселей! Все будет в порядке.

Он сильно прижал ее к себе, свободной рукой погладил по волосам. И тут словно лопнула какая — то незримая струна, державшая Чаку до сих пор. Лицо у нее сморщилось, перекосилось, и из глаз неожиданным потоком хлынули слезы. Уткнувшись головой в грудь Грига, она рыдала в голос, ухватившись за рубаху на его груди, кусала губы, зажимала себе рот и все же никак не могла остановиться.

Григ растерялся. Безуспешно пытаясь успокоить Чаку, он неловко гладил ее худенькие плечи, прижимал к себе, вытирал слезы, но ничего не получалось. Чака рыдала навзрыд, повторяя в отчаянии: — Это конец, Григ, это конец. Они погибнут, они все погибнут!

Чаку била истерика, и не зная, как ее остановить, Григ взял в ладони ее лицо и стал целовать его, как бы желая высушить текущие по щекам слезы. И прежде, чем он осознал, что происходит, Чака вдруг взглянула на него, глаза ее распахнулись и трясущимися еще губами она прижалась к его губам. — Люблю, — услышал он. — Люблю, давно люблю, Гаврюшка, Григ, чурбан ты бесчувственный, милый мой, люблю тебя.

Григ ошеломленно глядел на нее. — А Лонч? — беззвучно выдохнул он. Как же Лонч…

— Лонч! — воскликнула Чака. — Что Лонч?! Господи, Григ, ну что ты говоришь! Неужели ты не видел? Ты ничего, ничего не понимал? А то, что мне даже думать о тебе было нельзя?! Я же не знала, что ты наш! А потом… Ох, как мне плохо было в дороге. А ты! Ты на меня и смотреть не хотел! Я так мучилась! Боже мой, Григ, как же мне было плохо, ты себе представить не можешь!

И она опять заплакала, но на этот раз тихо и легко, и Григ, чувствуя, как плавится от невозможного, неземного счастья его сердце, обнял ее и сжал изо всех сил.

— Чака! — прошептал он, целуя ее волосы, и руки, и шею, и потом оторвав от себя ее заплаканное лицо — щеки, глаза и губы. — Чака, милая, родная, любимая. Господи! Девочка моя, счастье мое, если бы ты знала, если бы ты знала!.. Ты ведь ночами снилась мне, а я, я — то дурак, я ведь думал: Лонч. Солнышко мое! Любимая!

Так они и сидели на берегу, то смеясь, то умолкая, и Григ целовал ее, и она целовала Грига, и он ласково пушил ее короткие волосы, дул в покрасневшие глаза, и она прижимала к щекам его ладони и водила пальчиком по его лицу. Время замерло. Воздух застыл, словно стекло. Это было похоже на сказку, на чудесный сон в волшебную ночь.

— Ты ошиблась, девочка, — сказал Григ. — Женщины любят мягких и добрых. Опомнись, пока не поздно.

— Дурачок, — она прижалась к нему, обняв рукой за шею, уткнулась носом в плечо. — Откуда у тебя эти шрамы? — услышал он ее голос.

Григ смотрел на ее ладошку, легко касающуюся его груди. Он помнил биографию каждого, особенно четко того, который она трогала пальцем, но говорить о них не хотел. Лишь непосвященному шрамы рассказывали о безудержной смелости и отчаянной доблести. Те, чья кожа была исполосована рубцами, знали, что практически все они — свидетели их просчетов и неудач.

Он чувствовал себя так же, как, наверное, чувствовал бы себя солдат, приехавший в отпуск и безмолвно сидящий за столом, за которым набежавшие соседи и родные жадно ждут рассказов о героических подвигах. А он мог рассказать только то, что видел сам, но в этом не было ничего героического, а была кровь, грязь, ненависть и сумасшедшее желание выжить. Он вспомнил бесконечные заброски, синие, красные и желтые солнца, лупящие сквозь исцарапанный пластик светофильтров, и останки Поисковиков, размазанные изнутри по пробитым метеоритами скафандрам или переваренные в кашу агрессивной биосредой, проникающей сквозь любые защитные поля. Это были жестокие миры, и всех, кто прошел через них и не погиб, они делали похожими на себя.

О чем он мог рассказать? О полетах, сплошь состоящих из головной боли экстренных пробуждений? О постоянно выходящей из строя аппаратуре и потной духоте тесных, неуютных форпостов? О том, как сходили с круга самые выносливые и ломались, не выдержав, самые сильные? Даже думать об этом было тошно — не то, что говорить.

— Не знаю, — сказал он вслух. — Разное было.

Чака поняла его по — своему и обиженно сжала губы.

— Я, наверное, ужасно глупая, — сказала она, помолчав.

— Я люблю тебя, — сказал Григ, чувствуя, как обмирает все внутри от этой правды. — Ты даже не догадываешься, как давно я тебя люблю.

Ее длинные тонкие пальцы медленно скользнули по его шее, вычертили замысловатую виньетку на плече, мягко сжали предплечье, и Григ почувствовал, как перехватило у нет от этой нежности горло и как отозвалось на нее судорожным стоном давно забывшее о ласке тело.

— Григ, — она прижалась к его груди. — А тебе там было страшно?

— Страшно? — переспросил он. — Да, пожалуй. Конечно, было.

— А ты не боялся умереть?

— Умереть? — Григ задумался. — Да нет, наверное, — сказал он. — Об этом просто не думаешь. Там вообще бояться некогда И потом, знаешь, так даже лучше, когда это происходит в деле или в бою. В постели умирать хуже. Неопрятно как — то, да и родные тут же… А там сразу.

— И с мечом в руке, — со странной усмешкой сказала Чака.

Григ пожал плечами.

— Что ж, — сказал он, — тогда тебя, по крайней мере, ждет Валгалла. Брось, Чака! Я не рисуюсь. Тем более сейчас, когда все мы под Богом…

— Господи! — встрепенулась Чака. — А где же ребята? Мы совсем о них забили. Как они там?

Там все было в порядке. Группа уже подъезжала к переправе через Пахру, и до встречи с погоней у нее еще было по расчетам верных полчаса.

— Мы их встретим на том берегу, — сказал Старик, — иначе нельзя. Они же не знают дорог. Мало ли, как они поедут. Где их потом ловить?

— На берегу? Прямо возле переправы?

— Да. Мы будем поить лошадей. А увидев стрельцов, в панике бросимся седлать. Я думаю, Лопух не промедлит ни секунды, тем более, что тут мелко. Так что разрыв окажется минимальным. Они не отстанут и не потеряют нас. Выглядеть все это будет естественно. А если они нас догонят, накидаем «чечевицы». У нас есть.

— Хорошо. Делайте, как решили. И пусть с момента появления стрельцов будет постоянная связь.

— Конечно.

— Ну, удачи вам.

— И вам.

— Ка эс, — сказал Григ, отключаясь. — Слышала? — обратился он к Чаке. — Пора и нам за дело.

— Боюсь я за них, — прошептала Чака.

— Не бойся, — сказал Григ. — Они не пропадут. В конце концов, у них есть Мистер Томпсон. Пошли что ли? — он протянул руку.

— Пошли, — тихо ответила Чака, и Григ понял, что ей и в самом деле страшно.

— Не переживай, — сказал он. — Все будет хорошо. Вот увидишь.

— Ты так уверен… Почему ты так уверен? Ты не думаешь, что все может сорваться?

— Может, — кивнул Григ. — Всегда что — нибудь может сорваться. Не думать об этом нельзя. Просто кроме того, что думать, надо еще и быть готовым действовать. Что бы ни случилось, ты должен всегда быть готов действовать.

— И что, это спасет от поражения?

— Да. Если ты будешь все время действовать. Тебя могут свалить, но ты должен попытаться встать. Ты можешь потерять сознание, но, придя в себя, ты снова должен драться. Драться, сколько есть сил. И тогда ты победишь. Только нельзя переставать драться.

— Драться?

— Драться, драться. Что б мы ни делали, это бой. А в бою нельзя думать, что ты проиграешь.

— И мы найдем тех, кого ищем?

— Обязательно. Не сегодня, так завтра. Не сейчас, так в следующий раз. Лучше, конечно, в этот раз и сегодня. Но если не выйдет, мы продолжим. Я продолжу. Другие продолжат. Мы найдем их. Если будем верить в победу.

— Верить?

— Да. И верить тоже.

Они шли по тропинке, Чака впереди, а он сзади, и солнечные зайчики прыгали с листьев на их плечи, скатывались вниз и взлетали, растворяясь в высокой синеве. Неподвижный, напоенный солнцем воздух впитывал и растворял всю боль и горечь, утишал тревогу, мягко обволакивал, отгораживал стеной от того, что уже происходило за многие километры отсюда, и от того, что должно было скоро произойти совсем рядом, в той мрачной избе, к которой лежал их путь.

— Григ, — вдруг сказала Чака. — А кем ты был, ну в Десантниках, пилотом?

— И пилотом тоже, — кивнул Григ. — Всем понемногу. Там не разделяют.

— Но у тебя же есть какой — то доминирующий профиль?

— Профиль? — переспросил Григ. — По учебной специальности я астробиолог. — Он улыбнулся. — Букашки таракашки. А что?

— Да просто… А тебе что, не нравились твои звезды?

— Почему? Очень нравились.

— А зачем же ты согласился на погружение?

Григ от неожиданности даже остановился.

— А как же иначе? — удивленно спросил он. — Я же говорил, что нужен был человек, похожий на Гаврюшку. Как я мог отказаться?!

— Брали бы тогда уж Шереметева.

— Да ты что! — изумился Григ. — Его же и пальцем тронуть нельзя. Как ты его вынешь? Тут такие флюктуации! Это же сам Шереметев! Второе лицо в государстве. А реинтеграция? Представляешь, сколько человек могли ему рассказать, что он делал эти полгода. И это при том, что он ничего такого не помнит. То ли дело этот вшивый крючок!

— Да, конечно, — задумчиво сказала Чака. — И что же ты ощущал, когда ушел?

— Что ощущал? — Григ пожал плечами.

Он вспомнил, как в первые дни неприятно вихляло бедро без привычной тяжести боевого бластера, и как машинально дергалась в разговоре голова, отработанным жестом включая подбородком внешнюю связь.

— Непривычно было, — честно ответил он.

— И тебе совсем не жалко?

— Жалко? — не понял Григ. — Чего жалко?

— Ну… Любимую работу…

— Да что ты, Чака! — Григ покачал головой. — Это же мой долг. Ты разве не понимаешь, как важно то, что мы сейчас делаем. Единственное, что меня останавливало, это боязнь не справиться. В Десантниках я давно и умею все, что должен уметь. А ваша работа другая, и задача здесь очень сложная. Но ведь в любой ситуации надо брать на себя самое сложное. Так нас еще в школе учили. Да если бы я отказался, ребята со мной просто здороваться перестали бы!

— Наверное, ты прав, — неуверенно согласилась Чака. — Но я бы так не смогла.

Они поднялись обратно на холм и подошли к избе. Не доходя до крыльца, Григ вызвал картинку комнаты. Все были уже готовы. Рассевшиеся по лавкам мужики напряженно ожидали заветного часа, постоянно взглядывая на Прова. Стол, стоявший до этого у конька, был теперь сдвинут к торцевой стене, отчего свободное пространство внутри избы, где Пров должен был рисовать магический круг, заметно расширилось.

— Слушай, Чака, — сказал Григ. — Ты иди в дом, а я сходу контактер достану.

— Контактер? — удивилась Чака. — А где он у тебя?

— В переметной суме, где ж ему еще быть?

— Ну да! — ахнула Чака. — А если залезет кто?!

— Это совершенно исключено, Ягодка ни за что не позволит.

— А если ее убьют?

— Тогда он улетит.

— Улетит? Как улетит?

Григ улыбнулся. — Мы замаскировали его под летучую мышь, — пояснил он. — Ищи, девочка. Скоро сама все увидишь.

Нетопыри всегда сопровождали нечистую силу, и летучая мышь в этой ситуации не вызывала подозрений. Главная трудность заключалась в другом. Григ должен был посадить ее перед самым началом Контакта, практически на глазах у всех, поместив при этом достаточно высоко, так, чтобы она могла свободно передавать свои сигналы поверх голов.

Положив контактер в карман, он подвесил каждой лошади торбу с овсом, постоял немного, следя, чтобы они не опускали головы, и, вздохнув, стал отвязывать почти полные еще мешки. Следовало торопиться. Он до сих пор везде не распределил «маячки», а тянуть с этим было рискованно. В дальнейшем у него могло просто не оказаться времени.

Крохотные, величиной с булавочную головку, передатчики были спрятаны в рукоять ножа, который он носил на поясе. Они не держались на коже, но зато крепко цеплялись за одежду, буквально врастая в материю. И, вернувшись в дом, Григ первым делом незаметно навесил такой «маячок» каждому артельщику. Теперь он мог быть уверен, что ни при каких обстоятельствах не потеряет люцифериан.

Походив по избе, Григ вернулся к двери и, скользнув взглядом по притолоке, задержался на воронце — толстой доске над дверью, на которой лежали полати. Пожалуй, только сюда и можно было посадить контактер. Он понимал, что времени для этого у него будет очень мало. Всего несколько секунд, за которые артельщики займут свои места в круге. Именно поэтому следовало устроиться где — нибудь рядом с выходом. Лишь повесив контактер, он сможет переместиться поближе к дьявольскому столбу.

После посадки контактера можно было уже не беспокоиться, что кто — то его заметит. Почти все способы передачи приглашения к Контакту были недоступны человеческим органам чувств. Грига тревожил только видимый диапазон лазерного излучения. Впрочем, даже если бы и обнаружили артельщики летучую мышь, перемигивающуюся тончайшим огненным лучом с Сатаной, вряд ли это вызвало бы у них что — нибудь, кроме благоговейного ужаса.

— Ну, братие, будем начинати ин что? — вопросил Федор, подходя к двери и набрасывая крюк. — Все ли собрались? Ан яко вы? — обратился он к Григу с Чакой. — Аще ли передумали, ли нет?

— Что молыш?! — ответил Григ, внутренне усмехаясь либерализму Федора. — Иди, Ивашка, сядь тута…

— Вот они! — услышал он под черепом знакомый голос.

И тотчас Гном спроецировал переданную Мистером Томпсоном картинку дорогу глазами Старика. Григ понял, что это Старик, потому что тот тут же заговорил.

— Видишь? — спросил Старик. — Я думаю, осталось не больше пяти минут. Когда стрельцы углядят нас, мы поскачем. Как у тебя, Григ?

— Начинаем. Но до Контакта еще что — то около часа.

— Сделаем, что можем. Держи нас в курсе.

— Хорошо. А вы уверены, что они погонятся за вами? Мало ли кто им на дороге может встретиться.

— Должны погнаться. Во — первых, они увидят, что мы при их появлении готовимся удрать. А во — вторых, у них есть наши приметы, соседи постарались. Сейчас десятник заметит нас, все сойдется, и он поймет, что мы — это мы.

Облако пыли приближалось. Уже стал виден первый всадник в багровом, покрытом пылью кафтане. Привстав на стременах, он скатывался с холма к берегу. За ним на бодрых еще лошадях вылетела вся кавалькада.

— Пора! — скомандовал Старик. — Седлать лошадей!

И пока они, изображая тревогу и спешку, бросали и расправляли потники, укладывали седла, затягивали подпруги и связывали, укорачивая, поводья, головной всадник закричал что — то, показывая плетью вперед, и изо всех сил пришпорил своего коня.

Когда Группа сорвалась с места, стрельцы были уже в воде, и после того, как они выбрались на берег, расстояние между продолжавшим скакать впереди десятником и замыкающим Группу Бартом определилось метров в триста — четыреста. Мистер Томпсон умело вел скачку, не давая угаснуть азарту и выматывая тем самым стрельцов. Расстояние понемногу сокращалось, потом Группа вдруг резко отрывалась, и преследователи, чувствуя, что совсем уже было загнанная добыча вновь уходит от них, начинали яростно нахлестывать лошадей.

Что — то незаметно изменилось в избе, и Григ не сразу уловил — что. Глаза его обежали клеть, сосредоточенно замерших вдоль стен мужиков и, только остановившись на поднявшемся с лавки Прове, он понял: все молчали.

— Ну Чака, — пробормотал он про себя, — теперь держись.

Пров, не спеша, подошел к печи, выгреб кочергой на железный лист несколько угольков, проверил, чтоб остыли. Солнце еще не село, и в маленькие боковые оконца падали от косые лучи, вспыхивали искрами на висящих в воздухе пылинках. Кто — то уже забрал ставнями торцевые, выходящие к дороге, окна, но в боковые окошки хорошо видны были далекие холмы, река, отливавшая золотом под косогором, и луг между господским домом и селом. Тихо было, только шуршала где — то за печью мышь, да тонко посвистывала за окном синица. Неземное, сказочное умиротворение было разлито вокруг, словно специально, чтобы оттенить сжатую до взрыва тревожную тишину в избе.

Выбрав на листе один увлек, Пров, так же не спеша, вышел на середину избы и, опустившись на колени, стал рисовать огромный магический круг. В классическом квадрате он разместил три концентрические окружности, в цент которых решительно врезал моген — довид, после чего запечатал углы квадрата звездами. Однако в дальнейшем традиция нарушалась, и если во внутреннем круге Пров, делая ошибки и постоянно путая наклон палочки в N, все же изобразил кое — как четыре имени демиурга, то во внешнем круге он уже перешел на кириллицу, вписав туда известные каждому русскому ведуну загадочные слова «сатор», «арепо», «тенет», «опера», «ротас», а средний круг вообще оставил незаполненным.

Григ с трудом оторвался от выверенных и точных движений мистагога, разгладил сильно отросшие за последние дни усы.

— Ну ты как? — мысленно окликнул он Чаку.

— Я — ладно. Ты глянь на дорогу!

— Вижу.

Он быстро сообразил, в чем дело. Лошади у Старика были отличных кровей, ахалтекинцы, купленные на Ногайском за очень большие деньги. Но они чересчур долго стояли в стойлах. И даже то, что Мистер Томпсон управлял их обменом, не снимало возникших проблем. Слишком быстро накапливалась и слишком медленно разлагалась в их мышцах молочная кислота.

Группа уже израсходовала все влитые в свинцовую чечевицу шипы, выиграв этим почти километр, пока погоня обходила опасные места по пашне. Но, оказавшись на твердом большаке, стрельцы наддали и быстро вернули потерянное. Расстояние продолжало сокращаться, а Мистер Томпсон никак не мог решиться поднять лошадей в галоп, понимая, что запаленные лошади не выдержат вполне возможного боя.

И тогда Лонч, спрыгнув почти на полном скаку со своего рысака, спешно и бессистемно принялся чертить по пыли концом своего палаша магические знаки, которые, по замыслу Липа, должны были остановить погоню. Скорее всего он творил по ассоциации с происходившим в избе, но круг он выбрал не западноевропейский, а русский, хорошо знакомый стрельцам, с шестью квадратами посередине, и теперь, беспорядочно разбросав вдоль проведенной поперек дороги черты пентаграммы и гексаграммы, быстро заполнял промежутки знаками зодиака, символами планет, староеврейскими буквами, скандинавскими рунами и прочей кабаллистической атрибутикой. Лонч действовал по наитию, и Григ очень надеялся, что его все — таки поймут.

Стрельцам было приказано взять их живыми, и Лонч не боялся, что его подстрелят. Поэтому он бросил чертить, только когда до него оставалось не более ста метров. Однако скакал он все равно во весь опор, низко пригнувшись к холке и даже не оглядываясь. Стрельцы могли по невежеству не понять смысл его закорючек, и тогда стометровый разрыв становился для него смертельно опасным. На самом деле Лонч беспокоился зря. Идея Липа сработала, и Григ, теперь уже глазами Старика, увидел, как сгрудились у перерезавшей дорогу линии кони стрельцов, и возликовал, глядя на растерявшихся здоровенных парней, с детским испугом осеняющих себя крестным знамением и озадаченно тычущих пальцами в явно разящие серой знаки. В эту минуту ему даже показалось, что они готовы повернуть назад.

Но надеждам его не суждено было сбыться. Кровь у Федора Лопуха была горячая, да и зашел он уже так далеко, что никакой черт ему не был страшен. И вспомнив, наверное, как объезжали они только что шипы, он проорал что — то непонятное и, махнув рукой, съехал с большака на пашню. За ним тронулись и остальные. Через пять минут они снова были на дороге, и оборачивающийся вместе со Стариком через плечо Григ с ужасом отметил, что накопленный разрыв стал снова неумолимо сокращаться.

Сидевшие в ожидании мистерии артельщики тихо молились, закрыв глаза. Пров уже закончил рисовать круг и, обозначив в нем проход, теперь вычерчивал у глухой восточной стены избы треугольник, в котором должен был появиться столб.

— Хорошо, что проход прямо напротив дверей, — сказал Григ Гному. Контактер удобно вешать.

— Это не напротив дверей, — отозвался Гном. — Это на север.

— На север? Почему на север?

— У Люцифера там престол.

— А, — сказал Григ. — Понятно. Покажи мне Кузьму.

Выполнявший обязанности дьякона Кузьма возился за печкой. Со стоявшей там камеры Григ видел, что он раскладывает на железном противне треугольные просфоры подозрительно ржавого цвета. Скорее всего, их лепили, когда он ходил с Чакой на речку. Но просматривать запись Григ не стал. Цветом своим просфоры, видимо, были обязаны морковке. Но даже если бы они были замешаны на крови младенцев, ему в любом случае пришлось бы причаститься.

Уложив последнюю просвирку, Кузьма поднял противень, и именно в эту минуту отказавшиеся от попыток взять Группу живьем стрельцы осыпали сантеров градом стрел. Григ, видевший все глазами Старика, словно на своей шее ощутил тяжелую ладонь Мистера Томпсона, бросившего его к холке коня, и понял, что это «обрыв». Он знал этот прием, когда всадники как бы сваливаются с седел и скачут, прижавшись к ребрам лошадей. Беда была в том, что «обрыв» спасал только от первого залпа, поскольку следующий раз стреляющие брали гораздо ниже, и Григ понимал, что именно так они сейчас и поступят.

Собственной кожей он чувствовал торопливые движения стрельцов, вытаскивающих из колчанов и саадаков новые стрелы. Несколько долгих томительных мгновений, потом взгляд Старика выхватил первые вскинутые луки, и тут же земля вздыбилась и бросилась в лицо. На этот раз Мистеру Томпсону пришлось устроить «завал», уложив и всадников, и лошадей. Однако ушедшие на «завал» сорок секунд сильно сократили разрыв, и когда лошади вновь оказались на ногах, Григ увидел стрельцов так близко, что понял: следующего выстрела быть не должно.

В этом деле он соображал не хуже Мистера Томпсона, и хоть обмен мыслями с Группой очень строго контролировался Гномом, считавшим, что ему не вынести напряжения, возникавшего при таком распределении внимания, Григ и без того знал, что иного выхода, как остановиться и принять бой, у Группы нет. Можно еще было пытаться уйти в лес, но быстро мчаться на коне по лесу невозможно, а спешившаяся Группа теряла все свои преимущества, и против двадцати дюжих молодцев ей было не устоять. Поэтому услышав специально пропущенную Гномом короткую фразу Старика «Сейчас нас окружат. Стать: голову в хвост!», Григ не удивился, но сердце его тоскливо сжалось, хотя пока еще ничто не предвещало близкой беды.

Он знал, что расчеты Гнома верны. Четверка направляемых Мистером Томпсоном сантеров на самом деле могла разделаться с двумя десятками гораздо быстрее выматывающихся стрельцов. Он не сомневался, что Мистер Томпсон сделает все, что возможно для этого. И тем не менее неприятный холодок, зародившийся где — то под ложечкой, вкрадчиво лизнул ему грудь, перехватил на секунду горло.

Резко остановившаяся Группа сбилась в ком, но Мистер Томпсон мгновенно разбросал его, выстраивая из скачущих по кругу всадников замкнутое кольцо — классический вариант обороны в окружении, так называемую «закрутку».

Кузьма уже поставил просфоры в печь и снял с поставца ендову с репичатой водкой, которой артельщики собирались причащаться в конце таинства. Сейчас, запалив в помятой медной кадильнице петрушку, он обходил комнату, обдавая всех резким, горьковатым запахом, слегка напоминающим запах паленого рыбьего пузыря.

Григ отчетливо видел мелькающие, как в калейдоскопе, лица стрельцов, образовавших вокруг Группы вращающееся в противоположную сторону кольцо. Нападающие быстро поняли, что столкнулись с сильным противником. В то время, как уже трое преследователей неподвижно лежали в стороне от смещающейся к лесу гибельной мясорубки, стрельцам никак не удавалось даже зацепить хотя бы одного из сантеров, искусно отбивающих стандартной «восьмеркой» сыплющиеся со всех сторон удары.

Вся штука была в том, что нападающие не могли реализовать свое численное превосходство. Около десятка не уместившихся во внешнем круге стрельцов бесполезно вертелись вокруг сверкавшей сабельными молниями карусели, норовя выстрелить в окруженных так, чтобы не задеть своих. И хотя луки были почти у всех, Григ порадовался, видя, как легко благодаря Томпсону сантеры рубят стрелы, успевая одновременно парировать сабельные удары.

Они правильно сделали, что взяли с собой по три ножа. Именно ножами, маленькими отцентрированными финками, наносили они самый ощутимый урон, ловко всаживая их левой рукой в предплечья нападающих. После такого удара испытавший болевой шок стрелец замертво валился с коня и долго потом еще, сидя на земле, приходил в себя, тряся гудящей головой, отчаянно стараясь остановить струящуюся из раны кровь.

— Отлично, Старик! — не удержавшись, вскричал Григ, увидев, как последний нож дьяка свалил на землю здоровенного чернявого детину, давно уже пытающегося достать Липа.

— Да, — отвечал Старик, и Григ по непроизвольным паузам в произносимых мысленно словах почувствовал, как тяжело ему крутить «восьмерку», — но ты посмотри… они уже встают…

Размытый фон, на котором скакали всадники в алых кафтанах, стал вдруг отчетливым, и Григ увидел несколько фигур, стоящих на колене или в рост и пока еще безуспешно пытающихся согнуть раненой рукой ставший вдруг невероятно тугим лук. Им было очень больно, но пальцы уже сжимались, и кровь почти не текла из — под жгутов, а там, недалеко, где вспыхивала узкая сабельная сталь, падали под ударами четырех дьявольских клинков их товарищи. Товарищи, чья жизнь во многом зависела теперь от того, сумеют ли они, вставшие, превозмочь боль и натянуть, стиснув зубы, скрюченными пальцами тетиву.

— Ныня, — произнес Пров, — приготовимся к таинству, ибо сего дни предстоит нам узрети дивное и приобщитися неведомому. На колени, братие! И вознесем хвалу Господу нашему Аваддону!

И пока артельщики торжественно входили в круг и становились в среднем его кольце на колени, Григ, сидевший рядом с дверью, быстро выпрямился и точным, практически мгновенным движением ловко посадил на воронец, прямо под полати, вытащенную из кармана мышь.

И только бухнувшись на пол между истово бьющими поклоны Федором и Митяем, он снова переключился на луг, увидев, что за это время «закрутка» перестала существовать. И произошло это потому, что внешний круг стал. Озлобившиеся от потерь стрельцы решили сменить тактику и попытаться хотя бы перестрелять оборотней, руке которых помогал дьявол.

— Старик! — закричал Григ. — У меня скоро начнется! Еще хоть четверть часа, а потом — уходите!

Он боялся, что потерявшие Группу стрельцы отправятся искать ее в Бусково. По его расчетам от развилки до села было не менее сорока минут. Плюс те пятнадцать, что стрельцы проскакали в сторону Медвежьего. Григ понимал, что у него уже хватает времени на передачу обязательной информации. Но после этого следовало еще дождаться хоть какого — нибудь ответа.

— Теперь это зависит не от нас, — мрачно отвечал Старик, отмахиваясь от выпущенной кем — то стрелы. Круг распадался. Стрельцы, крестясь и перекрикиваясь, разъезжались в стороны, срывая на ходу луки. Это было очень опасно — у Группы не было щитов, а одних сабель теперь могло не хватить.

— Уходим! — крикнул Барт, натягивая левый повод. — Мы тут слишком хорошая мишень.

— Уходим, — как раз повторил Старик, поворачивая коня.

— Ахр — р… — прошелестело в мозгу Грига.

— Ба — арт! — резанул изнутри странно изменившийся голос Лонча, и Григ увидел Барта, медленно хватающегося за горло, откидывающегося назад и так же неторопливо, словно в замедленной съемке, падающего с крупа в траву. И только тут Григ разглядел, что из судорожно стиснутого кулака разметавшегося на земле Барта торчит оперение сломанной им в агонии стрелы.

— Мертв, — услышал он Мистера Томпсона. — Проникающее ранение в мозг.

— Бежим! — крикнул Старик. — Все к лесу!

Его снова заглушил дикий восторженный рев стрельцов, поверивших было в неуязвимость заколдованной четверки.

— Как же так?.. — потрясенно прошептал Григ.

— Кто — то с земли, сбоку и снизу, — пояснил Мистер Томпсон. — Стрела вошла под челюсть и пронзила свод.

— А ты?! Ты — то для чего?!

— Они ведь разворачивались. Появились «слепые» сектора.

Лонч, Лип и Старик скакали к лесу. Двенадцать стрельцов — все, кто мог держаться в седле — старались отрезать их от него.

Пров с поданным ему Кузьмой человеческим черепом обходил избу, кропя всех отвратительной бурой жидкостью, бормоча при этом какие — то невнятные слова. Вместо метелки он использовал собачий хвост. Время от времени Пров запускал руку прямо в жидкость и стряхивал капли на пол, приговаривая:

— Беси, беси, все из леса сюда спешите, мя ищите. Рукой махну, черта стряхну.

— Жидкость, включавшая, судя по всему, выкислый квас и нечистоты, издавала мерзкий запах, и Григ еле сдерживался, чтобы не стереть капли, попавшие ему на лицо.

Уходившие от погони сантеры сняли и теперь держали в руках висящие у седел арканы. Толку от арканов было немного, но с их помощью сантеры надеялись выиграть хоть какое — то время. На секунду Григ отвлекся, а когда всмотрелся в происходящее на лугу, то увидел, что трое стрельцов уже тянутся, как на буксире, за набирающей скорость Группой, а наскакивающие с обеих сторон всадники в алом рубят саблями туго натянутые веревки.

По тому, как яростно стегали стрельцы своих лошадей, видно было, что те чрезвычайно измотаны. Но и лошади Группы, бегущие на запредельной уже стимуляции Мистера Томпсона, были не в лучшем состоянии. Теперь, когда Группа израсходовала ножи и арканы, оставалось только уходить, и Мистер Томпсон старался любой ценой оторвать оставшихся в живых сантеров от погони.

Он не рискнул спешить Группу и вывел ее обратно на дорогу, где стрельцы действительно стали отставать. Григ облизал пересохшие губы. Группе требовалось совсем немного. Но видя, что они проигрывают скачку, стрельцы бросили нещадно потеть своих лошадей и, привстав на коротких стременах, принялись в отчаянии снова выпускать стрелу за стрелой, нерасчетливо растрачивая весь запас, понимая, что это их последняя возможность.

Выбранный Томпсоном вариант, будучи по всей вероятности, оптимальным, имел и свои минусы. Русские седла позволяли всадникам легко поворачиваться во все стороны, однако несмотря на это сидящим вполоборота сантерам было очень неудобно на полном скаку отмахиваться от сыплющихся на них стрел. Следовало остановиться, развернув коней, но Томпсон, видимо, посчитал, что более благоприятного времени для отрыва Группы больше не будет. Пятнадцать минут, запрошенные Григом, уже истекли, а границу прицельной дальности сантеры могли пересечь уже через считанные секунды. После такого рывка они стали бы недосягаемы для уставших стрелецких лошадей. И Томпсон решился на спурт.

Он резко увеличил скорость, и Григ уже совсем было поверил, что через несколько мгновений разрыв станет необратимым. Однако надеждам его не суждено было сбыться. Пораженная сразу двумя стрелами в шею лошадь Липа споткнулась и грянулась оземь. Перекатившийся через голову Лип бросился к осадившему в ста метрах от нет коня Лончу. Но было поздно. Все было уже поздно. Двое из тут же настигшей их погони бросились на Липа, а семеро окружили Лонча со Стариком.

Схватка была явно неравной. Другое дело, если бы Лип оставался на лошади — тогда стрельцам пришлось бы нелегко. «Закрутка» уравновешивала силы нападающих и обороняющихся и даже давала сантерам некоторое преимущество. Теперь же для Липа все было кончено. Григ понял это, когда Лип, за которым гнались всадники, остановился и в последнюю минуту нырнул под копыта ближайшего коня. Сжав зубы, Григ следил за происходящим на лугу, удерживая теперь Липа глазами Лонча, поскольку Старик оказался к нему спиной.

Бросивший Липа под ноги жеребцу Мистер Томпсон несомненно рисковал. В отличие от обычных лошадей боевые кони стрельцов умели и топтать противников, и рвать их зубами. Но на этот раз все случилось так быстро, что не ожидавший этого стрелец растерялся и не успел дать посыл. Наскочивший на Липа жеребец взвился в воздух и, перемахнув через покатившееся по земле тело, промчался по инерции еще метров десять, прежде чем замер, осаженный мощной рукой.

Здесь, в дымном сумраке избы, время, по сравнению с тем, что творилось на лугу, казалось остановившимся. Снова исчезнувший за печью Кузьма вынес теперь оттуда серебряную с затейливым чернением братику, после чего, так же не спеша, направился в сени, чтобы налить в нее воды.

Там, на истоптанном и изрытом поле боя все неслось с поражающей быстротой. Лонч и Старик, стоящие бок о бок головой к хвосту и отбивающиеся от полудюжины распаленных близкой победой стрельцов, уже ничем не могли помочь Липу, который на глазах слабел, с трудом отражая удары и продолжая сжимать опухшей кистью клинок лишь благодаря нечеловеческой воле Мистера Томпсона.

Издалека Григ не видел его глаз, но понимал, что Лип должен быть в полной отключке. Единственно благодаря Мистеру Томпсону, который держал его и вел, словно живую марионетку, он еще падал и вскакивал, подставляя под сыплющиеся удары иззубренный клинок, хромым королем увертываясь от загоняющих его в угол доски фигур, вряд ли хорошо осознавая, что конец партии должен наступить максимум через два хода.

Он еще исхитрился огреть по спине и выбить из седла одного нападавшего, но тут двое из вьющихся вокруг Старика с Лончем стрельцов оторвались от свалки и галопом помчались к Липу. Последний рассчитанный Мистером Томпсоном удар Липа достиг цели, и второй всадник, разом теряя поводья и разжимая державшие палаш пальцы, упал на гриву своего коня, которого тут же схватил под уздцы Лип. Но воспользоваться своей победой он не успел. Наехавший на него сзади стрелец махнул саблей, и Григ, застыв от ужаса, увидел, сперва глазами Липа бешено вращающиеся небо и землю, а потом глазами Лонча — прыгающий по траве желтый шар с бьющей из него красной струей.

Он внутренне содрогнулся и закрыл глаза. Мистер Томпсон мог бы и не переключать трансляцию на сенсорику Липа. Это было слишком жестоко. Разжав усилием воли судорожно стиснутые кулаки, Григ взглянул на Чаку. Она сидела в углу, внешне спокойная, собранная, смотрела прямо перед собой.

— Молодец, девочка, — подумал Григ. — Хорошо держится. Хотя, впрочем, Томпсон мог просто не показать ей.

На лугу между тем все остановилось. Стрельцы, отскочив метров на пять, стояли, образовав круг, выставив сабли, тяжело дыша. Они боялись Лонча со Стариком, в то же время хорошо понимая, что как бы ни умели драться эти двое, против семи человек им ни за что не устоять.

И тут Григ услышал голос Лонча.

— Лес недалеко, — говорил Лонч, не разжимая губ. — Попробуем прорваться. Может, уйдем.

Старик молчал.

— Здавайтесь! — закричал десятник, свободной рукой вытирая со лба пот и поправляя шапку с запоном. — Все убо едино, конец вам пришед!

— Погоди! — отвечал Лонч. — Дай совет держати! Их семеро, — продолжал он, хоть и понизив голос, но вслух, — и они устали даже больше нашего. Давай! В разные стороны. Разорвем их пополам.

— Я, — сказал Старик, — далеко ведь без лошади не убегу. Я чувствую, что сильно устал.

— Значит, ты хочешь сдаться? — изумился Лонч. — Это же все одно плаха. А до того — пытки. Тебя никто не спасет!

— Сдавайтесь! — вмешался Григ. — Я сделаю все, чтоб вытащить вас. Сразу после Контакта мы с Чакой поскачем к темпоратору. У нас отдохнувшие лошади. Через восемь часов спасатели смогут начать действовать в Москве.

— Спасибо, Григ, — серьезно сказал Старик. — Это хорошее предложение. Во всяком случае, оно сделано от души. Но ты не подумал — а вдруг тебе придется уходить с артелью, мало ли как сложится. Так что на твой план рассчитывать нельзя. Нет, Лонч, я не хочу сдаваться. Я желаю умереть на коне, а не на дыбе.

— Ты сошел с ума! — возмущенным шепотом вскричал Лонч. — С каких это пор ты так легко расстаешься с жизнью? Она у тебя одна!

— Нет! — воскликнул Григ. — Если вы погибнете, я замкну петлю. Это слишком дорогая цена за Контакт! Пусть лучше ничего не будет!

— Не говори ерунды, Григ! — резко осадил его Старик, — Тут уж не тебе решать. Мы все знали, на что идем. И Лип, и Барт погибли, чтобы Контакт состоялся. Это наше право — распорядиться своей жизнью, и если мы сделали выбор, никто не может его отменить. Все, что мы совершили, было совершено для Контакта. Теперь твоя очередь. Работай и не думай о нас.

— Вот видишь, Старик, — продолжал наседать Лонч, — сам же говоришь: если мы умрем, то это окончательно. А так у нас есть шанс. Подумай! Мы оторвемся от них в лесу. Нельзя сдаваться. Надо бороться до последнего! Томпсон выжмет из тебя все, что ты можешь. Мы убежим. Ну?!

Секунду Старик молчал. Потом так же молча кивнул головой. Видевшие этот кивок стрельцы приободрились. Десятник даже сжал шенкеля, и конь его переступил ногами.

— Здавайтесь! — снова прокричал десятник.

— Ин бити тому! — закричал Лонч. — Мы согласные! Да только вы нас не порубите ли?

Десятник опустил саблю. — Несть нужды мне в тобе, вор, — фыркнул он. — Свезем вас на Москву. В Земской приказ. Тамо з тобою, изменником, беседу поведут.

И в это мгновение Мистер Томпсон рванул коней с места в карьер. Опешившие стрельцы прянули в стороны, и Лонч даже рубанул одного из них по голове — но неудачно: удар пришелся по касательной, и стрелец остался в седле. Взвыв от ярости, стрельцы, колотя каблуками по конским бокам, стали разворачиваться.

Пров кончил кропить, отнес и поставил череп на печь. Сейчас должно было начаться главное, то, ради чего Григ оказался здесь и за что погибли уже Лип с Бартом, не говоря о висящих на волоске жизнях Лонча и Старика. И надо было собраться в кулак и сосредоточиться, сконцентрировать всю свою волю на начинающейся мистерии, а Григ никак не мог оторваться от жутких, завораживающих картин погони и боя, вместе с Лончем впиваясь взглядом в летящих за спиной всадников.

Их было трое. И Григ, радостно оценивший сперва разрыв, которого Лонч добился неожиданным рывком, теперь в ужасе понял, что за Стариком скачут четверо. Старик был обречен, и Лонч, видимо, тоже понял это. Он скользнул взглядом по лугу и, ухватив на фоне такого далекого еще леса голубую епанчу скачущего под углом к нему Старика, сделал вдруг то, чего Григ никак не ожидал.

Резко, на всем скаку, развернув коня, он бросился вдогонку за Стариком. Расстояние между ним и теми, кто его догонял, было достаточно большим, но поскольку они моментально среагировали на этот необычный маневр, Григу, да, наверное, и самому Лончу несколько секунд казалось, что они сумеют перерезать ему путь. Однако Лонч все же успел проскочить мимо и теперь, не полагаясь больше на Томпсона, нещадно нахлестывал коня, изо всех сил стараясь настичь Старика.

Мистер Томпсон не мешал Лончу. Он обязан был находить оптимальные пути спасения каждого сантера, и на этот раз, как, впрочем, и всегда, сделал максимум возможного. В каждой ситуации он добросовестно выбирал наилучший вариант, и не его вина была в том, что Группа потерпела поражение. Теперь же, когда один из его подопечных решил пожертвовать собой ради другого, Мистер Томпсон не видел необходимости препятствовать принятому решению. Его интересовала только возможность хроноклазма, а вне этого любой поступок Лонча был неотъемлемым правом этого человека.

Развязка не заставила себя ждать. Лонч, налетев на гнавшихся за Стариком стрельцов, смешал их боевой порядок и заставил развернуться, а навалившиеся следом преследователи самого Лонча довершили начатое им дело. Несколько секунд в возникшей каше невозможно было ничего разобрать, а когда хаос упорядочился, структурировавшись вокруг неистово рубящегося Лонча, стало ясно, что он отвлек на себя пять человек из семи.

Его хватило ровно на полторы минуты, за которые Старик и двое стрельцов почти что доскакали до леса. И в то мгновение, когда Пров вышел на середину избы, три палаша разом вонзились со всех сторон под короткую кольчугу Лонча, поднявшегося на стременах, чтобы отразить двойной верхний удар.

Хотя теперь Мистер Томпсон вовремя отключил сенсорику, Григ и на этот раз всем телом ощутил огненный взрыв боли от пронзивших его клинков. Все помутилось, словно подернулось туманом, но Томпсон тут же переключил его сознание на глаза Старика, которому до леса оставалось уже меньше двадцати метров.

Кузьма торжественно внес в комнату братину с водой, вошел через обозначенный Провом проход в середину круга, поставил ее там на пол, прямо напротив треугольника. Именно там должен был стать на колени мистагог.

На какое — то время Григ отвлекся от Старика, но почти сразу же включился и понял, что Старик уже спешился и бежит, подныривая под ветки, петляя между стволов. Поскольку он не оборачивался, Григ понял, что ему все же удалось оторваться от погони. Епанчу он, судя по всему, уже сбросил, но бежал все равно медленно — впрочем, наверное, не медленнее гнавшихся за ним стрельцов.

Он пробежал через какую — то поляну, перепрыгнул ручеек и, обогнув широко разросшиеся кусты орешника, замер. Перед ним был завал. Стихия немало потрудилась, свирепствуя здесь. Скорее всего, это был след прошедшего тут не так давно смерча. Выдернутые с корнями деревья были беспорядочно повалены широкой, пересекавшей все видимое пространство полосой. Пробиться через этот бурелом Старик уже никак не мог. Он затравленно обернулся, и тут же в просветах мелькнули алые пятна.

У Грига от волнения перехватило горло. Ему показалось, что даже кровь застыла у него в жилах.

— Ну что, — донеслось до него. — Кажется, все. Теперь мне не уйти. Прощай.

— Старик! — закричал Григ.

— Замолчи! — Старик поднял саблю. — Работай.

Рослые фигуры выдрались из кустов, взгляд Старика выхватил распаленные злобой лица. Наконец ближний к Старику замахнулся, Старик отбил удар, но тут к нему прыгнул второй, и началась рубка. Прижавшись спиной к дереву, Старик держался на редкость стойко, но вечно так длиться не могло. Внимание его не в состоянии было охватить весь сектор. Что — то все равно оставалось за пределами бокового зрения. Он уже пропустил один удар, косо упавший ему на плечо, потом сам удачно задел одного из нападавших, разрубив ему щеку. И в ту же секунду настроенный на мозг Старика Григ словно бы сам получил жуткий удар по голове. Какое — то мгновение изображение еще держалось, а потом расплылось, дернулось — и исчезло.

Сперва Григ не понял, кто кричит, но потом, когда в глазах его прояснилось, он понял, что закричал Федор. Теперь Федор стоял, показывая пальцем на Чаку, ничком лежащую на полу. Григ понял: Чака потеряла сознание.

Ее уже подняли, подхватив под руки, и посадили на лавку, прислонив к стене, и кто — то тащил ковш кваса, а Григ все стоял на коленях, мотая гудящей головой. Смерть шла буквально по пятам, выхватывая очередные жертвы, пополняя кровавый список погибших в этом нескончаемом Поиске. Вот и теперь, в который уже раз, сняла она на пути к даже не начавшемуся пока Контакту пятерых, и кто его знает, остановится ли она на этом или захочет повеселиться еще.

Выжатый без остатка, он пусто смотрел перед собой, и сил у него уже не было. Но увидев, как Пров, похлопав Чаку по щекам, стал расстегивать на ней кафтан, и сообразив, чем это грозит, Григ тяжело поднялся с колен и, шагнув к лавке, взял Прова за плечо.

— Аз само, — сказал он. — Надобь его на улицу.

Здесь очень важно было не пережать, но он вовремя понял это и не пережал. Видимо, поэтому Пров мгновенно подчинился его спокойному голосу и, оставив Чаку, отступил в сторону. И тогда Григ поднял ее на руки и понес к двери.

«Вот и все, — потерянно думал он. — Они погибли. Проклятый Контакт! Чака как чувствовала…»

Он сошел с крыльца, положил Чаку на траву.

— Томпсон! — позвал он, растирая ей виски. — Что же ты?!

— Сейчас… — донеслось издалека. — Запредельное торможение. Очень трудно выводить.

«Контакт! — думал Григ. — Кровавый Молох! Вся Программа такая. Вот и еще четверо. И Джой. Лучше бы уж меня… Что я жене Барта скажу? Если бы удалось выйти на Контакт! Тогда хоть все не зря. Все не зря…»

Чака вздрогнула, выныривая из глубокого омута, и открыла глаза.

— Григ… — вырвалось у нее.

Потом она напряженно пожевала губами — видимо, Мистер Томпсон парализовал ей за это язык.

— Отец… — услышал Григ несвязную цепочку мыслей. — Где я?..

Наконец взгляд Чаки стал осмысленным. Она пошевелилась, стараясь привстать на локте. Григ приподнял ее, привалил к стене сруба.

— Что бысть со мною? — спросила она. — Аще чувства лишился?

Григ молча кивнул.

— Отец… — прошептала Чака.

— Он, кстати сказать, жив, — сообщил Мистер Томпсон. — В данный момент находится в забытьи, что является следствием болевого шока. Предполагаю, что он скоро придет в себя.

— Как скоро? — спросил Григ.

— Я работаю, — ответил Мистер Томпсон уклончиво.

Чака протянула руку.

— Помози мне стати, — попросила она.

Поддерживая ее за талию, Григ вернулся в избу.

— Сомлел парнечек, — объяснил он. — Зело многа вся.

Пров смотрел сочувственно. К Чаке протянулась рука Митяя с ковшом.

— Выпей, — предложил он. — Легчае буди.

Чака отхлебнула, поперхнулась и закашлялась, хватая воздух.

— Мы готовы, — объявил Григ. — Продолжим ли, братие?

Пров выждал, оглядывая каждого, потом утвердительно качнул головой.

— На колени, братие. И да пребудет с нами мудрость Аваддонова!

Выждав, пока все снова окажутся в круге, Пров опустился на колени перед братиной.

— Оговакул то сан ивабзи! — возгласил он, плюнув в воду. — Иенешукси ов сан!

Григ, десятки раз просматривая запись, неплохо выучил перевернутый «Отче наш» и мог без усилий подтягивать Прову вместе с остальными. Трудность была в другом. Пров на этот раз перевирал совсем другие слова, и Григ больше всего боялся оказаться точнее мистагога.

Напуганный неожиданным обмороком Чаки, он старался теперь не выпускать ее из виду. К счастью, сейчас Чака стояла практически рядом с Провом, хоть и с другой от Грига стороны. Так что ему легко было следить за ней. Впрочем, она, кажется, сумела взять себя в руки, кланялась истово и подпевала весьма умело, всем своим видом олицетворяя бесконечную преданность и всепоглощающее благоговение.

— Приидете, вси искуснии человеце и благонарочитии в разуме, — пели теперь артельщики. — Почюдимся великия мудрости и сподобимся…

Что ждало его и что предстояло ему в течение ближайшего часа? Он не думал, не мог думать о Старике и стрельцах, начисто вытеснив из сознания всякое напоминание о них. Контакт — вот что стальной пружиной сжимало его мышцы, натягивало нервы, напрягало волю. Запись он помнил в деталях. Отсвет огня из печи, и вдруг, прямо из треугольника, из дощатого пола огненный столб, словно фонтан из ада. И внутри — Он, похожий на негатив ангельского лика, проступающего из огненного сияния. Черный, слегка размытый, неподвижный силуэт. С длинным туловищем, руками, ногами и заметно вытянутой вверх головой. Считанные минуты оставались до заветного мига, и шел уже в голове предстартовый отсчет, наполняющий тело нервной горячкой, опаляющий губы огнем тревоги. Впрочем, из — за Чаки начало мистерии сдвинулось. Повлияет ли это теперь на время появления столба?

— Даждь нам силу и ума просветление, благодать и славу во всю землю, — пели артельщики. — Кумара, них, них, запалам, бада. Эшохомо, лаваса, шиббода…

Какую, обещанную и ему, власть над всем сущим они обрели? И какими тайнами владели? Скорее всего, не было у них ничего, кроме горячего желания проникнуть за горизонты обыденного, прикоснуться к тому сверхъестественному знанию, во имя которого губили свои жизни алхимики всех времен и народов. И все — таки столб — он ведь существовал. Он был в этом мире! Откуда? На этот вопрос им с Чакой и предстояло теперь ответить.

— Григ!

Григ вскинул голову, уперся глазами в тот угол, где стояла Чака. Но Гном уже транслировал, рисовал в его мозгу увиденное ей. Сплетенные на груди Прова руки! Руки, которые только слева брала одна из поставленных группой предварительной съемки камер! Чака разглядела то, чего не было видно раньше. Пальцы левой руки, накрывавшей правую, двинулись и сжали камень перстня. Движение было более тонким, но Григ не понял его.

— Перстень. Пров вдавил и повернул камень, — пояснил Гном.

Перстень! Вот оно что! Значит, Контакт был не случаен. Значит, Пров мог вызывать его произвольно. Теперь стало ясно, почему Федор назвал его Хранителем. Хранитель перстня! Вот кто, оказывается, был настоящим архонтом, истинным духовным владыкой общины. Судя по всему, перстень постоянно находился у него. Но оставалось неясным, почему он так редко пользовался им? Почему в течение полугода, которые артельщики прожили в Бускове, был всего лишь один Контакт? Значит ли это, что для него есть особое, не часто повторяющееся время?

Артельщики смолкли, и Пров, выпрямившись, торжественно воздел обе руки.

— Гутц! — выкрикнул он. — Алегремос! Астарот, Бегемот! Аксафат, Сабатан! Тенемос! — Он молитвенно сложил руки на груди и продолжал: Маяла, на, да, кагала! Сагана! Веда, щуга, ла, на, да, щуга!

Это было последнее заклинание. В записи сразу после него возникал столб.

Григ был напряжен до предела. Натянут, как струна. Даже челюсти он сжал так, что их свела судорога.

— Ну! — кричало все внутри. — Ну давай же!

И оно наступило! Воздух дрогнул, словно поплыл, заслоился, по стенам избы качнулись неверные тени, отчетливо запахло серой, и в то же мгновение закатный полумрак раскололся огненной вспышкой, будто взорвалась посреди комнаты сверхновая, и близко — близко, прямо перед глазами Грига — казалось, протяни руку и коснешься — возник не один раз уже виденный им в записи огненный столб. Он сиял ясным, оранжевым пламенем, переливался неземным светом и был гораздо шире, чем до этого представлялся Григу. Сначала в нем ничего не было видно, но когда глаза немного привыкли к блеску, Григ наконец различил в середине этой неопалимой антикупины темную фигуру.

— Гном! — нетерпеливо позвал он. — Ну что там у тебя?

— Пока немного, — отозвался Гном, словно с неохотой. — Столб пламени — это, скорее всего, аксионное поле. Ультразвуковое прощупывание ничего не дало. Меняю режимы.

Мужики, потрясенно вздевая руки, били поклоны, и Чака била, а Григ все смотрел, застыв, как сомнамбула, на странное, высокого роста существо и думал о том, что вот оно наконец наступило, то самое испепеляющее мгновение, во имя которого уже столько людей пожертвовало своими жизнями, и теперь настало его время и его очередь, но от него не требуешься ни подвигов, ни жертв, а надо только сидеть и ждать. Ждать неизвестно чего и быть готовым к тому, что может быть вообще ничего и не произойдет.

Он все — таки справился с собой, переломился в поклоне, ткнулся, прикрыв глаза, подбородком в грудь и выпрямился, мгновенным взглядом окидывая избу.

— Передача пошла! — доложил Гном.

Григ обернулся. Лишь тренированный глаз мог уловить слабое мерцание вокруг контактера; который вел передачу во всех возможных диапазонах вплоть до простреливания столба нейтронными пучками. Контактер передавал неведомому существу самую простую информацию, закодированную и в образах, и в символах, и в двоичном коде и означающую только одно: Приглашение к Контакту.

— Только видимая часть спектра, — сообщил Гном. — Рентгеноскопия тоже ноль. Истечения корпускул не зафиксировано.

Григ закусил губу. Он не мог, не должен был ничего ждать. Ни одна экспедиция не смогла дотянуться хотя бы до одного из этих неведомых существ. Но тем не менее таилось что — то в подсознании, верило без всякой надежды, что вот теперь — то, на этот раз, с новым контактером…

— Григ… — услышал он слабый, тихий, как шелест, голос Старика.

Словно всего обожгло изнутри. Старик был жив. Его везли, перебросив через лошадь. Григ видел качающуюся недалеко от глаз землю и мохнатые бабки, заляпанные грязью и навозом.

— Да, да! — взволнованно отозвался он. — Ты жив? Слава богу, ты жив! Ты только держись! Я тебя вытащу. Я сумею. Ты только держись! Как ты себя чувствуешь?

— Плохо… Но это неважно… Григ… Их здесь только половина… Они разделились…

— Как? — поразился Григ. — Как разделились? Несмотря на то, что захватили тебя?! Неужели они едут в село?

— Да… Я, кажется, сосчитал… Тут человек пять… Везут меня… И тех, кого мы побили… Но целых только трое. Значит, четверо поскакали в село…

Григ тяжело сглотнул и вытер выступивший на лбу пот. Через десять, максимум пятнадцать минут стрельцы окажутся здесь. Может быть, даже раньше окончания дьявольской службы артельщиков.

— Как твои дела? — прохрипел Старик. Гном, снимая речь прямо с моторной зоны, не мог передать интонацию, но Григ мог поклясться, что отчетливо слышит этот хрип. — Я вижу столб…

— Информация пошла, — ответил Григ. — Шестая минута. Но пока ничего.

— Ладно… — закончил разговор Старик. — Не отвлекайся… Потом успеем…

Шестая минута. Григ знал, что сейчас Контактер начнет перемежать сообщение его, Грига, портретом. Но призрак в столбе по — прежнему не подавал никаких признаков жизни. Теперь Григ хорошо видел его. Он действительно смахивал на дьявола. На голове то ли рога, то ли антенны. Сзади — хвост. Вот только лица Григ не различал. Словно не было у него лица, а была какая — то гладкая маска, на которой отчетливо выделялись два глаза. Но глядел он куда — то в пустоту, прямо перед собой.

Мужики уже были в совершеннейшем экстазе. На лицах их необычно смешались беспредельный ужас и крайний восторг. Митяй рвал рубаху, царапая ногтями себе грудь. Анемподист, как заведенный, отвешивал поклоны. Федор завороженно застыл, уставившись на существо внутри столба. Кузьма, казалось, готов был потерять сознание. И только Пров, умный, хитрый Пров молился правильно — размеренно выпевая антимолитву, зорко поглядывая при этом по сторонам. Стараясь не отставать от других, Григ так же клал поклоны, шептал, повторяя слова за Провом, а когда надо было, крестился ладонью у себя в паху, что, видимо, означало признание власти Князя Тьмы. И Чака делала то же.

Однако несмотря ни на что неведомый пришелец оставался неподвижным. Гном делал все, что мог. Варьируя программу, он уже показал столбу не только Грига, но и Чаку, по нескольку раз передал на интерленге и линкосе все известные позывные, добавив к ним выраженные двоичным кодом число «пи», радиус атома водорода, расстояние от Солнца до Земли и Галактические координаты системы — но все было бесполезно. Настоящий Контакт никак не начинался, и не было ничего, что хотя бы давало на него надежду.

Секунды шли, протекали между пальцев, уходили в песок. Столб должен был пропасть через десять минут. Но еще раньше могли появиться стрельцы. В любом случае отсутствие ответа означало поражение. Все оказывалось зря. Джой, Барт, Лип, Лонч — зря. Кровь и пот — зря. Тысячелетняя мечта о братьях по разуму опять, в который уже раз, оставалась только мечтой. Даже если, вернувшись назад, повторить попытку, то ничего не изменится. Он сделал все, что надо, и не допустил ни одной ошибки. Но пришелец не пожелал откликнуться на призыв.

— Григ!

Темная фигура в столбе, казалось, шевельнулась. Потом Григ понял, что это не иллюзия. Тихо охнул кто — то из артельщиков. Качнулся вперед Пров. Существо двинуло головой, по которой побежали быстрые искры, и, медленно повернув ее, вдруг уставилось на Грига. Григ готов был поклясться, что оно смотрит именно на нет.

— Контакт! — пронеслось у него в мозгу. — Неужели это все же Контакт?! Ну дальше, давай же дальше! Что дальше — то?!

Но дальше ничего не произошло. Глаза ушли в сторону. Голова отвернулась.

— Братие! — вскричал Пров. — Братие! Чюдо великое свершилось! Отец наш признал нас. Помолимся, братие! — И рухнул вниз, внятно стукнувшись лбом об пол.

— Гном! — позвал Григ. — Что скажешь?

— Ничего. Он зафиксировал тебя, и все.

— А искры? Искры на голове? Может, это передача?

— Не думаю, — невозмутимо отвечал Гном. — Хотя пытаюсь расшифровать. — И через секунду тем же тоном: — С колокольни видны стрельцы.

Григ почувствовал, как холодная волна залила грудь, обожгла морозом плечи, пробежала по затылку. Он с силой сжал и разжал кулаки.

— Я буду драться, — сообщил он Чаке. — А ты беги!

— Нет! — Чака замерла, молитвенно сложив руки на груди, но Григ почувствовал, что она дрожит всем телом.

— Беги! Ты нужна мне живая!

— Нет! — она мотнула головой, и Григ, уловив это движение, ужаснулся.

— Не сходи с ума! — рявкнул он. — Это приказ!

— Я не брошу тебя. Я не могу бросить тебя. Я тебя люблю! захлебываясь, кричала Чака. — Я буду с тобой! Я тебя люблю!!!

Пульсирующие в мозгу секунды вдруг бросились, спотыкаясь и падая, вперед, и при мысли о том, что сейчас произойдет, мутной волной накатило отчаяние. Но, заскрипев зубами, Григ сумел справиться с истерикой. Здесь нужны были аргументы, и он их нашел.

— Чака! — воскликнул он. — Ты что, хочешь, чтобы все пошло прахом?! Разве ради этого погибли ребята? Кто — то ведь должен довести дело до конца! Ты же видишь: это еще не Контакт. Значит, все впереди. Я прикрою отход, чтобы все успели уйти, а ты соберешь потом артельщиков. Найти их будет несложно: я навесил им всем «маячки». И Гном поможет тебе. Но это надо сделать! Мы обязаны узнать секрет перстня. Контакт должен быть продолжен!

— А ты? — прошептала Чака.

— Если все будет в порядке, я догоню вас. Но разговор не обо мне.

— Хорошо, — сказала Чака, и Григ даже в темноте увидел, как побледнело ее лицо и каких нечеловеческих усилий стоит ей поддерживать на нем бесстрастное выражение. — Я все сделаю, как ты творишь. Я побегу с ними. Но Григ!.. — Ее губы на мгновение исказило страдание. — Григ! Гаврюшка, милый мой! Выживи! Ни о чем не прошу, только выживи! Я… Я без тебя жить не смогу!

— Ладно, — сказал Григ. — Я постараюсь. Но что бы ни случилось, ты должна остаться с ними. Главное — Хранитель. Не выпускай Прова из виду. Тебе понятно?

— Да, — еле слышно прошелестело в ответ.

— Ну вот и хорошо.

Сейчас он отчетливо видел стрельцов. Секунду назад с передней лошади соскользнул и припустил в лес мальчишка — проводник, видимо, захваченный где — то по дороге пастушок. Теперь они подъезжали к подножию холма, на котором стояла почти что отстроенная уже усадьба, и ходу им до прилепившейся неподалеку избы артельщиков оставалось несколько минут.

Григ вгляделся в приближенные камерой грязные и усталые лица всадников и вдруг почувствовал, как неприятная пустота медленно заполняет желудок, соленым привкусом тошноты выступает на губах.

Возникшее у него ощущение не было страхом смерти — он давно научился справляться с ним, и теперь опасность только помогала ему собраться и сосредоточиться. Дело было совсем в другом.

До сих пор ему ни разу не приходилось по — настоящему драться с людьми, и он не очень хорошо представлял, как сумеет применить боевые приемы к хоть и уничтожившим его товарищей, но по существу ни в чем не повинным и в общем — то беззащитным перед ним стрельцам. Он отдавал себе отчет, что этого требует дело, и знал, что все, на кого он поднимет руку, останутся в живых. Но тем не менее захлестнувшее его отвращение к стоящей перед ним задаче заставило его непроизвольно передернуться всем телом, мерзким ознобом стянуло кожу между лопатками и на груди.

Огненный столб по — прежнему сиял посреди избы, с каждой секундой становясь все более опасным. Отсветы его в незакрытых окнах пока еще не были видны стрельцам, до обязательно должны были привлечь их внимание, как только они подъедут поближе. По записи столбу полагалось распасться уже минуту назад. Но ситуация изменилась, и большинство событий флюктуировало.

— Тобою хвално и прославлено имя Твое вовеки нами… — согласно пели артельщики.

— А может, все — таки выйдет? — мелькнула шальная мысль. — Ну, давай, миленький, выходи, что тебе стоит?!

И в эту минуту столб исчез. Именно исчез, не рассыпался искрами, не источился и даже не съежился, как изображение на экране, а просто исчез, будто его тут никогда и не было.

— Вовремя как, — подумал Григ, подбираясь, словно перед броском. Гном! — позвал он. — Не уничтожай пока контактер. Пусть спрячется на чердаке.

Контактер уже давно поливал комнату инфразвуком, и Григ видел, как время от времени пробегала по лицам тень неосознанной тревоги. Здесь важно было не перестараться и не поднять артельщиков раньше, чем они смогут убедиться в том, что он им не врет. Григ высчитал этот миг. И когда морды стрелецких лошадей вознеслись над гребнем холма, он вдруг вскочил на ноги и, дико заорав: «Братцы! Спасайтесь! Стрелцы, братцы!» — бросился к крайнему от дороги окну.

Он уже знал, как начнет этот бой. Еще только войдя в избу, он приметил аккуратно стоящий у печи рогами вниз метровый ухват, приметил, как примечал всегда любой предмет, способный пригодиться ему в возможной драке. Теперь наступило время этим ухватом воспользоваться.

И пока артельщики, толкаясь, лезли в дверь и бежали по огороду к обрыву, под которым текла медленная Рожайка, Григ, сжав, как копье, ухват, устраивался у бокового, выходящего на сторону, где не было плетня, окошка, поджидая осторожно подъезжающих к селу всадников. Он знал, что изба артельщиков с погасшими наконец окнами, выглядит нежилой, но не был уверен, что у стрельцов не возникнет желания проверить ее подозрительную тишину. Однако скоро должно было начать смеркаться, а в самом селе насчитывалось почти с десяток дворов, и стрельцы, видно, решили, что есть более важные дела.

Григ вздохнул с облегчением, увидев, как придержавший было коня первый всадник снова сжал шенкеля — и поднял ухват, готовясь к встрече. Выбивать надо было третьего. Только у него оставались еще стрелы. Двое других стрельцов расстреляли весь свой запас, а первый ехал вообще без саадака.

Дальнейшее было рассчитано по секундам, и, швырнув с нечеловеческой силой ухват, Григ, не ожидая результата, выскочил на крыльцо и, сорвав вместе с веткой уздечку Ягодки, взлетел в седло, после чего, промчавшись вдоль дома, прыгнул через плетень. Вряд ли он смог бы без помощи Гнома уложиться в отведенные ему двенадцать секунд. А уж выдрать во время прыжка кол из плетня не сумел бы и самый ловкий наездник. Гном отлично справился со своей задачей, и теперь Григ скакал по дороге не меньше чем в двадцати метрах от опешивших, но быстро опомнившихся стрельцов.

Их было трое. Ухват попал точно. Камера с церкви выхватила и приблизила лошадь, медленно бредущую от дороги к обрыву, за которой, застряв ногой в стремени, тащилось тело сбитого и хорошо если не убитого стрельца. Впрочем, удар рассчитывал Гном, и вряд ли он допустил бы эту ненужную смерть.

Уводя стрельцов от избы, Григ отчетливо видел через камеры высыпавших на берег, а теперь забирающихся в воду артельщиков. Некоторые уже резали саженками глубокую в этом месте речку, и только не умеющий плавать Пров бежал вместе с Чакой к броду, который, к счастью, находился в противоположной от той, куда скакал Григ, стороне.

Обернувшись, он обнаружил, что трое его преследователей разделились. Дорога здесь делала ведущий к селу поворот, и один из стрельцов решил, срезав угол, выскочить на дорогу впереди догоняемого двумя другими Грига.

Воспользовавшись секундной передышкой, Григ расстегнул переметную суму и, вытащив оттуда заранее привязанный к луке аркан, повесил его на седельный крюк. Теперь он был полностью готов к бою, тянуть с которым было ни к чему. Ему предстояло не только уложить стрельцов, но и догнать еще и Чаку с Провом, которые за время боя могли убежать невесть куда. Он было решил дать двум скакавшим за ним стрельцам настичь себя, а потом, резко повернув, принять бой. Но Гном посчитал иначе, и Григ не стал спорить с ним.

Развернувшись и взяв кол, словно копье, наперевес, он галопом помчался навстречу догонявшим его стрельцам. С точки зрения стрельцов, это было чистейшим безумием, и они, обрадованно ощерясь, уже подняли свои сабли, готовясь в последнюю минуту расступиться перед Григом, чтобы спокойно и точно срубить его, обхватив с боков.

— Григ! — услышал он голос Мистера Томпсона. — Сообщаю: пятьдесят секунд назад у руководителя Группы окончательно остановилось сердце.

И словно кипящим оловом, плеснуло в глаза. Дернулось, запрокидываясь, небо, карусельно закружились, вызывая во рту привкус тошноты, луг и лес.

Старик умер. Словно наяву, Григ увидел морщинистое его лицо, обрамленное рано поседевшими волосами и густой русой бородой. Как он тогда смотрел ему вслед… Господи! Слепая ярость пронзила все тело, вырвалась беззвучным криком.

— А — а—а — а!

В трех метрах от стрельцов Ягодка внезапно свернула в сторону и резко, так, что копыта оставили борозды, встала на дыбы, подчиняясь не столько команде Гнома, сколько жестокой руке обезумевшего от ярости Грига.

— Полегче! — осадил его Гном.

Но Григ не слышал. Гнев и ненависть переполняли его. Промчавшиеся было мимо стрельцы смешали свой строй, и Григ, неистово колотя Ягодку каблуками по бокам, бросился на них. Нервное напряжение, державшее его в течение дня, вздулось в распирающих рубаху мышцах, выступило белыми пятнами на костяшках пальцев, выплеснулось в судорожном скрежете зубов. Все те, кого уничтожила эта Программа, поднялись сейчас из своих безымянных могил и скакали теперь рядом, поддерживая его своими бесплотными руками, загораживая призрачными телами от стали стрелецких палашей. Он должен был в конце концов рассчитаться за всех. За Старика, за Липа, за Барта, за Лонча, за всех!

Приблизились рывком возбужденные, молодые, не успевшие ни удивиться, ни испугаться лица. Мощным тычком в ребра Григ свалил ближайшего и, перехватив кол, обрушил его, вкладывая в удар всю рвущую сердце боль, на голову открывшегося второго.

Как он выбивал стрельцов, Григ почти не запомнил. Пришел он в себя, только когда разворачивал далеко ускакавшую Ягодку. Стрельцы лежали неподвижно, вольно разметавшись на траве. Поодаль носились с протяжным ржанием их запутавшиеся в поводьях кони. Григ осмотрел себя. Одежда была вроде цела, но плечи и спина ныли, словно сведенные судорогой. И руки дрожали. Он ощупал спину над лопатками.

— Легкое растяжение, — подал голос Гном. — Скоро пройдет. Ты действовал не осознанно, и я слегка придержал твои удары. Ты не сердишься? Ты ведь сам разрешил мне это.

— Все правильно, — Григ привстал на стременах и огляделся.

Теперь оставался только один стрелец, не видевший пока, что произошло, и поджидающий Грига на дороге за поворотом.

— Гном! — позвал Григ, собирая поводья. — А что там с тем, которою я сбил первым?

— Он свалился под обрыв.

— Как свалился? — не понял Григ.

— Сейчас покажу.

И Григ увидел снятого церковной камерой стрельца в ту минуту, когда нога его вывернулась наконец из сапога, и он замер, раскинувшись навзничь всего в двух метрах от обрыва. Потом запись дернулась, Гном пропустил несколько минут, стрелец пошевелился, медленно поднялся на четвереньки, с трудом выпрямился и сделал слепой шаг в сторону обрыва.

— Ничего не соображает, — прокомментировал Гном.

Качаясь, стрелец сделал еще шаг, потом еще. Третьего шага уже не было. Нога его провалилась и, взмахнув руками, он рухнул куда — то вниз.

— А теперь? — спросил Григ.

— Теперь он в мертвой зоне. Но без сознания. Вероятность где — то ноль восемьдесят, — добавил торопливо Гном.

Но Григ его уже не слушал. Потому что как раз в эту минуту он выскочил на бугор и увидел неторопливо переступающую ногами лошадь и всадника, держащего в опушенной руке саблю.

Стрелец, видимо, уже понял, что что — то не так. Но к чести его он не бросился бежать, а, привстав на стременах, понесся навстречу стремительно приближающемуся к нему Григу. Расстояние быстро сокращалось, и Григ, не мешкая, бросил кол и, ухватив глазами сверкающую в лучах заходящего солнца саблю, сорвал с крюка аркан.

— Ну, Гном, — мелькнуло у него, — не подведи!

Свистящего шороха летящей волосяной петли он не услышал. Осаженная им на всем скаку Ягодка, коротко заржав, взрыла землю копытами. Мгновенный поворот, рывок — и только проклятья да стук падающего тела сказали ему, что Гном не подвел. Обернувшись, Григ увидел облако пыли и тянущегося на буксире за Ягодкой стрельца. Бросив поводья, он спрыгнул, еще в воздухе вытаскивая нож и прикидывая, где лучше перерезать аркан.

Через минуту все было кончено. Стрелец, живой и не очень помятый, ругаясь, лежал на дороге, связанный куском бечевы и собственным ремнем, а Григ стоял рядом, сматывая остатки аркана.

— Чака! — позвал он. — Ты как?

— Григ! Григ, родной! — возглас Чаки долетел так ясно, словно она стояла рядом. — Я все видела. Ох, Григ, какой же ты молодец!

— При чем тут я? — Григ подозвал Ягодку, забрался в седло. — Это все Гном. Где вы?

— Да вот, почти напротив, на пойменном лугу.

— Напротив? — Григ повернул Ягодку в сторону реки, сжал шенкеля. — А как вы здесь оказались? Вы же бежали к броду.

— Да. Но Пров потом сказал, что надо искать остальных. Они ведь где — то здесь ушли в лес. Ой, Григ, какая вода холодная!

— Ну! — Григ ухмыльнулся. — Сегодня пятое. Илья — пророк в воду уже надул.

— Григ, ты догонишь нас?

— Конечно. Я же на Ягодке.

— Давай быстрей. Мне без тебя так одиноко.

— Сейчас, сейчас…

Ломило все тело, особенно спину. Легкий ветерок с реки приятно овевал разгоряченное боем лицо. Теперь, когда все кончилось, можно было и расслабиться, зная, что лежащие на лугу стрельцы долго еще не придут в себя, а очнувшись, меньше всего будут думать о преследовании.

Однако долгожданная легкость не приходила. Зеленая муть давила на плечи, горестно сжимала сердце. Трудно, практически невозможно было примириться с мыслью о том, что ни Джою, ни Барту, ни Липу, ни Лончу со Стариком теперь никогда уже не выйти поутру из своего коттеджа, не поднять свечой к небу глайдер, не посидеть с друзьями за столом. Неубранные, разбросанные по полям и лесам, они останутся лежать поваленными верстовыми вехами кровавой дороги в непознанное, и воронье, наверное, уже усаживается на их тела, ковыряя коченеющую плоть, выклевывая остекленевшие глаза.

Конечно, он мог оживить их, вернувшись назад и тайно повлияв на сложившуюся после признания Антипа цепь событий. Такие варианты наверняка были, и Гному ничего не стоило рассчитать их. Но это изменение ситуации обязательно повлекло бы за собой переструктурирование всего происшедшего и могло раз и навсегда уничтожить то, что с таким трудом удалось наконец достичь.

Сантеры понимали это и сняли с нет ответственность за свой выбор. Будь Григ на их месте, он сам поступил бы так же. Хорошо осознавая всю масштабность дела, в которое вовлекла их судьба, они приняли единственно возможное решение и выполнили то, что велел им их долг.

Однако рисковали собой они ради Контакта и погибли, надеясь, что это спасет Контакт. Поэтому больше всего Грига мучило, что вряд ли можно считать состоявшимся Контактом еле заметный поворот головы фигуры в столбе. Будет ли продолжение? В ближайшие часы он надеялся получить ответ на этот вопрос. А если нет? Если ничего не прояснится, как быть тогда?

«Вот тогда и будем решать, — подумал он. — Тогда мы и определимся…»

А пока надо было просто действовать, делать то, что представлялось очевидным: догнать Чаку и Прова и, найдя по «маячкам» люцифериан, уйти с ними туда, где наступит продолжение этой истории. Вот только сразу после боя он никак не мог набрать нужный темп, и поэтому ехал, не торопясь, отпустив поводья, устало обмякнув на спине идущей шагом Ягодки.

— Эй! — вдруг отчетливо прозвучало в замершем вечернем воздухе.

Мгновенно выпрямившись, Григ резко осадил Ягодку и замер, прислушиваясь. Тихо. Только каркнул где — то пару раз ворон. Тогда он легко похлопал лошадь по шее, заставляя пойти легким шагом. И снова откуда — то, словно из — под земли, слабым шелестом донеслось: — Гаврю — у—ушка!..

— Гном! — позвал Григ. — Мне показалось?

— Не знаю, — чувствовалось, что Гном в явном затруднении. — Трудно сказать.

Григ оглянулся и вздрогнул. Недалеко, в нескольких шагах от него, на лугу, он увидел, словно выстриженный, ровный, метра четыре в диаметре, круг. Круг не был вытоптан, в нем росла тонкая и острая трава, но высотой она была раза в три короче остальной, росшей рядом, — низенькая, точно подшерсток на недавно выбритом месте.

— Ведьмина плешь… — пронеслось у него в голове. — Господи! Да это же ведьмина плешь!

— Ах! — прозвучало вдруг где — то под черепом, и тело его непроизвольно дернулось. Он узнал голос Чаки, и голос этот пронзил его насквозь. Краем сознания, не понимая еще, что смотрит через ее глаза, он ухватил метнувшуюся куда — то в сторону землю.

— Чака! — вырвалось у него. — Что случилось?

И вместо ответа: — О — ой! Мама — а—а…

И молчание.

— Чака! — чувствуя, что у него перехватывает дыхание, снова позвал Григ, тревожно комкая в кулаках узду и поднимаясь на стременах. — Чака!!! Мистер Томпсон! Гном! Что там такое?

Он замер в растерянности, все еще не понимая, отказываясь понимать, что произошло и куда делось изображение, которое транслировалось из глаз Чаки, как вдруг, почти без пауз между словами, Мистер Томпсон объявил: Стрела. Под левой лопаткой. Два миллиметра от сердца.

— Чака! — закричал Григ. — Чака, милая! Я здесь! Постой! — Он уже шпорил и гнал, гнал изо всех сил, каблуками, шенкелями, Гномом свою гнедую, лупил по шее, пригнувшись к холке — туда, туда, через реку.

— Прямую! — закричал он, чувствуя, что теряет рассудок. — Где трансляция? Томпсон! Сделай, что можешь! Не дай ей умереть!

Он уже снова видел ее глазами. Руку, лежащую на сухой земле, бурые в сгущающейся темноте травинки — на одной из них сидела маленькая улитка.

— Ох, — услышал он невнятицу ее мыслей, — больно как… ушел… за что… не хочу…

Изображение помутнело, покрылось слепыми пятнами уходящего сознания. Потом на мгновение прояснилось, земля двинулась, поплыла в сторону. Небо из серо — фиолетового стало розовым, а потом багровым, взгляд уперся в противоположный берег, над которым горел закат, и там, в густой тени нависающего над узкой прибрежной полоской обрыва, Григ увидел едва различимую фигуру.

— Вот оно как… — донеслось до него.

Это был стрелец. Тот самый, четвертый, выбитый из седла ухватом. Вопреки прогнозу Гнома он пришел в себя. Увидев за рекой бегущих людей, сделал то, что ему было положено.

Вынесшийся на берег Григ своими уже глазами увидел почти у самого леса скачущего по — заячьи Прова и Чаку — недвижно замершую на той стороне маленькую черную фигурку, скорчившуюся в предсмертной судороге.

— Чака! — снова закричал он. — Чака, милая, не умирай! Я здесь! Подожди меня!

Спуск, по которому он скатился к реке, был всего метрах в ста от стрельца, и Григ, выхватив нож, так перетянул Ягодку камчой, что она, дико заржав, на бешеной скорости помчалась вдоль берега.

— Не сметь! — забился в ушах предостерегающий возглас Гнома. — Григ! Не сходи с ума!

Не отвечая, стиснув до боли челюсти, слепнущий от ярости и горя, Григ еще ухватил пляшущим взглядом стрельца, который почему — то бросил лук и судорожно задергал рукой, пытаясь вытащить из ножен саблю. Но было уже поздно. Ягодка вихрем промчалась последний десяток метров и, словно получив от Грига весь заряд переполняющей его ненависти, грудью на всем скаку ударила стрельца и, отшвырнув его, как перышко, в сторону, помчалась дальше, а потом, остановленная железной рукой, встала с истошным ржанием на дыбы.

— Григ! Григ! — кричал Гном. — Остановись! Он должен жить! Это флюктуация! Григ! Не делай этого!

Подогнав Ягодку к валяющемуся мешком стрельцу, Григ с ножом в руке спрыгнул на песок, сгреб в ладонь воротник у горла, приподнял бесчувственное тело.

— Должен жить?! — переспросил он, глядя на запрокинутое, бледное, усыпанное юношескими угрями лицо. — Он должен, а она?

— Любимый, — прозвучал вдруг в голове слабый и тихий голос. — Где ты?

— Чака?!

Отшвырнув стрельца, Григ бросился к реку.

— Чака! — звал он. — Чака, я здесь! Держись! Я сейчас! Чака, милая, не умирай! Держись! Я люблю тебя! Люблю! Только не умирай! Подожди меня!

Намокшая одежда и сапоги мешали ему в воде, делали его тяжелым и неповоротливым. В этом месте было чуть глубже двух метров, и поэтому Григ плыл, рывками продираясь сквозь медленное течение. Холода он не чувствовал. Потрясенное сознание выхватывало только освещенный кусок берега с одинокой ивой у воды да собственные руки, вонзающиеся в черное зеркало реки.

— Люблю… — как вздох донеслось до него откуда — то с той стороны.

Он уже коснулся дна и брел, отчаянно проталкиваясь сквозь воду, ставшую вдруг густой и вязкой, как желе.

— Все, — услышал он. — Вот и все, любимый…

— Чака! — закричал Григ, немея от непередаваемого ужаса. — Чака, постой!

— Конец, — сказал Мистер Томпсон. — Большая кровопотеря. Не удалось зарастить.

Шатаясь, Григ выбрался на берег, с трудом поднимая ноги, побежал вперед. Уже стемнело, и камера на церкви теперь не могла ему помочь, но, видимо, инстинкт вел его, и бежал он правильно. Потому что наткнулся на Чаку почти сразу.

Она лежала ничком, неестественно вывернув голову, глядя застывшими глазами в пустоту, и изо рта у нее вытекала тоненькая струйка крови.

— Чака… — прошептал Григ, слепо обводя помутившимся взглядом верхушки деревьев, словно надеясь, что сейчас, в это последнее мгновение, случится невозможное, скользнет, как это бывало не раз, над лесом спасательный глайдер, и из лопнувшего его нутра разом посыплются быстрые ловкие парни, покатятся санитарные модули и выдвинется, накрывая Чаку, прозрачная колонна реаниматора. — Девочка моя…

Тихо свистел в перьях торчащей из — под лопатки стрелы ветер. Где — то далеко в чаще кричала кукушка, обещая кому — то долгую жизнь. Быстро смеркалось. Бессмысленно перебирая шнурки на поясе, Григ сидел рядом с остывающим телом Чаки, а в голове что — то звенело, спутывая и переменчивая мысли, и в горле стоял плотный, горький ком, мешающий дышать.

Во что бы то ни стало он должен был сбросить оцепенение, встать и начать действовать — броситься за уходящим все глубже в лес архонтом, догнать его, отнять перстень, вырвать любой ценой заветную тайну. Но не было сил даже пошевелиться, разжать туго стиснутые кулаки — и так он и продолжал сидеть, чувствуя безмерную усталость и непреодолимое желание умереть.

Все погибли. Все, кто ступил на зыбкую, едва отмеченную вешками тропу его Поиска, погибли, вымостив своими телами готовую засосать каждого трясину. Они не были первыми на этом гибельном пути, но такую обильную жатву смерть не собирала до сих пор ни в одной экспедиции. Шесть сантеров, включая Джой, были рекордом даже для программы, угробившей уже шестьдесят человек. Конечно, они знали, на что идут, но все равно это была безмерно дорогая плата за Контакт. Контакт, который так и не состоялся…

Пока еще не состоялся!

Рывком стащив сапоги, он вылил из них воду, выжал и заново намотал подвертки, пружинисто поднялся на ноги. В голове шумело, и лицо горело, словно обожженное. Но теперь он ощущал в себе силу. Еще не вечер! Остался Пров. И перстень у Прова. И движение гуманоида в столбе тоже никто не мог у них отнять. У них у всех. Это была их надежда. Она оставалась несмотря ни на что. И ей он погибнуть не даст!

Негнущимися пальцами Григ закрыл Чаке глаза.

— Гном! — позвал он. — Мистер Томпсон! Пеленг пятого «маячка».

Захороненные с разных сторон от Москвы, Гном и Мистер Томпсон обеспечивали абсолютно точную наводку на любой объект, снабженный «маячком», и, глядя на два четких сигнала, свой и Прова, высвеченных локаторами недалеко от края лесного массива, находящихся по карте к востоку от Рожаи, Григ понимал, что архонт от него ни за что не уйдет.

Озверевший от пережитого, хрипя и ругаясь пересохшим ртом, отплевываясь от ударов лупящих, несмотря на инфракрасное зрение, по лицу веток, он шел на восток, и расстояние между двумя сигналами на карте все сокращалось и сокращалось. Наконец сигналы сомкнулись, и Григ, почти припав к земле, двинулся осторожно на горячее пятно, уверенно просматривающееся им в нескольких десятках метров за плотной стеной деревьев.

Это был костер. Он горел на небольшой лужайке, прямо посередине, а рядом с костром, обхватив колени и сгорбившись, сидел Пров. Стараясь не шуметь, Григ выдвинулся из за деревьев и, выйдя на освещенное место, негромко позвал: — Пров!

Не ожидавший этого, Пров вскинулся, рванулся к кустам, но, узнав Грига, облегченно вскрикнул и остановился.

— Ты! — заговорил он. — Вот бо радость — то! Жив ли?! Спасся?! Ах ты, чюдо тако! — Он вдруг погрустнел, тени на лице запали. — А молодший — то твой… — Он замялся, поднял глаза.

— Аз видех, — сказал Григ, чувствуя, как снова растет в горле ужасный комок.

Даже вспоминать об этом не было сил. В том времени, в котором жил он, Чаки больше не было. Где — то, в совершенно точно очерченных пространственно — временных анклавах слышался ее звонкий смех и легкий стук каблучков. Но ему, Григу, вход туда был уже заказан. Он упустил свой шанс. Его Чака лежала на берегу Рожаи, уткнувшись лицом в траву. На том берегу, на который привел ее он.

Григ почувствовал, как безысходная тоска выкручивает ему руки, разрывает грудь.

— Аз видех, — глухо повторил он, подходя вслед за Провом к костру. Ниже будем об том.

Он чувствовал, что задыхается. Сумасшедшее желание не тянуть, а прямо сейчас, не раздумывая, ударить в загораживающую огонь плотную спину, въехать ногами в мясистый, покрытый спутанными волосами затылок ослепляло его, стягивало кожу со скул.

«Почему она, а не этот обрюзгший, патлатый, дурно пахнущий боров? Что вело руку стрельца? Может быть, то, что она бежала сзади? Отстала? Или сознательно загораживала эту потную спину? Ведь он сам велел ей беречь Хранителя любой ценой. Кто мог предвидеть!»

— Спокойнее, — сказал Гном.

Григ выдохнул воздух. Надо было начинать. Тянуть дальше было бессмысленно.

Пров сидел рядом на корточках, прилаживал на воткнутых в землю прутьях мокрый кафтан, переворачивал его непросохшей стороной к огню.

— Стрелцы… — бормотал он. — Откеле ж они пришли? Должно же бысть Антип все выдал. Не устоял Антипушка… Ин да пошто же ево винити… — На дыбе, чаю, не сладко висети…

От кафтана валил пар. Протянув руки к костру, Григ обдумывал начало. Просто так Пров перстень не отдаст. Убедить его нечем, а раскрываться нельзя. Значит, надо скрутить его и связать, и перстень просто забрать. Но дальше что? Как им пользоваться? Не зная этого, перстень можно испортить, и тогда ничего нельзя уже будет поправить. Бить и пытать? Бесполезно. Судя по всему, Пров не боится ни боли, ни смерти. Выбрав свой, не подвластный никому закон, он давно стал вне закона. И не один, наверное, год ходит по лезвию ножа. Так что к смерти он готов. Этим его не испугать. Скажет еще наоборот… А сломать перстень, вероятно, нетрудно, Гипноз? Пров не сомнамбула. Да и какой гипноз после того, что было! Ясно, что он перевозбужден. И к тому же в темноте глаз не видно. Укол бы калипсола. Но шприц — тюбик с калипсолом вшит в переметную суму. В кафтане он хранил только препарат, выводящий из болевого шока. Значит, бить?

— Да вызови ты лошадь! — сказал Гном.

Григ вздрогнул. Это предложение было настолько очевидным, что он в сердцах сплюнул в костер. Пользуясь только чужими лошадьми и не имея своей, он совершенно забыл, что кони Старика управляемы. Ему ничего не стоило через Мистера Томпсона подогнать к себе Ягодку с калипсолом.

— Мистер Томпсон! — позвал он.

— На связи.

— Давай Ягодку сюда.

С некоторой скованностью он снова придвинулся к костру и стал вплотную к Прову. Нападать на тот, кто не ожидает этот от тебя, необычайно трудно. Такое нападение всегда предательство. И сейчас Григ собирался с духом, чтобы преодолеть внутренний барьер.

— Садись! — Пров потянул за рукав. — Худо, што ести никакоже. Ин ладно завтра добудем. Ан ловко они нас?

— Ловко, — сказал Григ, чувствуя, как закипает в нем погасшая было злоба. Он вспомнил Чаку, и боль утраты вновь стиснула сердце, горькой удавкой перехватила горло.

— Эх! — хрипло выкрикнул он и, стиснув запястье Прова, вывернул ему простейшим приемом руку, а потом повалил на землю и, придавив коленом, стал вязать найденным в кармане шнуром сперва запястья, а потом лодыжки. Пров сдавленно шипел, тщетно пытаясь вырваться, бился и наконец затих, видно, устал.

Разжав кулак Прова и стянув с пальца перстень, Григ долго рассматривал его в свете костра, поворачивал разными сторонами, стараясь убрать залегающие в пазах тени. Обычный перстень. Сапфир в простенькой коронке. Что — то уже было, связанное с перстнем. Хорошо бы вспомнить — что.

— Перстень Соломона? — предположил он.

— Группа Дювалье — Кларфельда, — отозвался Гном. — Тысяча семьсот пятьдесят восьмой год. Пьер Дювалье был убит во время несанкционированного покушения на графа Сен — Жермена. Акция его выглядела совершенно нелогичной, поскольку с графом Дювалье ни разу даже не разговаривал. Правда, ретроспективный анализ ментограмм показал внезапное развитие у Дювалье маниакально — депрессивного психоза, и это вроде бы все объясняло. Однако позднее в его бумагах было найдено множество рисунков любимого перстня графа, с которым тот никогда не расставался…

— Не этот? — спросил Григ.

— Нет. Но похож.

Григ посмотрел на Прова. Он помнил, что камень поворачивается, но крутить его просто так, наудачу, не хотел, боялся сломать.

— А и что, — сказал он. — Аз все видех. Ты вращал камень. В какую сторону?

— Сука! — прохрипел Пров. — Будь ты проклят! Ненавижу! — И заругался матерно, скрипя от бессилия зубами, морща злое лицо.

Послышался топот копыт. Григ оглянулся. Выбежавшая на поляну Ягодка подскакала к нему, заржала приветственно.

— Здравствуй, здравствуй, — сказал Григ, вставая. Вытащив из — за пояса чудом не потерявшийся до сих пор нож, он вспорол подкладку, нашарил мягкие плоские баллончики и, достав их, нашел один синего цвета. Гном не вмешивался, значит, он помнил правильно. Скрутив головку фиксатора, Григ выдавил каплю и, нащупав на шее Прова место, где находилась яремная вена, всадил в нее шприц. Пров дернулся и зарычал. Теперь надо было немного подождать.

Григ снова повертел перстень, посмотрел на свет. Ясно было, что камень просверлен, но в пляшущих внутри тенях и бликах трудно было рассмотреть, как проходят штифты.

— Уже можно, — сказал Гном.

Григ перевернул Прова на спину, сел рядом.

— Имя? — спросил он.

— Пров. Провом прозывают хрестиане. Крещен аз бысть…

— Яко же ты, хрестианин, образу зла поклоняешися? Ниже он тобе дороже Бога живаго?

— Что бо Бог ми дал? Что бо он нам всем дал? Тобе ли вот? Ан аз хощу знати. Все обо всем. Да все умети. Кабы не ты… Не хотел же аз, не хотел! Глаголах Федору! Не послушали!

— Колико тобе годов?

— Сорок. Сорок бысть по весне. На Федула. Пришел Федул, тепляк задул. Сорок мне, и Федору сорок, ровни мы, а Митяю…

— Откеле у тобе сей перстень?

— От ратника. Из Брянска мы к Смоленску пробиралися. Тамо бо и нашед его, в избушке, в лесе. Литвин или лях. Посечен весь лежал. Броня бысть добра, сабля з насечкою. Добре, по — русску чуть разумел. Он нам завет передал, и клятву принял, и посвящение провел. Сказывал, сведаеш все тайны мира сего. Умре после, тамо его и схоронили.

— Когда бысть сице?

— И года несть. Ровно на Николу Зимнего. Снег уже выпал…

— Он вас всему обряду обучил?

— Рече основу. Что успе. Дале мы сами додумали.

— Что в обряде первее дело?

— Молитва и перстень.

— Каковая молитва?

— Последняя. Гутц, алегремос, астарот, бегемот…

— Доволно есть. Аз помню. Что с им делати?

— Сице просто есть. Зело просто. Стукни по камы. Перстом стукни. Вот бо тако, слушай: так та — так. Ан после еще единицею: так та — так. Уразумел? Камы и отидет.

— Гном, — спросил Григ, — ты как?

— Давай.

— Тогда подстрахуй. Чтоб совпало.

Григ поднял руку, прицелился ногтем.

— Так та — так, — двинул рукой Гном. — Так та — так.

Что — то щелкнуло, и, вглядевшись, Григ вдруг заметил, что на абсолютно, казалось бы, сплошной поверхности коронки появилась тонкая, как волос, трещинка. Теперь ясно было, что и коронка, и камень состоят из двух частей. Верхняя часть, видимо, могла двигаться независимо от нижней. Сделать такой распил, который потом не был бы виден в кристалле, современный мастер не мог.

— Дале что? — обернулся он к Прову.

— Отыде? — спросил Пров, не слышавший с земли щелчка. — Коли отыде, тогда вращай. Возми вверху и вращай…

— Куды? — спросил Григ.

— Перве убо пол круга на шуе, после круг на десно, после круг на шуе и пол круга на десно… Штоб моровая язва пожроша тобе с потрохы!

«Здорово, — подумал Григ. — Как перстень ни одень, последовательность сохраняется».

— Что бо после? — спросил он.

— По том молитва.

— Ин чего буде?

— И тогда бо Он приидет. И свершится великое. И единый князь буде суд судити, и мертвые восстанут и припадут, и воздастца комуждо по делом его…

Григ понял, что основное он получил.

— Начинаю, — сообщил он Гному.

К его удивлению, коронка с камнем ходила легко. Полкруга, круг, еще круг и еще полкруга. И едва он вернул камень в исходное положение и запел, как дрогнула тьма и разом, словно из — под земли, возник огненный столб с знакомым, по — прежнему неподвижным черным существом.

— О — о—о! У — у—у! — завыл Пров, рывком перекатываясь со спины на бок, лицом к столбу. — Пощади, Владыко! Сице мерзкый и нечистивый взял бысть у мене дар Твой и хощет похытити дабы им владети. Ан ми бо оставити на поругание и растерзание. Покарай его, Владыко, аз же служил Ти верно…

Существо в столбе не двигалось.

— Зане же, мочно призвати его в каждое время? — спросил Григ.

— Да. Буди ты проклят! Но не пользуй его часто. Ан, обаче, пользуй! Пущай увидят тебя враги Князя истиннаго и лучеобразнаго, и разорвут на части, и бросят псам, о — о—о, ненавижу!

Григ еще раз осмотрел фигуру в столбе. Если бы знать, что ее появление не зависит от времени и места… Все могло бы быть иначе!

— Как его убрали? — спросил он.

— Вново нажми на камы.

— И все?

— И все. А тобе мало, блондин сын, волк в шкуре человечьской, буди ты проклят!

Григ нажал на камень. Столб продержался еще секунду и так же беззвучно и бесследно, как и в прошлый раз, исчез. Григ огляделся. Мрак вокруг костра, казалось, стал еще гуще, и ни звука кроме шороха ветвей и шелеста листьев не доносилось из чащи.

«Неужели это все? — с отчаянием подумал он. — Только голографическое изображение, простая картинка из проектора?! И ради одного этого… Да нет же! — одернул он себя. — Ведь голова повернулась! Значит, это нечто существует реально. Пусть не в столбе, пусть где — то. Но оно ответило на призыв. Тогда где же они? Почему тянут?»

— Ин же что, — размышляя о природе посылаемого перстнем сигнала, поинтересовался он. — Князь ваш николиже не вышед к вам?

То, что он услышал в ответ, заставило его опуститься на землю рядом с Провом.

— Он — несть, — отвечал Пров. — Раз бысть — нанесло к нам бесов. Юркие тако, цепляют нас глупьем. Кто да что. Будто сами не ведят. Аз их шуганул, зане не мешали службу вести. Владыко же убо в тот раз не удостоил. А сет дни Он тобе узрел, оборотень! Буди ты проклят!

— Бесов?! — воскликнул Григ. — Ан когда же се бысть?!

— Да почитай, ныне назад тому с полу год. Тогда мы в Смоленске амбар гостю фряжскому збудовали. Он с Литвы сошед, да в Смоленске сел. Фрязин его звали. Михайла Фрязин. Спесивый. Рожа — во!

Григ почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Не в силах унять волнение он вскочил на ноги. Оказывается, Контакт уже состоялся. Те, кого он ищет, были здесь! Они вышли на Контакт и поняли, что осуществлять его не с кем. А что, если второй попытки не будет?!

«Нет, сказал он себе, — не верю. Они приняли передачу и подали знак. Значит, они появятся. Хотя, впрочем, теперь можно отправиться и в Смоленск».

Он скосил глаза на бормочущего что — то Прова. Пора было кончать. Все, что нужно, он уже выяснил.

— Ин ладно, — сказал он, нагибаясь над продолжающим сыпать проклятиями архонтом. — Доволно те…

— Ты чего?! — испугался Пров. — Што аз тобе сделалто? Мы ж тя яко брата…

Не отвечая, Григ вытащил все шприц — тюбики, сделал шаг к костру, отыскивая маркировку седуксена. Найдя нужный, он медленно повернулся к Прову и, глядя на оскалившегося архонта, вдруг снова вспомнил о Чаке.

Шесть лет, проведенные им в Дальнем Поиске, приучили его без дрожи всматриваться в пустые глазницы смерти. Непознанное всегда требовало своих жертв, и многие из тех, с кем сводила его в решительных и быстрых десантах судьба, так и остались навсегда в космосе, чтобы другие, ворвавшись в пробитую ими брешь, смогли добиться победы.

Гибель четверых Наблюдателей тоже относилась к таким тяжелым, но практически неизбежным потерям, была привычной данью, ежегодно выплачиваемой человечеством на его крутых и дерзких дорогах. Понимание этого и помогло Григу сдержаться и не выдать себя ни одним движением, когда он, стиснув зубы, глядел на ужасную смерть своих товарищей. В конце концов, они были мужчинами, самостоятельно принимающими решения и, стоя, встречающими опасность, чтобы бороться с ней до самого конца. Но Чака… Чака не была предназначена для сражений. Она должна была жить. Однако она тоже умерла.

Теперь ее тело, закоченевшее, с торчащей из узкой, почти еще детской спины стрелой лежало в луже крови на заливном лугу, впитав в себя весь холод остывшей за ночь земли. И Григ, будто со стороны, чужими глазами, увидел ее, нелепо вывернувшую руки и ноги, разметавшуюся, словно большая тряпичная кукла — кукла, попавшая в жестокую взрослую игру и сломанная по страшным правилам этой игры.

Оставив развязанного Прова спать у костра, Гном шел обратно к реке. Чака была мертва, и местоположение ее Гном с Мистером Томпсоном указать уже не могли. Но Григ, ведомый обостренной сейчас интуицией, вышел точно. Сжав рукой горло, он стоял на коленях, вглядываясь в незнакомое в свете луны лицо, чувствуя, как ширится внутри, заполняя все его тело, звериная тоска.

Судьба жестоко отомстила ему за дерзость и неуважение к ее пророчествам. Он любил эту девушку, мучился и тосковал, и, не успев даже по — настоящему обрадоваться такому долгожданному счастью, потерял Чаку раз и навсегда. Впрочем, так считала только сама судьба, не зная, что есть люди, которым по силам отменять ее вердикты. Его долго учили, что судьбу надо ломать, и он наконец научился держаться с ней на равных. Теперь, когда все закончилось, можно было подумать и о вариантах замыкания петли. Закончившийся признанием Антипа допрос исключить было уже нельзя. Но наверняка существовали, не могли не существовать, другие возможности так повлиять на ход событий, чтобы без значимых флюктуаций вывести за скобки пять отнятых судьбой жизней.

— Гном, — позвал Григ. — Давай решать. Я, видимо, могу выключить Хвоста, пока он не добрался до дома Старика. Ну, например, сделать ему укол снотворною — там, где он ночует…

— Нет, Григ, — отозвался Гном. — Этот вариант я просчитал самым первым. К сожалению, Хвост неуязвим. Дело в том, что на Пожаре он встречался с Бирюком. Ты ведь знаешь, кто такой Бирюк. Именно от Хвоста Бирюк узнал об отъезде княжны Болховской в Ярославль. Сенька, дурак, сболтнул об этом, не думая. Но через четыре дня ватага Бирюка нападет на поезд княжны. Сам Бирюк при этом будет убит, а княжна от нервного потрясения тронется умом. Это обязательно должно произойти, чтобы не было хроноклазма. Так что до Пожара Сеньку выключить невозможно. Но хуже всего то, что его маршрут нельзя изменить и после Пожара. С этой минуты он уже отслежен теми, на кого направлена коррекция. Ты же помнишь, Старик на дороге просматривал весь его маршрут от площади до забора. Если он выпадет, будет двойная флюктуация. Я на это добро дать не могу.

— Понятно, — Григ закусил губу. — А если отправить кого — нибудь за спецотрядом еще вечером? Например, того же Лонча. За два рубля воротники выпустили бы его…

— Конечно. Но кто это теперь может сделать? Ведь, кроме тебя, некому. И ты что, хочешь после того, как ты же уйдешь от них, снова как бы вернуться и уговорить Лонча ехать. Ты думаешь, они ничего не расскажут твоему двойнику, когда он утром поинтересуется, где Лонч?

— Судя по твоей интонации, ты считаешь, что сделать для Группы ничего нельзя?!

— В тех пределах, которые ты предлагаешь, нет.

— Как это «в тех пределах»?

— Ты хочешь при этом сохранить Контакт. А ситуацию нельзя изменить локально. Любое вмешательство поставит твой Контакт под угрозу. Даже в том случае, если оно не коснется базовых реалий и не сфлюктуирует на крупные события. Ты должен знать это не хуже меня.

— Но ты ведь видишь какие — то варианты спасти Группу?

— Да. Но они сильно ухудшают твои шансы на Контакт.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что тебе не удастся задержать стрельцов, и единственным выходом останется поднять артель и уходить вместе с ней.

— Поднять артель?!

— Да. На это нельзя было пойти, не зная, привязан Контакт к месту и времени или нет. Теперь ты знаешь, что не привязан.

— Но без следящих за Провом камер я могу ведь вообще не узнать о перстне!

— В принципе, да, но многим ли ты рискуешь? Ведь до сих пор ты не получил ничего, кроме бессмысленного поворота головы.

— Но я уверен, что будет продолжение! Надо только вернуться в избу. И, кроме того, у меня теперь есть перстень. Я могу и дальше работать со столбом.

— Ну, смотри. Тебе решать.

Григ сжал голову ладонями, потом помассировал пальцами виски.

— Хорошо, — сказал он. — Давай свои варианты.

— Я отобрал три с самой высокой вероятностью выхода на Контакт.

— А именно?

— Вариант первый. Ты можешь изначально заставить Группу отвергнуть твою просьбу. Для этого достаточно повесить за окном оба контактера. Вместе они смогут создать достаточный инфразвуковой фон, чтобы беспокойство и тревога охватили всех членов Группы. В этом состоянии Наблюдатели откажут тебе.

— Дальше.

— Ты можешь перехватить Хвоста после того, как он побывал в доме Старика. Обратно он бежит по другой стороне улицы, а там есть мертвая зона, рядом с крестцом, напротив дома протопопа Иоакима. Камеры там не берут.

— Зачем мне это после всего?

— Никто из Группы не следил, куда он свернул. Ты можешь направить его не в полк, а прямо в Стрелецкий приказ. В это время, кроме Леонтьева, там как раз будет Шереметев. Получив команду от такого начальства, Попов сразу выставит не два десятка, а полсотни. Если вместо двадцати человек в погоню пошлют сорок — пятьдесят, бессмысленность сопротивления будет очевидна. Группе тогда останется только торопиться к темпоратору, а тебе — уводить артельщиков.

— Полсотни? Да, пожалуй. А третий вариант?

— Еще до признания Антипа тебе надо намекнуть приставу, что сторож не так надежен, как кажется. Пристав обязательно поговорит после этого со сторожем. Реальной информации у него не будет, но страху он наведет. После этого сторож просто не пустит твоего двойника к сидельцу.

— И я останусь без его записки?! Но мне же тогда к ним вообще не пробиться!

— Зато Группа будет спасена. Впрочем, это, конечно, самый плохой вариант. Те два лучше.

— Ну хорошо! — Григ отчаянно рубанул воздух рукой. — А Чаку хотя бы можно сохранить без угрозы для Контакта? Я подумал, я ведь справлюсь с этими четырьмя стрельцами в лесу?

— Ты хочешь перехватить их по дороге к селу? — осведомился Гном.

— Конечно! Они просто не доедут до села, и мне, который в избе, останется только гадать, что случилось. Здесь ведь нет хроноклазма?

— Нет. Но ты опять же можешь лишиться всего, чего достиг.

— Почему?

— Потому что относительно хронополей эта ситуация не дискретна. Ты не можешь уничтожить стрельцов, не разрушив всей ситуации. Они уже были здесь. Они уже спугнули артель. И они убили Чаку.

— Но ведь они были здесь уже после Контакта. Контакт состоялся! Те, кого мы ищем, приняли сообщение. До этого все останется, как было. Даже если представить себе, что случится возмущение хронополей, все равно это будет уже после Контакта! Я встречу их прямо у села.

— Григ, Григ, — сказал Гном укоризненно. — Разве ты не понимаешь, что здесь все связано? Нельзя спасти Чаку и сохранить Контакт. Стоит ситуации кардинально измениться, а это наступит в какое — то мгновение боя, как сам ты, нынешний, тут же исчезнешь, а спущенный тобой камешек вызовет лавину. Вспомни теорию. Твое вмешательство слишком близко к основному событию. Может получиться даже хуже, чем было.

Несколько минут Григ сидел молча, потрясенно осмысливая услышанное.

— Хорошо, допустим, я подниму артельщиков и уйду с ними. Какова, по — твоему, вероятность того, что мне потом удастся выйти на Контакт? наконец спросил он.

— От ноль десяти до ноль пятнадцати.

— Но ведь это очень мало!

— Томпсон тоже давал прогноз Группе, что вероятность их гибели ноль пятнадцать. Однако видишь, они мертвы.

Григ тяжело помотал головой, устало закрыл глаза. События прошедшего дня вдруг разом навалились на него, и он почувствовал, что не может сосредоточиться. Такое было с ним впервые. Окружающее сдвинулось с места, поплыло, сливаясь в жутком, фантасмагорическом бреду, полном причудливых видений. Ягодка, мирно стоявшая неподалеку, вдруг стала увеличиваться в размерах, нависая над ним устрашающей тушей гигантского левиафана. И Чака, мертвая Чака, казалось, приподнялась на локте и тянется к нему, тщетно пытаясь вернуться в отнятый у нее мир. Отчаяние захлестнуло его, и, теряя над собой контроль, Григ нашел в темноте ее холодную руку и застонал.

Надо было уходить. В любом случае, как бы он ни решил, следовало вернуться в избу и там дожидаться рассвета. Вот только Чака… Он не мог оставить ее здесь, на берегу. Даже представить было страшно, как какой — нибудь стервятник опустится ей на голову!

Тихо стуча копытами, подошла Ягодка, ткнулась, склонив голову, теплыми губами в щеку. Переломив стрелу у основания, Григ поднял на руки начавшее костенеть тело, неловко взвалил на лошадь.

В голове мутилось. Нервное потрясение было таким сильным, что Григ до сих пор пребывал в состоянии легкого шока, из которого его никак не мог вывести Гном. От этого язык его слегка заплетался, а движения были неуверенны, словно он действовал наощупь.

— Я все сделаю, девочка, — бормотал он. — Все будет, как надо. Дай только дотянуть до утра. Утро ведь вечера мудренее. Вот сейчас мы поедем. И я доберусь. Ты мне верь, я обязательно доберусь. Я обещаю тебе, хоть ты и не слышишь. Никто не слышит… Не сметь! — последнее относилось к Гному, стимулирующему слезные железы.

— Поплачь, легче станет, — пытался убедить Гном.

— Мне, — сказал Григ, пытаясь взобраться на Ягодку позади Чаки, — мне легче не будет.

Он пока еще плохо представлял, что будет делать с Чакой. Он вообще плохо уже осознавал происходящее. Пьяно раскачиваясь в седле, он загнал Ягодку в воду и поскакал вдоль берега, словно сбивая Кого — то со следа, а потом, соскользнув вниз, пошел рядом, держа ее под уздцы.

— В Москву, — говорил он, обращаясь к бьющейся о лошадиный бок голове. — Мне в Москву надо, Чака. Темпоратор мой там. И костюм там. Да и ближе Москва — то, чем ваш лес. А тебя ведь туда везти нельзя. Что подумают? Спятил, скажут, Гаврюшка. А похороню я тебя под обрывом. Не над обрывом, милая, а под. Сил у меня нет, вот что. Были да вышли все. Вытекли по капельке, как твоя кровушка.

Он вышел на берег далеко вниз по течению, совсем рядом с местом впадения Рожаи в Пахру, и стал снимать с Ягодки тело Чаки. Теперь он был уверен, что все решил правильно. Как это получилось, он не понимал, но знал, что задуманное им единственно верно. Воды не вымоют труп за то недолгое время, что понадобится ему для принятия решения. Главное, чтоб до тех пор ее не изгрызли звери. А для этого надо завалить тело землей.

Он подтащил ее под нависающий над берегом, заметно подмытый по весне край высокого обрыва. Решившись, вылез наверх. Не доходя до края два шага, стал рыть ножом канавку, перерубая тонкие, длинные корни, рассекая вязкую мокрую глину.

Потом он отчаянно вскочил на ноги, подпрыгнул на краю раз, другой и вместе — обрушившимся карнизом полетел вниз. Только благодаря выработанным многолетними тренировками навыкам он не поломал себе ноги. С трудом удержав равновесие, он съехал на гребне земляной лавины к глянцевито блестящему под луной берегу реки. И продолжая сидеть, оглянулся. Чаки не было. Сзади громоздился холм в метр высотой, состоящий из огромных черных глыб земли.

— Ну вот и ладненько, — подумал Григ, внутренне ужасаясь тому, что выдавливает на поверхность его мозг. — Добротная могилка вышла, а? Гном! Что же это я говорю?!

— Это защитная реакция, — ответил Гном. — Уезжай скорее. Ты можешь отключиться. Я держу тебя, но дальше возбуждать гиппокамп опасно. Это не кончится добром. Уезжай.

Григ с трудом забрался на Ягодку.

— Плохо мне, — прошептал он, ложась лицом на ее шею.

— Держись, — просил Гном. — Сейчас поднимемся наверх. А там скоро лес. Еще немного. Пять минут…

Но до леса Григ не доехал. На расстоянии пятидесяти метров от опушки он слабо охнул, глаза его закатились, и он, нырнув головой вниз, скатился, теряя сознание и цепляясь рукой за переднюю луку, с седла. Последнее, что он увидел, прежде чем провалиться в беспамятство, было странное, не колеблясь, скользящее к нему по траве пламя.

…В себя он пришел уже на рассвете. Небо было лазурным, пахло свежестью, и громко пели птицы. Лежа на спине, он внимательно разглядывал плывущее в высоте одинокое облако. Лицо и одежда были мокрыми от росы, но холода он не чувствовал. Пережитое вчера наполняло мышцы глухой болью. Тело ломило.

Чтобы удостовериться, что перстень никуда не исчез, он поднял руку к лицу, поразившись, с каким трудом далось ему это движение. И только после этого начал вставать. Он с усилием приподнялся на локте, а потом сел, мотая гудящей головой. Вокруг расстилался небольшой, серебристо переливающийся под ветром луг. Трава под Григом была короткая и жесткая, словно неизвестный садовник выстриг зачем — то посреди луга маленькую лужайку. Во рту чувствовался соленый привкус то ли крови, то ли тошноты.

Тяжело поворачивая негнущуюся шею, Григ оглянулся, ища Ягодку. И замер. Совсем рядом, в двух шагах, на невысоком холмике, сидело небольшое, жутковатого вида, черно — зеленое существо и, не мигая, рассматривало его в упор.

— Долгонько ж ты почиваешь, — сказало существо, неприятно оскаливаясь и обнажая в ухмылке острые клыки. — Я уж тут совсем истомился…

За два дня до этого на Серпуховскую дорогу, там, где возле реки Чертановки лес подходит к ней особенно близко, из кустов выбрался человек. Одет он был просто, но не бедно — в кафтан зеленого сукна, полосатые порты и зеленые же сапоги. Всякий, даже и не очень наблюдательный прохожий сразу мог угадать в нем представителя служивого сословия, а проще сказать приказного крючка, о чем свидетельствовали плохо отмытые от чернил пальцы да особая манера носить колпак, сдвинув его на левое ухо, чтоб не мешал обычно торчащему за правым перу.

Если бы в эту минуту на дороге случился кто — нибудь из Земскою приказа, он бы как минимум присвистнул от изумления или, скорее всего, перекрестился, узнав в человеке подьячего Гаврюшку, который, как всем доподлинно было известно, должен был в это самое время находиться в пыточной при записи допросных речей неизвестного вора и пропойцы, подозреваемого в связях с дьяволом. Но еще больше удивился бы этот случайный встречный, едучи бы за пять минут до появления подьячего оказался в тех самых кустах, из которых вылез Гаврюшка. Потому что в тех кустах Гаврюшки тогда еще не было. Как, впрочем, не было его и во всем лесу.

Теперь же подьячий, заметно сутулясь, устало шагал по пустынной в этот час дороге, а невидимо расходящиеся от него сферические волны несли в пространство его возбужденный голос.

— Я ведь там почти не спал. Столько информации! Все другое. Безумно интересно! Они ведь негуманоиды. Неудивительно, что наши предки олицетворили в них Зло. Чуждая психология, иные ценности, да и облик… Порой просто жуть брала. Мы только мечтать могли о встрече с такой расой! Правда, измучился вконец…

Тихо свистел ветер, раскачивая верхушки подступивших к дороге деревьев, коротко перекликались перед вечерней зарей птицы. Багровое, низко висящее солнце косо бросало свои лучи в густую дорожную пыль. Теплым был этот вечер, спокойным и добрым, обнимал ласково, успокаивал бешено мчащуюся по жилам кровь.

— Ты, конечно, решил, что я замкнул петлю? — продолжал говорить Григ. — И тебя не смутило, что я вышел в кафтане, а не в комбинезоне?

— У меня просто не хватило ресурсов, — оправдывался Гном. — Я не мог сразу догадаться о существовании параллельного мира и обратном течении времени в нем. Для этого мне надо было хотя бы знать, что Контакт состоялся и ты пробыл там двое суток.

— Да, Гном. Параллельный мир! Кто мог подумать! Вот тебе и подземное царство!

— Кажется, Стоун что — то писал об этом.

— Зато об обратном течении времени никто не писал.

— Хотя необходимость этого для параллельных миров в принципе даже очевидна. Они ведь могут существовать только в диаде?

— Да, конечно.

— Раньше ведь думали иначе. Помнишь эту идею с бесконечным множеством параллельных миров, только деталями отличающихся друг от друга?

— Ну, на самом деле схема принципиально иная. Только пространственно — временная связь. И конечно, у каждого собственное развитие. Вот у этих, например, семь материков. А венец творения рогат, хвостат и низкоросл. Хорошо хоть атмосфера кислородная.

— А как они называют свою планету?

— Так же, как и мы. На одном языке Эреб, на другом Тартар. Видимо, мы просто взяли это у них. Но почему ты спрашиваешь? Ты ведь уже снял у меня всю информацию.

— Я ее снял, но не расшифровал. Я смог задействовать пока только два блока, а мне в первую очередь надо знать, что случится с тобой в ближайшее время. Ты лучше скажи, их цивилизация тоже технологическая?

— Да. И достаточно высокого уровня. Самое обидное, что мы разминулись всего на несколько веков. Мы стали готовы к Контакту, когда они еще топтались в рамках ньютоновой механики. А они попали к нам — когда мы в лаптях. Им ведь совсем недавно удалось преодолеть барьер. Сейчас идет разведка. А в шестнадцатом веке у них, вероятно, начнется массированное проникновение.

— Непонятно только, почему они так долго будут продолжать свои безрезультатные попытки. Они же не могут не знать, к чему это приводит.

— Ну, я думаю, со временем они станут действовать умней и целенаправленней. Ведь смотри, чем дальше, тем меньше сведений о контактах с ними. Со временем, конечно, все прояснится. Сейчас же спрашивать было не у кого. Сам понимаешь, они не знают, что у них будет через тысячу лет.

— Я надеюсь, ты не забыл о требованиях Службы. Надо, чтобы твой Контакт не повлиял ни на их будущее, ни на наше прошлое.

— Конечно. Мы договорились, что до прибытия наших специалистов они будут держать все в строжайшей тайне.

— Я так понимаю, что ты обговорил с ними место и время нового Контакта?

— Да. На том же лугу, где меня встретили в этот раз.

— А ловко они следили за тобой! Ты ведь ни разу их не заметил.

— Будь у меня рост восемьдесят сантиметров, я бы тоже легко прятался. Это ведь только робот в столбе был под два метра, а они — маленькие.

— Так они что, вели тебя только до села?

— Да. Это вполне естественно. Искать меня раньше просто не имело смысла. Они ведь, в принципе, понимали, что нельзя нарушать причинно — следственные связи. Сперва я должен выйти на Контакт, а уж потом они могут и ответить. Так что первая их попытка была на лугу, после боя. А в усадьбе Старика их не было. И в нишу у Сытина они не забирались, зря я на них грешил. Жаль, конечно, что они в темноте не решились, побоялись испугать. Я бы тогда оставил перстень Прову. Но тут ведь нет флюктуации?

— Согласно расчетам — нет. Перстень потом вроде нигде не всплывает.

— Это хорошо. — Григ вдруг умолк, прошел, насупившись, несколько шагов. — Жаль только, что ребята ничего уже не узнают, — грустно сказал он. — Как бы они были рады. Ведь все не зря!

— Ты теперь не будешь замыкать петлю?

— Теперь? Нет. Конечно, нет. Отказаться от состоявшегося Контакта?! Ты понимаешь, что он значит для всей планеты? Ты знаешь, как этого ждут?!

— Ты собирался — я спросил.

— Нет, — Григ отрицательно покачал головой, — вероятность слишком мала. Одно дело — перстень с изображением, другое — реальный Контакт. Думаешь, мне не горько? Но я не могу. Более того, Гном, поступить так значит, по существу, предать Группу. Они ради этого пошли на смерть. Это их завещание. Как же я могу поступить вопреки их воле, перечеркнув их подвиг? Нет, это невозможно. Кстати, где они сейчас?

— Собрались. Следят за допросом. Показать?

— Показать? Нет, не стоит. Сейчас не стоит. Попозже.

Некоторое время он шел молча.

«Победа, — думал он, глядя на когда — то белый, а теперь багровый на темном фоне силуэт Данилова монастыря. — Победа, кровью умытая. Конечно, так не бывает, чтобы она доставалась даром. Но трудно возвращаться одному. Хоть бы кто — нибудь… Но нет — всех убили. Сейчас они еще живы, но все равно их уже убили. Они мертвы. Однако они выполнили свой долг. Я знаю, как это трудно. В первый раз я прошел через это, когда Булкиса на Леде послал меня за тензорный рубеж. Я очень хотел жить, и мне было так страшно, что, я помню, руки немели. Но мне тогда и в голову не пришло отказаться. В таких ситуациях от одного человека бывает зависит все. Тогда от меня зависело спасение сорока человек, и я не мог не пойти. Правда, я вернулся, так уж получилось. Я думаю, это была чистая случайность. Но я вернулся, и с тех пор знаю, как трудно не струсить и не растеряться, а выполнить то, что тебе положено, не надеясь при этом уцелеть. Они тоже не могли поступить иначе. Ведь они выполняли свой долг».

— Что там со временем? — спросил он у Гнома. — Я успею, пока ворота не закрылись?

— Должен успеть, — отозвался Гном. — В крайнем случае, заночуешь в Земляном городе — там подворий хватает. А то попросись на ночлег в Данилов монастырь.

— Нет уж, — сказал Григ. — Я должен успеть сегодня. Мне очень надо. Ты, если что, лучше меня подгоняй.

«Мы все выполняли свой долг, — продолжал думать он. — Я тоже не лгал, не прятался и не предавал. Но вот они погибли, а я жив. И поэтому мне очень тяжело. Хоть бы Старик… Или Чака…»

Он вдруг почувствовал, как скрутило его где — то под сердцем, зажало стальной клешней, вывернуло наизнанку. Даже дыхание прервалось от боли. Он обязан был уберечь ее — любой ценой. И тем не менее он этого не сумел. Расплатой за это должны были стать долгие тоскливые вечера, одинокие и страшные своим одиночеством. Он знал, что именно в такие вечера к нему будет приходить и вставать сзади, за креслом, юная, толком еще не успевшая пожить девчонка, которую он любил. Всей воспаленной кожей внезапно напрягшейся спины Григ вдруг ощутил, как возникнет она из отчетливо сгустившейся тишины, молча глядя ему в затылок своими пронзительно — голубыми глазами, и груз этого молчания показался ему невыносимым.

Теперь он шел, опустив голову, чувствуя, как время от времени сходятся, разрезая лоб вертикальной складкой, его брови, и неведомая сила стискивает зубы, выдавливая на скулах бугристые желваки. Там, на далеких галактических рубежах Зевали, где его учили тщательно выверять каждый свой шаг и детально продумывать любой поступок, он не думал об ответственности за погибших товарищей, рискуя чаще всего самим собой и сражаясь с судьбой один на один.

Здесь, видимо, просто потому, что он был единственным, кто уцелел в этой мясорубке, на него, пригибая к земле, навалилась вся тяжесть случившегося. Не он руководил действиями Группы, и тем более не он заставлял сантеров принимать решения, но все, что обычно распределялось на многих оставшихся в живых, обрушилось сейчас на него одного. Это был его крест. Он должен был знать, что подставляет рамена, еще тогда, когда бежал к ним от Антипа. Теперь ему нести этот крест вечно, до конца дней своих. Правда, если знаешь, во имя чего, то нести гораздо легче…

Уже почти стемнело, когда, миновав Даниловскую слободу, Григ вышел к Серпуховской заставе. Обозы и путники уже давно просочились в ворота, и город теперь поспешно втягивал опоздавших, готовясь закрываться на ночь. Кивнув воротникам, Григ быстро прошел, почти пробежал по Ордынке, мимо затихающей Екатерининской и еще гомонящих стрелецких слобод, перебрался через мост к Москворецким воротам, вскарабкался по крутому откосу на Пожар и наконец оказался в Китай — городе. Когда он добрался до дома Лучникова, было совсем темно.

«Хорошо, что я успел, — думал он. — Увижу хоть на минутку. Ведь это в последний раз. Попрощаюсь — и все. Нельзя уходить, не попрощавшись. Тем более, что теперь — навсегда».

Войдя в проход и растворившись в его темноте, он подтянулся и, перевалившись на ту сторону, спрыгнул между амбарами прямо в густую крапиву. Гном вовремя отключил сигнализацию, но все же его учуяли стоявшие где — то неподалеку лошади. Услышав их тревожное ржание, Григ пригнулся и быстро бросился к дому. К счастью, придержанные через Томпсона собаки молчали, и, пробираясь через двор, Григ вдруг понял, кого искал в тот вечер Барт. Понял — и поразился простоте разгадки. Все повторялось. Сейчас он должен был увидеть самого себя, просящего Группу о помощи.

Неслышно прокравшись сенями, он взобрался по столбу на гульбище, идущее вдоль окон светлицы, где собралась пораженная только что услышанным Группа, и замер, заглядывая издалека в ближайшее открытое окно.

За длинным столом, во главе которого сидел напротив Старика он сам, расположились все те, кого он недавно успел потерять. Еще живые, полные надежд и планов, и одновременно уже мертвые, никем не отпетые и не оплаканные, они собрались здесь на свою предсмертную тайную вечерю, и, глядя на ошеломленных апостолов, готовых принять напутственный поцелуй мессии, Григ ощутил острый и крайне болезненный укол в сердце.

Очень тяжело с недрогнувшим лицом благословлять людей на смерть, еще тяжелее обходить поле, где она поработала своей косой, но самое невыносимое, Григ знал это по собственному опыту, просматривать записи, на которых погибшие еще живы. Сейчас он смотрел даже не запись.

В ярком свете свечей ему отчетливо был виден каждый: сосредоточенно слушающий его Барт, возбужденный Лип, Лонч, успокаивающе положивший ладонь на руку испуганной Чаки, и согбенная спина сидящего ближе всех к окну Старика. Акустика в горнице была устроена так, что с улицы ничего не было слышно. Слова мешались в невнятицу, и надо было подключиться к внутренним камерам, но он и без того знал, о чем идет речь.

— У нас не было другого выхода, — сказал он тогда Лончу, даже не подозревая, что слова, эти будут повторяться еще не один раз, загоняя Группу все дальше и дальше в тот тупик, откуда для нес на самом деле уже никогда не будет выхода. «Умирать лучше всего в бою», — вспомнил он и почувствовал, как бросилась в лицо кровь и сдавило безжалостным обручем виски.

Он смахнул пот, холодной испариной выступивший у него на лбу, и, вглядываясь машинально в согнутую спину Старика, вдруг заметил, что выбритая сверху голова дьяка мелко подергивается. Это был не нервный тик и не дрожь скрытого напряжения. Голова тряслась немощно, по — старчески, как — то удивительно жалко вздергиваясь и обвисая. Топорщились розовые, поросшие редким волосом уши, дрябло морщинилась тонкая шея. Потом все успокаивалось, чтобы через минуту начаться сначала.

— Старик… — подумал Григ. — Бедный старик…

И как это часто бывает с видящими чужую беспомощность и незащищенность и не имеющими никакой возможности хоть чем — то помочь, вдруг накатило, нахлынуло пронзающее насквозь чувство неизбывной жалости, и безмерная тоска перехватила горло, огнем обожгла изнутри веки. Давя в себе эту вспышку и стыдясь выступивших против его воли слез, Григ резко отер глаза, но слезы выступали снова и снова, и чувствуя, что ему не справиться с их потоком, Григ отпрянул от окна, бесшумно спустился с балкона и, уже не видя ничего, бросился, не разбирая дороги, к забору.

Ослепнув от слез, размазывая их кулаком по щекам, он брел, словно на автопилоте, проваливающимися во тьму переулками, брел сквозь озлобленный истеричный брех собак, сквозь разверзшуюся в его душе пустоту, сквозь свою победу и их поражение, и не было ему ни прощения, ни оправдания на этом пути.

Он думал, что жизнью своей они распорядились сами, и он может согласиться с их выбором. Ерунда! Решать выпало как раз ему. Именно он держал сейчас в своих руках ниточки, на которых висели их жизни и судьбы, и именно его решению предстояло стать окончательным.

Он вспомнил глаза Чаки, пусто глянувшие сквозь него, скрытого в темноте, и сердце взорвалось новой болью, тяжелой и темной, вызванной неизбывным отчаянием. Он остановился, прижавшись к какому — то грязному забору, уткнулся лбом в плохо оструганные доски. Чака, девочка, милая, солнышко ясное, свет мой любимый — как же это, а? Как же так вышло, что он вынужден убить даже ее?! Он, именно он, а не стрелец с луком. Убить вместо того, чтобы спасти.

Не заметив на пути колдобины, он оступился и упал, но даже не почувствовал боли. Только сейчас до него дошел весь ужас положения, в которое он попал. Он не понял, не сумел понять всего этого раньше, потому что очень хотел вернуться победителем и думал о другом. Но даже сейчас, осмыслив случившееся и пережив страшный шок, он ничего не мог здесь поправить и изменить. Контакт был важнее для планеты, чем пять жизней. Земля и по менее значимым поводам отдавала десятки, а то и сотни своих сыновей. Слишком многое стояло за контактом двух цивилизаций и слишком долго ждали миллиарды людей этого часа, чтобы он, Григ, мог своей волей перечеркнуть достигнутое. Он чувствовал, как буквально обливается и истекает кровью его сердце, и понимал, что отказ от Контакта лежит уже за пределами его желаний. Свершившийся Контакт теперь не принадлежал ему. Ему оставались только отчаяние и боль.

Словно в тумане, он пробрался в свою каморку, запер дверь и вскрыл нишу с темпоратором. Темпоратор был на месте, да и куда он мог деться, если почти в это же время, только несколькими часами позже, он уже входил сюда и видел его.

— Присядем на дорожку… — пробормотал он.

Ссутулившись, он сидел на лавке, уставясь неподвижными глазами в молчащую пустоту. Плохо было. Он славно прошел свой путь в этом мире, совершив то, что не удавалось до сих пор никому, и не допустив при этом практически ни одной ошибки. Но ступеньками его лестницы послужили отнятые жизни, и потому победа, достигнутая такой ценой, имела горький привкус. Он должен был в поисках дьявола спуститься в ад, и эта лестница привела его туда. Несколько дней назад он, радуясь, шагал по ней. Но вот он добрался до цели и нашел то, что искал, и надо бы обратно, а выхода нет. Ступеньки кончились. Они сделали свое дело, и теперь некому вывести его наверх. Он стал убийцей. Пусть во имя надежд сотен и сотен миллионов, прогресса Земли, светлого будущего, торжества разума, но — убийцей.

Сейчас он перейдет в свой мир, где его примет в объятия ликующее человечество, и все будет прощено и оправдано, и вновь будут солнца и планеты, и космический ветер опять споет ему свою песнь, и струи из дюз с привычным грохотом снова ударят в стекло и базальт, и товарищи освободят его старое кресло в рубке «Персея», но только в кресло сядет не он, а зомби, живой мертвец, поскольку сам он останется здесь, в аду. Он слишком долго стремился сюда и слишком большую заплатил за это цену, чтобы ад так легко и просто отпустил его назад. Теперь ему отсюда не выбраться никогда…

Григ тряхнул головой и встал. Пора было переходить. Он вынул из ниши костюм, который до прихода двойника предстояло вернуть обратно, развернув, положил его на лавку. И расстегивая уже кафтан и собираясь сесть, чтобы стянуть сапоги, он вдруг вспомнил лицо Чаки, но не то, которое он видел полчаса назад, а мертвое, глядящее остекленелыми глазами на закат, а следом из глубин памяти выплыли в сознание прыгающая мячиком голова Липа, искаженное предсмертным хрипом лицо Барта, безжизненная маска обвисшего на палашах Лонча. И даже лицо Старика, которого он не видел мертвым, вспомнил Григ.

И вспомнив их, ясно и отчетливо увидев каждого в момент его гибели, он импульсивно встал и, механически, словно во сне, сложив костюм, швырнул его обратно на крышку темпоратора.

Не было и не могло быть ничего, что оправдывало бы их гибель. Нет такого дела, во имя которого можно жертвовать людьми. Сам умереть ты можешь за что угодно — это твое право. Но если тебе выпало распоряжаться чужими жизнями, то ты можешь рисковать кем — то, только спасая других людей. Только спасая других — и никак иначе.

Здесь же он никого не спасал.

Григ вдруг понял, что стоит, вцепившись руками в столешницу. Взгляд его упал в нишу, где хранился темпоратор. Костюм лежал на нем косо, чуть свесившись с края. Точно так же он будет лежать через три часа, когда Григ–1 войдет в эту комнату.

Выходит, он сам трогал свой костюм. А потом остался здесь.

— Значит, я выбрал вариант с Хвостом? — спросил он у Гнома.

— Это оптимальное решение, — уклончиво ответил Гном.

— И ты уже тогда знал все?

— Твое «тогда» для меня только через два часа.

— А ты не мог бы… Ты не сможешь меня хоть как — нибудь предупредить? Я б тогда не так беспокоился!

— Ну что ты говоришь! — ответствовал Гном. — Это же суперфлюктуация!

— Да, — согласился Григ, чувствуя тупую, одуряющую усталость. Конечно. Я понимаю.

Он еще с минуту смотрел на нишу, потом поднял заслонку, поставил ее на место.

— Жаль, что эту информацию о Контакте не удастся сохранить в твоей памяти, когда я исчезну.

— Да, — подтвердил Гном. — Вне пределов этой ситуации ничего не останется.

— А ситуация будет закрыта для проникновения?

— Конечно. Это коллапс. Все хронолинии перестроятся и зациклятся.

— Но, может быть, в будущем научатся…

— Может, и научатся…

— Ну ладно, — сказал Григ. — Пора уходить. Мне ведь надо оказаться в той мертвой зоне затемно. Да и с двойником нам здесь будет тесновато. Я слышал, такая встреча — предвестник смерти.

— Ты прав, — согласился Гном. — Надо идти, пока камеры ничего не видят. Конечно, до встречи с Хвостом еще двенадцать часов. Но это не страшно, поскучаешь там немножко…

…только после того, как было получено сообщение от вынужденно вернувшихся оттуда Наблюдателей. Осуществив переход, мы тут же связались с Григорьевым и Чарушниковой. К этому времени Григ с Чакой, убедив люцифериан в необходимости спасаться бегством, уже находились в десяти километрах от Бускова, двигаясь в направлении Серпухова.

Зная, что указ о задержании артельщиков будет разослан повсюду, Григорьев предлагал, минуя города, быстро уходить на юг, к Дону. Однако артельщики не послушались его. Чтобы успеть приготовиться к их появлению в Серпухове, мы скакали всю ночь и обогнали их на тринадцать часов.

В Серпухове артельщики остановились на подворье, расположенном рядом с кожевнической слободой и выходящем задней стороной к реке Наре. Согласно Уложению хозяин подворья тут же донес в губную избу о прибывших, после чего нами была произведена оперативная нейтрализация полученной одним из целовальников информации.

В течение предыдущей ночи мы успели разместить в Серпухове двенадцать камер слежения: в губной избе, на Троицком соборе кремля, на церкви Николы Белого, вокруг торга и на ямском дворе. Камеры внутри подворья и на коньке дома напротив были размещены самим Григорьевым. Вместе с тем, по не зависящим от нас обстоятельствам мы не смогли смонтировать камеры в доме губного старосты, отложив это на следующую ночь.

Обеспечивая безопасность Григорьева и Чарушниковой, мы прежде всего разыскали пристава, который привез из Москвы государев указ о поимке преступников. Поскольку пристав мог знать Григорьева в лицо, ему был навешен «маячок», позволяющий контролировать передвижение пристава по городу.

Однако, как выяснилось позднее, пристав прибыл в Серпухов не один. Его сопровождал племянник, служивший ранее молодым подьячим в Разбойном приказе. К моменту нашего появления в Серпухове он уже расстался с приставом и находился в доме своих родителей, живущих в посаде.

Таким же непредвиденным событием явилась встреча племянника пристава с входившими в город артельщиками. Независимые расчеты всех контролирующих модулей показали потом, что общая вероятность случившегося равняется 7х10**-5, далеко выходя за пределы стандартного прогноза.

Поскольку камер в доме губного старосты не было, мы пропустили завязку событий, приведших в конце концов к трагедии. Судя по всему, племянник пристава тут же сообщил о встрече на улице дяде, а тот уже передал это старосте Не исключено, что он же указал подворье, где разместились артельщики. Как бы там ни было, староста отдал стрелецкому караулу приказ об их аресте. Кроме того, староста, считая, что имеет дело с особо опасными преступниками, и желая действовать наверняка, распорядился окружить подворье еще до рассвета.

В связи с тем, что типовые камеры слежения, которыми мы располагали, не были рассчитаны на ночную съемку, мы смогли узнать о происходящем только после начала активных действий стрельцов. Как и положено по инструкции, наша группа прикрытия отдыхала, не раздеваясь и не снимая оружия. Поэтому мы прибыли к месту событий менее чем через шестнадцать минут после сигнала тревоги. Но, несмотря на это, было уже поздно.

Согласно информации, передаваемой Григорьевым, артельщики пытались бежать, но им это не удалось. Обладая численным перевесом, стрельцы загнали их в воду, надеясь перестрелять там из луков. Решив прикрыть переплывающих реку артельщиков, Григорьев вступил на берегу в бой со стрельцами. Поскольку сантерская подготовка позволяет надолго задерживать дыхание, мы предложили Чарушниковой покинуть под водой опасную зону. Однако вопреки нашей рекомендации Григорьев приказал ей следовать за сектантами и уходить дальше с теми, кто спасется.

Выполняя задание, Чарушникова задержалась на берегу, уговаривая не умеющего плавать Прова войти в воду. Потеряв время, они значительно отстали от своих товарищей и находились только на середине реки, когда отвлекавший внимание стрельцов Григорьев был убит. После этого стрельцы, несмотря на то, что окончательно еще не рассвело, стали стрелять по плывущим. Чарушникова находилась всего в десяти метрах от противоположного берега, когда ей в шею попала стрела. Остальные артельщики благополучно переправились на ту сторону и ушли в лес.

В настоящее время в ожидании дальнейших распоряжений за ними ведется дистанционное наблюдение.

Леонид Кудрявцев Мир крыльев

1

Птиц проснулся и долго вслушивался в шелест сена, шебуршание парочки беспокойных мышей и непрерывный шепот земли, рассказывавшей забытые предания давно исчезнувших племен и народов. Немного погодя он повернулся на спину и стал слушать небо, но оно молчало, и это было хорошо, так как даже дети знают, что день, когда оно заговорит, будет для этого мира последним.

Птицу хотелось есть. Он пошарил в сумке у себя на животе, но не нашел там ничего подходящего. Сумка была хорошая. Самое главное — нельзя потерять. И кроме того, из — за нее он назывался сумчатым Птицем. Это ему нравилось. Вот только сейчас в ней ничего съедобного не было. Значит, надо выползать из стога.

Он так и сделал. А потом стал отряхиваться, подпрыгивая и хлопая себя по бокам длинными, покрытыми перьями руками, которые росли у него вместо крыльев.

Порядок!

Птиц внимательно огляделся, переступил с одной лапы на другую и вдруг побежал к видневшейся неподалеку деревне. Мелькнул покосившийся плакат «Вылезай из стога — отряхнись и оглянись», ржавый трактор с надписью на дверце кабины «Не подходите! Мины!». Из — под трактора виднелись кирзовые сапоги и доносился мощный, богатырский храп. Еще через несколько десятков метров Птиц проскочил бетонный столб с корявой надписью «Совбесхоз имени диктатуры буржуазии» и тут же столкнулся с длиннозубым шуршунчиком, спешившим на охоту. Увидев Птица, рыба — пила, которую шуршунчик вел на коротком поводке, аж застонала от удовольствия и бросилась в атаку.

Не желая связываться, Птиц просто перепрыгнул через нее и побежал дальше. Метров через сто он оглянулся и увидел, как шуршунчик, уцепившись за хвост рыбы — пилы передними лапами, задними крепко упершись в землю, пытался вырвать ее костяную пилу из ствола толстого дуба. Вот так — то!

Птиц радостно хлопнул в ладоши и взял курс на ближайший холм. На середине склона он остановился и стал внимательно осматривать змеившуюся поперек холма трещину. Здесь, у его ног, она была тоненькая и не очень глубокая, но дальше становилась все шире и глубже, пока наконец далеко — далеко на горизонте не сливалась с подножием черной стены. Про эту стену ходили слухи, будто она медленно и неумолимо движется вперед, захватывая все большие пространства. Но Птицу до этого не было никакого дела.

Он перепрыгнул через трещину и резво побежал к вершине. Трава так и летела во все стороны из — под его когтистых лап. Пугливые тигрокустики шарахались прочь. Бабочка — сороконожка — секретарь, мимо которой он пробегал, на секунду оторвалась от своих сверхважных дел и, проводив его рассеянным взором, записала в потрепанный блокнот, на обложке которого была нарисована птичка об одном крыле, длинную фразу о пользе долгих подъемов и спусков, которые, безусловно, благотворно действуют на гиперафтальмус.

Вершина холма встретила Птица ветром, двумя бродячими остротами и потрепанным журналом «Вокруг света, полусвета и темноты», забытым в прошлом году заезжим художником, рисовавшим там картину «Возбуждение малой зимы на цель и не…». Одна из бродячих острот повернула в сторону Птица длинную узкую морду и прокаркала, что никто не имеет права ходить по ее холму. Через секунду она резко взмыла вверх и, тяжело махая длинными черными крыльями, полетела прочь. Даже не обратив на ее слова внимания, Птиц ринулся дальше.

Ах, как ему хотелось есть!

Перепрыгнув через председателя совбесхоза, занимавшегося своим привычным делом, а именно медленно жалуясь на ревматизм председавшего и предвстававшего, Птиц попытался вспомнить, когда он последний раз ел, и ужаснулся. Неделю, не меньше! Ну да, это было в тот день, когда он слопал трубу с дома бабки Матрены, а все население деревушки гонялось за ним с вилами и ручными пулеметами. Он тогда спрятался от них в камышах и, прикинувшись ветошью, умудрился не отсвечивать. Правда, ветошь посчитала себя оскорбленной и даже приходила выяснять отношения, но так как личность она несерьезная, дело обошлось одной руганью.

Да, но что же придумать сейчас?

А ноги уже несли его к дому Рахедона — очаровашки. Птиц им безропотно подчинился, давно убедившись, что в вопросе добывания съестного ноги всегда несли его туда, куда нужно.

Дом у Рахедона — очаровашки был стандартный — пятиугольный со входом и с выходом, что было очень удобно. К неудобствам же относились окна в форме сердечек. Наружу через них выскочить было совершенно невозможно. Кстати, пора действовать. Но что же придумать? А вот что…

Проскользнув в огород Рахедона — очаровашки, Птиц остановился возле стоявшего на его краю пугала. Сойдет! Сняв с пугала старую заячью шапку, Птиц нахлобучил ее себе на голову, потом завернулся в добытый таким же способом, усеянный бесчисленными дырами, из которых торчали клочки ваты, лапсердак.

Ну вот, теперь осталось только втянуть шею. Больно уж она длинная.

Птиц попробовал. Получилось! Ну что же — вперед.

Метнувшись к дому, он услышал, как кто — то из проходивших по улице людей истошно закричал. Но это уже не имело никакого значения. Рывком распахнув дверь, гулко топая, он пробежал через сени и, ворвавшись в кухню, увидел Рахедона — очаровашку.

— Пожар! Рятуйте! — громко закричал Птиц.

Рахедон побледнел и как был в одних только запорожских шароварах, которые он в прошлом году выменял у заезжего пилигрима на фонарик, бросился во двор.

Прекрасно!

Посвистывая от возбуждения, Птиц подскочил к занимавшей половину кухни печке и, выворотив из нее кирпич, проглотил.

Прелесть!

Он прищелкнул от удовольствия языком. Потом проглотил следующий, еще один.

Блеск! Вкуснотища! А ну — ка следующий…

— Ах ты, подлец! — пропыхтел вернувшийся со двора Рахедон — очаровашка, бросаясь на Птица с кочергой.

— А в чем дело? — спросил Птиц и, выхватив у него из рук кочергу, моментально ее слопал.

— Да я же тебя, стервеца! — ошалело прошипел Рахедон, кидаясь к стене, на которой висел старинный мушкетон.

— Фи, как вы дурно воспитаны, — произнес Птиц и, мгновенно скинув лапсердак, бросился к выходу. Выскочив на улицу, он с ужасом увидел бегущую ему навстречу толпу. Впереди, размахивая своей старой шашкой, несся дед Пахом. Увидев Птица, толпа взвыла:

— Вот он, подлец! Бей его, заразу! Всю деревню без печей оставил! А ну как зима?!

— Мне странно это с важней стороны, — пробормотал Птиц и, сорвав с себя шапку, кинул ее деду Пахому в лицо. Дед споткнулся и упал. Те, кто бежал за ним, тоже споткнулись и упали. Получилась куча — мала. Воспользовавшись этим, Птиц бросился наутек.

На бегу он бормотал:

— Как же, оставил без печей. А мне с голоду помирать?

Сзади шумела нагонявшая толпа. Возле Птица засвистели камни, вилы и хомуты. А он бежал, мечтая только о том, чтоб добраться до леса. Там — то им его не взять. Вот и окраина. Птиц обрадованно подпрыгнул, и в этот момент из — за деревьев и домов хлынула другая толпа.

Засада! Попался!

Чувствуя, что теперь уже влип по — настоящему, Птиц заметался, пытаясь найти хоть малейшую лазейку, а вместе с ней шанс на спасение…

Бесполезно.

А люди, сообразив, что наконец — то его поймали, возликовали. Они кричали Птицу обидные слова, улюлюкая, показывали ему «козу», а потом кто — то предложил показать ему заодно еще и кузькину мать. За ней сейчас же побежали, а сам Кузька, стоявший неподалеку, застенчиво хлопнул себя по щекам фиолетовыми ушами и потупился.

Птиц был в полном отчаянии. Ему не хотелось глядеть кузькину мать, так как было известно, что увидевшие ее птицы или животные навсегда становились домашними. Нет, это Птицу ничуть не улыбалось. Люди к тому времени уже взяли его в плотный полукруг и прижали к ближайшему забору. Правда, слишком близко никто подходить не хотел. Уж больно здоровый и острый был у Птица клюв.

А он, затравленно озираясь, все пытался найти возможность ускользнуть и не мог. Толпа же тем временем веселилась, и больше всех радовался Рахедон — очаровашка, размахивавший над головой старым хомутом и всем и каждому объяснявший, что он сделает с этим пожирателем кирпичей. Он просто купит одноколесную тележку и будет запрягать в нее этого Птица, чтобы возить на нем по воскресеньям, на местный базар, приносящих сгущенку голубых жуков и свежие ростки консервированного перца.

— Фигушки, — отчаянно закричал Птиц. — Не будет этого!

— Будет, будет, — злорадно отвечала ему толпа. — Еще как будет!

А неподалеку уже слышалось пыхтение кузькиной матери. Чтобы оттянуть момент, когда на нее придется смотреть, Птиц повернулся клювом к забору и замер, не веря своим глазам… Тем временем кузькина мать остановилась за его спиной и весело затараторила:

— Ну что, попался, голубчик? Сейчас я тебе покажу себя, а если это не поможет, то — где раки зимуют. На них давно уже никто не смотрел, а неплохо бы — обленились. Даже на гору свистнуть взбираются раз в месяц, стервецы, хотя положено раз в день.

А Птиц этого не слышал. Он смотрел на пространственную дыру, ползущую перед самым его носом по забору. Только бы она не исчезла! Тщательно прицелившись, он ударил по дырке своим тяжелым клювом, и она расплеснулась, раскрылась, как цветок. Славно!

Птиц облегченно вздохнул.

— Пока, толпа, я еще вернусь! — не оборачиваясь, крикнул он и прыгнул вперед…

2

У входа в комплекс стояли три человека с транспарантами. Первый гласил: «Сегодня, когда наша переделка входит в заключительную фазу, не являются ли роскошью сомнительные, не приносящие никаких плодов исследования?» На втором было написано: «Ученые, у вас в распоряжении сотни миров. Неужели вы не можете накормить свой народ?» На третьем: «Берегитесь, народ не простит вам того, что вы оставили его во время очередной переделки!»

Велимир пожал плечами.

Ну правильно, они требуют, чтобы их пустили в другие миры. И это при том, что свой собственный они загадили, разграбили, довели до ручки. Теперь подавай им следующий — свеженький. Неужели не понятно, что, прежде чем соваться в чужой мир, надо научиться управлять хотя бы своим? И все же они требуют. Подай! Хорошо, если только эти. Вот пистолетчики — гораздо хуже. А они комплексом интересуются уже давно.

Мухобой на КПП был новенький и проверял документы так долго и тщательно, что у Велимира лопнуло терпение.

— И долго ты думаешь копаться? До будущего вторника? — спросил он, задумчиво разглядывая еще не обмятую форму мухобоя.

— Сколько надо, столько и буду, — ответил тот и посмотрел на Велимира белесыми, пустыми глазами. — И вообще, диспетчер Велимир Строкх, срок действия вашего пропуска заканчивается через три дня. Не забудьте продлить.

Козырнув, он вернул пропуск.

— Проходите!

— Понавезли вас тут, молокососов, — бормотал Велимир, миновав КПП и направляясь к главному корпусу. — От горшка два вершка и туда же… сопляк!

Белый песок успокаивающе шуршал под ногами. Опрокинутый полумесяц солнца висел точно в зените. На ближайшем газоне два голубеньких смерчика танцевали вальс — каприз. Саблезубый тигр охотился за пятном ржавой плесени, прятавшемся в кустах беленики.

Удивительно, надо сказать, живучая штука — ржавая плесень. Как ее ни уничтожали, что только не делали, а ей — все хоть бы хны. Правда, когда завели саблезубого, стало немного легче. А то раньше — не успеешь опомниться, как она наскочила. Бах — и все железное рассыпается в прах.

Настроение у Велимира было паршивое. И не только из — за мальчишки с КПП.

Лето в разгаре! Сейчас самое время валяться где — нибудь на пляже. А вместо этот дежурство, салага — мухобой с амбициями… Кроме того, Инесса сказала, что с нее хватит. Завтра наверняка появится в ближайшем ресторане в обществе какого — нибудь седого пузана, увешанного золотом, как рождественская елка — игрушками. И от мамы писем нет уже вторую неделю. Вообще, будь его воля, он бы вернулся домой и, отключив телефон, набрался как последняя скотина.

А что?

На следующий день он бы проснулся в насквозь прокуренной квартире и, опохмелившись, сходив в душ, долго лежал бы на диване, чувствуя, как что — то в его душе отслаивается, снимается, как чешуйки слюды, обнажая оставшиеся в подсознании воспоминания детства и юности…

Вот только — дудки! Работать надо! Если все будут пить, то что же тогда получится?

Он повернул направо. Теперь комплекс был близко. Остроконечный, похожий на перевернутый цветок — колокольчик. У входа дежурили два мухобоя. Один, рыжий и веснушчатый, заинтересованно поглядывал на саблезубого, уничтожившего очередное пятно ржавой плесени и теперь обнюхивавшего старую газету с заголовком на первой странице: «Переделку во главу угла!» Другой мухобой, с тупым квадратным лицом, лениво глядя на Велимира, двигал нижней челюстью, что — то пережевывая.

Проходя мимо, диспетчер случайно коснулся мыслей жующего и прочитал: «Ну вот, еще один из этих бездельников. Обмундирование — высший сорт, жрут — хорошо, спят в свое удовольствие и к тому же получают кучу денег… сволочи!»

— От такого и слышу, — угрюмо сказал мухобою Велимир, открывая дверь в главный корпус.

Он шел по широкому коридору, мимо бесчисленных лабораторий, складов, кабинетов. Два дорожника тащили ему навстречу зачем — то взятый из архива реабилитационный аппарат. Один из них, поминая недобрым словом какого — то Зюзю, рассказывал товарищу, что имрики, будь они неладны, не получили розовых галет и из — за этого преждевременно облиняли. А так как синий цветок распустится еще не скоро, на кислородных станциях — полный завал. И теперь…

Они скрылись за поворотом. Велимир пошел быстрее. Он любил по дороге в диспетчерскую прощупывать мысли сменщика. Это позволяло быстрее входить в курс дела. Но сейчас он никак не мог настроиться. Ничего. Пустота. Куда же делся Лапоног? Вышел. Не должен бы.

Велимир даже не заглянул в комнату дороги миров, хотя обычно заходил перекинуться несколькими словами с ее стражем Мироном. Они уважали друг друга. Чем — то неуловимым их работа была похожа. Однако сейчас было не до разговоров.

Вот и лестница. Двадцать ступенек вверх, последняя дверь. Два мухобоя по бокам. Кастрюли на головах начищены, пуговицы сияют свежим лаком, ремни из чертовой кожи новейшие, у каждого в ухе парадная серьга, швабры с примкнутыми штыками плотно прижаты к груди.

Мимо них Велимир уже пробежал. Миновав дверь с цифровым замком, ввалился в следующий коридор. Вперед! Склад оружия, класс теоретической подготовки, класс тренажеров, комната отдыха дорожников, дежурка, за стеклянной дверью которой виднелся Сизоносен. Двери, двери, двери и в самом конце — диспетчерская.

Он ворвался в нее и сейчас же попал в густой, как кисель, временами вспыхивающий золотистыми искрами туман. Машинально сделав два шага вперед, Велимир остановился. С той стороны, где должны были быть экраны красных, оранжевых, желтых и зеленых миров, слышались странные звуки.

Скрип, хриплое дыхание, протяжный свист.

— Эй, что здесь происходит? — удивленно крикнул Велимир.

Он шагнул вправо. Туман перед ним расступился, и стали видны желтые квадратики паркета, ряд экранов, и под ними, в углу, лежало что — то длинное, свернувшееся кольцом. Пытаясь понять, что это такое, Велимир наклонился. Над клубком тела поднялась прозрачная головка на длинной, сверкающей шее.

Хрустальная гадюка! Не может быть!

Самурайский меч свистнул над головой Велимира. Второй удар должен был с ним покончить, но диспетчер успел отскочить вбок.

Похоже, попался!

В третий раз увернувшись от бешено размахивающего мечом и воющего, как разъяренный кот, самурая, Велимир метнулся к выходу. Но не тут — то было. С дверью происходило что — то странное. Она извивалась наподобие червяка и сворачивалась в спираль. Из получившегося свертка вдруг высунулись несколько десятков ножек, и дверь, оставив за собой чистую стену, убежала в туман. Где — то за спиной Велимира копошился потерявший его из виду самурай, а он, оцепенев, стоял и думал, что догонять дверь бессмысленно. Он знал, что попал в иллюзию гадюки. Для него она — реальность. И если его сейчас убьют, это будет по — настоящему. А учитывая, что гадюка создавала свои иллюзии на основе инстинктивных страхов жертвы, дело было — швах. Он понимал, что самурай только начало. Дальше будет хуже.

Слева послышалось рычание тигра.

Велимир прыгнул вправо, на непонятно откуда взявшийся лужок, и, споткнувшись о корень росшего на его краю дуба, покатился. Сделал он это удачно. Два получившихся ката были и в самом деле недурны. Мускулистые, с веселенькими сверкающими топориками в руках. Едва появившись на свет, они тотчас же двинулись к Велимиру.

— Чтоб вас комар забодал, — испуганно крикнул им Велимир. — Вы что, сдурели? Я же ваш катитель!

— А! — разочарованно сказали каты и, круто развернувшись, скрылись в тумане.

Велимир знал, что чем скорее он выберется из диспетчерской, тем будет лучше. Но как это сделать?

Хорошо же! Они его еще узнают!

Он смело пошел навстречу тигриному рыку. Стелившиеся по пластиковому полу лианы хватали его за ноги, справа слышалось зловещее щелканье зубов, а он все шел…

Плевать! Все равно он в это не верит. Не ве…

Морда у тигра была добродушная и чуть — чуть ехидная. Вот только клыки у него совсем не настраивали на шутливый лад. Серьезные были клыки.

— Я это… — сказал Велимир, пытаясь осторожно податься назад. — Я тут ошибся направлением, и, пожалуй, я вообще… передумал… собственно, надо сказать…

Щелкнул затвор винтовки, и холодное дуло уперлось ему в спину. Тигр изготовился к прыжку.

И вот тут — то на Велимира навалился настоящий страх. Он накрыл его, словно огромная волна, и понес, понес, оглушенного, захлебывающегося противной, не дающей дышать слюной. Его швыряло из стороны в сторону, тащило, тащило… а потом выкинуло…

Велимир приподнялся с четверенек и судорожно глотнул влажный воздух. Лицо у него болело, словно он получил несколько пощечин, на правом плече сочились кровью три параллельные линии — следы когтей, а на левом неизвестно откуда появился двадцатилетней давности шрам от пулевого ранения. Тщательно его ощупав, Велимир вздохнул и неожиданно понял, что ему все равно.

А действительно, чего бояться? Страшнее не будет!

Окончательно это осознав, он пошел дальше, потому хотя бы, что стоять на месте — тоже действие. Так какая разница?

И шагов через пять наткнулся на невидимый барьер. Иронически хмыкнув, Велимир стал его исследовать и неожиданно нащупал дверную ручку. Не испытывая ничего, он повернул ее и открыл дверь, за которой виднелся самый настоящий коридор. Чувствуя, как яркий свет ламп режет глаза, Велимир вышел, нажал видневшуюся неподалеку кнопку тревоги и сейчас же провалился в беспамятство…

Он очнулся. Все еще ревела сирена. Аварийщики в полиасбестовых костюмах тащили мимо огромную стиральную машину, из сливного шланга которой стекала желтая жидкость. Слышался крик: «Кран, перекрой кран! А, стерва, кусается!» Потом что — то взорвалось и зазвенело. Неожиданно сирена смолкла. Наступила тишина.

Велимир оглянулся. Он все еще сидел недалеко от диспетчерской, под аварийной кнопкой. Рядом перемазанный сажей аварийщик, чертыхаясь, обматывал бинтом пораненную руку. Закончив перевязку, он закурил и не без интереса стал рассматривать Велимира.

— Что, браток, ощутил? — почти злорадно поинтересовался аварийщик и со значением добавил: — Вот так — то, это тебе не мелочь по карманам тырить.

Он подумал и, выпустив идеальное колечко дыма, добавил:

— Иди, чего сидишь, там уже безопасно.

Опираясь рукой о стену, Велимир попробовал встать. К его удивлению, это удалось. Чувствуя в коленях противную слабость, он вошел в диспетчерскую и остановился.

Да, действительно, все было уже кончено.

Даже пульт не пострадал, хотя стены возле него так и лоснились от копоти. Пара аварийщиков сворачивала туман, словно бумагу, и складывала получившиеся рулоны в штабеля. Другая пара ползала по полу и деловито вынимала из него лиловые следы тигриных лап. Прежде чем взяться за новый след, они делали над ним несколько пассов, произносили вполголоса какие — то наговоры и только потом вынимали, для того чтобы тотчас же его спрятать в голубую сумку с красной надписью на боку «Ади даст». Еще один аварийщик, вооружившись совком и неторопливо орудуя веником, сметал в кучу рассыпанные по полу осколки хрустальной гадюки.

Простояв неподвижно минут десять, Велимир дернул правым плечом и все же направился к пульту, по которому бегали разноцветные огоньки. Впрочем, пульт Велимира сейчас не интересовал. Он шел посмотреть на сидевшего возле пульта, в кресле, диспетчера Лапонога. Мертвого.

3

Он был куском глины. Кто — то огромный мял его мозолистыми пальцами, тихо напевая песенку про Меры и ее веселого эпиорниса, раз в столетие несшего яйца, из которых появлялись новые галактики. А один раз даже вылупился старый эмалированный тазик, совершивший паломничество в Китай и ставший благодаря этому священным тазом на ста двух планетах. Потом песенка смолкла, руки поставили Птица на землю и, совершив над ним прощальное благословение, отправили побираться. Целыми днями он сидел в полутемной нише и, протягивая прохожим обрубок чьей — то руки, ловил в него мимолетные наслаждения, воспоминания о куске рождественского пирога, пять минут курения дорогой сигары, первый поцелуй с девушкой, теперь превратившейся в добропорядочную, в меру глупую жену. А мимо шли рабочие, возвращавшиеся с работы, их хозяева, предававшиеся веселью и праздности, иногда ради развлечения устраивавшие дуэли на языках, а также хорошенькие девушки, торговавшие в будни и праздники белозубыми соблазнительными улыбками.

Приходила ночь. Птиц засыпал тут же, в нише. Во сне он понимал, что все это чепуха. На самом деле он просто проваливается в пространственную дыру. Но когда начиналось утро, он просыпался и снова протягивал навстречу прохожим все тот же пятипалый обрубок…

Постепенно Птицу стало казаться, что так будет всегда, но однажды он понял, что может пролететь нужное ему место, и вскочил.

Времени действительно оставалось не так уж и много. Он подпрыгнул и ударил ногой по торчащему из асфальта перископу подводной лодки. Потом посмотрел на небо, где собирались стаями недельной давности котлеты, тревожно совещавшиеся с помощью азбуки Морзе, очевидно, составлявшие планы по захвату этого мира и созданию очередной котлетной диктатории.

Да, времени оставалось совсем немного.

И Птиц побежал.

Ему казалось, что он бежит по огромной цирковой арене. Она вращалась и медленно уносилась вверх. Пожалуй, это был конец пути. Птиц пожалел о том, что так долго нищенствовал, хотя мог заглянуть к бабушке, раз уж выпал такой случай. Она бы его напоила чаем с мятой и сидела напротив, подперев морщинистую щеку узкой, в пигментных пятнах рукой. Птиц бы у нее спросил, как она поживает. Бабушка бы вздохнула и ответила, что, собственно говоря, только после смерти, случившейся лет пять назад, стала жить по — настоящему.

И пока он это обдумывал, арена, на которой он был, все удлинялась, становилась золотистой полосой… все более узкой… узкой…

Птиц ошарашенно помотал головой.

Бр — р—р — р!

Чтоб он еще раз воспользовался пространственной дырой! Ни за какие коврижки! Хотя действительно, если подумать, положение у него было аховое…

Он огляделся.

Отлично!

Все та же старая, знакомая дорога миров. Она пружинила под лапами, и все было хорошо. Золотая лента, на которой он стоял, тянулась из бесконечности в бесконечность. И окна миров все так же заманчиво светились. Правда, сейчас ему не хотелось в другие миры, ему хотелось пройтись по этой дороге. Просто пройтись.

Иногда на Птица накатывали странные, вроде бы чужие мысли. Вот и сейчас он неожиданно подумал, что дорога действительно забавная штука. И так ли уж правильным было решение пройтись по ней? Чтобы понять?! Можно ли понять что — то необъяснимое и бесконечное? Особенно если никак не можешь понять даже себя? Ну хорошо: он идет по этой дороге три года. А раньше что было? Кто он такой и откуда взялся? Нет, были, конечно, какие — то воспоминания. Но являлись ли они истинными? Он в этом сомневался, особенно если учесть, что время от времени в его памяти неизвестно откуда появлялись странные слова: комплекс, дорожники, диспетчер… Что они означают, Птиц не знал.

— Вот так — то, — оглядываясь, сказал он себе. — Глупости!

Нет, район этот, похоже, ему совершенно незнаком. Ну ничего…

Справа, в угольной черноте, за кромкой дороги светилась надпись «туда». Соответственно слева — «оттуда». Что ж, теперь он знал направление. Можно было идти дальше. Вот только надо немного отдохнуть.

Птиц уселся на край дороги миров и свесил лапы. Поболтал. Ничего не произошло. Он вытащил из сумки на животе большой медный ключ и, недолго думая, швырнул его вниз. Через полминуты этот же ключ свалился сверху. Отлично!

А мимо ползли, оживленно разговаривая о преимуществах подсоленной воды перед пресной, усатые каракаты. За ними во главе двух десятков своих молодцов протопал граф де Ирбо. Его дружинники распевали песню о том, как молодой воин собрался на войну и что ему на это сказала родная матушка. А он ей на это ответил. И появившаяся неизвестно откуда невеста сказала, что он «сам такой!», перед тем как укатить в Большие Бобры к миленькому, одетому во все «сфирма». За последним дружинником, красивым рыжебородым молодцом, кралась тень его жены. Временами она доставала блокнот и записывала в него комплименты, которые он говорил встречным девушкам.

Птица одолела смертельная зависть.

Везет же людям! Вместе! Явно по делу! И не важно по какому: ловить раков или грабить фражских купцов. Главное — вместе. Эх!

Настроение у Птица сразу испортилось. А может, просто сказывалась усталость. Он встал на краю дороги, чуть пошире расставил ноги и, сунув голову под мышку, почти сразу же уснул…

…Проснувшись от того, что по его лапам водили чем — то твердым, Птиц ошарашенно огляделся по сторонам и только через некоторое время понял, что находится на краю дороги миров и перед ним стоит вооруженный метлой выворотень. Огромный, на толстых неуклюжих ногах, медленно и неумолимо надвигаясь на Птица, он подметал дорогу. Лицо у него было совершенно безмятежное, глаза пустые.

— Привет! — сказал Птиц и, обойдя выворотня кругом, наладился было еще поспать, даже глаза закрыл. Но тут же открыл, потому что выворотень резко повернулся и, ткнув ему в грудь пальцем, сказал:

— Про то, что дорога есть дорога, знают все, и тот, кто усомнится в этом, попадет прямиком в ад, то есть в самое ее начало.

После этого он отвернулся от Птица и принялся снова за подметание.

Птиц присвистнул.

Вот это да! Вот это заливает! А если правду говорит? Тогда получается, что с хождением вперед надо повременить. Да и миры вокруг неплохие, заманчивые. А вдруг действительно я уже и не живой вовсе и это та самая дорога, по которой души в ад идут?

Птицу стало страшно.

А вдруг я уже умер? И раньше жил в другой форме, о которой ничего не помню? И обречен на вечный путь по дороге миров. Три года… да — да, а почему три? Ведь смены дня и ночи здесь нет? Правильно, нет, но есть чувство времени, которое не подводило меня ни разу.

Итак, почти три года.

И что же я узнал за это время о дороге? Шел и шел, заглядывая в те миры, которые нравились. Море приключений и впечатлений… прочее… Но вот чтобы что — то узнать… А зачем? Не проще ли плюнуть на все и жить дорогой? Чем плохо? Да, в одном из миров меня чуть не съел муравьиный крокодил, а в другом я едва спасся от извержения вулкана. Чепуха, я же уцелел. Дорога мне по — прежнему нравится, и так хочется…

Птиц снова посмотрел на орудовавшего метлой выворотня и махнул рукой. Возле выворотня остановились две носатые прыгалки и стали оживленно обсуждать последние выкройки чехлов на нос из журнала «Поемник». Из ближайшего окна миров доносились глухие удары и позвякивание.

Птиц успокоился, подумав, что надо идти вперед. А если обращать внимание на слова каждого выворотня, то будет настоящий кошмар. Вот именно!

Через пару окон к Птицу привязался подвыпивший упырь. Он хватал его за руки и объяснял, как им, упырям, плохо живется и что всякое быдло норовит ударить святым крестом, а хулиганы улюлюкают и стреляют из мелкашек серебряными пульками. Да все стремятся попасть по заднему месту. И вообще, так дальше жить не стоит, потому что он санитар общества и выпивает только дурную кровь. Вот у него даже книжечка есть с красным крестом и оранжевой луной, а взносы он платит регулярно, несмотря на то что каждый встречный мальчишка кричит ему вслед «на кол его!». Хорошо бы всех мальчишек выпороли их собственные папаши. Тогда бы они, наверное, перестали травить бедного упыря, который лечился от алкоголизма два раза. Вот, есть справки…

Он еще много чего болтал, а сам, будто невзначай, проводил сухой холодной рукой по шее Птица, как бы нащупывая, куда удобнее укусить. Птицу это не нравилось, но он никак не мог придумать, как избавиться от прилипчивого упыря. Он уже начал терять терпение, но тут из ближайшего окна высунулось толстое, усеянное присосками щупальце и, схватив упыря за ногу, утащило…

Слава богу!

Птиц прибавил шагу. Через полчаса он все же не удержался и заглянул в ближайшее окно. Перед ним было сводчатое помещение, с высокими узкими бойницами в стенах, большое и пустое. В нем было гулко. Гулко сидело, слегка вытянув бледные бескостные ноги, и держало в лапе дымящуюся гаванскую сигару. Птицу поначалу показалось, что оно эту сигару курит, но, приглядевшись, он понял, что, наоборот, это сигара курит гулко.

Не переставая куриться сигарой, гулко стряхнуло с ушей пепел и, сурово рассматривая Птица, сказало:

— Ну, быстрее говори, что хочешь, и топай, у меня нет времени.

— Да я, собственно… — замялся Птиц.

— Понятно, — перебило его гулко и, почесав волосатую грудь, проникновенно заглянуло Птицу в глаза: — А тебе — то это зачем? Ну узнаешь ты код и программу, переиграешь игру, однако все останется по — старому. Потому что без программы нельзя. Выбирай.

Гулко пошарило по карманам и выложило на пол отвертку, два старинных дуэльных пистолета, пачку печенья «Имени двадцать второго съезда», медаль «Двадцать пять лет воздержания», женский шелковый чулок и старинный бронзовый подсвечник. Потом оно еще раз ощупало карманы и вытащило напоследок обрывок перфоленты.

— Ну же, ну, чего думаешь? Бери, что на тебя глядит.

— Зачем? — удивился Птиц.

— Бери, тебе говорят. — Гулко посмотрело на Птица злыми глазами.

— Извините, — робко сказал Птиц. — Мне тут ничего… и вообще дорога зовет… барабан гремит. Ой, что это я? Вообще…

— Ага, — сказало гулко. — Значит, увиливаешь?

Оно выросло до потолка. Огромное, страшное, зубатое. Мгновенно протянуло вооруженные кривыми когтями лапы и схватило Птица за горло.

— Ну, последний раз спрашиваю, берешь или нет?

— А зачем это мне? — спросил Птиц, чувствуя, что влип.

— Болван, да не тебе это нужно, а мне, — засмеялось гулко. — Для того чтобы определить, что ты за программа, и принять соответствующие меры, чтобы…

Кто — то из — за спины Птица швырнул заржавленный костыль, попавший гулко в лоб. Взвыв, оно выпустило Птица и отшатнулось.

Не замедлив этим воспользоваться, Птиц отпрыгнул в сторону от окна и, повернувшись, увидел того, кто его спас. Это был медвежонок коала. Тот самый, с которым они полгода назад пытались проникнуть в мир молочных рек и кисельных берегов, но напоролись у входа на Кощея Бессмертного и еле унесли ноги.

— Бежим! — крикнул медвежонок.

И они бросились наутек, слыша, как сзади, кряхтя и ругаясь, на дорогу миров вылазит гулко. Они улепетывали со всех ног. Они даже перегнали стаю плоскостопных прыгунов, двигавшихся в ту же сторону, что и они. А сзади ревело и скрежетало когтями гулко.

— Ты что, разве не знаешь про этот кусок дороги? — на бегу спросил медвежонок. — Тут пропадешь ни за грош. Это же невероятные миры. С ними шутки плохи! Тут даже ни одного стража дороги возле окон нет.

Между тем топот гулко слышался все ближе и ближе. В предвкушении, что их сейчас схватит, оно радостно заревело. Но не тут — то было. Надеясь, что участок невероятных миров уже кончился, медвежонок и Птиц нырнули в первое же попавшееся окно и, не разбирая дороги, ринулись дальше.

Разочарованный вой гулко за их спинами становился все тише, тише и наконец исчез. Тогда они остановились и оглянулись.

Мир как мир, лес как лес!

— Тебе еще повезло, — сказал, отдышавшись, медвежонок. — Вот если бы там было мрачно, одиноко или сыро — пиши пропало.

— Да уж, — покрутил головой Птиц. — На дорогу нам возвращаться пока нельзя. Держу пари, что гулко все еще караулит возле окна. Давай лучше отдохнем. Судя по всему, этот мир не так уж и плох.

— Пожалуй, — согласился медвежонок и, сорвав с ближайшего дерева лист, задумчиво его сжевал.

— И вообще, — сказал Птиц, — может быть, этот мир необитаем? Мы могли бы стать его правителями. Хотя, впрочем, так не бывает. Обязательно кто — нибудь вылезет и нападет. С ним надо будет воевать, побеждать, а потом только — только начнешь пожинать плоды своего труда, как вылезает кто — то другой — пожалуйте бриться.

Медвежонок сорвал новый лист. Потом почесал за ухом.

— Получается, нам надо все разведать?

Птиц кивнул.

— Ладно, — согласился медвежонок.

И они пошли.

Ветки кустарников так и норовили стегнуть их посильнее. В воздухе вились странные насекомые. На секунду в вершинах деревьев мелькнуло что — то длинное, продолговатое, зеленое, с огромными крыльями, издававшими хлопки, будто кто — то ритмично открывал и закрывал гигантский зонтик.

Через полчаса они вышли на тропинку. Еще через некоторое время она вывела их к усыпанной прелой листвой, мощенной брусчаткой дороге. Тут им пришлось остановиться.

— Направо или налево? — спросил медвежонок.

— А по — гусарски, — ответил Птиц и извлек из — под крыла медную монету. — Значит, так: орел — направо, решка — налево.

Он подкинул монету. Она упала орлом вверх…

Листья пружинили под их лапами, а медвежонок и Птиц шли не спеша, лениво разглядывая росшие по обочинам молоденькие сосенки, кривоватые березки и могучие дубы.

— А почему по — гусарски? — спросил медвежонок.

— Почему? — удивился Птиц. — Ну, если такие гусары.

— А кто они?

— Кто? — покрутил головой Птиц. — Так на Рикле–3 называют полуразумных, мутировавших гусей. Они целыми днями ничего не делают, режутся в карты, пьют бургоньяк, шампаньяк и вообще ведут беспечный образ жизни. Веселый народ, этого у них не отнимешь. А монетку они кидают, когда не могут решить, что им делать — пить «горькую–76», а потом ехать к гусочкам или же, наоборот, сначала ехать к гусочкам, а потом уже пить «горькую–76»…

Спать они устроились в дупле гигантского дуба. Ночью пошел дождь.

Под утро Птиц проснулся и долго лежал, вспоминая что — то старое — старое, трудноуловимое, слушая, как шелестит мокрая трава и дождь барабанит по жестким листьям дуба.

Что — то с его воспоминаниями было неладно.

Он вздохнул и, повозившись, устроившись поудобнее, опять заснул.

4

Кормы двигались цепью. Их предводитель, трехметровый гигант в сверкающих, обшитых скальпами врагов латах, с тяжелым двуручным мечом за спиной и двумя по бокам, шел в середине. Справа от него, сгибаясь под тяжестью бердыша и сверкающего, как зеркало, щита, пыхтел оруженосец. Слева пылил красноватой гормской пылью хранитель священной трехглавой мухи. Сама муха копошилась и жужжала в узорчатом коробе за его плечами.

Предводитель кормов остановился и, наклонившись, стал рассматривать четко отпечатавшиеся в песке следы дорожников. Наконец он выпрямился и махнул рукой. Цепь воинов зашагала дальше.

Кормы не знали, что километрах в двух им навстречу движется отряд невысоких, но чудовищно широкоплечих кракеозов. Их предводитель, не подозревая, с кем вот — вот столкнется, шел во главе своих людей, медленно пережевывая наркотическую жвачку нух и рассеянно поигрывая длинным мечом.

Преследуемые кормами трое одетых в рваные беотийские хитоны дорожников находились между этими неумолимо сближавшимися отрядами. Провалились они на такой мелочи, как незнание имени любимой кошки беотийского автократора. Теперь, для того чтобы спрятаться, у них оставалось минут пятнадцать — двадцать, не больше.

Что ж, пора вмешаться.

* * *

Велимир взмахнул отливающими золотом крыльями, собственно говоря, супершпиону совершенно ненужными, но придававшими ему вид местного золотого орла, и передал старшему группы через микроприемничек, вживленный у него над ухом, что бежать надо строго на север. Там, за песчаными дюнами, начиналась спасительная для них сейчас великая топь. Теперь все зависело от быстроты ног дорожников.

Они не успели совсем чуть — чуть. Кормы заметили дорожников, когда они были метрах в тридцати от зарослей гигантской осоки и камыша, с которых, собственно, и начиналась великая топь. Засвистели стрелы…

Дорожников спасло то, что в этот момент из — за ближайшего холма с ревом и гиканьем посыпались кракеозы. Предводитель кормов выхватил двуручный меч и скрестил его с мечом предводителя кракеозов. Поле битвы заволокла пыль.

Велимир еще успел заметить, как верховный корм ловким ударом расколол щит предводителя кракеозов пополам, потом увидел одного из кракеозов, раскручивающего над головой дюжину соединенных стальной нитью, усеянных острыми шипами шаров. Неподалеку от него медленно оседал на землю с торчащей из горла черной стрелой хранитель священной мухи. Сделав изящный разворот, супершпион стал снижаться над великой топью.

Вовремя. Предупредив дорожников о том, что справа к ним подкрадывается болотный тигр, и выведя их на безопасную тропинку эльфов, Велимир переключился на другой мир.

Здесь его помощь была не нужна. Двое дорожников перед возвращением любовались заходом солнца. Одного звали Врад. Судя по профилю и цвету кожи, он был потомком индейцев. Второй, по имени Бангузун, на первый взгляд казался увальнем, но это впечатление было обманчиво. По крайней мере Велимир, видевший однажды, как Бангузун голыми руками задушил полосатую гориллу, знал, что по быстроте реакции и силе среди дорожников ему, пожалуй, не найдется равного.

А закат был действительно прекрасен. Велимир развернул супершпиона так, чтобы видеть его как можно лучше, и тоже залюбовался тем, как голубое в белую крапинку солнце, пуская изумрудные, бордовые и лазурные лучи, медленно тонуло в море, делая его темнее и загадочнее, словно растворяясь в безумии самых неожиданных цветов и оттенков.

Так, с этим все в порядке.

Он переключился на третий мир. Увидел, как работавшая в нем группа из трех человек выбралась на дорогу миров, и заставил супершпиона следовать за ней.

Посмотрев минут пятнадцать, как возвращаются дорожники, Велимир хотел было уже отключиться, но тут откуда ни возьмись появился квадратный гибарянец. Он шел по дороге, весело отдуваясь и выбирая случайного путника, на которого можно было плюнуть проклятым молочком. Понаблюдав за тем, как трое дорожников осторожно и профессионально обошли гибарянца стороной, Велимир напоследок глянул на его наспинный гарем, из которого высовывались маленькие, с изумрудными глазками и красивыми напомаженными усиками головки гибарянцевых жен. Прекрасно. Вернув супершпика в тот мир, из которого его взял, Велимир отключился.

Порядок!

Он снял с головы мнемошлем и блаженно откинулся в кресле.

А ведь было время, когда на дороге находилось до дюжины групп. Вот это была работа! Особенно если учесть, что большинство дорожников тогда были зелеными щенками и лезли в любой сомнительный и опасный мир. Только успевай им советовать, ободрять и выдавать нужные сведения. А чтобы правильно посоветовать, надо обладать опытом. Откуда же его взять, если сам — зеленый щенок? Да и аппаратура тогда была значительно хуже.

Кстати, когда же это было? Лет двадцать назад, никак не меньше. Ну да, дорогу открыли двадцать пять лет назад. Поначалу велась одиночная разведка и строился комплекс. Да, не менее двадцати. Именно тогда он и пришел в комплекс.

Подумать только — двадцать лет.

Велимир закурил.

Все — таки было что — то не совсем реальное в том, что он, сидя в диспетчерском кресле, мог побывать в любом из четырех десятков исследованных миров. Это давало ему странное могущество. Почему? Он обыкновенный, средних лет мужчина. Его не очень любят женщины. По воскресеньям он играет в гольф и пьет пиво. Любит хорошие сигареты и неохотно бреется. Башмаки у него всегда стоптанные, и нет времени купить новые. Вот это — он.

Однако, надевая мнемошлем, Велимир становился диспетчером, отвечающим за все случившееся с дорожниками в исследуемых мирах. Со стороны может показаться, что работа у него легкая. Дорожники рискуют своими жизнями, он же не рискует ничем. Только наблюдает и вмешивается лишь в крайнем случае. Но кто другой сообщит о том, что вблизи от группы рыщут гигантские кентавры, что пурпурные мидии готовятся выползти на сушу или что нужная дорога находится левее? А еще он должен знать все исследованные миры как свои пять пальцев. И никогда ему не удастся попробовать сладкого дамайского сокограда, понюхать жемчужную орхидею, узнать, какова на ощупь вода великого безбрежного океана на Лорее. Только наблюдать, не более.

Кроме того, иногда дорожники гибнут. И даже он не может ничего сделать. Остается — запоминать. В следующий раз это знание спасет жизнь другим.

Велимир выпустил облачко дыма и вспомнил, что лет десять назад диспетчеров попытались заменить искусственным мозгом. Якобы у него реакция лучше. Но в этом деле главное не реакция, а интуиция. Через месяц, когда количество опасных происшествий с дорожниками возросло раз в десять, искусственный мозг убрали.

Ладно, пора за работу.

Выпив чашку кофе, он выкурил еще одну сигарету и надел мнемошлем.

Все шло хорошо. Две группы уже вернулись в комплекс, третья — с Гормы, за которую он сильно боялся, только что выбралась на дорогу миров. Превосходно! Диспетчер проследил эту группу до самого конца. Он наблюдал, как дорожники перешагивали через окно и, поприветствовав стража, шли в комнату отдыха. Стоило очередному дорожнику оказаться в комплексе, у него начинали исчезать последствия эффекта искажения. Кстати, это был один из самых странных эффектов дороги. Тела попавших на нее людей быстро изменялись. Причем некоторые вдруг приобретали третью руку или второй нос, у других лишь чуть — чуть изменялось лицо. Но стоило вернуться в комплекс, как этот эффект пропадал. Правда, чем дольше человек находился на дороге, тем медленнее исчезали его последствия. Из — за этого эффекта всех новичков — дорожников первым делом выводили ненадолго на дорогу миров. Оставляли только тех, кто изменялся в пределах определенной нормы.

Ученые, конечно, долго ломали над этой особенностью дороги головы, но более или менее логичного объяснения эффекту не нашли. Лишь страж дороги как — то по пьяному делу сказал, что таким образом дорога раскрывает внутренний облик попавшего на нее человека. Объяснение было неплохое. Только Велимир не мог понять, каким образом наличие третьей руки или обрастание черепашьим панцирем раскрывает внутренний мир?

Велимир снял шлем и опять закурил.

Да, объяснение стража ненаучное. Но что мы сделали до сих пор в науке? Ну, потратили на исследования двадцать лет. Ну, угробили чертову уйму людей, исписали горы бумаги, сделали целую кучу никому не нужных открытий. А что толку? Может, и не надо никаких исследований? Может, для того, чтобы понять дорогу, надо стать ее частью? Соединиться с ней? Почему мы воспринимаем ее как загадку? Загадочных вещей нет вообще, есть те, которые трудно понять со своей колокольни. Стало быть, для того, чтобы понять дорогу, надо отправиться по ней — куда глаза глядят?

Велимир потушил окурок и налил из термоса кофе. Отхлебнув первый глоток, он поставил чашку на пульт и вдруг подумал, что всего лишь пару часов назад в этом кресле сидел мертвый Лапоног.

Да, теперь можно посидеть и подумать о смерти Лапонога. За двадцать лет Велимир видел этого добра достаточно. Правда, через следящие камеры супершпиона. А вот эта была здесь. Хотя пять лет назад, когда они еще только начинали исследовать мир Горма, диспетчер Плащенос навел на засаду кракеозов группу из шести дорожников. Все они погибли. Никто не сказал Плащеносу ни слова, потому что на дороге бывает все, а диспетчер не всемогущ. Он судил себя сам и сам же привел приговор в исполнение. Но даже эта смерть была не здесь, а где — то там, на пригородной вилле.

Да, подобного еще не было.

Велимир снова попытался вспомнить лицо Лапонога, но лишь увидел, как два аварийщика снимают его тело с кресла. Вызывать реаниматоров смысла уже не было. Тело куда — то унесли. Сутулый особист быстро допросил Велимира. Очевидно, потом в диспетчерской еще что — то делали, может быть, измеряли, фотографировали, составляли протоколы, но диспетчер этого уже не видел. Он немедленно сел в кресло и надел мнемошлем. Вовремя. Тем троим, на Горме, пришлось бы без его помощи худо.

И все — таки откуда взялась гадюка? Не могла же она заползти сюда через окно дороги? Нет, это невозможно. Значит, ее кто — то принес. Кто?

Велимир отхлебнул из чашки. Кофе показался ему горьким.

А ведь действительно, что проще? Небольшая, прозрачная, завернутая в целлофан лепешка. Пронести с дороги — раз плюнуть.

А потом, в удобный момент, неторопливо пройти по коридору, вынуть сверток, сорвать целлофан, продержать десять секунд в руках… И совсем уж просто распахнуть дверь, чтобы швырнуть гадюку внутрь. Остается только захлопнуть дверь — и дело сделано.

Кому же навредил Лапоног, что его решили убить таким способом? Жену отбил? Дочь опозорил? Сто рублей не отдал? Что именно?

Нет, никто из работников комплекса на это не способен. Нужно быть совершеннейшим идиотом, чтобы убить диспетчера во время работы. Это могло кончиться смертью нескольких дорожников. Нет, местью это быть не могло.

Велимир замер.

Какая тут, к черту, месть, если все было идеально рассчитано? Не поторопись он, и гадюка успела бы развернуться полностью. Тогда — смерть. Учитывая, что диспетчерскую посторонние не посещают, у мнемогадюки вполне хватало времени построить защитный кокон. В этом случае с ней не справились бы и недели за две. Соответственно на этот срок прекратилось бы и исследование дороги.

Те, кто спланировал эту акцию, не учли только, что он, Велимир, забеспокоится и придет раньше обычного. В самом деле, не обладай он способностью заглядывать в чужие мысли, все прошло бы без сучка без задоринки, по плану. Кстати, наверняка кто — то из комплекса подкуплен. Без этого они обойтись просто не могли.

Но все — таки кому это было нужно?

5

Солнце светило им в глаза. Медвежонок и Птиц проснулись. Они умылись в ближайшем ручье, а потом пошли по дороге и почти сразу же наткнулись на заросли спелой малины. Насытившись, приятели тронулись дальше.

В кронах деревьев пронзительно кричали невидимые птицы, а может, и не только они. Пухленькие зеленокожие дриады сидели на обочинах дороги и нарезали пробивавшиеся сквозь листву солнечные лучи на аккуратные дольки, чтобы ночью залить их лунным светом и, добавив травку — буратинку, получить на завтрак вкусный салат. Птичка — врушка, прыгая с ветки на ветку и смешно помахивая двумя головами, увязалась было за ним, но вдруг отстала для того, чтобы рассказать встречным белкам про старого медведя. Оказывается, он принимает по утрам ванны из малины, а пчелы из черного улья носят ему мед прямо в берлогу. И вообще…

Край дриад кончился. По сторонам дороги потянулись кривые, словно измазанные ржавчиной, кусты. Вскоре их сменили баодеды и баобабы. Из — за одного из них на дорогу вдруг выскользнула голубенькая, почти прозрачная русалка, за которой топал телеграфный столб.

Русалка посмотрела на Птица с медвежонком и улыбнулась. Остановившись неподалеку, она вытянула тоненькую руку и что — то сказала на языке ручьев.

Медвежонок и Птиц переглянулись и пожали плечами. Они не знали этого языка. Огорчившись, русалка топнула изящной ножкой, а телеграфный столб за ее спиной изогнулся, как кобра, и зашипел.

Птица осенило.

Он вытащил из сумки на животе неизвестно каким образом завалявшийся там кусок сахара и протянул его русалке. Она просияла и, приблизившись, жадно схватила белый ноздреватый кубик. Легкие, прохладные губы на секунду прижались ко лбу Птица. Потом русалка вернулась под баобаб и сунула сахар в рот. Телеграфный столб радостно затрубил, и Птиц с медвежонком поняли, что можно двигаться дальше.

Часа через два дорога привела их к замку. Вокруг него был выкопан ров, заполненный покрытой ряской водой, из которой кое — где торчали головки лилий. Очевидно, вечерами на берегах этого рва пели лягушки, широко разевая рты и сладостно щуря круглые глаза, мечтая о чем — то радостном и прекрасном, стремительном и веселом, как, например, вкусная — вкусная муха. Подъемный мост был опущен, так что путники могли свободно пройти к окованным железом воротам. Прежде чем это сделать, Птиц и медвежонок остановились полюбоваться сложенными из огромных блоков стенами, из — за которых торчали украшенные вымпелами шпили башен.

— Пойдем? — спросил медвежонок.

Птиц кивнул.

Они протопали по подъемному мосту и остановились перед воротами. Над ними из — за стены выглядывал часовой. При виде Птица и медвежонка он не издал ни звука, а стал с любопытством их рассматривать.

Некоторое время была тишина.

Наконец стражник взмахнул алебардой, которую держал в руках, и спросил:

— Вам чего?

Медвежонок толкнул Птица локтем в бок, и тот, прокашлявшись, начал:

— Благородные путешественники просят принять их согласно закону о гостеприимстве.

— Ну что же. — Стражник покрутил длинный ус и еще раз внимательно оглядел их с головы до ног. — А вы точно благородные?

— Благороднее не бывает, — хором уверили его друзья.

— Хм, — с сомнением сказал стражник. — Неужели?

— Вот тебе истинный крест! — воскликнул Птиц. Медвежонок в доказательство этого плюнул в сторону и три раза подпрыгнул.

— Ну ладно! — Стражник повернулся к друзьям спиной и громко объявил: — Благороднейшие путешественники просят крова!

И сейчас же два звонких голоса закричали:

— Пропустить, пропустить!

— Велено пропускать, — сообщил друзьям стражник и, нагнувшись, нажал расположенный под правой рукой рычаг. Створки ворот со скрипом распахнулись. Птиц и медвежонок увидели обширный мощеный двор, в центре которого находился колодец. Возле него стояли две девушки в розовых одинаковых платьях. Они были очень похожи, только одна была брюнетка, а другая блондинка.

Удивленные Птиц и медвежонок не могли оторвать от них глаз, а девушки тем временем подошли ближе и дружно улыбнулись. Так же синхронно они провели руками по пышным прическам, проверяя, все ли в порядке.

Птиц и медвежонок радостно переглянулись. А девушки уже кокетливо манили их за собой. Друзья пошли. Что им оставалось делать? Они пересекли двор и, поднявшись по высоким полустертым ступеням, вошли во дворец. Дальше была узкая сводчатая комната с увешанными саблями и мечами, тяжелыми, лоснящимися от масла кольчугами, блестящими шлемами, наколенниками, кривыми и прямыми кинжалами, длинными боевыми копьями стенами. А еще на них висели луки и колчаны, прекрасные, украшенные резьбой рога и еще много чего. Даже не дав осмотреть толком все это богатство, друзей провели через комнаты с высокими и низкими потолками, с узкими окнами и вообще без окон, освещаемые даже днем дрожащим светом факелов, со стенами, украшенными портретами давно умерших предков.

Уф, наконец — то они пришли.

Их привели в зал, где были удобные сиденья и низенький, уставленный кувшинами с вином и закусками стол. Девушки предложили им присесть и выпить. Птиц и медвежонок снова переглянулись.

Вино было отменное, закуска что надо, девушки красивые.

Эх, гуляй!

Через полчаса друзья осушили уже по третьему кубку, узнали, что прекрасные властительницы замка — сестры — близняшки, что их зовут Бланка и Бьянка, что они не замужем и вообще не прочь… но только с благородными путниками. Под действием вина Птиц и медвежонок расхрабрились. Медвежонок подсел поближе к блондинке Бьянке и стал ей нашептывать на ушко что — то интересное. А она весело смеялась и даже не стала протестовать, когда лапа медвежонка, как бы случайно, перекочевала с края стола на ее талию. В это время Бланка подсела поближе к Птицу и стала ему рассказывать историю своего рода. О том, как их великий предок граф дю Заоликан, тот самый, которого за победы над винными погребами и дамскими подвязками прозвали Неистовым, который в присутствии венценосного повелителя осмелился высказать некое суждение об одной части туалета данной особы, надо сказать, действительно небрежно застегнутой, за что и был лишен всех орденов, медалей и владений, остановил однажды своего разгоряченного быстрой ездой коня на крутом берегу реки, называемой местным населением, живущим в основном ничегонеделанием и сбиванием разными предметами груш, в честь какого — то из местных духов — Лаурой.

Спешившись, граф подошел к самому обрыву и долго глядел на бурные речные воды, на угрюмый лес на противоположном берегу, на изрезанное верхушками сосен и в агонии проваливавшееся за горизонт солнце. Неожиданно повернувшись к своим спутникам, разглядывая их недобрыми прищуренными глазами, подкручивая начинающие седеть усы, дю Заоликан вдруг сказал:

— Здесь! Именно здесь будут возвышаться гордые стены, за которыми взрастут мои потомки.

В подтверждение своих слов он топнул ногой. В ту же секунду кусок берега, на котором стоял дю Заоликан, обвалился. Даже неожиданное купание не изменило намерений графа, да и то сказать, не зря же его герб украшали слова «Стою на своем до самой смерти». Через пару лет на этом месте действительно вырос замок. Воды Лауры наполнили выкопанный вокруг него ров, и жизнь пошла своим ходом…

Птиц вынырнул из этого нежного, обволакивающего, вкрадчивого голоса. Какие — то мысли кружились у него в голове. Ему обязательно надо было понять, за что же мы так любим женщин? И не важно, как они выглядят. В роскошном открывающем точеные плечи платье или же они покрыты перьями и имеют прекрасную голову, с удивительно пропорциональным клювом и чудеснейшим на свете хохолком. Главное — они женщины…

А Бланка продолжала рассказывать про то, как местные жители, узнав, что с некоторых пор являются вассалами дю Заоликана, отнеслись к этому известию более или менее спокойно; правда, хотели было для порядка побунтовать и даже повесить парочку графских эмиссаров, но тут подошло время сшибать груши, а потом появились другие заботы, а потом предпринимать что — то было уже совершенно неприлично. Да и граф был непрост. С целью завоевания авторитета у местных жителей он научил их гнать грушевый самогон, пришедшийся, кстати, им по вкусу.

Так что в скором времени все устроилось, и наступила так называемая мирная жизнь, состоящая из множества привычных занятий, как — то: попойки, охота, турниры, рождение детей, ссоры с хамами соседями, утренние чаепития и так далее…

В жены граф взял дочку предводителя местных жителей, чем основательно укрепил свою власть. Свежеиспеченная графиня была молоденькая, красивая, а на супруга глядела с обожанием. Что еще надо для образцовой графской жены? Не прошло и десятка лет, как двор замка и все окрестные леса звенели и стонали от криков и неисчислимых проказ сыновей неукротимого дю Заоликана…

Чувство опасности.

Птиц с усилием вырвался из плена медового голоса Бланки и посмотрел на медвежонка, со странной улыбкой пытавшегося расстегнуть корсаж задорно хихикавшей и делавшей вид, что сопротивляется, Бьянки.

— Господи, а я — то!..

Птиц неожиданно обнаружил, что его собственные руки уже некоторое время довольно забавным образом блуждают в вырезе платья Бланки. Он испугался. Это было очень, очень странно. Птиц хотел вскочить, что — то сделать, но тут Бланка погладила его руку и, расстегнув верхнюю пуговицу своего корсажа, чтобы ему было удобнее, стала рассказывать дальше историю своих предков, пировавших и воевавших в полной уверенности, что все это будет вечно, по крайней мере пока мышь, в которую могущественный Ма — Хо — Ка превратил злого бога Рдуна, не перегрызет яшмовый столб, на котором покоится небо.

Чувствуя, что снова проваливается в розовый сироп ее голоса, Птиц хотел было вспомнить что — то важное, но не успел… А Бланка повысила голос и стала рассказывать о том, как девятый граф дю Заоликан по кличке Хромоногий, налакавшись грушевого самогона, проиграл своему соседу в нормандский пикет ползамка. Казалось, тут и пришел конец славному роду дю Заоликанов, так как гнусный сосед являлся за своей половиной замка чуть ли не каждую неделю и уже стал грозить судебным разбирательством. Но, к счастью, Хромоногий, вернувшись с ночной ловли раков, слег и в одночасье умер. К власти пришел его сын, десятый граф дю Заоликан по прозвищу Куриный Огузок. Это был суровый властитель. Он немедленно заявил, что за долги папаши он не в ответе, а если настырный сосед не прекратит своих смехотворных поползновений, то пустить ему «красного петуха» — плевое дело. Сосед подумал — подумал, прикинул, что Куриный Огузок выполнить свою угрозу вполне способен, да и отступился. И правильно сделал…

— Конечно!

Птиц резко встал и, словно пытаясь взлететь, взмахнул руками.

— Все, я сказал — все!

Он увидел медвежонка, который, оторвавшись от Бьянки, ошарашенно крутил головой. На мордочке у него было написано удивление.

А Птиц вдруг понял, что им нужно бежать, потому что тут опасно. В чем кроется опасность, Птиц не хотел знать. Но он был уверен, что бежать нужно немедленно.

Как?

Наверное, из замка их так просто не выпустят. Ну, это ничего, в первый раз, что ли? Надо схитрить. Краем глаза Птиц увидел, как у Бьянки во рту что — то блеснуло. Словно бы клык?

Так, теперь нужно вывернуться, сделать вид, что они ни о чем не догадываются.

Пытаясь пошутить, Птиц сморозил какую — то глупость. Поздно! Бьянка и Бланка вскочили. Платья у них снова были застегнуты на все пуговицы. Одновременно, словно роботы, близняшки достали широкие черные ленты и завязали себе глаза. Птиц и медвежонок остолбенели от удивления.

Между тем сестрички с повязками на глазах, широко расставив руки, приближались к друзьям.

— Ага! — крикнул Птиц. — Жмурки! Это уже лучше!

Они с медвежонком повернулись и побежали прочь. Бланка и Бьянка не отставали ни на шаг. Они бежали все теми же коридорами и переходами, где стояли цветочные горшки со странными растениями, широкими залами, со стен которых им улыбались бесконечные портреты дю Заоликанов. Казалось, портреты что — то шептали, словно хотели предупредить, но на то, чтобы их послушать, не было времени. Бланка и Бьянка наступали им на пятки.

Задыхаясь, медвежонок и Птиц выскочили во двор. Ворота замка были заперты. Мельком они посмотрели на стражника. Он показался им странным, каким — то не таким. Но главное было не в этом. Главное было в том, что выбраться из замка не представлялось никакой возможности. Не прыгать же с высокой стены вниз? И к этому добавлялось странное ощущение, что каждая стена замка смотрит на них, следит за каждым их шагом, как следит кот за беспечной мышкой. Похоже, на этот раз они действительно крепко влипли.

Птиц огляделся и, увидев раскрытую дверь погреба, бросился к ней. Медвежонок не отставал.

В лицо им пахнуло сыростью и плесенью. Гнилые ступени чуть не обломились под ними, а друзья, не замечая этого, стрелой летели вниз, чувствуя, что главное сейчас — выиграть во что бы то ни стало время.

Подвал был уставлен огромными, поросшими мхом бочками. Кран у одной был завернут неплотно, и на землю медленно сочились янтарные капли. На какую землю?

Птиц наклонился, чтобы лучше рассмотреть, и замер. Пол погреба был покрыт поникшей травой. Это была не хилая белесая, выросшая в темноте травка, а обыкновенная, сочная, знавшая солнце трава. Получалось, что в полутьме подвала она оказалась лишь несколько дней назад. Боже, а вон там виднеется придавленная стеной тоненькая березка!

Что это?

Медвежонок схватил его за руку и закричал:

— Прячься, они уже здесь! Надо запутать их среди бочек!

И тут Птиц очнулся. Две пары тонких, но, наверное, очень сильных рук уже тянулись к нему. Под черными повязками насмешливо улыбались похожие на кровавые раны рты. Медвежонок тянул Птица куда — то за бочки, но тот вдруг резко вырвался и шагнул навстречу близняшкам.

Какая разница?

Птиц резко метнулся в сторону, поднырнул под жадно нашаривавшие его руки и рванул по лестнице вверх. Сзади, тяжело пыхтя, ломился медвежонок. А внизу слышался разочарованный вой.

Быстрее, быстрее вверх!

Лестница кончилась. Друзья буквально вывалились на широкий двор замка и остановились. Ворота были по — прежнему закрыты, и страж, глядя на них, загадочно улыбался.

Что же делать?

Они слышали, как близняшки карабкались из подвала, и еще вместе с ними шел кто — то скрипевший когтями по плитам стен, издававший глухое ворчание. Стражник нацелил на приятелей короткое, с широким наконечником копье. И тут только Птиц увидел, что у него нет ног. Стражник, словно цветок, рос из стены! Птицу стало ясно все.

— Смотри! — закричал он, показывая вверх.

Медвежонок поднял голову и обомлел. Шпили замка извивались и тянулись вверх, словно вставшие на хвост змеи. А навстречу им, возникая прямо из неба, падала огромная, усеянная сталактитами масса.

— Все, — едва слышно прошептал Птиц. — Это все.

Сомнений больше не было. Это был четырехмерный акулоид. Птицу еще не приходилось с ним сталкиваться, но из рассказов других странников он знал, что акулоиду прикинуться замком ничего не стоит. Он еще и не на такое способен. Не было никаких сомнений, что сверху на них опускается его до поры до времени прятавшаяся в четвертом измерении часть.

— Что делать? — растерянно спросил медвежонок.

— Что? — озлился Птиц. — Все, отпрыгались, пришла пора помирать.

Копье стражника просвистело возле головы медвежонка. Птиц отчаянно погрозил кулаком опускавшейся на них массе и в очередной раз огляделся. Ворот уже не было, они стали стеной, а если вернее, то уже и стены не было. Вместо нее теперь колыхалось что — то мертвенно — бледное, живое, покрытое броневыми пластинками и бляшками. Между тем опускавшаяся часть акулоида закрыла небо. Сталактиты превратились в сверкающие зубы. Еще секунда…

— Мама! — тоненько закричал Птиц. Рядом с ним медвежонок, с искаженной от ужаса мордочкой, как зачарованный, смотрел вверх…

Что — то мягкое и цепкое опустилось им на спины. В следующую секунду лязгнули зубы. Поздно. Невидимая рука выдернула Птица и медвежонка из пасти акулоида и понесла над лесом, пытавшимся дотянуться до них остроконечными пальцами елей. Шиш с маслом!

Они летели все быстрее и быстрее. Неизвестно куда. Хотя почему неизвестно? Вот перед ними гостеприимно открылось окно, и они мягко приземлились на дорогу миров…

6

Велимир облокотился о пульт.

А ведь это же просто! Хрустальные гадюки водятся только в мире Алколь. В свернутом состоянии гадюку можно держать не более недели. Остается узнать имена дорожников, побывавших в этом мире за прошедшую неделю.

Дав компьютеру задание, он снял с пульта небольшого костяного крокодильчика и стал его рассматривать. Крокодильчик был толстенький, с короткими кривоватыми лапками и хитрой мордочкой.

Кто же его подарил? Вроде бы Абузар в благодарность за помощь в Хронской черной башне.

Компьютер выдал ответ минут через пять.

Итак, за прошлую неделю в мире Алколь была лишь одна группа дорожников из трех человек. Работала она там двое суток. Вполне достаточно, чтобы набрать хоть мешок хрустальных гадюк. Трое: Намгаджа, Ансаф, Дангнур. Безусловно, Велимир их знал. Намгаджа работал дорожником уже восемь лет, Ансаф — пять и Дангнур — три. Кто же из них подбросил гадюку? Но откуда он может знать? Да и его ли это дело?

В конце концов можно побиться об заклад, что настоящее квалифицированное расследование этого происшествия уже идет. И занимается им бригада следователей, наверняка они уже получили кипу материалов, фотографий, описаний. Только какой им с этого толк? Внутрь комплекса — то их больше не пустят. А пока они докопаются, в чем дело, пройдет много времени. Велимир же чувствовал, что разобраться в этом деле надо именно сейчас. Вообще, по идее, он должен позвонить куда нужно и рассказать о своих догадках. Вот только не сделает он этого. Можно еще пойти к верховному друиду Мутру и переложить это дело на его плечи. Да нет, у него сейчас и своих забот полон рот. Ему сейчас нужно немедленно придумать, как сделать, чтобы на комплекс не наложили руку пистолетчики. Уж им — то этот случай на руку. Тем, кто будет решать судьбу комплекса, тоже. Вообще, если комплекс попадет им в руки, кое у кого гора упадет с плеч.

Нет, верховному друиду он, конечно, обо всем сообщит, поскольку он — главное в комплексе лицо, но только потом, когда дело немного прояснится.

Велимир задал компьютеру еще один вопрос и, получив ответ, что все трое интересующих его дорожников находятся в комплексе, удовлетворенно хмыкнул.

Придется прогуляться.

Выходя из диспетчерской, он оглянулся, проверяя, все ли обесточено. Все.

Коридор был пуст. Он прислушался. Тишина. Закурив, Велимир вдруг заметил, как в дальнем конце коридора возле двери с цифровым замком мелькнула бесформенная тень и тотчас же исчезла. Что это? Нет, похоже, показалось. Коридор был по — прежнему безмолвен и пуст.

Диспетчер двинулся вперед, мимо дверей кабинетов и служб. Он дошел до дежурки и возле ее стеклянной стены остановился. Находившийся за ней Сизоносен задумчиво и самоуглубленно тыкал пальцем в датчик пожарной сигнализации. Убедившись, что это не приносит никаких результатов, он вытащил из кармана коробок спичек, зажег одну и поднес к датчику.

Велимир заинтересовался.

Спичка догорела до конца, а датчик так и не сработал. Разочарованно махнув рукой, Сизоносен уселся в стоявшее неподалеку кресло и открыл книгу с нарисованным на обложке элегантным мужчиной в широкополой шляпе. Фамилию автора закрывал толстый палец Сизоносена, а вот название можно было прочитать довольно свободно «Золотой вампир в стране зомби».

— Н — да, — сокрушенно покачал головой Велимир.

Должность дежурного была самой настоящей синекурой. В случае тревоги он обязан был набрать на пульте одну из пяти возможных комбинаций, и на этом его обязанности заканчивались. Учитывая это, можно понять, что проблема «свободного времени» была для Сизоносена первостепенной. Как правило, на этой работе долго не задерживались. Один Сизоносен продержался целых тринадцать месяцев, но это было уже что — то невероятное.

Велимир вздохнул. Пройдя дальше, к комнате дорожников, он прислушался.

Прекрасно. Оттуда доносился негромкий разговор. Рывком распахнув дверь, диспетчер вошел внутрь. Все дорожники были здесь. Впрочем, не все, Дангнура не хватало. Интересно, где он?

Комната отдыха, благодаря усилиям декораторов, походила на пещеру. С потолка свешивались сталактиты, из пола торчали сталагмиты, неровные, отделанные под мрамор стены белели известковыми потеками. Светильники походили на друзы драгоценных камней. О том, что это все — таки комната, напоминало лишь несколько вполне уютных, расставленных вдоль стен кресел и диванчиков. На них — то и сидели дорожники. Ближе всех ко входу был только что вернувшийся с дороги Берг. Уши у него уже приобрели нормальную форму, а вот нос укорачивался медленнее и все еще походил на штопор. Дальше сидел Свин, массировавший расположенный на лбу третий глаз, чтобы он исчезал быстрее. С другими из недавно вернувшихся дорожников все было в порядке, если не считать Мори, уныло разглядывавшего свою семипалую руку.

А Дангнура нет. Странно. Впрочем, можно начать и с двух других.

Замолчавший при появлении Велимира дорожник Крабут нервно дернул плечом и, продолжая прерванный рассказ, стал объяснять, на какие штуки способен водяной старх, если его неожиданно спугнуть. И что от него можно спастись лишь с помощью цветка пурпурной лилии.

Велимир уселся в ближайшее пустое кресло, на спинке которого висела чья — то куртка — ураганка, и закрыл глаза. Словно игрок, перед началом шахматной партии перебирающий собственные фигуры, он коснулся сознаний всех находившихся в комнате. Он почувствовал мысли Берка, беспокоившегося за свою приболевшую дочку. А вот Свин, хотя и знал наверняка, что третий глаз у него исчезнет, все же в глубине души побаивался остаться с ним навсегда. Потом Нломаль, Мори…

Медленно — медленно, осторожно — осторожно Велимир проник в сознания Намгаджи и Ансафа. Понимая, что нужно действовать как можно незаметнее, он затаился, вслушиваясь в их мысли и чувства. Ничего особенного.

Как же их проверить? Как сделать так, чтобы они подумали о хрустальной гадюке?

— …и самое главное, чтобы осминоха не укусила синеживотика, — говорил Нломаль. — Если укусит — все, можешь считать вечернюю кадриль несостоявшейся. Верховный герцог не подарит тебе жемчужную перчатку, а через сутки тебя вообще выкинут за крепостную стену. Так вот, а я как раз отвлекся на одну… впрочем, не важно, главное, что чуть не проморгал…

Придумал!

Велимир стукнул кулаком по подлокотнику кресла и громко, чтобы слышали все, сказал:

— Черт, ну кто же мог подбросить гадюку?

Гробовая тишина.

Ну же, ну… Чего же вы?.. Нет.

Велимир облегченно вздохнул. Реакция Намгаджи и Ансафа на его слова была обычной: удивление, сочувствие и больше ничего. Это были не они. Тогда кто же? Неужели Дангнур? Да, теперь остался только он. Кстати, забавно будет, если окажется, что и он тут ни при чем. А вот это еще надо доказать. Где он?

Можно было, конечно, пошарить по комплексу прямо отсюда, не поднимаясь с кресла, но диспетчер знал, что сейчас у него ничего не выйдет. Слишком уж много случилось с ним событий за последние несколько часов. Он чувствовал, как из глубин его сознания поднимается усталость и неуверенность. Да, в таком состоянии зондировать комплекс не стоит. В конце концов можно обойтись и без этого. Комплекс небольшой, и Дангнуру деться из него некуда.

Кто — то передал ему бокал, и Велимир отхлебнул ледяного апельсинового сока. Дорожники молчали еще несколько секунд, потом стали тихо переговариваться.

— Да, так вот, — продолжал Нломаль. — Чувствую, осминоха его сейчас укусит. А этого никак нельзя допустить. Я еще герцогу шкатулку не подарил, ну помните, над которой наши техники целый месяц корпели. Ну тут я и…

Велимир снова задумался.

Дангнур. Ниже среднего роста, но чрезвычайно сильный. Глаза — неспокойные. И еще, судя по его рассказам, слишком много вокруг него увивается девушек. Хотя редкий мужик на словах не преувеличивает количество своих любовных приключений.

Ладно, хватит об этом. Надо подумать о чем — то другом. Велимир вспомнил свою квартиру. Четыре стены, в которые он возвращается после дежурств, где не знает, чем себя занять, чувствуя, как с каждым годом окружающий, не принадлежащий комплексу мир отдаляется, становится чужим. Может быть, и Смеяна ушла, распознав женским чутьем, что Велимир с каждым годом все более принадлежит не ей, а дороге? Женщины, они такие. Для них мужские занятия — чепуха по сравнению с домом, семьей. Может, они правы? Может, действительно все объяснения о том, что они работают в комплексе на благо народа (какого?), на благо планеты (зачем это ей?), на всеобщее благо (а нужно ли оно?), только слова? Может, они эти исследования проводят лишь для себя? И эта возня с комплексом что — то вроде детской игры — «войнушки» для взрослых? Конечно, на другом уровне, хотя бы потому, что в случае проигрыша катят своими и чужими жизнями, но игра?

Совершенно ясно, что еще лет сто из дороги ничего реального не выжмешь. Даже не стоит пытаться. Хуже будет. Потому что дорога — стихия, непонятная и неуправляемая. Они могут потратить на исследования сколько угодно времени, заполнить фактами горы бумаг и не продвинуться ни на шаг. Потому что не понимают главного — принципа, по которому существует дорога. Поймут ли они его когда — нибудь?

Скорее всего они исследуют неправильно. Нельзя понять что — то, наблюдая со стороны. Нужно умудриться стать частью этой дороги. Вот тогда можно что — то понять. Наверняка можно.

Вот он, диспетчер, потратил двадцать лет на то, чтобы вытаскивать из гиблых ситуаций дорожников, которые попадают в них потому, что ничего не знают о природе дороги. Это может продолжаться до бесконечности. И кому это нужно? Мне? Им? Людям?

Он допил сок и поставил бокал на пол.

Может, бросить эту работу к чертям собачьим? Вернется Смеяна. Наверное, она еще ждет и надеется. А если даже и не ждет, то на свете много женщин, только и мечтающих о таком, как он, отчаявшемся, сломанном жизнью мужчине, энергии которого, впрочем, вполне хватит на постройку маленького семейного рая для жены и детей. В конце концов, женщинам не так уж и важно, какие мы. Они любят в нас отцов своих будущих детей. И мы, кстати, любим женщин за то, что они похожи на детей. Они это знают и умело притворяются такими, какими мы их желаем видеть. И нет тут с их стороны никакой корысти. Это природа. Она управляет нашими поступками и желаниями. Даже легенды о загадочной женской логике не имеют под собой оснований. Женской логики нет. Есть логика природы. Разумен ли человек настолько, насколько он старается казаться? Ведь если подумать, то большую часть своих поступков мы делаем, повинуясь природе. Может быть…

Он очнулся и посмотрел по сторонам. Дорожники не хотели встречаться с ним глазами. Может быть, потому, что погиб не кто — то из них, а диспетчер. Наверное, для них в этом было что — то мистическое, вроде гибели бога — охранника. А боги не должны умирать. Они могут забыться и исчезнуть, но только не умереть.

Велимир откинулся на спинку кресла и вдруг почувствовал, что на ней что — то висит. Куртка — ураганка. Чья?

Дангнура, чья же еще? Отсутствует только он. Забавно, в этом кресле недавно сидел Дангнур. А потом ушел, забыв ураганку. Забавно!

Обдумывая это, Велимир аккуратно снял куртку с кресла и стал исследовать ее карманы. Он совершенно забыл о том, что это может кто — то увидеть. А вспомнить не успел, потому что почти сразу нащупал в правом кармане что — то мягкое и скользкое.

Целлофановый пакет. Пустой.

Да нет, не может быть. Не может быть…

Велимир осторожно понюхал пакет.

Да нет же, так не быва…

От пакета несло горьковатым, йодистым запахом. Его нельзя было перепутать ни с каким другим. Это был запах хрустальной гадюки.

7

Розовый жук теребил Птица за руку и нудно бормотал, что хотел бы познакомиться как можно ближе с такими прекрасными созданиями, как он и медвежонок. Рассеянно цыкнув на него, Птиц стал думать о том, что вот сидит он, Птиц, на этой самой дороге миров и вроде бы все прекрасно. Только как бы узнать, что же действительно с ними произошло. По идее, они должны были погибнуть и сейчас тихо — мирно перевариваться в животе четырехмерного акулоида, просматривая сладкие довоенные сны и напевая идиотскую песенку о том, как у Мэри был барашек, получивший эту кличку за любовь к барам и модному танцу шек.

Что за сила выдернула их из мира акулоида и вернула на дорогу? Почему это случилось? Хотя, впрочем, на дороге миров бывают вещи и более странные. Все же ему очень хотелось в этом разобраться. Может, из — за еще не потерянной надежды как — нибудь найти ответы на некоторые вопросы? Кто он такой? И зачем он? Как оказался на дороге? Куда идет? Что ищет?

Достоверно он знал только, что есть он, есть дорога и он по ней идет. Кроме того, были детские воспоминания, но с ними происходили странные вещи. Например, сейчас он знал о них только то, что они существуют, но какие они — вспомнить не мог. Когда же это произошло? Да перед самым нападением акулоида. Точно. Может быть, спасшая его сила одновременно их и прихватила? Как плату за спасение?

Он погладил ладонью голову и снова задумался…

А еще про дорогу миров говорят, будто бы по ней нельзя путешествовать больше трех лет. Якобы с теми, кто пересек трехлетний барьер, происходят ужасные вещи. Нет, это выдумка. Они с медвежонком идут по дороге больше трех лет, и до сих пор ничего страшного не случилось. Правда… А вдруг их спасла именно дорога миров? А ведь если так… То что же? Но все — таки…

Птиц разозлился.

Трусишь ты, братец. Испугался? Ну да, еще бы, такая знакомая и привычная дорога миров подкинула непонятную штуку? Что теперь делать? Сидеть и ждать у моря погоды? Не слишком ли шикарно? Дудки!

Встав, он резко взмахнул руками, да так, что от него испуганно шарахнулся пристроившийся рядом рыбокентавр. Сидевший неподалеку медвежонок оторвался от созерцания резвившихся на краю дороги хвойных лохов и бросил на него вопросительный взгляд.

— Пора! — сказал Птиц.

— Пора, — согласился с ним медвежонок и суетливо встал. Они поглядели друг другу в глаза, и Птиц со страхом понял, что медвежонок сейчас думал о том же самом, что и он.

Черт, какой в этом смысл?

Молча они пошли по дороге и почти сразу наткнулись на выворотня. Друзья остановились, не в силах оторваться от созерцания его безмятежного, абсолютно счастливого лица, пустых глаз и безостановочно двигавшейся метлы. Да уж, метлой он работал безупречно, аккуратно, сметая к краю дороги скопившийся на ней мусор. Неожиданно черты лица выворотня дрогнули. Словно плавящийся парафин, он потек вниз. Через секунду выворотень стал раза в два меньше ростом, утратил человеческие очертания, потом превратился в кучу белого, вяло шевелящегося студня.

— Ух ты! — произнес Птиц и, выдрав у себя из хвоста перышко, задумчиво его сжевал. Медвежонок же, напротив, смотрел на происходящее спокойно, будто видел подобное сотни раз.

— Видал? — возбужденно спросил Птиц, не в силах оторвать глаз от медленно исчезавшей, теперь уже небольшой белой лужицы.

— Ну конечно. — Медвежонок сел и неторопливо почесал у себя за ухом, точь — в—точь как это делают собаки. — А ты разве никогда до этого?..

Птиц отрицательно помотал головой.

— Это ты зря. — Медвежонок зевнул. — С годик назад я видел и не такое. Ты когда — нибудь о дорожных крестьянках слышал? Нет? Тогда тебе действительно повезло. Как ты думаешь, почему этих назвали выворотнями?

— Наверное, потому, что они словно бы вывернуты, словно бы постоянно смотрят внутрь себя.

— Ничего подобного. Их назвали выворотнями вот за это. Подметают, подметают, а потом как вывернутся наизнанку — и внутрь дороги. Вот они — то уж знают про нее все. Но не скажут.

— А — а—а! — протянул Птиц и опять озлился, подумав, как ему все это недоело. И дорога, и ее тайны, и вообще — все.

Ему захотелось чего — то своего: гнезда, пещеры, пристанища. Главное, чтобы он был там хозяином. Чтобы можно было вернуться и, отдыхая, знать — это твое. И вообще, плевал он с высокой колокольни. Нет у него больше охоты путешествовать. Вот только найдет подходящее местечко. Вот только найдет…

Птиц круто повернулся и пошел дальше, даже не проверив, следует ли за ним медвежонок. Сейчас было не до него. Однако чем дальше он уходил по дороге, тем лучше понимал, какими наивными мечтами были мысли о собственном доме. Ничего подобного никогда не будет. Будет дорога, ставшая для него сейчас, когда он потерял даже прошлое, всем: домом, пещерой, гнездом.

Тут он вспомнил про медвежонка и оглянулся. Тот был рядом. Наверное, он понял, что Птицу сейчас плохо, и оставил его в покое. Кстати, мудро.

Птиц улыбнулся медвежонку, а медвежонок улыбнулся Птицу, и дальше они шли уже рядом.

А дорога все тянулась вдаль, и где — то там, в бесконечной черноте, превращалась в золотистый, постепенно пропадающий волосок. Кто только по ней не шел! Мимо Птица с медвежонком то и дело пробегали ослоухие гримсы из мира, где огромное, вполнеба, солнце светит круглые сутки, шагали плоскостопные топотуны из мира, в котором настолько перепуталось прошлое и будущее, где время выкидывает поистине чудовищные штуки, куда — то спешили гоны в серо — зеленой одежде, с нашитыми на спине символами «инь» и «янь». На головах гонов задорно торчали треугольные шляпы, на боку у каждого висела здоровенная сумка из свинской кожи, украшенная замысловатым гербом.

Приятелям нужно было куда — то свернуть, выбрать подходящий мир. Впрочем, не все ли равно? Каждый мир по — своему хорош и интересен, точно так же, как и по — своему плох. Не бывает идеальных миров. А раз так, то и выбирать нечего. Сворачивай в первый же попавшийся.

Так они и сделали. Вернее говоря, это Птиц свернул в первый же попавшийся им мир, а медвежонок просто за ним последовал. Может быть, они это сделали зря. Может, нет. А может…

8

Вот это да! Да ведь подбросив гадюку, Дангнур, по идее, должен был первым делом избавиться от этого пакета. Почему же он этого не сделал? Не было времени? Хотя пакет ему могли и подбросить. Нет, вряд ли. Скорее всего это простая небрежность. Или же Дангнур был твердо уверен, что обыск в комплексе делать не будут. Почему? Может быть, он точно знал, что вслед за акцией с хрустальной гадюкой будут события, которые не оставят времени на обыск? Что же еще может стрястись?

Ладно, что будет, то будет. А пока надо отыскать самого Дангнура. В одиночку с ним не справиться. Значит, надо взять кого — то в помощь. Кого?

Он осмотрелся. Напротив Велимира сидел рыжеволосый, угрюмого вида дорожник — Нломаль. Человек надежный на сто два процента. Велимир наклонился к нему и вполголоса сказал:

— Слушай, мне пора в диспетчерскую. Проводи, есть дельце на пару минут.

Вставая, он незаметно сунул пресловутый пакет в карман.

— В обществе секретов нет, — буркнул было Нломаль, но, встретившись с Велимиром глазами и осознав, что дело нешуточное, тоже встал.

Когда они очутились в коридоре, диспетчер быстро оглянулся и вполголоса спросил у Нломаля:

— Ураганка, висевшая на спинке кресла, в котором я сидел, Дангнура?

Нломаль кивнул.

— Ну, тогда понюхай! Вот это я нашел в ее кармане.

Велимир протянул Нломалю пакет. Тот его осторожно понюхал и, ошарашенно шевельнув губами, спросил:

— Он?

— Похоже, — пожал плечами диспетчер. — Хотя… Пакет могли и подбросить. Как бы то ни было, но проверить это надо обязательно.

— Так. — Лицо Нломаля посуровело. — Мы это проверим. Сейчас. И не дай Бог…

Руки его шевельнулись, как будто он отвинчивал колпачок у невидимой фляжки.

— Где он может быть?

— Да где угодно.

— Ладно. — Нломаль огляделся. — Пошли его искать. Из комплекса по крайней мере он выйти не мог.

— Но где?

— Где — то здесь. — Нломаль все еще задумчиво оглядывался. — Только держись ко мне поближе. Этот тип из тебя играючи отбивную сделает.

Глаза Нломаля потемнели. Сам он как — то подобрался, напружинился.

— Откуда начнем? — спросил диспетчер.

— От твоей резиденции, конечно. Только потише и осторожнее. Терять ему нечего, он будет драться до последнего. Значит, от диспетчерской и по порядку, до конца коридора.

Так они и сделали. Первая справа от диспетчерской дверь вела в аварийку. Это была большая, заставленная ящиками, коробками с едой и снаряжением, комната. Тут было все, что угодно, на любой аварийный случай. От спичек до последних моделей исследовательских роботов класса «супермен». Впрочем, памятуя историю с заменой диспетчеров искусственным мозгом, этих роботов никто на дорогу так и не решился выпустить.

Осматривали в строго определенном порядке. Нломаль обшаривал помещение. Диспетчер оставался возле двери, одновременно следя за комнатой и коридором.

В аварийке Дангнура не было.

— Ничего, — пробормотал, выходя из нее, Нломаль. — Никуда он не денется.

Они зашли в комнату слева, встретившую их пустотой и пылью. Когда — то здесь была комната отдыха. Но диспетчеры почти все время сидели в диспетчерской, а дорожники предпочитали отдыхать в своей комнате. Так как она пустовала, мебель из нее постепенно вывезли. Хотели, правда, приспособить ее под что — то другое, но за недостатком времени и средств так ничего и не сделали. Конечно же, Дангнура не было и здесь.

Следующей комнатой справа был архив, заставленный огромными шкафами с документами, папками и писчими кристаллами. Выходя из нее, Нломаль криво ухмыльнулся и, бережно прикрыв дверь, разочарованно развел руками.

Они безрезультатно обследовали еще шесть комнат, и Велимир прикинул, что больше половины коридора перед дверями с цифровым замком уже пройдено. А не мог ли Дангнур уйти в другую часть комплекса? Вряд ли. Кстати, тогда его должны были видеть стоявшие на страже возле двери с цифровым замком мухобои.

Теперь перед ними была дежурка.

Открыв стеклянную дверь, Нломаль спросил у Сизоносена, не видел ли он Дангнура. Дежурный посмотрел на них пустыми, ничего не выражающими глазами и, отрицательно мотнув головой, снова уткнулся в книгу.

Необследованными оставались еще только четыре комнаты. Комната отдыха дорожников, комната тренажеров, класс теоретической подготовки и склад оружия. Вернее, даже три, так как в комнате отдыха дорожников Дангнура не было. Негусто.

Диспетчер вздохнул и потопал вслед за Нломалем в класс тренажеров. По размерам он был не меньше средней руки спортзала и состоял из множества разделенных между собой узкими дорожками квадратов со стороной метров пять. В каждом из них была воссоздана определенная ситуация. Причем очень точно и достоверно. Нерадивый ученик здесь мог даже слегка пострадать.

Все время поглядывая в коридор, Велимир видел, как Нломаль бродил от одного квадрата к другому. Вот он отошел дальше и скрылся из глаз.

Диспетчер снова выглянул в коридор. Никого.

Пожалуй, Дангнура здесь тоже нет. Кстати, он вполне мог прорваться и на дорогу миров. А там ищи его свищи.

Велимир нервно зевнул, и тут его позвал Нломаль. Идя на его голос, Велимир прошел квадрат, где ползали огромные, страшные, покрытые пластинчатой броней, вооруженные когтями и рогами ящеры. В следующем квадрате лилась лава и полыхал огонь. Потом был странный ледяной мир, в котором бродили похожие на зайцев звери с рыжей шерстью и двумя головами.

Нломаль ждал его в квадрате рукопашного боя. Двухсполовинойметровые гиганты полосовали друг друга мечами. И среди этой дикой резни, криков, стонов, свиста оружия, глухих ударов о щиты и воплей умирающих стоял Нломаль. В нерабочем состоянии все эти проекции совершенно безвредны, поэтому Нломаль не обращал внимания на происходившее вокруг него, а только рассматривал что — то возле своих ног. Подойдя и став рядом, Велимир увидел, что это тело какого — то воина.

Воина? Да не бывает воинов в костюмах дорожников. Это был Дангнур. Он лежал на боку, скрючившись в позе шестимесячного зародыша. А вокруг кипел яростный рукопашный бой.

Они стояли и молчали. Диспетчер думал о том, что наконец — то его нашли и теперь узнают все про хрустальную гадюку. А потом они, может быть, будут его судить судом дорожников. После всю эту историю можно будет забыть. Историю о том, как что — то материальное пересилило мужскую дружбу. И совершенно не важно, что было этому причиной: больная жена, угрозы, алчность или страх. Главное — все скоро кончится. И можно будет вернуться к дороге.

Кстати, а почему Дангнур лежит неподвижно? Наверное, он поджидал здесь Нломаля и, улучив момент, на него кинулся. И получил, наверное, хорошо получил. А если…

Неожиданно Нломаль нагнулся и повернул голову Дангнура так, что стал виден левый висок. Из небольшой дырочки в нем сочилась кровь.

Кто знает, был ли мир, в который они попали, именно таким, каким они его увидели? Может быть, его на самом деле и вовсе не существовало, а была лишь навеянная дорогой галлюцинация? Собственно, какая разница? Главное, они в этот мир вошли.

Он был очень странный. В такой они попадали впервые. Более всего он походил на составленную из других миров мозаику. Вернее, даже не так. Не мозаику, а лабиринт, в котором каждый мир был лишь коробочкой, в которой имелся еще один мир, а в том — другой, и так далее… до бесконечности…

9

Возвратиться назад они уже не могли, потому что их подхватило и понесло по воздуху, метрах в двух от поверхности через лиловый, грустный мир, где шел осенний, тусклый и безнадежный, как рассказы старика, дождь, падающий на заросли водянистой, блеклой растительности. Не зная, что это лишь первый мир и будут другие, Птиц и медвежонок затосковали. Он им совсем не понравился. В нем можно было получить насморк и, может быть, даже покрыться фиолетовой плесенью. А еще должны были водиться пиявки.

Бр — р—р — р…

Но тут первый мир кончился, и яркое солнце ударило им в глаза. Во втором мире было жарко. От шерсти медвежонка и перьев Птица сейчас же пошел пар. Далеко он, правда, не ушел, сказался застарелый ревматизм, и ему пришлось клубиться вокруг медвежонка и Птица. Что ж, для начала он организовал два клуба: «Клуб имени медвежонка» и «Клуб отчества Птица». Дальше — больше. Через пятнадцать минут пар создал этих клубов уже десятка три или четыре. Самый последний назывался «Клуб вечной и чистой любви медвежонка к эвкалиптовым листьям». Но тут солнце пригрело посильнее, и пар исчез. Впрочем, он всегда такой: чуть что — и исчезает.

Из — за этого пара Птиц и медвежонок даже не успели толком рассмотреть тот мир, через который их несло, но это было совершенно не важно. Их сейчас же закинуло в третий, сверкающий и переливающийся всеми национальными цветами мир, встретивший их заздравными тостами, обниманиями, поцелуями, танками, шампанским, саперными лопатками, фруктами, густыми бровями, полным соединением и полным отсоединением, выстрелами из — за угла, многотысячными митингами и черт знает чем еще. В этом мире Птиц получил палкой по ноге, а медвежонок — медаль «За успешное сворачивание межнациональной розни вручную». В этом мире они могли еще много чего получить, но тут их вынесло в следующий.

Птиц подумал, что все это неспроста. Не бывает миров, в которых за здорово живешь носит по воздуху. А еще он подумал, что это, очевидно, новые штучки дороги. Вот только зачем все это? Может быть, она им хочет что — то показать? Что?

А их несло уже через неизвестно какой по счету мир… Их? Птиц вдруг понял, что медвежонка рядом нет. Куда же он делся? Может быть, его оттащило в сторону? Надо было что — то предпринять, но Птиц никак не мог придумать, что именно, и вообще в голове у него слегка гудело, тело было странно вялым и непослушным. Делать что — либо расхотелось.

Его несло. В очередном мире он увидел, как зашивается с металлом директор какого — то предприятия. Несмотря на большой опыт в этом деле, стежки у него получались кривые, и это было не совсем хорошо. Металл представлял собой огромную железную балку, не без самодовольства вертевшую в разные стороны и выставлявшую на всеобщее обозрение табличку «За меня гибнут люди».

Вокруг директора и балки стояла толпа молча наблюдавших за тем, как директор зашивается, до ужаса худых существ. Кто они такие, Птиц не понял. В конце концов это было не так уж и важно, потому что он влетел в следующий мир, потом еще в один, потом… Он погружался в эти миры, как ложка в сахарный сироп. Они мелькали и проносились мимо. Миры с двумя солнцами и миры с тремя лунами, миры без солнца и луны, погруженные в первобытную тьму, где на холодных, пронизываемых ветром равнинах трубили мамонты и ревели саблезубые тигры. Миры ядерных взрывов и миры жизни, покрытые копошащейся, растущей, хватающей и умирающей зеленой броней. Миры…

Птицу уже давно надоело смотреть по сторонам. Глаза его сами собой закрывались, а миры складывались в его голове в детскую считалочку, на каждое слово которой он проскакивал по одному:

— Эники — безбрежная вода. Беники — обжигающий холод. Чукете — разинутая зубастая пасть. Мэ — мертвая бабочка. Абуль — протяжный боевой крик. Фабуль — белоснежная, как кусок сахара, мечеть. Домине — голубой шарф и длинные волосы. Экс — скамейка. Пэкс — дракон. Пулю — гадюка. Пукс — песок.

Пауль.

Он остановился и медленно — медленно, словно просыпаясь от долгого сна, огляделся по сторонам.

Перед ним был мир, к которому он шел всю жизнь, о котором, еще не зная, как он выглядит, мечтал. Мир широких долин и тихих, задумчивых, извилистых речушек. Мир сонных рощиц. Мир солнечных, пахнущих полднем и грибами полян, мир гигантских степных трав. Но самое главное — это был мир свежего ветра и крыльев.

Да, это был он. Мир рвущих воздух крыльев, больших и малых птиц, паривших у самой земли и выше, и еще выше, в бездонном поднебесье.

Птиц стоял посреди большой поляны, закинув голову вверх и жадно раскрыв клюв. Он смотрел. И ничего больше ему не хотелось. Он был счастлив тем, что этот мир оказался существующим. И поначалу этого хватало. Но потом внутри у Птица появилась уверенность, что вот сейчас, именно сейчас, удастся то, ради чего он искал этот мир.

С трудом передвигая длинные мозолистые лапы, он сделал пару шагов назад, а когда места для разбега оказалось достаточно, широко раскинул руки и поначалу неуклюже, а потом все быстрее побежал, чувствуя, как под его руками бьется ветер. Он бежал и верил, что еще немного, вот у того конца поляны случится чудо. Руки превратятся в крылья, и он взлетит. Высоко — высоко. Под самое небо. Вот сейчас.

Дудки!

Что — то невидимое мягко взяло его за плечи и со звонким чмоканьем, как пробку из бутылки с шампанским, выдернуло обратно на дорогу миров…

10

— Вот так, — сказал Нломаль.

Выпрямившись, он скрестил руки на груди и стал насвистывать какой — то легкомысленный мотивчик.

— А пистолет? — спросил диспетчер.

— Какой пистолет? — пожал плечами Нломаль. — В левый висок стреляют только левши. А он, насколько я знаю, левшой не был.

Они помолчали.

Чернобородый воин в сверкающих латах, пройдя Велимира насквозь, радостно хохоча, вонзил призрачный меч в грудь Нломаля. Послышалось негромкое жужжание, и в воздухе появилась надпись «Вы проиграли».

Велимир закурил и подумал о том, что они, похоже, действительно проиграли. Кому? Кто такие эти пистолетчики? Люди в мундирах и с оружием? Вообще — то, чтобы понять случившееся здесь, их вовсе не обязательно знать. Очевидно, у кого — то из их высших бонз лопнуло в конце концов терпение и они перешли к реальным действиям. А это значит — они теперь способны на все, что угодно. Хрустальная гадюка — лишь начало. Будет и хуже. Наверняка сейчас уже куда надо представили доклад, где сказано, что этим высоколобым ни в коем случае нельзя доверять такую важную вещь, как комплекс. У них там свободно ползают по коридорам хрустальные гадюки. А до президентского дворца, между прочим, рукой подать! И вообще, вся эта расхлябанность может кончиться военным вторжением.

Что такое комплекс? Окно в бесконечное множество миров. Не может быть, чтобы оттуда, с дороги, не попытались на нас напасть. А ведь сделать это проще пареной репы. Кинуть подразделение десантников, и они вырежут этих ученых клопов в течение двух секунд. Через полчаса вражеская армия захватит президентский дворец, и пошло — поехало. А вот если на пути проклятых интервентов встанут наши доблестные пистолетчики…

Нет, положительно, такая вещь, как дорога миров, должна находиться в надежных руках…

Мы — то уж порядок наведем. И, кстати, исследуя дорогу, повысим обороноспособность страны. А то она последнее время что — то подгуляла. Того и гляди окажемся голыми и безоружными перед превосходящими силами противника. Вот соседи, например, новую бомбу придумали, другие создали такое, что и говорить страшно, а мы скоро будем на последнем месте по вооружению. Когда же на нас нападут, куда вы кинетесь? Конечно, к нам. Защитите! А защищать — то и нечем! Потому что мы, пистолетчики, вовремя не получили дорогу миров, на которой эти недоумки ученые сейчас занимаются саботажем и очковтирательством…

Велимир потушил окурок о подошву и, отбросив его в сторону, задумался.

Надпись «Вы проиграли» над его головой погасла, а в противоположном углу квадрата появилась другая — «Так вы будете играть или нет?».

— Будем, — сказал диспетчер. — Обязательно будем.

— Что? — удивился Нломаль.

— Ничего — ничего, — задумчиво сказал Велимир и вдруг спросил: — После того как Дангнур вышел из комнаты отдыха, кто — нибудь из нее отлучался?

— Никто, — подумав, ответил Нломаль.

Получается, застреливший Дангнура не был дорожником. А кем… человек, вооруженный пистолетом?.. Мухобой? Нет, мухобоев перед заступлением на пост тщательно проверяют. Таким образом, пистолет не пронесешь. Если только мухобои и их начальство не в сговоре. Нет, это невозможно. По идее, в такую операцию должно быть задействовано не более двух исполнителей. Если привлечь мухобоев, число посвященных в нее увеличится. Тем самым опасность, что кто — то проговорится, станет больше.

Начнем сначала. Исполнителей должно быть не более двух человек. Один дорожник и один… Кто? Как его найти и «расколоть»? Тогда все еще можно исправить. С чего начать?.. Не дорожник и не мухобой… Стоп, есть такой человек! Есть!

— Пошли! — крикнул Велимир и бросился к выходу из класса тренажеров…

Дернув стеклянную дверь, Нломаль ворвался в дежурку. Велимир следовал за ним по пятам. А в дежурке все было как обычно. Горел ровный, успокаивающий свет, и Сизоносен сидел все так же, спиной к ним.

— А ну — ка… — шагнув к креслу, схватил дежурного за плечо Нломаль. Он был страшен в этот момент. Но больше ничего сказать не успел, потому что Сизоносен медленно — медленно стал валиться вперед. По странному совпадению, упав на пол, он застыл в позе эмбриона.

Велимир почему — то подумал, что жизнь — безжалостная штука. Может, и правда существует рок, судьба? И если бы не повезло мне, я мог бы оказаться на его месте, а он на моем?

Нломаль перевернул Сизоносена на спину и, скривившись, некоторое время его рассматривал. Потом сказал:

— Медленно действующий яд. Гады, как они все рассчитали.

— Точнее не бывает. Теперь у нас нет никаких доказательств. Профессионалы.

— И что же делать? — растерянно спросил Велимир.

— Что? — Нломаль пожал плечами. — Ждать. Я думаю, через пару дней мы станем безработными. А жаль. Мне эта работа нравилась.

Он взял с подлокотника кресла книжку, которую читал Сизоносен, не без иронии посмотрел на ее обложку и положил на место.

— Пойдем, надо рассказать нашим. А потом сообщить верховному друиду.

— Пойдем, — согласился с ним диспетчер. — Надо всех предупредить. Эти типы таких штучек могут приготовить гору и маленькую тележку. Судя по всему, фантазия у них богатая.

Они вышли в пустой коридор. Вообще, казалось, что комплекс вымер, и даже роботы — уборщики не сновали под ногами, охотясь за невидимым для людей, но заметным для них микромусором. Впрочем, Велимир припомнил, что в случае тревоги они автоматически отключаются. Значит, включить их забыли.

Они вернулись в комнату отдыха дорожников, и, пока Нломаль рассказывал про Дангнура и Сизоносена, Велимир опустился в ближайшее кресло и закрыл глаза.

Вот и все. Вот и доигрались. И скоро он останется без работы. Он вообще сплошной «без»: без семьи, без друзей, без личной жизни, а теперь еще и без работы. Нет, куда — нибудь он устроится, это точно. Только дороги у него больше не будет. А потом пройдет время, и он станет обыкновенным старпером (старым передовиком), и все «без» будут при нем, может, даже кое — какие прибавятся. И ему останется только по вечерам смотреть телевизор, пить чай, шататься по кабакам и рассказывать всяким пьянчужкам, шамкая беззубым ртом и обливаясь пьяными слезами, про свою никчемную жизнь. И широкоплечие парни с ледяными глазами в угоду приличным посетителям будут вышвыривать его на улицу, в грязь.

Да, перспективы радужные.

В конце концов, что такое дорога? Ненасытное чудовище, во имя какого — то абстрактного знания забирающее жизни таких славных парней, как Нломаль. Стоит ли ей посвящать жизнь? Может, лучше заняться чем — то более понятным? Чтобы все было, как у людей. Теплая, сонная, такая милая по утрам жена, нормальная работа, вечер, дети, которых надо вывести в люди, а потом баю — баю… И все путем, этак ладненько, чинно, не хуже, чем у других. Зато — обеспеченная, спокойная старость. Стоит ли менять это на дорогу? Нет, не так. Равняется ли это дороге, в придачу с твоей грязной, прокуренной, захламленной холостяцкой конурой?

Додумать он не успел. Хлопнула дверь.

Велимир поднял глаза и увидел стоящего возле нее верховного друида. Лицо его было угрюмо, волосы на голове стояли торчком, ослабленный галстук болтался, как овечий хвост. Как — то странно дернув плечом, он бухнулся на ближайший диванчик и обвел дорожников тяжелым, немигающим взглядом.

— Что случилось? — в полной тишине спросил Нломаль.

— Все, — глухим голосом сказал Слав Скалевский, верховный друид, почетный исследователь высшей степени, штабс — секретарь президентского научного общества, лауреат черт знает скольких премий, ученый с мировым именем. — Все пошло прахом…

11

Что это было? Сон, галлюцинации, временное помрачение рассудка? Вряд ли этот мир был реальностью. Скорее всего очередные козни дороги миров.

Птиц посмотрел по сторонам. Он сидел на том же самом месте, с которого они начали путешествие в многослойный мир. Вот и его окошечко виднеется совсем рядом. Его ли?

Сзади слышались странные звуки. Оглянувшись, Птиц увидел сидевшего рядом медвежонка. Тот размеренно мотал круглой башкой и монотонно бубнил, покачиваясь из стороны в сторону:

— О, эвкалипт! О, сладкие, сладкие эвкалиптовые листья! О, чудесные, восхитительные побеги! Неужели, неужели никогда я вас больше не увижу, не почувствую ваш запах, не узнаю вкус?! О! Это невыносимо!..

Птиц уныло вздохнул и, почистив клюв о перья, стал думать о дороге и о многослойном мире, а также о том, что его в действительности не существует. А еще Птиц никак не мог понять, зачем дороге понадобилось подсовывать им эту галлюцинацию. Может быть, зря он у них слопал половину священного памятника? Правда, памятник был сложен из какого — то необычайно вкусного кирпича. Кто тут удержится? А еще он вспоминал миры пятнистых сирен, гигантских пауков, разумных этажерок и этажерочных разумов.

Нет, все это чепуха. Главное то, что теперь он все равно будет искать мир крыльев и найдет, несмотря на все штучки дороги. А медвежонок, конечно же, не откажется от своего мира эвкалиптов.

Ему вдруг вспомнилось детство. Хотя воспоминания были недостоверные, словно кто — то назойливо нашептывал их на ухо. Бороться с ними у Птица уже не было сил, и, подчинившись, он вспомнил мир серых скал и опасного леса. Мир, где каждую секунду можно погибнуть, где постоянно надо быть начеку. А еще все его родственники и соплеменники имели крылья, пользоваться которыми боялись. Он вспомнил, как ночью его отец стоял на краю ветки и мучительно боролся со страхом, пытаясь заставить себя полететь. Как, наконец, хлебнув пьянящего сока гигантской акации, он оторвался от ветки и взлетел, стараясь хлопать крыльями как можно тише. И минуту спустя, сделав маленький круг, он снова сидел на спасительной ветке, где собрались родственники и друзья. Они хотели поздравить героя с совершенным подвигом. А отец дрожал, но не от радости полета, а от пережитого страха. Но все же оправился и в ответ на похвалы и славословия стал говорить, что в любой момент готов полететь опять. Вот только не сейчас, когда — нибудь…

Самое странное, что ему, бескрылому уроду, по идее, должно было быть в этом мире легче. Ведь он изначально не умел летать. Как бы не так! Слишком он не походил на других. Его травили за отсутствие крыльев! У других — то они были. И не важно, что они боялись ими пользоваться…

Травля длилась до тех пор, пока он не излупил очередного своего преследователя как сидорову козу. Вот этими самыми руками, которые все считали уродством. Тогда они испугались. Его объявили преступником, хулиганом, и ему пришлось бежать на дорогу миров..

Он отвлекся от воспоминаний. Нет, что — то было в них фальшивое, неестественное, словно они были упаковкой, в которой скрывались настоящие воспоминания, как — то связанные с двумя словами: комплекс и дорожник. Правда, значения этих слов Птиц не знал.

Он так резко повернулся к медвежонку, что даже напугал проходившее мимо сухое дерево, которое уронило с верхушки старое воронье гнездо и в ужасе убежало. Гнездо упало на медвежонка. Некоторое время ничего не происходило. Потом куча старых веточек, листьев и земли зашевелилась.

— Так, — сказал медвежонок, высовывая из нее мордочку. — Теперь, значит, мою голову приспособили под это?

Он с шумом встал и отряхнулся. Рассеянно поглядел вслед убегавшему дереву.

— Пойдем? — спросил Птиц.

— Хорошо, — согласился медвежонок.

Они пошли. Вдруг им стало весело. Медвежонок даже затянул старинную походную песню:

Бей, барабан,

громче шах.

Врагов ураган

втопчем в прах!

Проходя мимо окна, в котором должен был быть многослойный мир, Птиц заглянул. Ну, конечно же, другой мир. Так он и знал.

На этом участке дороги окна встречались редко. Следующее было далеко, километрах в двух. Но что такое два километра для бывалых путешественников?

Они шагали и шагали, иногда от избытка чувств даже подпрыгивая. Немного погодя их остановила полутораметровая мышь, спросившая, не видели ли они мир, в котором все из колбасы и сыра. Птиц с сожалением сказал, что такой мир им не встречался, но пусть она не расстраивается, так как дорога длинная, а на ней чего только не бывает. Мышь заметно огорчилась и сейчас же побегла прочь. Кстати, «чь» загордилось, сообразив, что про него бегают гигантские мыши. Оно, конечно же, надулось и загородило двум друзьям дорогу. С другой стороны к нему подползали два гузяблика. «Чь» этим воспользовалось и попыталось их подбить на сотрудничество. Однако, увидев, как оно вытаскивает молоток и гвозди для подбивания, гузяблики кинулись наутек. Сотрудничество разочарованно вздохнуло и растворилось.

Тогда «чь» кинулось на Птица с медвежонком. Вообще — то зря. Медвежонок сейчас же скрутил его приемом «двойной нельсон». После этого друзья стали соображать, что с таким «сокровищем» делать. И придумали.

Птиц поймал пробегавшего мимо бамбучника и приготовился использовать его как самочинный аппарат. Медвежонок тем временем добавил в «чь» звездного эфира. С помощью бамбучника они перегнали получившееся в чифирь, который сейчас же тайком вылакал сам бамбучник. От этого он радостно позеленел, встрепенулся и, дружелюбно ткнув Птица в живот прямой, твердой, как слоновая кость, веткой, стал танцевать старинный танец «Крокодил пытается рассмотреть свой хвост», сменившийся танцем «Крокодил чешет затылок». Но самым лучшим был третий танец, называвшийся «Крокодил играет в ленту Мебиуса».

Бамбучник настолько разошелся, что вскочил на спину медленно ползущего мимо бронтозавра, который сейчас же небрежным щелчком хвоста свалил его на дорогу.

Вскочив, бамбучник страшно разозлился, закричал, что переломает этой твари все конечности, и, не переставая вопить, кинулся в погоню. Обернувшись и увидев своего преследователя, бронтозавр, очевидно, струхнул и побежал. Под тяжестью его туши по дороге миров заходили волны. Птица и медвежонка несколько раз ощутимо подкинуло.

Довольные шуткой, которую откололи, они весело посмеялись и тронулись дальше. До ближайшего окна оставалось меньше километра, но это не имело никакого значения.

Птиц тиснул медвежонка локтем в бок и закричал:

— Йо — хо — хо!

Медвежонок заулюлюкал. Они подпрыгнули на дороге, как на гигантском батуте. Дорога спружинила и швырнула их вперед. Вперед!

Они брели все дальше и дальше, подпрыгивая, издавая нечленораздельные звуки, с удовольствием распугивая стайки ненужных циркуляров, циркулировавших по дороге туда и обратно в поисках отбросов, которыми они, собственно, питались.

Потом им встретилась группа военных, стоявших возле ржавого танка и озабоченно оглядывавшихся по сторонам. Один из солдат неуверенно потребовал сказать пароль.

Птиц засмеялся и, ловко проскочив между двумя офицерами, побежал дальше, а медвежонок свернулся в тугой мохнатый шарик и прокатился под днищем танка. Военные что — то кричали им вслед, но друзьям было уже не до этого. Близко, рукой подать, светилось окно, и в него надо было обязательно заглянуть.

Лапы у медвежонка были короткие, не то что у Птица. Поэтому к окну Птиц прибежал первым. Оглянувшись на медвежонка, он насмешливо помахал ему рукой и бросился в окно, но, наткнувшись на невидимый барьер, тотчас же и вылетел обратно…

12

Скалевский нервно провел рукой по лицу, словно стирая с него невидимую паутину. Секунду помедлив, он вытащил из кармана сигару и закурил. Его всегда спокойное, несколько полноватое лицо сейчас было бледнее обычного.

— Что случилось? — спросил дорожник по имени Коррек.

Верховный друид выдохнул идеальное колечко дыма и стал смотреть, как оно медленно расплывается в воздухе. Вот от него осталось только сизое облачко. Тогда Скалевский сказал:

— Час назад, направлявшийся в Тарзанию с дружественным визитом, президент Тирен Бар погиб в авиакатастрофе. Причины выясняются.

Кто — то удивленно присвистнул.

Скалевский выпустил очередное облачко дыма и продолжал:

— Совершенно понятно, что следующим нашим президентом будет Сильвер Щерб, человек прогрессивных взглядов. Учитывая международную обстановку и ситуацию в стране, к исполнению президентских обязанностей он приступит с завтрашнего дня.

— А что же тут плохого?

— То, что комплекс пистолетчикам он не отдаст. И они это хорошо понимают. Таким образом, у них осталось чуть меньше суток на то, чтобы завладеть комплексом и поставить нового президента перед уже свершившимся фактом.

— Но как это можно сделать? — удивился высокий чернобородый дорожник Эллиот.

— Как угодно, — пожал плечами верховный друид. — Они могут, например, инсценировать вторжение с дороги миров. Причем сделают это убедительно. Собственно говоря, ничего трудного тут нет. Захватить комплекс. Пострелять внутри. Разложить по коридорам несколько убитых на дороге внеземлян, расправиться с нами — и дело в шляпе. В общем, операция несложная, но эффективная.

Насколько я знаю пистолетчиков, они это сделают. Вообще, ситуация интересная. Завтра комплексу ничего угрожать не будет. Вот только как до этого дожить? Кроме того, совершенно ясно, что происшествие с хрустальной гадюкой — тщательно подготовленная акция. Новый президент будет настаивать на расследовании, скорее всего с привлечением иностранных специалистов, которые вполне могут разобраться что к чему. Пистолетчики теперь, когда ситуация изменилась, кровно заинтересованы в забвении этого дела. Но как это сделать? Конечно же, получить в собственность комплекс. Это еще более повышает шанс того, что на нас в ближайшие часы нападут.

Некоторое время в комнате была тишина. Все молча переваривали сказанное Скалевским. Сам же он, закинув руки за голову, неожиданно продекламировал:

Молодой джентльмен из Бомбея

влез на пальму, летать не умея.

С криком бросившись вниз,

задавил десять крыс

Молодой хулиган из Бомбея.

Это у него было такое хобби. Время от времени он сочинял лимерики и к месту и не к месту их читал.

Тут Нломаль вздохнул и стал докладывать верховному друиду о случившемся с Сизоносеном и Дангнуром. А тем временем с Велимиром что — то происходило. Окружающий мир словно отстранился, стал полуреальным. Диспетчеру почему — то было на это совершенно наплевать. Он думал о своем. О том, как они, люди комплекса, боролись за знания и верили, что кому — то это нужно. А потом оказалось, что всем на это начхать. Им казалось — знания помогут окружающему миру, простым людям, даже и не слышавшим, быть может, про дорогу. Не нужны им знания. Хлеб им нужен, бензин, мясо, а знания — нет. На хлеб их не намажешь, на стенку не повесишь. А принесут ли они благие плоды, еще бабушка надвое сказала. Хотя, если у ученых есть такое желание, пусть они занимаются своими делами, исследуют дорогу или еще чего там, лишь бы не мешали, не приставали… До тех пор, пока эта дорога не понадобится…

И вот когда этим людям из большого мира понадобилась дорога — на их пути не становись. Сметут. Кто — то в расшитом золотом мундире ткнет пальцем в один из разработанных специалистами планов, и дело сделано.

Господи, да ведь это же так просто! Наметить двух нужных людей, взять их за горло, и все. Главное — действовать спокойно, неторопливо, в полной уверенности, что осечки быть не может. И действительно, осечки не было! Все прошло без сучка без задоринки, а исполнителей уничтожили, как ненужный мусор. Браво!

Самое жуткое в этой системе то, что в ней каждый человек лишь фигура на доске. Поиграли, а когда нужно, сняли с доски и выбросили. Свинство!

Диспетчер коротко вздохнул и закурил. Он видел, как спорили дорожники, как им отвечал Скалевский. Они обсуждали, планировали, но диспетчер знал, что это ни к чему. Против лома нет приема. Если раньше с ними поигрывали, то сейчас взялись по — настоящему. И остается только искать пути отступления получше.

Его вдруг охватила бессильная ярость.

А как же дорога? Тысячи расположенных на ней миров? Кстати, если такое происходит у нас, то почему этого не может быть в других мирах дороги? Почему она до сих пор не захвачена военными? В каждом мире их достаточно. Ан нет. Значит, в дороге есть что — то, мешающее ее захвату. Что это такое? И не самое ли время ему сработать?

У него внутри появилось странное, ранее не испытанное ощущение натянутой нити, каким — то образом связанной с дорогой. Она натянулась, и словно бы по ней пробежал сигнал, почти тотчас же исчезнувший. Можно было подумать, что все это Велимиру показалось, если бы через минуту не пришел ответ. Что — то наподобие сгустка энергии проскользнуло в его подсознание и там притаилось.

И тогда диспетчер успокоился. Он даже откинулся в кресле и снова вернулся в реальный мир, стал понимать происходящее вокруг, почувствовал запах сигарного дыма и услышал торопливый волнующийся голос Нломаля.

— Разоружить мухобоев и к чертовой матери из комплекса. Нечего им тут делать. Двух человек в радиоцентр, чтобы они его держали зубами и ногтями. Как только на нас нападут, они открытым текстом передадут об этом хоть всему миру. Лишь бы не успели заглушить передачу. Ну как? По — моему, это единственный выход.

Ого, да они тут зря времени не теряют!

Скалевский скрипнул диваном и стряхнул пепел в небольшую металлическую пепельницу. В этот момент заговорил Эллиот:

— Все это так. Но, разоружив мухобоев, мы сыграем противнику на руку. В конце концов, мухобои должны защищать комплекс.

— Да какие они, к черту, защитники. От них толку, как от козла молока! — горячился Нломаль.

— Слушайте, — сказал круглолицый, похожий на шаловливого амура Дрокель. — А ведь у верховного друида в кабинете есть прямой телефон к президенту. Достаточно снять трубку, рассказать все первому же попавшемуся секретарю президента и попросить принять меры.

— Не работает. — Верховный друид махнул рукой. — Полчаса назад мне позвонили и сообщили, что телефон из — за повреждения кабеля временно отключен. Исправят завтра.

— Да, — произнес Нломаль. — Значит, они уже действуют. И нападение будет. Тогда так — сейчас идем в оружейный склад. Потом двое наших объясняют мухобоям ситуацию, и пусть те катятся с богом. После чего эти двое остаются вести наблюдение. При малейшей опасности они скрываются в комплексе и баррикадируют двери. На счастье, окон здесь нет. Может быть, до завтра продержимся. Пошли, времени совсем не осталось.

— Ну уж нет. — Скалевский стоял у двери. Сигара в его руке дымилась, как только что выстреливший дуэльный пистолет. — Теперь послушайте меня. Я знаю, что вы ребята бедовые и в других мирах повидали такого, что другому на всю жизнь будет много. И все — то вы умеете. Но вас лишь пятнадцать, а их может быть сколько угодно. Пистолетчикам надо до завтра во что бы то ни стало захватить комплекс, и, будьте уверены, они это сделают. Они кинут против нас полторы сотни зеленоберетчиков, три, столько, сколько потребуется, и втопчут нас в грязь.

Не спасется никто. А проникнуть в комплекс с их техникой — сущие пустяки. Двери их не остановят, а потом они пожгут нас огнеметами, как крыс. Поэтому сейчас вы тихо и незаметно покинете комплекс, в котором останемся мы с диспетчером.

Он приятельски улыбнулся Велимиру и продолжил:

— Да, да, именно мы. По закону мы не имеем права покидать свои посты. А вы имеете. Я могу вас своей властью отпустить. Ну и уходите. Я думаю, с вашим опытом до завтрашнего дня вас никто не найдет. А завтра, если что — то с нами произойдет, поднимайте шум. Кстати, этим вы можете спасти все. Увидев, что пятнадцать человек ускользнули, пистолетчики вряд ли решатся на задуманную операцию. А мы с диспетчером не окажем им никакого сопротивления. Поймите, легче умереть героями, гораздо труднее сделать нужное дело.

Теперь голос у него был совершенно официальный:

— Итак, данной мне властью я приказываю вам покинуть комплекс немедленно. Уходите!

Скалевский снова затянулся сигарой и весело подмигнул Велимиру. Но тут вскочил Нломаль. Лицо у него было красное, а глаза лихорадочно блестели.

— Ребята, да что же это делается? Да ведь это же дезертирство. Мы уходим и оставляем за себя двух безоружных. Да пистолетчики шлепнут вас, не задумываясь. Нет, сейчас мы идем…

— Прошу прощения, но никуда вы сейчас не пойдете! — послышался грубоватый, уверенный голос.

Наступила полная тишина, и тут все увидели, что на пороге комнаты отдыха дорожников стоит высокий, широкоплечий тип в маскхалате. Глаза у него были словно бы подернутые льдом. Глаза убийцы. В руках он держал автомат, ствол которого глядел в живот Скалевскому.

13

— Теперь мы умрем? — спросил медвежонок.

Птиц ничего не ответил.

Они сидели посреди пустой дороги миров, спина к спине.

— Но почему? — спросил медвежонок.

Птиц даже не шевельнулся. Глаза его были полузакрыты. Он думал о том, что вот все и кончилось. А им — то казалось — это навсегда. Карнавал. Праздник жизни. Бесконечные миры. А оказывается — нет. Оказывается, есть срок, дольше которого находиться на дороге нельзя. Три года — и расплата. За веселье, за миры, и пружинящее золотистое полотнище под ногами, и встречавшиеся на пути невероятные создания. И даже за мир крыльев.

Вспомнив о нем, Птиц затосковал. Мир крыльев! Он так его и не нашел. А для медвежонка где — то есть мир эвкалиптов, мир сочных эвкалиптовых листьев. Но все же крылья — лучше. И свежий ветер высоты.

А теперь за все это надо платить, даже за мечту. Может быть, как раз за нее и идет основная расплата? Сколько же она может стоить? Сколько стоит мечта? Жизнь?

— Может, попробовать пройти дальше? — спросил медвежонок и даже попытался привстать. — Может, это нам просто попался участок с закрытыми окнами?

Птиц покачал головой.

Какой, к черту, участок? Нет, это система, и раз уж в нее попал — извольте бриться. Безудержная ярость поднималась в нем.

— Что, стерва, довольна? — спросил он у дороги и долбанул ее клювом.

Дорога ощутимо дернулась и даже, кажется, вскрикнула.

— Вали ее! — радостно закричал Птиц и заработал клювом, как дятел.

Дорога взвыла.

Тут медвежонок оскалился и вонзил свои длинные когти в дорогу, да так умело, что она охнула.

То — то они ей и задали! Птиц долбил и долбил, отчаянно, позабыв обо всем, с единственным желанием причинить как можно большую боль этой противной дороге, осмелившейся заманить их в ловушку. Рядом рычал и пыхтел отчаянно работавший обеими лапами медвежонок. А дорога ходила ходуном, тряслась мелкой дрожью, раскачивалась, словно гигантский висячий мост.

— Поддается, поддается, — радостно говорил медвежонок.

— Ага, ага, ага, — вторил ему, в такт ударам, Птиц.

А дорога охала, стонала, верещала и тихонько свистела.

Через полчаса они наконец выбились из сил и остановились.

— А здорово мы ее? — спросил медвежонок.

— Здорово, — согласился с ним Птиц и вдруг замер, разглядывая ставшее вдруг гладким и ровным полотно дороги. С него исчезли следы клюва Птица и следы когтей медвежонка. Оно снова было гладким и ровным.

— Так, — сказал Птиц и лег на дорогу. Некоторое время он смотрел, как по мордочке медвежонка текут слезы, а потом закрыл глаза и попытался уснуть.

Он лежал на дороге, вслушиваясь в то, как возится, устраивается и никак не может себе найти удобной позы медвежонок, и думал о том, что дорога — обыкновенная росянка. Она раскинула свои щупальца на многие миры и ждет добычу. Только реакция у нее замедленная. Для того, чтобы схватить дичь, ей нужно три года. И вот они попались.

Что — то слегка коснулось его снизу, словно пробуя на вкус, лизнуло шершавым, любопытным языком и сейчас же отпрянуло прочь.

— Нет, — крикнул Птиц. — Нет, не получишь!

Он вскочил, чувствуя странную раздвоенность, словно бы часть его так и осталась, постепенно истаивая и всасываясь в дорогу.

Нет, не будет он лежать, ожидая своей участи. Надо бороться!

Птиц растормошил медвежонка, и, повернувшись, они побежали. Куда — неизвестно. Лишь бы не стоять на месте, лишь бы не ждать то, что подкрадывалось к ним снизу и пробовало их, как сладкую утреннюю булочку.

Дыхание рвалось у них из легких, лапы отказывались служить. Мимо мелькали закрытые и недосягаемые окошки миров. А они болтали, надеясь, что рано или поздно им представится случай вырваться из ловушки.

— Нет, — скрежетал клювом Птиц. — Врешь, не выйдет.

Мимо проносились окна миров, и на бегу Птиц уже совершенно от отчаяния прыгнул в одно из них, хорошо понимая, что оно должно быть закрыто. Каково же было его удивление, когда окно его пропустило. Медвежонок метнулся за ним, и тут их опять подхватило, потащило вперед, навстречу все открывавшимся мирам. Потом их разделило, но Птицу было уже все равно. Его несло. Время странно сжалось и, помножившись на пройденные миры, сократилось, сместилось, затаиваясь тугими петлями, на которых так приятно было скакать, как на американских горках.

Под влиянием этого Птиц тоже изменялся, жадно разглядывая открывавшиеся по сторонам чудеса и одновременно понимая, что на самом деле он остался лежать на дороге и проплывавшие мимо миры не существуют. Они мешали ему осознать случившееся с ним, почувствовать, как дорога то всасывает его в себя, то выпускает на поверхность, ощутить в руках метлу и собственные, повернутые внутрь глаза…

14

Опоздали. Черт, дорожники не вооружены. А коридор наверняка полон зеленоберетчиками. Значит, пробиться к складу оружия шансов нет никаких. Кроме того, пистолетчики только и ждут повода начать стрельбу. Но одно дело — убивать нападающего противника, другое — взять и расстрелять безоружных, несопротивляющихся. Да, единственный выход — сдаться.

А пистолетчик, очень довольный произведенным эффектом, сказал:

— Вот так — то. Я вижу, вы люди разумные и не будете понапрасну подвергать свою жизнь опасности. Информирую: есть приказ при малейшем неподчинении стрелять. А теперь марш в коридор. Первым выходит верховный друид. Руки за голову. Как говорится: шаг вправо, шаг влево — побег, прыжок вверх — провокация.

Он даже улыбнулся. Еще бы, все так удачно получилось.

Велимир никак не мог сосредоточиться, чтобы прощупать мысли этого зеленоберетчика. Ничего, немного погодя он все же это сделает.

— Ну, что вы такие нерешительные, — усмехнулся зеленоберетчик. — Руки за голову и по одному. Диспетчер последним. Кстати, обмануть меня и не пытайтесь. Мне показывали фотографии, я знаю, кто из вас кто. А теперь выходите. Живо, живо. Интервал три метра.

Он взмахнул автоматом.

Верховный друид смерил его угрюмым взглядом и, закинув руки за голову, шагнул в коридор. Лицо у него было серое, усталое. За ним потянулись дорожники. Через пару минут последний из них вышел в коридор, и Велимир, тяжело вздохнув, направился к пистолетчику. Однако, поравнявшись с ним и прочитав его мысли, вздрогнул.

Тот совершенно спокойно думал о том, что как только дорожники минуют дверь с цифровым замком, их начнут расстреливать. А потом тела уложат в нужные позы и сунут в руки оружие. Даже убитые мухобои пойдут в дело. Вот такой у пистолетчиков был план. И он почти удался. Хотя можно еще что — то сделать…

Он неожиданности Велимир задержался в мозгу зеленоберетчика на лишних полсекунды, и тот что — то почувствовал. Ствол автомата стал медленно подниматься…

Как бы не так!

Совершенно неожиданно для себя диспетчер пнул офицера в болезненное для любого мужчины место, потом добавил ему правой в челюсть и тут же левой рукой выхватил автомат. Никто не успел еще ничего сообразить, а он уже полоснул очередью в потолок, да так, что дождем брызнули осколки штукатурки и ламп дневного света.

И началось!

Коридор взорвался криками и выстрелами. Кто — то двинул диспетчера локтем в грудь. Отлетев к стене, он ударился головой. Наверное, к счастью, потому что первые секунды побоища были самыми жестокими. Дорожники нисколько не уступали зеленоберетчикам в рукопашном бою. Через полминуты метательный нож ударился о стенку перед лицом Велимира. Крошки штукатурки саданули его по щеке. Он очнулся и попытался встать. Вовремя, так как враг был смят и бежал по коридору, а по пятам за ним ломились дорожники.

Диспетчер все — таки встал и, запнувшись о труп Нломаля, перешагнув через зеленоберетчика со свернутой шеей, тело которого еще слабо подергивалось, поспешил к двери с цифровым замком. Автомат остался валяться где — то на полу, и искать его уже не было времени.

Он увидел, как свалка перекатилась через дверь с цифровым замком в другой коридор. Диспетчер добежал до нее самым последним. Дорожники побеждали и тут. Если им удастся захватить вход в комплекс…

Рванувшись вперед, он оказался в самой середине свалки, успел пнуть в лодыжку здоровяка в маскхалате, уклониться от удара другого десантника…

В конце коридора, там, где еще никого не было, появился вооруженный крупнокалиберным пулеметом солдат. Мгновенно его установив, он лег на пол и взялся за гашетки. Свист пуль, проклятия, несколько человек упало. Даже не пытаясь разобраться, где свои, а где чужие, пулеметчик садил широкими очередями. Грохот выстрелов и визг рикошета перекрыли все звуки.

И все же диспетчеру повезло. Он рванул влево и, чудом оставшись целым, буквально ввалился в комнату дороги миров. Отпрыгнув в сторону, чтобы не мешать, он стал ждать тех, кто последует за ним. Но нет. Не было больше никого.

А потом пулемет замолчал, и Велимир понял, что с теми, кто был в коридоре, покончено. Он представил, как пулеметчик разглядывает сплошь заваленный трупами коридор, а горячий ствол пулемета едва заметно движется из стороны в сторону, подстерегая малейшее движение в этой мешанине тел.

Чувствуя тяжесть в желудке, Велимир задвинул внутренний засов, непонятно кем и для чего установленный на двери. Как бы то ни было, но он пригодился.

Повернувшись, он привалился к стене и увидел стража дороги Мирона. В правой руке у него был длинный острый меч.

— А я поначалу подумал — ты один из них, — сказал Мирон и сунул меч в ножны. — Чуть было не рубанул.

— Кто — то из пистолетчиков здесь уже был? — устало спросил Велимир.

— Был, — кратко ответил Мирон и кивнул в угол, где из — под грязной дерюги торчали две пары десантных ботинок на толстой рифленой подошве.

Кто — то стучал в дверь снаружи. Диспетчер и страж переглянулись.

— Что случилось? — спросил Мирон, доставая из кармана сигареты.

— Все, — сообщил Велимир и вытащил из его пачки одну штуку. — Конец комплексу, исследованиям, вообще… Только что всех убили: верховного друида, дорожников — всех.

Он никак не мог совладать с руками. Спички одна за другой ломались в его пальцах. Мирон пожал плечами и дал ему прикурить.

Глубоко затянувшись, диспетчер опустился на стоявшее неподалеку кресло и, чувствуя, как по телу побежала дрожь, чудовищным усилием не выронив сигарету, выталкивая из себя слова, как будто они становились поперек горла, заговорил:

— Пистолетчики… всех под пулемет: и своих, и чужих. Никто не ушел… Почему?.. Ведь все же дорожники… Только я один… Но почему?.. И было известно заранее… А потом пулеметчик…

Он замолчал, неожиданно вспомнив то мгновение, когда рванулся к двери в комнату дороги миров, осознав, что никак не мог добраться до нее живым. Ну никак не мог он это сделать. Потому что стрелял из пулемета профессионал. А профессионал всегда всадит пулю, куда нужно, и никто у него не уйдет. А он ушел. Почему?

Неужели — дорога? Может быть, она вмешалась и пулеметчик его не увидел? Но почему? Зачем я нужен этой дьявольской, связавшей бесчисленное количество миров ленте?

— Значит, зря я Хрюндика отпустил на недельку к родственникам на свалку. Втроем бы сейчас было сподручнее.

— Бесполезно, — махнул рукой Велимир.

В дверь уже колотили, похоже, прикладами.

— А что, сдаваться? — угрюмо спросил Мирон. — Ну уж нет. Я думаю, надо уходить.

Он посмотрел в сторону окна дороги миров и прислушался. За дверью была тишина.

— Похоже, заряд прикрепляют, — сказал диспетчер и вскочил с кресла. — Сейчас дверь рвать будут. Надо уходить.

Мирон пожал плечами, поправил пояс и вслед за Велимиром пошел к окну дороги миров…

Золотистая поверхность слегка пружинила под их ногами.

Диспетчер усмехнулся.

— А ты знаешь, — сказал он Мирону, — я на дороге первый раз в жизни.

Надо было куда — то идти, а они топтались на месте, заглядывая в окно, словно не решаясь оборвать последнюю связь с миром, в котором жили. Этот мир стал для них сейчас небольшой комнатой, где стояло кресло, в одном углу были стол и остальная мебель Мирона, а в другом лежала дерюга, из — под которой торчали две пары десантских башмаков.

Диспетчер вдруг подумал, что происшедшее с ним за последние часы лишь вызванная хрустальной гадюкой иллюзия и он, так и не выбравшись из тумана, видит галлюцинации. Вот сейчас кто — то нажмет кнопку тревоги, спасательная команда уничтожит гадюку, и для него все кончится…

— А может быть, не будем уходить далеко, — спросил он у Мирона. — Кто — то же должен им помешать выбраться на дорогу?

— Кому? — удивился тот, машинально поглаживая седую бороду.

— Ну, пистолетчикам.

— Ах, пистолетчикам! — Мирон улыбнулся. — Нет, это не нужно. У меня кое — что на этот случай припасено.

Он вытащил из кармана рубиновую звездочку и, широко размахнувшись, швырнул ее в окно. Она вспыхнула, разлетелась огненными осколками, из которых мгновенно возник стального цвета экран.

— Все. — Мирон зачем — то вытер руки о штаны. — Теперь этот мир закрыт.

— Как ты это сделал? — удивился Велимир.

— Каждый страж дороги миров это умеет, — ответил Мирон. — Все, теперь можно отправляться дальше и об этом мире не беспокоиться.

— Он что, теперь будет закрыт навсегда?

— Почему? — усмехнулся Мирон. — Мы вернемся лет через пять и проверим. Может, там что — то изменится?

— А если не вернемся?

— Что ж, придет другой страж дороги и откроет окно. А если этот мир ему не понравится — снова закроет. И пусть будет так. Честно сказать, мне всю жизнь хотелось немного попутешествовать. Пойдем.

И они пошли. Все дальше и дальше, по прямой, как стрела, и бесконечной, как смерть, дороге миров. С каждым пройденным метром им все труднее было помнить, кто они такие и зачем вышли на дорогу. А еще они изменялись. Страж миров все более походил на медвежонка коалу, а диспетчер превращался во что — то на сильных мускулистых лапах, с маленькой круглой головкой и длинными, покрытыми перьями руками по бокам туловища…

А дорога бежала вперед. То время, которое она потратила на наблюдение за Птицем и медвежонком, кончилось. В конце концов, как могли их крошечные мысли, чувства и желания сравниться с тем, чем обладала она? Однако все же что — то интересное в них было. Может быть, поэтому, когда они стали частью дороги, в одном из ее отростков возникли два новых мира. Мир высоких эвкалиптов и пьянящий свободой мир крыльев…

Михаил Пухов Змей из подпространства

1

— Вот и она, — сказал Гудков, даже не пытаясь скрыть свою радость. И, помолчав, добавил: — Правда, обещанных НЛО пока что не наблюдается…

Пинчук кивнул. Тоже обрадованно — двое суток в скафандре, нелегко с непривычки. Судя по лицу, он сам заметил впереди растущую звездочку и теперь смотрел на экран видеолокатора не отрываясь. Именно на тот, куда следовало. Сам нашел нужный экран. Вот тебе и психолог. Наблюдательный, хоть и строит из себя детектива…

Гудков оторвал глаза от цели и посмотрел на свои руки. Пальцы длинные, как у пианиста. Такими женщину бы ласкать, любимую. Только откуда ей взяться у рядового командира конвойного катера?..

Пальцы Гудкова лежали на клавиатуре пульта, управлявшего торпедными аппаратами и излучателями. Привычная реакция профессионала, рефлекс на сверкающую точку в экране переднего вида. Эх, Гудков… Усмехнувшись, он снял руку с пульта. Тот, естественно, был заблокирован. Впрочем, такую цель, как сейчас, не возьмешь ни атомной торпедой, ни антипротонами.

Астероид рос на глазах. Двигатели безмолвствовали; казалось, катер подтаскивает к себе планетку на невидимом тросе, будто это неведомая рыбина, подцепленная в глубинах вселенной. Этакая пятнистая луна — рыба. Темные и светлые пятна укрупнялись, превращались в кратеры и возвышенности. Планетка действительно походила уже на Луну, только с неровным лимбом. Она угрожающе надвигалась. Естественно — настоящая Луна выглядит так с десяти тысяч километров. Она увеличилась бы схожими темпами, если бы скорость сближения превышала нынешнюю на два порядка. 100 километров в секунду!.. И на этой скорости они полторы минуты спустя врезались бы в Луну…

— Берст врезался в Луну, — с подъемом сказал Гудков. — Хороший был космонавт. Вернее, был бы, если…

Настроение у нею было просто отличное. Двухсуточный перелет закончен, поезд скользит вдоль перрона. Приятно выйти на сушу, ощутить под ногой камни…

Он тронул рычаги тяги, тут же надавив педаль тормоза. Впереди полыхнуло пламя. На катер надавило спереди и одновременно справа. Ускорение малое, в полземного. Давление сбоку исчезло, когда неровный пятнистый диск отодвинулся вправо от курса. Теперь три минуты чистого торможения.

— Что — если? Какой такой Берст? — искренне удивился психолог. — Когда случилось это… эта трагедия?

— Да это цитата, — объяснил Гудков.

Душа его пела. Еде полчаса — и конец. И двухмесячному дежурству, и этому перелету.

— Цитата из Лема. Был такой писатель, тоже очень хороший…

— Да, помню, — успокоившись, подхватил Пинчук. — У него, по — моему, есть рассказ о пилоте, который замечает в космосе странный объект и начинает его преследовать. А потом выясняется, что светящееся пятнышко появилось из — за дефекта аппаратуры, повлекшею за собой ряд эффектов. Объективно — субъективных, по современной терминологии…

— Точно, — кивнул Гудков. — Аналогия с нашим смотрителем полная. Ведь так? Но давайте поищем его келью. — Он весело ткнул пальцем в лежавшую на коленях психолога толстенную папку с фотографиями, документами и другими бумагами. — Где она, по вашим источникам?

Однако реакция Пинчука оказалась иной, нежели он ожидал.

— Где — то там, — неопределенно показал психолог на растущий диск астероида. И вдруг засомневался: — Или, вы хотите сказать… Разве это, вы считаете, не Цирцея?..

Значит, так. Что — то внутри у Гудкова оборвалось, место радости заняла неприятная пустота. Адреналин — хорошо еще, что руки не затряслись. Ну что ж, на это следовало отложиться. Пассажиры, как известно, ни за что ответственности не несут…

— Конечно, Цирцея. Но где координаты станции? — спросил он на всякий случай. — Карта астероида у меня есть, но на ней нет маяка. Это новый маяк, его поставили всего полгода назад.

— Координаты? — искренне изумился Пинчук. Вокруг его серых глаз сжались морщинки, усы хищно оттопырились. — Голубчик, какая такая карта? Зачем? Я и не подумал ни о каких координатах. Ведь это же не планета. Просто крохотный астероид. Все видно, как на ладони гадалки.

Планетка уже громоздилась над ними неровной каменной стеной. Двигатель вырубился, скорость упала до местной орбитальной. Дисплей выдал ее в удивительных для космоса единицах: 71 км/ч. Будто на иностранном языке…

— На ладони? — повторил Гудков, подавляя раздражение и пытаясь сообразить, что тут можно придумать.

Так вляпаться! Маяк у них не возьмешь, он направленный, не зная координат, не попадешь в луч. Связываться по радио поздно — слишком близко. Да и смотритель, скорее всего, не сидит на рации. Зачем? Он сейчас снаружи, встречает гостей. Эх, Гудков… Ничего, век живи — век учись, и нечего злиться. Сам во всем виноват…

— На ладони? — уже спокойнее повторил он. — А вы знаете, что радиус этой «крошки» 15 километров?

— Вот видите. Всего — навсего, — простодушно сказал Пинчук.

Как обычно в таких случаях, Гудков почувствовал облегчение. Собеседник ничего не понимает, а ты способен все объяснить. Математика всегда успокаивает, даже самая примитивная.

— Это четыре Джомолунгмы. Слыхали о такой горке? Знаете, сколько в ней квадратных километров?…

— В Джомолунгме?

— Да нет, в Цирцее.

— Ну?

— Тыщи три.

— Надо же! — добродушно удивился Пинчук. — Вот бы никогда не предположил.

— Посчитайте. Площадь поверхности сферы равна четыре пи эр квадрат. Вот и получается. Это, как бы вам объяснить… уже переход в новое измерение.

— Никогда не задумывался, — беззлобно усмехнулся Пинчук. — Переход в новое измерение… Какая — то казуистика.

Это было его любимое слово. Все для себя непонятное (особенно из области точных наук) он с детства привык считать казуистикой.

2

Они томительно медленно приближались к зданию станции. Или она к ним приближалась — все относительно в этом мире. Настроение у Гудкова было вновь далеким от боевого. Глаза слипались, и даже не потрешь кулаком, шлем мешает. Хотелось спать. Еще бы — вместо нормального финиша 15 часов кружения над планеткой на автомобильной скорости. А кто виноват? Только ты, и никто, кроме тебя. Эх, Гудков… Десять витков со сдвиг 10 километров, 15 часов непрерывного безмоторного парения, словно на планере в Гималаях. Кругом пустота, внизу — пусто. Конечно, никаких НЛО. Камни и камни. И как это смотрители маяков ухитряются годами жить в одиночестве, среди голых скал? Вот и начинают им мерещиться разные феномены. Объективно — субъективные, по современной терминологии. От длительной изоляции да от старости. Правда, здешний вроде совсем не из старых. Лет пятьдесят пять, судя по фотографиям: их у Пинчука полная папка. Рановато еще в лечебницу…

Да, 15 часов полета. И пялься все время вниз, плюс следи за показаниями радаров. А тут еще Пинчук со своими вопросами. Иногда, правда, психолог дремал, откинувшись в кресле стрелка, но чаще бодрствовал и, естественно, любопытствовал. То ли действительно ничего не знал, то ли притворялся. Или производил тестирование. Профессионализм — великая вещь. Разве поймешь, что на уме у этих психологов?..

— Но почему мы тратим на оборот полтора часа? — недоумевал он. — Так медленно! За полтора часа спутник успевает обежать Землю. Но Земля — то гораздо больше!

— Правильно. Только у нее и масса гораздо больше.

— Ну?

— Значит, больше и орбитальная скорость. Вот все и компенсируется. Период обращения зависит только от плотности, а она входит в формулу под знаком радикала. Знаете, за сколько спутник обегает Луну?

— Нет. А за сколько?

— Примерно за полтора часа.

— Не может быть.

— А Марс?

— Ну?

— За полтора часа.

— Казуистика, — сказал тогда Пинчук.

Сейчас они медленно летели сквозь пустоту к зданию станции, которое Гудков обнаружил ровно на первом витке. Не радаром, конечно, просто взял да увидел. Дело радара — небо, внизу он пасует. А глаза — наоборот… Блестящий металлический паучок среди однообразных камней — так станция выглядела сверху. Теперь она была гораздо внушительнее. По крайней мере, центральный купол оказался высотой метров шесть, от него и входного блока — головы «паучка» — к другим помещениям тянулись трубы — тоннели.

Гудков мстительно посмотрел назад. Позади волочился Пинчук. Прыгуном психолог был никудышным, пользоваться газовым пистолетом он вообще не умел, и они летели сквозь пустоту в связке, как альпинисты, скрепленные пятиметровым фалом. Сохранять равновесие на буксире Пинчук тоже, очевидно, не научился, и болтался туда — сюда, словно воднолыжник, которого волокут за моторкой на тросе. Вдобавок он еще вращался вокруг всех своих трех осей, как гимнаст, выполняющий прыжок высшей степени сложности. Словом, человек — Олимпиада. Иногда во время этих спортивно — пространственных эволюций тело психолога, сместившись в сторону, открывало ландшафт Цирцеи. Там, далеко позади, примостился среди камней катер Гудкова, похожий отсюда на гриб — дождевик: толстая ножка силового отсека, прикрытая сверкающим в лучах Солнца шаром рубки управления.

Гудков снова посмотрел вперед, по ходу движения. Там произошли перемены: здание станции сильно выросло, а рядом с входным тамбуром высилась фигура в скафандре. Смотритель радиомаяка «Цирцея» уже ждал их.

Пока ничего о его внешности сказать было нельзя. Все люди в скафандрах выглядят одинаково. Даже женщины. Тем более с такого расстояния и когда не с чем сравнить, нет точного масштаба. Смотритель стоял неподвижно и ждал, когда они приземлятся с ним рядом. Так могло бы стоять и чучело.

Значит, их появление не осталось незамеченным. Интересно, какие на маяках локаторы? Вряд ли хорошие. Впрочем, с камата наверняка дали радиограмму: так, мол, и так, едет ревизия, готовьте хлеб — соль. И хозяин астероида послушно оделся в парадную форму и вышел встречать дорогих гостей. А гости уже много секунд приближались к нему в осторожном горизонтальном полете: прыжок, который на Земле приподнял бы центр тяжести тела всего на метр, унес бы здесь человека на высоту Останкинской телебашни и длился бы минут пять. Но пилоты конвойных катеров, как и все космонавты, специально тренируются на такие полеты — прыжки — правда, без груза. На орбитальных базах проводятся даже соревнования по этому виду спорта. Профессионализм — великая вещь. Гудков знал, что новая коррекция газовым пистолетом не понадобится, хотя ему и мешал балласт массой в добрый центнер на привязи.

Главное теперь было приземлиться помягче, без отдачи, которая погнала бы их в новый полет.

3

Едва они освободились в тесном тамбуре от скафандров, внутренняя дверь любезно распахнулась, впустив людей в узенький коридор. Смотритель маяка — его звали Михаил Кристофорович Штуб — летел впереди, указывая дорогу. Впрочем, обошлись бы и без провожатого: коридор узкий, прямой, освещение тусклое, по бокам люки наблюдательного поста, радиомаяка, складов и оранжереи, впереди — вход на жилую половину. Словом, отнюдь не лабиринт. Станция типа «Астрокупол–2М», совершенно стандартная. Их делают где — то там под Рязанью.

Смотритель Штуб без скафандра оказался именно таким, как и представлял Гудков: лет пятьдесят пять, не больше. Но и не меньше. Лицо у него было мрачное, будто ему всю жизнь что — то сильно не нравилось. Или не понравилось в тот миг, когда он увидел их без скафандров. И первый вопрос — то задал не очень обычный: «Одни мужчины?». Помрачнел еще больше и тут же добавил: «Если говорить откровенно, что — то вы долго. Я, вы уже понимаете, в пятый раз выхожу». Впечатление, будто сидит на своем маяке и мечтает, что сию минуту к нему залетит какая — нибудь вечно юная Аэлита. Только об этом, будто, и думает. Старый гриб. Глаза голубые, но выцветшие, под ними мешки. Длинный отвислый нос. Впалые щеки. Типичная внешность для смотрителя астероидного радиомаяка. По крайней мере, именно так их изображают авторы фантастических комиксов.

Но сейчас лица Штуба не было видно. Он плыл по воздуху впереди всех, отталкиваясь руками от выступов. За ним, подобно неопытному аквалангисту, тыкался в стены Пинчук, все еще переживающий по поводу того, как его волокли сквозь пустоту на привязи. Замыкал вереницу Гудков. Его тренированное тело плавно скользило в воздухе.

Штуб толкнул дверь, и они без задержки — Пинчук, впрочем, по инерции сделал вынужденное сальто — влетели в гостиную. Освещение здесь было получше, чем в коридоре. Относительно яркое, на деле ни к черту. За иллюминаторами стояла ночь. Значит, пока они снимали скафандры в тамбуре, астероид успел повернуться на нужный угол.

— Прошу к столу, — пригласил хозяин. Ничего по делу он услышать еще не успел и не знал пока, как себя повести. — Или, может, сначала отдохнете с дороги?..

Отдых был тем единственным, чего жаждал сейчас организм Гудкова, однако Пинчук, уже оправившийся от недавнего унижения, его опередил:

— Спасибо, мы уже отдохнули. Сначала летели двое суток, потом здесь еще долго крутились. И отлично выспались. А вот перекусить бы действительно не мешало.

— Наташенька, — распорядился хозяин, — собери покушать товарищам.

Гудков вдруг понял, что их в помещении четверо. Даже рот у него приоткрылся от изумления. Казалось, она отделилась от стены. Небесное существо, как выражаются земные поэты. Личико худенькое, хорошенькое, загорелое. Волосы темные, длинные, глаза большие и синие. Такие были у Штуба, вероятно, лет сто назад, в XX веке. Сама вся тонкая, высокая, длинноногая. Лет около двадцати пяти. Значит, дочь. Надо же, у такого старою гриба — и такая дочь. И ведь похожа, вот что удивительно. Понятно даже, почему он помрачнел, увидав двух здоровых мужиков. Ревнует, боится за дочку. Боится, что уведут. Правильно, однако, боится…

Гудков не смог сразу отвести от нее взгляд. Смотрел очень долго, секунды три с половиной. Наконец, она опустила глаза. «Дикарь, — ругнулся он мысленно. — Вести себя не умеешь. Что, девушек сроду не видел?»

— Практика у нее на Марсе, — объяснил Штуб. Он перехватил долгий взгляд Гудкова и помрачнел еще больше, — Сейчас на каникулах, отдыхает. Там ведь, на Марсе, если говорить откровенно… Вы знаете обстановку. Одни мужики, голодные, как свора Змеев Горынычей…

— Папа! — сказала Наташа, краснея. — Сейчас же перестань!..

— Очень приятно познакомиться, — вмешался психолог, стараясь сгладить неловкость и одновременно пытаясь отобрать у хозяина инициативу. — Пинчук, Николай Владимирович. Я главный психолог каравана малой тяги — «камата». Это такая штука, знаете ли, которая летает от Земли до Юпитера и обратно, — объяснил он Наташе, шевеля усами. — А это Гудков, мой пилот.

Он так и сказал — «мой», будто представлял своего личного шофера. Или кого — нибудь в этом роде. Отомстил, словом. Гудкову стало смешно. Один один. Будем считать, счет сравнялся.

— Александр, — назвал он себя. — Командир конвойного катера. Это такая штука, знаете ли, которая уничтожает все метеориты, какие встречаются от Земли до Юпитера и обратно, — объяснил он, передразнивая Пинчука.

Впрочем, Наташа на слова «мой пилот» никак не среагировала. Ее настроение изменилось мигом раньше, когда она услышала слово «психолог». Еще бы, звучит как «психиатр». Синие глаза стали испуганными, но она тут же отвернулась к автокухне.

Лицо смотрителя Штуба еще более помрачнело.

— Психолог? — вопросительно сказал он. — Почему же психолог? — И надолго сосредоточенно замолчал.

Все уже сидели вокруг обеденного стола. Гудков привычно пристегнулся ремнем. Отметил, что Пинчук этого не сделал, внутренне улыбнулся, но советов давать не стал. Хватит советов, будем жить по законам джунглей и Ньютона. На столе появились стандартные бутерброды с сыром, кофе в маленьких изящных бутылочках. И сюрприз — большой алый плод величиной с хороший арбуз. Видимо, местное производство. Судя по всему, кроме размеров, томат. Настоящий сеньор Помидор…

— Очень вкусно, — похвалил Пинчук, откусывая от предложенного ему ломтя. Да, он выглядел сейчас намного солиднее. И говорил соответственно, веско и очень значительно: — Оторванные от земной биосферы растения, как правило, приобретают самые невообразимые формы…

— Да, — кивнула Наташа, постепенно успокаиваясь. — Хорошо растут. То ли почва такая, то ли свет, то ли тяжесть… Это с томатного дерева. На Земле и на Марсе они дают мелкие плоды, но очень помногу. А здесь за год всего штук сто. Зато какие!

— Точно, — подтвердил Пинчук, шевеля усами. Отрыв от глобального биополя неизбежно приводит к таким вот уродствам. — Он снова откусил помидор. — Отменные пищевые качества не должны вводить в заблуждение. Быть вкусным — в общем — то, извращение.

Наташа опять смутилась. Конечно, с профессионалами нс поспоришь. Гудкову стало ее жалко: издеваются все над ребенком, нет бы сказать комплимент. Но промолчал. Не хватает еще ввязываться в гастрономически — астрономический диспут…

— Я — то, если говорить откровенно, рассчитывал на бригаду физиков и биологов, — проговорил наконец Штуб. — Да. На большую, представительную комиссию. А вы…

— А прилетел я, — немедля отозвался Пинчук. — Прилетел раньше всех. Там, — он показал вверх, — понимают, кого посылать. Физика — это разве наука? Не так ли, Наташенька? И, ради Бога, не огорчайтесь, Михаил Кристофорович. Мы же далеки от утверждения, что… Словом, никто вас ни в чем не подозревает. Современная психология — отнюдь не та убогая псевдонаука, какой она была еще в прошлом веке. Сегодня мы изучаем и такие феномены, как снежный человек, Несси, Великий морской змей, неопознанные летающие объекты. Особенно любопытно, когда они…

— Но я… — попытался возразить Штуб.

— Когда они наблюдаются в необычной для людей обстановке, — неумолимо продолжал Пинчук. — Например, за пределами необиологического поля. И, Михаил Кристофорович, нас интересует отнюдь не влияние на человека новых факторов, таких как невесомость или длительное пребывание в ограниченном помещении. Нет, дорогой Михаил Кристофорович! Гораздо интереснее, как влияет на него отсутствие привычных факторов — например, гравитации и свободы перемещения на значительных площадях… Современная психология значительно продвинулась в понимании проблем, связанных с освоением космоса.

— Но я все — таки не понимаю, — снова попытался возразить Штуб. — Ваша наука куда — то продвинулась, но при чем здесь я? Я, вы понимаете, был не один. Да. Вот моя дочь Наташа, она тоже все видела. И она, Наташа, подтвердит каждое мое слово.

Однако отобрать у Пинчука лидерство в разговоре было не так просто. Увидев, что девушка собирается что — то сказать, он предостерегающе поднял ладонь:

— Вы абсолютно правы, Михаил Кристофорович. Никто, повторяю, ни в чем вас не подозревает. Есть основания полагать, что наблюдавшийся на Цирцее феномен относится к категории объективно — субъективных явлений, какие отмечались во все времена. Был, например, случай, когда так называемую шаровую молнию в разгар сильной грозы наблюдали одновременно во всех комнатах большого особняка…

Пинчук, что называется, сел на любимого коня, того понесло и с каждой секундой уносило все дальше. Казалось, он читает лекцию перед аудиторией энтузиастов. Хозяин и девушка слушали внимательно, хотя вряд ли что понимали. Но с профессионалами не поспоришь. Великая вещь профессионализм. Про Гудкова все забыли, это его радовало. Даже сон куда — то пропал. Возможно, от кофе — он опорожнил уже вторую бутылочку. Пусть так. «Мой пилот». Извозчик. Жрет помидоры. (Он действительно с наслаждением уплетал здоровенные куски). Чавкает, утирается рукавом. Сморкается в ладонь. Биндюжник, одним словом. Ему стало весело. Да, именно биндюжник. А они — хорошее общество. Интеллигентный, эрудированный психолог. Неуверенный в себе хозяин. Испуганная студентка Наташа. Понятно, жаль терять место, куда можно выехать на уик — энд. Этакую небесную дачу. Благодать может кончиться, а зависит это, они считают, только от Пинчука…

— Таким образом, источником воздействия при объективно — субъективных явлениях служит внешняя, объективно существующая реальность, — говорил между тем психолог. — Или, как мы ее называем, внешняя среда. В то же время приемником такого воздействия может служить только психика человека или другого живого существа. Как мы говорим, внутренняя среда субъекта. Именно поэтому подобные процессы, как правило, не поддаются аппаратурной регистрации…

— Но я, в данном случае… — попытался вставить Штуб.

Пинчук махнул на него рукой:

— Именно поэтому важны все подробности, Михаил Кристофорович. Предыстория пищи, которую вы употребили за завтраком, может сыграть не меньшую роль, чем, допустим, режим работы климатизатора в соседнем помещении. Пути тонкого взаимодействия внутренней и внешней среды настолько многообразны, что без комплексного подхода любая попытка ответить на произвольный вопрос не может кончиться ничем, кроме провала… Если бы было иначе, мое присутствие здесь потеряло бы всякую целесообразность…

«Как говорит! — с восхищением подумал Гудков. — Самое удивительное, в его словах не так мало смысла, как кажется».

4

— Началось это почти ровно месяц тому назад, — рассказывал Штуб. — Не знаю, правда, смогу ли я что — то добавить к докладной записке, которую я составил и передач по инстанции. И, вы уже понимаете, совершенно не помню, что кушал в тот день на завтрак. А после завтрака проверял приборы в астрономическом отсеке. Это, если говорить откровенно, обычная ежемесячная профилактика. Да. Купол там совершенно прозрачный. Как и сейчас, была ночь. — Он ткнул пальцем в направлении иллюминатора. — Такая же великолепная, звездная ночь. Да. Я поработал немного, потом оторвался от аппаратуры, поглядел вверх…

— Зачем и почему вы это сделали? — тоном комиссара Мегрэ спросил Пинчук, хлопнув ладонью по большому блокноту, который только что извлек из своей объемистой папки и раскрыл на чистой странице.

Закон Ньютона сработал незамедлительно — психолог взмыл к куполу, нелепо болтая ногами. Наташа вскрикнула. Потолок отбросил психолога вниз. Гудков перехватил его над столом и усадил на прежнее место.

— Вы пристегнитесь, — сдерживая улыбку, посоветовал он. — Очень здорово помогает.

Пинчук затянул ремень и подозрительным взглядом обвел присутствующих.

— Зачем и почему вы это сделали? — тоном ниже повторил он.

— Я, конечно, отвечу, — сказал, помолчав, Штуб. Веселые искорки в его глазах угасли, лицо стало обыденно мрачным. — Но давайте сразу договоримся. Вы ни в чем меня не подозреваете, вы сами это признали. Я, конечно, вам верю. Но давайте с вами договоримся — не надо меня ловить. Вы хотите внести вклад в свою науку, и я, вы уже понимаете, с удовольствием вам помогу. Но только при этом условии. Мы с вами договорились?

— Хорошо, Михаил Кристофорович, — сказал Пинчук, раздосадованный допущенной оплошностью. — Конечно, никто и не собирался вас… ловить. Но почему все — таки вы это сделали?

— Ну, право, я затрудняюсь, — сказал Штуб. Он почувствовал себя увереннее, даже лицо выглядело теперь менее мрачным. — Впрочем, если говорить откровенно, меня что — то толкнуло. Да. Словно кто — то посмотрел мне в затылок. Я работал с приборами, и вдруг какой — то подсознательный импульс заставил меня посмотреть вверх…

— Подсознательный импульс, — с удовлетворением произнес Пинчук и сделал пометку в блокноте. — Отлично. А вы говорите — к докладной нечего добавить.

— В докладной записке, которую я составил и передал по инстанции, все это есть, — возразил Штуб. — Конечно, я мог выразиться недостаточно точно.

— Понимаю, — мягко сказал Пинчук. — Продолжайте, пожалуйста, Михаил Кристофорович.

— Хорошо, я продолжаю. Там, наверху, сначала ничего не было. Если говорить откровенно, я не увидел там ничего, кроме этого великолепного звездного неба. Да. И вдруг, совсем невысоко, прямо надо мной возникла светящаяся точка.

— Вы уверены, что невысоко? Откуда вы это знаете?

— Я ничего не знаю, но она очень быстро раздувалась. Не с Юпитер же ей было быть. Я понял, что она близко. Потом, все это великолепно зафиксировали приборы.

— Приборы? — переспросил Пинчук, почему — то разочарованно. — Эти, что ли, радары?

— Нет, радиолокаторы лишь отметили появление объекта, но дистанции не зафиксировали. И размеров. А вот оптические дальномеры — их на маяке три сработали великолепно.

— И что же они показали?

— Около десяти километров. Это выяснилось сутками позже, когда я смотрел их данные. Да, ни больше ни меньше. Как и написано в докладной записке, которую я составил и передал по инстанции.

— И это еще где — нибудь зарегистрировано? — с непонятной надеждой в голосе поинтересовался Пинчук.

— Конечно. Все показания записываются на магнитную ленту. И с приборов, и с голоса, когда я что — нибудь говорю.

— Хорошо, хорошо. Записи мы посмотрим потом. А что произошло дальше.

— Дальше, вы понимаете, светящаяся точка росла. Я заметил, что это уже не точка, а светящаяся пульсирующая сфера с малюсеньким темным ядрышком. Вроде шаровой молнии.

— А вы до этого ее видели?

— Кого?

— Так называемую шаровую молнию.

— Но мы же с вами договорились — не надо меня ловить! — неожиданно возмутился Штуб. Пинчук поспешно сделал успокоительный жест. — Да, если говорить откровенно, то нет. Но довольно много читал… Интересовался. Я очень люблю различные загадки природы.

— Много читали. — Пинчук сделал пометку в блокноте. — Ясно. И она что же, росла только за счет приближения?

— Нет. Правда, невооруженным глазом это не определишь. Но когда я сутками позже смотрел данные дальномеров — а они сработали великолепно, выяснилось, что размеры сферы действительно увеличивались. А расстояние оставалось приблизительно постоянным. Да. Достигнув предельного диаметра около двенадцати метров — сфера начала деформироваться. Если говорить откровенно, она вытянулась, превратилась в длинный цилиндр. Он все время извивался. Будто громадная пожарная кишка или, как там ее, анаконда.

— Или такая большая пиявка, — вставила тихонько Наташа.

Она до этого сидела молча, подперев подбородок маленькими кулачками, и внимательно слушала, как ее отец изворачивается под допросом психолога. Отец оборонялся достойно, она уже почти совсем успокоилась и даже изредка, отвлекаясь, украдкой поглядывала на Гудкова. Что ж, «командир конвойного катера» звучит действительно несколько лучше, чем «мой пилот»…

— А разве вы присутствовали при этом явлении? — с подозрением спросил Пинчук.

— Нет, но я регулярно видела это потом. Папа говорит, что в первый раз было так же.

— Да, она права, — подтвердил Штуб. — Объект сужался к концам и выглядел полупрозрачным светящимся червяком. Или пиявкой, только очень длинной. Как потом оказалось, ее длина была с полкилометра.

— Ого! — не удержался Гудков. — А диаметр?

— Как и раньше, не превышал двенадцати метров. Это, вы уже понимаете, выяснилось сутками позже, когда я смотрел данные дальномеров.

— И она, вы творите, извивалась?

— Да, почти все время. Извивалась и пульсировала, ни на мгновение не оставаясь в покое. У меня появилось впечатление, что это нечто живое…

— Стоп, — сказал Пинчук, делая очередную пометку. — Это, по — моему, важно. Что значит — живое? Общепризнано, что всякая жизнь в открытом космосе невозможна. Почему вы решили, что наблюдавшийся объект имел… так сказать, биологическую природу?

— Я, конечно, отвечу, — произнес Штуб. — Но мы же с вами договорились. Если вы действительно хотите во всем разобраться…

— Конечно, конечно, — нетерпеливо махнул рукой Пинчук. — Мне просто интересно, Михаил Кристофорович. Почему это… эта пиявка показалась вам живой?

— Ну, если говорить откровенно… — произнес Штуб. — Право, я затрудняюсь. Но она вела себя как живая. Что хотела, то и делала.

— Вы видели когда — нибудь северное сияние? — внезапно спросил Пинчук.

— Если говорить откровенно, то нет. Я, вы уже понимаете, никогда не бывал за полярным кругом.

— А морской прибой?

— Конечно, видел, — заявил Штуб. — Но мы же с вами…

— Разумеется. Но волны вам никогда не казались живыми? Не беспокойтесь, Михаил Кристофорович, это обычный вопрос.

— Да, если говорить откровенно, то нет.

— А эта штука казалась?

— Я уже говорил, что казалась. Да. Это специально подчеркнуто в докладной записке, которую я составил и передал по инстанции.

— Ну ладно, — Пинчук сделал очередную пометку. — Отлично, поехали дальше. Вы сказали, что у сферы было темное непрозрачное ядрышко. Когда сфера вытянулась, что с ним произошло?

— Оно тоже вытянулось, да. Но… Когда эта штука извивалась, непрозрачная центральная струна тоже извивалась, змеилась. Но при этом еще и пульсировала — в некоторых местах становилась очень тонкой, иногда вообще распадалась на ряд отрезков разной длины… Превращалась в извилистую пунктирную линию.

— И сколько это продолжалось?

— Это змеение? Мне, если говорить откровенно, сначала показалось, что очень долго. Но когда я сутками позже смотрел данные дальномеров, выяснилось, что всего минут пять. А потом все это, вы понимаете, повторилось в обратном порядке. Вся эта кишка начала очень быстро укорачиваться и превратилась в первоначальную сферу. А в полусотне метров от нее появилась вторая точно такая же.

— Что значит точно такая?

— Мы же с вами договорились, — укоризненно мотнул головой смотритель. — Она, вы уже понимаете, внешне выглядела точно такой же. И все фазы ее развития в точности повторяли эволюцию первой сферы. Да. Она тоже была вначале светящейся точкой, а потом разрослась в полупрозрачный шар с темным ядром.

— И это происходило на прежнем расстоянии от вас?

— Да. Так показали данные оптических дальномеров. Потом вдруг появилась третья такая же сфера.

— И все они лежали в одной плоскости? — спросил Пинчук, видимо, что — то вспомнив.

— Да, — пожал плечами Штуб. — Мы же с вами договорились. Естественно, любые три точки всегда лежат в одной плоскости. Ведь через любые три точки всегда можно провести плоскость.

— Помните задачку про трех мух, Николай Владимирович? — спросил Гудков. Ему опять стало весело. — Замечательная задачка. Три мухи сидят на столе и с интервалом в секунду взлетают, все с разными заданными скоростями. Спрашивается — через какое время все они снова будут находиться в одной плоскости?..

Он непроизвольно рассмеялся.

— Голубчик, да забудьте вы свою казуистику! — недовольно произнес Пинчук. — Нам нельзя отвлекаться, мы заняты важным делом. Просто, мне кажется, Михаил Кристофорович, в своей докладной вы специально подчеркивали это обстоятельство.

— Не совсем так, — возразил Штуб. — И пример с мухами представляется мне вполне уместным. Другое дело, в докладной записке, которую я составил и передал по инстанции, указано, что все вновь появлявшиеся сферы тоже лежали в той же плоскости. И даже почти точно на той же прямой. И четвертая, и пятая, и шестая. И, вы уже понимаете, все остальные тоже. Потом, конечно, они принимали и более сложные конфигурации, кружились в своеобразных пространственных хороводах. Это зафиксировано великолепно сработавшей аппаратурой. А потом все они исчезли.

— Вот как?

— Да. Но если говорить откровенно, это происходило в обратном порядке. Как будто весь процесс записали на объемное кино, а потом пустили пленку в противоположную сторону. Но пока шаров было много, они вели себя как единое существо.

— Простите?

— Ну, мы же с вами договорились, что кишка, когда она вытянулась, казалась живой. Теперь, когда она каким — то образом превратилась в вереницу пульсирующих шаров, мне казалось, что она все еще остается единым целым. Той самой «пиявкой», которая была вначале.

— Почему той же самой?

— Но мы же с вами договорились, — укоризненно произнес Штуб. — Длина вереницы, правда, была раза в полтора меньше, но диаметры сфер постепенно уменьшались к ее концам… Да. Если говорить откровенно, то и извивалась она точно так же. Продолжалось явление, как показала аппаратура, часа полтора, потом шары исчезли в обратном порядке. А спустя 98 часов все повторилось. И теперь повторяется каждые 98 часов. Вот и все, если говорить откровенно.

— А что можете добавить вы, Наташенька? — спросил Пинчук после непродолжительного молчания.

— Ничего. Папа все рассказал точно. Я не присутствовала при первом явлении, но на всех остальных была.

5

— Ну, голубчик, как вам вся эта казуистика? — поинтересовался Пинчук.

— По — моему, любопытно. А что?

— Я, признаться, разочарован, — сообщил психолог. — Мы с коллегами ожидали более или менее типичного наблюдения НЛО, а здесь…

Он недовольно махнул рукой и заколебался вместе со своим гамаком.

— А что все — таки здесь?

— Пустое, — сказал психолог. — Когда этот Штуб начал рассказывать про подсознательные импульсы, я было обрадовался. Подсознательные процессы очень часто предшествуют объективно — субъективным явлениям. Но, скорее всего, тут имеется другое, более тривиальное объяснение.

Он замолчал. Они лежали в гамаках в комнате для гостей, практически невесомые. Они только что забрались в гамаки, чтобы, наконец, отдохнуть, но вся усталость Гудкова куда — то пропала. Спать совсем не хотелось. Вероятно, из — за кофе. Кофе было выпито много, чудесного бразильского кофе.

— Но ведь этот рассказ, насколько я понял, полностью соответствует докладной, — сказал Гудков. — Докладной записке, которую он составил и передал по инстанции.

— В том — то и дело, голубчик, — вздохнул Пинчук. — Я — то надеялся на другое. Правда, докладную я читал не очень внимательно, только просматривал. Уповал на субъективный фактор. А у него, оказывается, все записано на магнитную пленку!

— Что же здесь плохого?

— Все сразу становится тривиальным, — объяснил Пинчук. — НЛО, который фиксируется радарами! Какой там НЛО! Просто метеоритный рой. Подумаешь, невидаль!..

— Да не похоже на рой, — сказал Гудков.

— А вы, голубчик, откуда знаете? — удивился Пинчук. — Вы же, по — моему, не астроном. Ну, если даже не метеориты, значит, остаток кометы. Да мало ли! Главное — в рассказе этого Штуба просматривается система. А при нормальных объективно — субъективных явлениях никакой системы не отмечается. На мой взгляд, система — признак ненормальности.

— Но точные науки… — попытался возразить Гудков.

— Точные науки, — презрительно произнес Пинчук. — Голубчик! Сплошная казуистика эти точные науки. Давайте — ка лучше спать. Утро вечера мудренее.

— Давайте, — согласился Гудков. — Завтра все станет окончательно ясно. Причем лучше бы встать пораньше. Ведь Штуб говорит, что при появлении этой штуки бывает разброс плюс — минус полчаса.

— Еще и этот разброс, — недовольно пробурчал Пинчук. — Очень оригинальная система. Какой — то плюс — минус…

— А что вам не нравится?

Пинчук шумно заворочался в гамаке.

— Да вы, голубчик, сами прекрасно знаете, что для периодических явлений характерна именно строгая периодичность. Солнце, скажем, встает себе и встает в одно и то же время. Парапсихологические явления, наоборот, свободны от всякой периодичности. А здесь какой — то плюс — минус.

— По — моему, вы не правы, — не согласился Гудков. — Многие астрономические события повторяются, но без явной периодичности. Например, солнечные затмения. Просто в космосе много разных периодических явлений, и они накладываются друг на друга. Происходит суперпозиция, начинаются биения…

— Суперпозиция, биения… — недовольно повторил Пинчук. — И где это вы, голубчик, поднахватались такой казуистики?

6

— Оно, — с облегчением сказал Штуб.

Пинчук вскочил на ноги, придерживаясь за скобу (опыт — дело великое!), задрал лицо к небу. Гудков тоже посмотрел вверх, однако вставать с полу не стал. Просто чуть откинулся назад для удобства.

Они уже с час сидели втроем в астрономическом отсеке «Астрокупола». Обещанный срок миновал, даже с учетом разброса. Наташа сюда не пошла. «Мне надо в другое место». Волновалась, ломала пальцы и грызла ногти. Волновался и Штуб — старший. Правда, старый гриб не показывал виду, ногтей не грыз. Пинчук был, как и вчера, невозмутим и преисполнен собственной значительности. А Гудкову было просто интересно. Глазеть на них обоих, да и на небо. Его — то брать не собирались, сам напросился. И…

— Вот уже и оно, — повторил смотритель радиомаяка Михаил Кристофорович Штуб торжественно и облегченно.

Все смотрели, куда он показывал. Лицо Пинчука изменилось, перестало походить на лицо детектива. Парадокс — именно в тот момент, когда появился преследуемый. Светлая точка, на которую показывал Штуб, возникла совсем близко — казалось, сразу же за прозрачной крышей астрономического отсека. Она быстро росла.

Гудков поглядел на дисплей дальномера. Естественная реакция профессионала. У себя на катере он привык к светлым растущим точкам. Там это были метеориты. Когда они появлялись, их следовало уничтожать. Для этого нужно было знать их координаты в обоих мирах — в обычном и в пространстве скоростей.

Дальномеры на Цирцее стояли совсем другие. Совсем не такие, как в кабине его катера. Здесь на дисплей выводились только пространственные координаты объекта. Конечно, потом, по записи, можно восстановить и скорости. Только это не очень надежно, вычислять скорости по координатам. Производные всегда плохо вычисляются. Да и ждать долго. «Часа полтора»…

Гудков несильно оттолкнулся ногой и плавно, на ходу опрокидываясь навзничь, вылетел в коридор. Никто, кажется, этого не заметил. Штуб и Пинчук смотрели вверх, задрав головы. Будто можно что — нибудь увидеть так, простым глазом. И как может Пинчук за раз рассмотреть больше, чем обнаружил за месяц профессионал — наблюдатель Штуб? А все, что заметил смотритель, есть в докладной записке, которую…

Гудков потянул на себя внутреннюю дверь тамбура. Там, внутри, стоял человек в скафандре. Так. «Мне надо в другое место». Знала, что он поторопится сюда. Вычислила его действия, его реакцию. Молодец, Наташа. Лучшие психологи — женщины, кем бы они ни работали…

Она держала в руках еще один скафандр и протягивала ему. Его собственный скафандр с личным номером. Других скафандров в ее руках не было. Знала, что будет один. Ах, какой молодец…

Гудков натянул скафандр, застегнул молнию на груди. Быстро, но без спешки. Опустил на голову шлем. Она уже открывала внешний люк. Воздух со свистом рванул в пустоту. Этакий микровзрыв. Теперь внутреннюю дверь не откроешь никакой силой. Ничего, пусть глазеют на небо изнутри. Все равно в кабине только два места…

Придерживаясь за край дверного проема, Гудков шагнул наружу. Звездная ночь, но вот он, катер, освещен нацеленным на нет прожектором. Кто включил прожектор? Ясно, кто. Все предусмотрела.

Он сильно оттолкнулся снова от края проема и полетел к катеру. Попал в невидимый луч прожектора, весь засиял. Его тут же накрыла тень девушки.

Она догнала его, пролетела совсем близко, вышла вперед. Стройная даже в скафандре. Не все люди в скафандрах выглядят одинаково, понял он вдруг. Летела впереди, тоненькая, стройная, длинноногая. Луч сверкал на ее одежде. Быстро идет, уверенно. Долетит без коррекции. Молодец. Тренировка — великая вещь… Наверняка бывала на Фобосе.

Его собственная тень на нее не падала, шла мимо. Впрочем, у него уже вообще не было тени. Он погрузился в темноту, шел вне луча. И, следовательно, летел сейчас не к катеру, а чуть мимо. Ничего, дело поправимое…

Он достал газовый пистолет. Она уже подлетала к катеру. Он выстрелил назад не глядя. Никого там нет, просто не может быть. Он снова вплыл в луч, скафандр засверкал. Она ждала его, крепко ухватившись за шасси катера. Он подплывал к ней прямо, протянул руку. Она протянула свою. Их ладони встретились. Рука девушки была сильной, легко погасила инерцию его движения. Сама она даже не сдвинулась с места.

Он отнял руку, взялся за затвор люка. Крышка легко откинулась: и внутри, и снаружи — вакуум. Он пропустил Наташу вперед, нырнул следом за ней в темноту кабины, закрыл за собой люк. Теперь они были здесь, у него дома. Она уже пристегивалась в кресле стрелка, в котором только вчера сидел психолог и которое целых два месяца до этого пустовало. С ума сойти. Он занял свое место, дал наддув кабины, врубил аппаратуру и пристегнулся. И посмотрел на часы. Всего две минуты назад он еще скучал в астрономическом отсеке. Неплохой результат, хотя и не рекорд…

Он отстегнул шлем, откинулся в кресле. Наконец — то начиналась работа. Его работа, в которой он был профессионалом.

Цель он нашел сразу. Светящаяся точка заметно раздулась, стала светящимся шаром с темным ядром в центре. Не только потому, что прошли уже две минуты. Она раздулась не сама, ее увеличили видеолокаторы. Они взяли ее сразу, как только включились. Вышколенные локаторы. Знают свое дело. Что им брать еще, если не эту цель…

Она чуть заметно пульсировала. Он глянул на цифровой индикатор и мысленно присвистнул. Цель плясала на месте, скорость пляски была сумасшедшей. Такую никогда не получишь по записи координат. При дифференцировании все усредняется напрочь.

— Мы… полетим? Правда? — нарушила молчание девушка.

Гудков бросил взгляд в ее сторону. Только один. Нельзя отвлекаться во время работы. Она сидела совсем рядом, шлем отброшен на спину, темные волосы рассыпаны по плечам. Только силуэт в темноте, как призрак. Но если протянуть руку, можно потрогать. Женщина в этой кабине. С ума сойти…

— Да, Наташа, — мягко сказал Гудков. — Сейчас полетим.

— Только не надо стрелять, — тихо попросила она.

Его руки работали сами, будто манипуляторы с автономным управлением. Катер резко втянул шасси и повис в метре над поверхностью планетки. Падать с этой высоты он будет десять секунд и врежется в камни со скоростью один километр в час — на необычном для себя языке сообщило табло. Сумасшедшая скорость, почти как у торопящейся черепахи. Но катер не успеет упасть, никто ему не позволит…

Плотная плазменная струя обожгла камень под днищем катера и, отразившись, хлестнула его вдогонку. Он взмыл в небо, сворачивая к цели. До нее было 10 километров, но цель стала уже другой.

Все было так, как рассказывал Штуб.

Они быстро приближались к бледному огню в небе, горевшему мерцающим мертвым светом, а он на глазах деформировался. Терял сферическую форму, удлинялся, на какое — то мгновение стал похожим на дирижабль, но продолжал расти, превращаясь в толстую длинную колбасу. Она светилась тем же мерцающим светом, удлинялась и извивалась — Гудков это видел. Она была бесплотной — он это чувствовал. Она была живой — он это знал.

Она играла: причудливо изгибалась и при этом пульсировала. Ее свечение разгоралось, тускнело и опять разгоралось. Сквозь нее просвечивали звезды. Она укорачивалась и удлинялась — иногда вдруг становилась короче на сотню метров, и тут же вновь возвращалась в прежние габариты. И все время то уменьшалась, то увеличивалась в диаметре — словно кольцевые волны мертвого света бежали по ее цилиндрической поверхности. А внутри, как спинная струна, извивалась длинная непрозрачная сердцевина.

Она действительно напоминала колоссальную медицинскую пиявку или дождевого червя — выползка.

— Так будет долго, — шепнула девушка. — Но не надо стрелять, спугнете…

Подчиняясь команде Гудкова, катер затормозил неподалеку от одного из концов играющего чудовища. Казалось, оно заметило катер — изогнулось дугой, сложившись почти пополам, и на мгновение замерло, как бы прицеливаясь. И Гудкову вдруг показалось, что кто — то огромный и бестелесный заглядывает прямо в него, читает его мысли. В том числе ту, еще не оформившуюся, которую диктовали пальцы, нащупавшие клавиши управления ближним огнем…

По бесплотному телу монстра прошла судорожная волна мертвого света. В нескольких местах оно начало быстро сужаться, и мигом позже распалось на десяток отдельных бледных огней, таких же светящихся сфер, как та, которая появилась первой. В следующее мгновение трехсотметровая вереница двинулась прочь, стремительно набирая скорость.

Послушный руке Гудкова, катер пошел вдогонку.

Спина ощутила кресло — перегрузка полторы единицы. Катер, набрав уже нормальную скорость, сел на хвост уходящей веренице бледных огней. Но она перемещалась не так, как метеориты или искусственные космические объекты. Бледные огни стояли на месте, покачиваясь из стороны в сторону, будто связанные невидимым тросом, а вдоль вереницы, от головы к хвосту, бежали незримые волны. Передние шары росли, задние уменьшались. Шла как бы перекачка пульсирующею сияния от задних огней к передним, а потом, в какой — то неуловимый миг, последний шар исчезал, в голове колеблющейся колонны появлялась новая сфера, и тут же цикл повторялся. За счет этот весь их строй стремительно перемещался, хотя в каждый момент времени все сферы стояли на месте, лишь покачивались из стороны в сторону. Казалось, бледные сферические огни один за другим мгновенно переносятся из хвоста колонны в ее голову…

— Не надо стрелять, — тихо повторила Наташа.

Астероид остался далеко за кормой. Насколько далеко, трудно было сказать, но это неважно. Никуда не денется эта планетка. Приборы найдут дорогу назад…

Время от времени Гудков чувствовал, как кто — то в него заглядывает. Смотрит в него откуда — то извне и все видит — все, что в нем происходит. Все его мысли и чувства. И так же смотрит в нее, в Наташу.

А мысли были такие. То, что он видит — лишь часть какого — то целого, которое он не в силах охватить своим убогим трехмерным зрением. Часть чего — то неизмеримого.

Звезды плясали в экранах. Ускорения наваливались поочередно с разных сторон. Катер шел сзади и немного сбоку, исправно держа стометровую дистанцию. А вереница бледных огней извивалась в видеолокаторах, бессильная уйти дальше.

И вдруг пляска звезд в экранах прекратилась. Шары остановились без видимого усилия, весь их ряд сразу. Двигатели притихли, тут же включились на торможение, но катер по инерции проскочил вперед на несколько километров. Гудков просто не успел среагировать на остановку бледных огней. И тут же оказалось, что возвращаться не надо. Огни возобновили гонку, но теперь катер Гудкова ее возглавлял. Из преследователя он превратился в преследуемого, но это длилось недолго.

— Оно уходит, — сказала Наташа.

Гудков глядел на видеолокаторы. Все, что происходило, фиксировалось на магнитную пленку, но сейчас он видел это своими глазами. Хвостовые сферы исчезали, одна за другой. Но новые не появлялись в голове колеблющейся колонны. Спустя секунду вереница огней стала вдвое короче.

— Оно уходит, — повторила девушка.

Гудков отрицательно мотнул головой. Нет, все было сложнее. Половина огней исчезла, но с остальными ничего уже не происходило. Они, сблизившись до прежней дистанции, продолжали невероятную гонку. И опять он испытал томительное и дразнящее чувство, будто кто — то неведомый заглядывает в него и видит его целиком, все его глубины души, все явное и все потаенное…

Кабину пронзило вспышкой мертвого света. Раздался сухой хлопок. Девушка вскрикнула.

Между ней и боковой стенкой появился небольшой, с кулак, светящийся предмет. Точно такая сфера, как тогда, в космосе. Но теперь она возникла внутри кабины.

Бессильные приблизиться, светящиеся шары пошли на такое, чтобы поближе познакомиться с катером.

Гудков уже не смотрел наружу. Он впервые видел шаровую молнию так близко. Да, она отвечала всем описаниям шаровых молний.

Светящаяся сфера — в космосе с расстояния сотен метров они казались бледными — здесь была ослепительной. Она, как живая, пульсировала и раздувалась. Она и была живой — Гудков знал это. Она дернулась к приборам, прокатилась над пультом, задержалась у клавиатуры управления торпедными аппаратами. Она была уже с полметра в диаметре. От пульта она резко повернула к Гудкову. Он сидел как парализованный. Она парила в метре от его лица, будто разглядывала. Время, казалось, стояло. Сквозь нее просвечивали зеленые огоньки на табло и экраны видеолокаторов. Патом она вдруг отпрыгнула на метр, и чувство, что кто — то заглядывает в душу, стало острее и мучительнее, стало непереносимым. И тут она направилась ко второму креслу, к креслу стрелка. Направилась по дуге, отклонившись к стене кабины.

Чувство, что внутрь устремлен парализующий взгляд анаконды, исчезло. Пронзительно вскрикнула Наташа. Гудков не понял, откуда в его руке появился газовый пистолет. Струя плазмы прошла точно по центру шара, сквозь светящуюся прозрачную оболочку и темную сердцевину, и ударила в стену кабины, не причинив сфере видимого вреда. Но та тут же сжалась рывком вдвое. Продолжала съеживаться, уменьшаться… Превратилась в шарик размером с кулак и исчезла с сухим хлопком.

В воздухе кабины пахло чем — то дразнящим и необычным. На видеоэкранах одна за другой исчезали бледные сферы, но Гудков уже не смотрел на них. Отстегнувшись, он склонился над девушкой. Ее лицо было бледным, безжизненным. Она была в глубоком обмороке. Было непонятно, дышит она или нет.

Скафандр на ней был тесный, в обтяжку. Он сдавливал ей грудь, не давая дышать.

Гудков потянул молнию на ее скафандре. Они были одни в бесконечном космосе. Вереница бледных огней исчезла, а планетка, с которой стартовал катер, затерялась где — то в ночи.

Гудков осторожно потрепал девушку по щеке. Ее глаза открылись большие, синие, как полузабытое небо Земли — и в них уже не было и следа того ужаса, который заставил ее потерять сознание. Она приподнялась в кресле в полумраке кабины, посмотрела вперед. Из курсового иллюминатора светили яркие звезды.

7

— Современной науке по плечу любые загадки, — произнес Пинчук.

Как и вчера, они все четверо сидели за столом в гостиной «Астрокупола», на прежних местах. Как и вчера, перед ними стояли бутылочки с кофе, центр стола украшало блюдо с арбузообразным томатом, как и вчера, напротив Гудкова сидела Наташа Штуб. Она улыбалась и что — то напевала. Штуб — старший сосредоточенно и мрачно молчал.

Но ситуация, разумеется, изменилась коренным образом. И даже Пинчук уже не разыгрывал из себя детектива, хотя и не перестал важничать.

— Любые загадки, — повторил Пинчук. — Жаль, конечно, что находятся люди, — он выразительно посмотрел на Гудкова, — которым ничего не стоит, руководствуясь лишь спортивным азартом и собственным нездоровым любопытством, сорвать тщательно запланированный эксперимент. Но ничего, подождем еще четыре дня. Только на этот раз кое — кого неплохо бы запрятать в изолятор. Подождем, пока явление повторится.

Да, это, в частности, изменилось тоже: вчера Гудков сидел как бы в тени, сегодня он был в центре внимания. Никто уже не смотрел на него как на извозчика.

— Во — первых, я не уверен, что оно повторится, — сказал Гудков. — Во — вторых…

— Погодите, — сказал психолог. — Что значит «не повторится»? Вы полагаете, что явление, регулярно происходившее на протяжении целого месяца, теперь вдруг ни с того ни с сего прекратится? В силу каких же, позвольте полюбопытствовать, причин? Уж не из — за вашего ли рокового вмешательства?

— Зачем вы так, Николай Владимирович? — сказала Наташа.

Штуб метнул в нее мрачный взгляд, но она продолжала:

— Почему вы на него нападаете? Ведь Саша старался для всех. И сделал все как надо. У него же на катере приборы гораздо лучше…

— Лучше, чем в прекрасно оборудованном астрономическом отсеке большой астероидной станции? — громогласно усомнился Пинчук. — На каком — то микроскопическом суденышке?.. А вы, голубчик, сами — то как считаете?

— Что тут считать, — пожал плечами Гудков. — Конвойный катер — это специализированная машина для обнаружения, перехвата и уничтожения малых небесных тел, угрожающих межпланетным караванам малой тяги… Которые курсируют от Земли до Юпитера и обратно, — не смог удержаться он. — Естественно, каждый такой катер оснащен самыми новейшими приборами наблюдения и регистрации. Оснащен вполне хорошо.

— Лучше, чем обсерватория? — произнес психолог.

— Стандартная обсерватория? Разумеется, лучше. И лучше, чем самая лучшая. Ведь это боевое судно, от нет зависят жизни людей.

— И вы полагаете, голубчик, что вам удалось получить какую — нибудь принципиально новую информацию о наблюдавшемся нами феномене?

— Конечно, — сказал Гудков. Он сделал непроницаемое лицо. — Только давайте с вами договоримся. Я с удовольствием вам помогу, но не надо меня ловить. Мы с вами договорились?

Пинчук не нашел, что ответить. Наташа радостно улыбнулась. В глазах Штуба, как и вчера, появились и тут же пропали веселые искорки. Гудков достал из кармана кассету.

— Вот результаты моего легкомысленного поступка, — сказал он. — Здесь записаны данные о размерах, абсолютных и относительных перемещениях, скоростях и оптических характеристиках множественного светящегося объекта, наблюдавшегося сегодня утром в районе астероида Цирцея. Здесь с привязкой ко времени зарегистрированы мельчайшие подробности его пространственных эволюций, пульсаций, цветовых оттенков и радиоотражающей способности. Все это есть здесь. И здесь есть все относительно шара, появившегося в кабине катера.

Пинчук недоверчиво смотрел на плоскую металлическую кассету.

— Значит, вы считаете, абсолютно все?

Гудков посмотрел через стол на Наташу. Девушка опять улыбнулась, но ее лицо тут же стало серьезным.

— Нет, — твердо сказал он. — Здесь есть все, кроме самого главного. Здесь отсутствуют наши субъективные ощущения. Отсутствует психологическая среда субъекта, по современной терминологии, — не смог удержаться он. — Здесь нет нашей стопроцентной уверенности в том, что это было живое существо, причем все время одно и то же. И здесь нет того леденящего чувства, когда кажется, будто оно заглядывает вам в душу.

— Да, — неожиданно сказал Штуб. — Если говорить откровенно… Впрочем, вы уже понимаете.

— Так, — произнес психолог. — Но что они дают, все эти субъективные ощущения? Их ведь, как говорится, к делу не подошьешь. Что прикажете с ними делать?

— Вы профессионал, вам виднее, — сказал Гудков. — От себя могу добавить одно. Вы видели когда — нибудь озеро в безветренную погоду?

— Разумеется, — недоуменно проговорил Пинчук. — Но…

— А рыбу, резвящуюся на его зеркальной поверхности? А лучше — змею, плывущую рядом с берегом?

— Да… То есть нет, — совсем растерялся психолог. — То есть, разумеется, да. Рыбы видел сколько угодно. А вот змей, по — моему, как — то не довелось. Но зачем…

— А еще лучше — картинку с изображением Великого морского змея?

— Конечно, видел, — оживился Пинчук. — Знаете, сейчас общепризнанно, что Великий морской змей суть такой же объективно — субъективный феномен, как и шаровая молния. В обоих случаях для успешного наблюдения необходимо присутствие воспринимающего субъекта. Так и в квантовой механике, творят, прибор иногда влияет на результат измерения… Вы, наверное, знакомы и с квантовой механикой?

— Изучал, — кивнул Гудков. — Так вот, морской змей, как и многие водные животные, имеет, грубо говоря, форму тела вращения. В первом приближении, форму трехмерного цилиндра. Но вы помните, как обычно рисуют плывущего морского змея?

— Да, конечно, — заторопился психолог. — Обычно рисуют так, — он показал рукой. — В виде этакой извилистой линии…

— Правильно, — сказал Гудков. — Плывущий морской змей имеет форму вертикальной синусоиды. Над водой при этом выступает несколько горбов, остающихся неподвижными относительно друг друга. На деле змей очень быстро извивается, и поэтому быстро плывет, а его тело пересекает поверхность воды в нескольких местах. Какую форму, по — вашему, имеют эти пересечения?

— Пересечения тела змея с поверхностью? — переспросил психолог. — Ну, они… По — моему, они круглые.

— Правильно. В первом приближении это окружности или эллипсы, поскольку, как мы уже знаем, тело змея в первом приближении — цилиндр. Но поскольку это цилиндр неправильный, постепенно сужающийся, то и радиусы этих окружностей неодинаковы…

— Понятно, — отозвался психолог. — Вы объясняете очень доходчиво. Никогда в жизни бы не поверил, что смогу разобраться в такой казуистике! Но зачем вы, голубчик, так подробно нам об этом рассказываете?

— Этот простой пример позволит нам с ходу решить проблему, над которой вы и ваши коллеги ломали голову не один десяток лет, — твердо сказал Гудков.

Он посмотрел на Наташу. Она слушала очень внимательно, было видно, что она все понимает, и это означало — он выбрал правильный путь изложения своих мыслей.

— Причем здесь мои коллеги? Никто из них, по — моему, даже не слыхал о Цирцее.

— Я имею в виду проблему НЛО, — объяснил Гудков. — Представьте себе, что в плоскости, которой является поверхность воды, живут двухмерные существа.

— Двухмерные? — переспросил Пинчук. — Какие такие двухмерные? Что вы хотите этим сказать?

— Двухмерные — значит, плоские. Плоские, как бесконечно тонкий лист папиросной бумаги. Существа, живущие только в двух измерениях. У них двухмерные тела, и органы чувств тоже двухмерные. Они не воспринимают ничего, находящегося за пределами плоскости, в которой живут. Ничего вне пределов бесконечно тонкой пленки воды. Как они воспримут Великого морского змея?

— Ну, не знаю, — признался Пинчук. — Мне, право, трудно сообразить. А вы, голубчик, сами — то как считаете?

— Я? — сказал Гудков.

Он говорил все более убежденно, потому что мысль, которая возникла у него во время погони за вереницей бледных огней, до сих пор была всего — навсего мыслью. Теперь она осуществлялась, превращалась в высказанные слова.

— Естественно, они воспримут его только как эти окружности, как вереницу окружностей, которые получаются в местах пересечения тела нашего змея с их плоским двухмерным миром.

Он снова посмотрел на Наташу. И опять взгляд ее внимательных синих глаз придал ему вдохновения.

— Ну, допустим, что так, — согласился Пинчук. — Только зачем вы все — таки это рассказываете? Ведь ваши слова не имеют отношения не только к теме нашего разговора, но и вообще к миру, в котором мы с вами живем. Это просто игра ума, фантазия, но не более. Какие — то двухмерные вещества, то есть существа…

— Вы так думаете? — спросил Гудков. — А теперь представьте себе, что наш мир является частью более сложного, четырехмерного мира, точно так же, как произвольная плоскость — это лишь ничтожная часть нашего трехмерного пространства. Представьте себе, что в этом высшем четырехмерном мире наша вселенная суть то же самое, чем представляется нам плоская поверхность озера или моря. Представьте себе, что этот мир, невидимый и неосязаемый нашими органами чувств, населяют существа, тоже лежащие в другом измерении, четырехмерные. Они — если это аналоги наших птиц — носятся где — то над нашим миром, любуются своими отражениями в нем, но остаются для нас непознаваемыми. А аналоги наших рыб плавают под нашим пространством и дышат своими четырехмерными жабрами, не подозревая о нашем существовании. Но есть и другие. Они, как Великий морской змей, живут где — то в пучине, в бездне глубоко под нашим миром, но иногда всплывают к нему — к поверхности своего моря — подышать, глотнуть свежего воздуха…

— Четырехмерного воздуха? — язвительно поинтересовался психолог.

— Конечно, — кивнул Гудков. — И еще представьте себе, что они, как и наши змеи, тоже имеют форму тела вращения — только четырехмерного. Например, форму четырехмерного цилиндра. И когда такое существо, всплывая, пересекает наше пространство, его сечение нашим пространством дает сферу. А если такое существо пересекается с нашим миром несколько раз — например, когда изгибается, чтобы быстро плыть, — то цепочку сфер. Это совершенно аналогично веренице окружностей, которой является в плоскости воды тело Великого морского змея…

— Так, — сказал Пинчук. — И значит, вы полагаете…

— Да, — продолжал Гудков. — Представьте себе, что одно из таких существ наделено любопытством. Ему, этому существу, интересно. Трехмерные предметы — такие, как наш астероид — для него то же, что для нас радужные пятна нефти на поверхности воды. И вот однажды оно случайно всплывает подышать рядом с таким пятном. Ему любопытно, что это за пятно. Наш космос для него — поверхность необъятного океана, граница раздела двух сред. Одной, в которой оно плавает, другой — в которой дышит. И оно всплывает каждые сто часов — именно настолько хватает ему его четырехмерного воздуха — и плещется на поверхности своего океана, и разглядывает всякие разноцветные пятна — нам кажется, что оно заглядывает к нам внутрь, ибо мы так же раскрыты ему, как полностью видны нам плоские пятна нефти… А нам это существо представляется то шаром, то вытянутым извивающимся эллипсоидом вращения, то колеблющейся вереницей разнокалиберных сфер.

Гудков умолк. Несколько секунд за столом царило молчание.

— Я, конечно, не могу дать исчерпывающей оценки вашей гипотезе, произнес наконец психолог. — Однако фантазия у вас, надо признать, поставлена хорошо. Поверьте слову профессионала. Рассуждаете вы вполне убедительно. Только, по — моему, слишком большое место занимают в вашем воображении всякие эллипсоиды вращения, четырехмерные цилиндры, пространственные сечения и прочая казуистика. Вот когда вы, с вашими способностями, научитесь строить свои фантазии на основе вещей попроще, тогда мне придется с вами согласиться. И если бы вы придумали что — нибудь в этом роде…

— С удовольствием, — сказал Гудков. — Как вам нравится такая гипотеза, действительно попроще. Вообще все астероиды — всего — навсего разные сечения одного и того же четырехмерного объекта, какой — нибудь четырехмерной водоросли. И, например, все планеты. И все звезды, само собой. И, естественно, все животные.

— А люди? — тихо спросила Наташа.

— И люди тоже. А что, отличная мысль. Все мы — просто трехмерные сечения одного и того же четырехмерного человека, какой смысл нам спорить и ссориться? Но можно и по — другому. Скажем, не все, но какой — то мужчина и какая — то женщина — это два сечения одной четырехмерной личности. И когда такой мужчина встречается с такой женщиной…

Гудков замолчал. Наташа покраснела. Пинчук размышлял, какую профессиональную оценку дать последней гипотезе.

— Ну ты и змей, если говорить откровенно, — вдруг нарушил молчание Штуб, пристально и мрачно посмотрев на Гудкова.

Анатолий Рубинов Слезы льда

…Посвящается Системе ФЛП

СССР и всем тем людям, которые

в ней находились либо находятся

(Т.Н. «ФЭЭЛ Пжиникая»)

…Аттвуд знал, что увидел в галерее. И несмотря на это, ему было не по себе: хотя глаза аборигенов, прикрытые веками, видеть его не могли, ему казалось, что они смотрят, смотрят, смотрят, видят его, и что это он, Аттвуд, стоит обнаженный и открытый для обозрения, стоит на морозе, замерев в вечной неподвижности, он, а не они… А ледяные кристаллы, расположенные в отдалении, дробили своими гранями заключенные внутри тела, и от этого зрелища Аттвуду делалось еще хуже.

Особенно поразил его старик: словно обмотанный золотящейся лентой; точнее, ошарашила поза, в которой старик застыл навеки: на корточках, расслабленно свесив руки, пропустив сухие морщинистые ладони меж острых колен: но от лицо, так же длинное и морщинистое, было запрокинуто к небу… То ли посылая проклятия, то ли молитву о чудесном спасении, которое могло появиться в этом мире лишь оттуда, сверху. Впрочем, как и смерть. Как и все прочее, вероятно…

Ровесник мне, подумал Аттвуд. Посмотреть бы ему в глаза…

Это странное чувство близости с застывшим в немой мольбе стариком — аборигеном окончательно определило отношение Аттвуда к губернаторской галерее. И ко многому другому, свойственному людям, населяющим этот мир сейчас.

— Идемте отсюда! — твердо сказал он, обращаясь к губернатору. И пошел к выходу, не дожидаясь ответа.

Губернатор усмехнулся: вышел следом, ни слова не говоря. Оба молча прошли теплый переходный туннель, молча же вышли в оранжерею губернаторской виллы.

— Не понравилось. Показалось странным, — наконец констатировал барон Ив д'Иллэри. Он же — губернатор Ириса: для друзей — просто Биди; для самого лучшего друга — Ив.

— Если бы только странным, — ответил Аттвуд, криво усмехнувшись и выделив интонационно последнее слово. Подумав, добавил: Скорее отвратительным. Даже более чем.

— О, мой друг! Отвратительного вы еще не видели, поверьте мне, за отвратительным надо бы в Столицу съездить… Там один тип есть, Макги… Собирает обожженных, полуразложившихся, просто куски тел. И при том еще смеет, представляете, отваживаться именовать себя коллекционером!.. Извращенец, я так думаю. Психическая патология. Нормальный человек разок взглянет на его «коллекцию», с вашего позволения, в кавычках, один раз побывает в его галерее и потом полгода как минимум лечится. Спать не может — кошмары, знаете ли, всепоглощающие, беспримерные одолевают… Выпить хотите?

— Пожалуй… Сейчас — в самый раз. После нашей галереи тоже стоит полечиться. Для меня ваша галерея, губернатор, извините, тоже — кошмар всепоглощающий. Я бы даже сказал… — Аттвуд замолчал и махнул рукой.

Биди снова усмехнулся. Пойдемте в кабинет, — губернатор сбросил электроплащ и остался в черном, плотно облегающем костюме.

Рядом с Биди, одетым простенько и без претензий, очень функционально, Аттвуд вновь почувствовал себя неловко — сам он был разодет по последней земной моде: вышитое жабо, кружевные манжеты, драгоценные каменья везде, где только можно, разноцветные ленточки, витые шнурки и прочее, прочее, прочее…

Странная одежда для астронавта, подумал Биди в который раз. Впрочем, астронавтов мы здесь не видывали лет двести…

— И почему же вам не пришлась по душе моя галерея? — спросил он, разливая аквавит. — Если можете, объясните, буду весьма признателен. Формально это та же скульптура, только изваянная самой природой. Причем из самого совершенного материала.

— Формально — да. Но стоит себе представить, что эта скульптура, в кавычках, с вашего позволения… когда — то жила точно так же, как мы… Она была живая и…

— Лет пятьсот тому назад, — вставил Биди.

— …и до сих пор кажется живой…

— А я кажусь вам злобным вурдалаком, жутким извращенцем, лишь чуть — чуть более тихим и нормальным, чем тот буйный параноик из Столицы? Да? Или шефом анатомического театра?..

— Нет. Шефом — ни в коем случае. В анатомичке честнее — все кусочки по полочкам и под каждым — невнятная латынь, это тоже отвлекает. Никто же не сравнивает мысленно свой собственный череп с тем, что на полке стоит… — Аттвуд внезапно замолчал: он чуть было не проговорился о том странном чувстве, которое испытал, когда смотрел на застывшего в мольбе старика, заключенного в ледяном кристалле. — То, что вы считаете искусством, на деле, мне кажется, всего лишь свидетельство духовного кризиса вашего Социума.

— То есть, вы полагаете, что мы покатились вниз?

— Судя по тому, что вы рассказали с столичном собирателе, уже покатились. Еще и как.

— Знаете, мне вспомнились слова… Их сказал кто — то из старых философов, там, на Земле… Каждый из нас, сказал мудрец, в том либо ином смысле — извращенец. Но только каждый — извращенец по — своему. В том либо ином, либо третьем, пятом, двадцатом смысле. И поэтому два извращенца, повстречавшись и заговорив каждый о своем извращении, непременно обзовут друг дружку извращенцами, и каждый будет прав — по — своему, в том либо ином, третьем, пятом… Только не истолкуйте мою цитату превратно, ради всего святого. Я ничего такого сказать не хотел… Бросьте, Аттвуд. Это искусство! — Биди взмахнул рукой в сторону галереи. — Просто оно ново и для вас непривычно. Судя по книгам, на планете — матери такое бывало с каждым новым течением, в любом из видов искусств.

— Да, бывало. Но мы сейчас, похоже, с вами говорим на разных языках. В определенном смысле ваша цитата очень даже к месту… Вы называете это искусством, я же считаю, что искусством здесь и не пахнет. Оно и близко к вашей галерее не стояло. На Земле вас и таких, как вы, назвали бы некрофилами.

— Ну, так то же на Земле… А здесь не стоит произносить таких слов. Тут все такие, как я. Вас не поймут. Или, что гораздо хуже, поймут буквально. Мы здесь простые, грубые, но гордые — все как один, потомки первопоселенцев. Ведь наш «Ирис» для нас то же, что и «Мэйфлауэр» когда — то для первых англосаксов, высадившихся в Америке… Аналогичная ситуация — в других наших городах…

— Я как — то догадываюсь… Спасибо, я учту, но все же останусь при своем мнении. Это — не искусство. Извините, если обидел, конечно.

— Допустим… Но вы согласны, что социум не может существовать без искусств, в частности — изобразительных?

— Да. Это, можно сказать, аксиома.

— А скажите, на вашем корабле много картин?

— От силы — полторы…

— Вот именно. — Биди поднял палец, охваченный губернаторским кольцом. — И на наших кораблях было то же самое: инструменты, машины, приборы и так далее, но ни одного мольберта, и уж конечно — ни единой скульптуры, уж слишком они тяжелы. Ведь «Ирис», и прочие корабли сами садились на планету, модули и шлюпки не годились. А термин «полезный вес» означает предметы, несущие практическую пользу, непосредственно необходимые для выживания. Когда предки наши прилетели на Волчий Хвост…

— Волчий Хвост?.. — переспросил Аттвуд.

— Так мы зовем иногда нашу планету… Но вас я должен предостеречь. От чужака наши граждане такого не потерпят. Говорите «Кельвин — Зеро» или, на худой конец, «Льдина». Да, так вот, когда — то предки сюда добрались, здесь был лед. Лед, лед, лед и ничего больше. Что прикажете делать? Рисовать пальцем в воздухе?.. А здесь, как выяснилось, замерзла целая цивилизация, причем мгновенно… В движении. Потому они вам и кажутся живыми. Правда?

— Правда, — неохотно согласился Аттвуд.

— Ну так попробуйте об этом думать как о разновидности балета, о застывшем танце, что ли… Каждый из них застыл навеки в собственном движении. Мы не знаем, кто их заморозил, однако мы сами освобождаем их из ледяного плена…

— Не до конца!

— Да, не до конца. Иначе они станут просто трупами, и от разложения их больше ничто не спасет. И еще одно… Айсинг — общий знаменатель для всех кельвиниан. Сюда прилетел сущий ковчег. Русские, американцы, китайцы, африканцы, арабы и прочие, прочие. А вместо чудовищною культурного конгломерата все они получили единую культуру.

— А вы, судя по всему, француз? — спросил Аттвуд.

— Говорят, — усмехнулся барон. — Удивительно, как мои предки ухитрились протащить сквозь время и космос родовое имя и титул. А может быть, и то и другое — фантазия. Здесь можно было назваться хоть русским царем. Хоть воплощением Будды…

— И все бы поверили?

— Нет. Просто всем было наплевать. Имели значение не имена и не титулы, а знания, талант, хватка, ловкость, сила. Правда, наша семья была в несколько привилегированном положении. Мой прапрапрапрадед чуть ли не единолично финансировал строительство «Ириса», все деньги извел. То же — и в других городах. Каждый корабль строил кто — то… И потом его семья имела несколько привилегированное положение.

— Кстати, а почему корабли сели порознь?

— Полет был долгий, капитаны пересобачились… Прямо какие — то партии сложились, вот и сели подальше друг от друга, от греха подальше. Люди они везде — люди, знаете… «Шарденне», например, опустился вообще в другом полушарии, до сих пор о них ничего не слышали и не знаем. А мы, честно сказать, удивились, что ваш модуль сел у нас, а не в Столице.

— Откуда нам было знать, где у вас — столица?

— Так ведь самый большой город… Потому и зовем — Столица. Это, наверное, и с орбиты заметно.

— Нет, с орбиты все одинаково.

Аттвуд тронул один из камней своего браслета, охватывающего правое запястье, и на грани рубина высветились цифры стандартного, земного цикла.

— Уже ночь, — сказал он, — а мы ничего еще не решили.

— Здесь у нас всегда ночь, — Биди весело посмотрел на Аттвуда. Интересно, очень интересно мы с вами беседуем. Вы все собираетесь заговорить о репатриации, а я искусно заговариваю вам зубы. Сегодня мне это особенно удачно удается, правда?

— Пожалуй, — несколько натянуто улыбнулся и Аттвуд. — Но я все — таки выяснил кое — что полезное. Для своей… э — э—э, миссии, я имею в виду.

— Можно ли узнать, что именно?

— Во — первых, вы еще очень хорошо помните Землю, помните планету, к которой сквозь космические расстояния протянулись ваши корни, а ведь вы губернатор, то есть человек, более всех озабоченный именно местными проблемами. А во — вторых, вы еще не адаптировались к здешним условиям. Не лично вы, конечно, а все вы, люди, называющие себя… э — э, кельвинианами.

— Почему вы так решили?! — на лице Биди отразилась его крайняя заинтересованность.

— Кутаетесь. На морозе вам не сладко. Так же, как и мне.

— Ну, это естественно! Я же не тюлень какой — нибудь! — улыбнулся барон.

— Вот вы и подтвердили одной — единственной фразой оба моих наблюдения. Здесь ведь нет тюленей. Да и вы не тюлень, это бесспорно. Хотя тюлень — то как раз мог бы быть здесь своим.

Биди безмолвно поднял руки и засмеялся.

— Капитулирую! Вы меня уложили на обе лопатки. Давайте ваш ультиматум.

— Я бы попросил вас не употреблять этого слова, барон. Все — таки у нас международные переговоры, и терминологическая четкость здесь немаловажна. Более чем. Я бы сказал… Меморандум, так будет лучше, вам не кажется? А попросту говоря — список вопросов, ответы на которые мне необходимы для составления моего рапорта.

— Все равно, давайте!.. — сквозь смех выдавил Биди.

— Вопрос первый. Что известно о здешней, аборигенной, цивилизации?

— Очень и очень мало. Правильных археологических работ никто и никогда не вел. Да такие работы, вероятно, и невозможны, учитывая тридцатиметровую толщу льда. Погибли здешние, как вам уже отлично известно, от холода… Скорее всего, их атаковали каким — то неизвестным ни нам сейчас, ни им тогда, оружием. А быть может, это оружие вполне им было известно… Но они не сумели, либо не успели от него защититься… Люди воевали огнем. Они же, надо полагать, холодом. Отец творил, что случилось это все лет за пятьсот до нас. Быть может, семьсот… Одним словом, несколько столетий Волчий… э, пардон! Льдина пустовала абсолютно. Я вам дам записки отца, почитайте. Наши… я говорю о старателях… то здесь клюнут, то там, никакой системы. И, самое прискорбное, мы до сих пор не отыскали ни одной местной книги. Вообще никакого носителя информации. Говоря «мы», я подразумеваю не только Ирис, но и другие города.

— В прошлый раз вы упомянули какие — то природные аномалии?..

— Это уже можно считать вторым вопросом из вашего списка? — улыбнулся Биди. Аттвуд оставил ехидство барона без ответа, и тот посерьезнел. — Вся наша природа — сплошной лед. Да еще ветер. Правда, лед здесь особенный, плавится при десяти градусах по Цельсию и всегда гладкий. Любая царапина затягивается часов за пять, но если лед переплавить, то это свойство теряется. Так что в определенном смысле наш лед совсем не то же самое, что земной лед… — Когда барон произносил слово «наш», Аттвуд не удержался от слабой улыбки, и барон ее приметил. По глазам губернатора землянин понял, что тот истолковал ее соответствующим образом, но все же от комментариев удержался. Невозмутимо продолжал: — …А что касается аномалий… Я знаю три, и все они поблизости. Милях в сорока от Ириса лежит настоящее водяное озеро. Возникшее черт знает отчего, и тот же самый черт знает, как существующее: метров десять воды в ледяном блюдце. Жизни в нем никакой, вот и прозвали его Болотом. Милях в пяти от него — Свечка. Нечто вроде ледяного водопада, бьющего вверх, фонтан этакий, словом; лед медленно вытекает из ледяной же горы. Там же берет начало Стеклянная Река несусветно медленно текущее ледовое… э — э, течение… Давайте я лучше познакомлю вас с Оскаром Пербрайнтом, он вам все расскажет толком. Он полжизни провел во льдах, и продолжает проводить… Он вернется дня через три. Вас интересует местная фауна?

— Конечно! — воскликнул Аттвуд. Еще бы она меня не интересовала, подумал он. Меня тут у вас все на свете интересует, и прежде всего вы сами…

— Он и про зверье расскажет. Чучела можно посмотреть в городском музее. Но о звериных повадках может рассказать только старатель. Оскар, на мой взгляд, лучший… Если он будет в хорошем настроении, попросим взять вас во льды.

— Нет, благодарю. Стар я, да и не хочу участвовать в поисках новых Экспонатов для вашей галереи.

Они помолчали. Землянин, подумал Биди. И этим все сказано. Я не хочу встретиться во льдах еще с одним стариком, застывшим в мольбе, подумал Аттвуд. Это будет уже слишком.

Биди наполнил опустевшие бокалы аквавитом.

— Будем говорить о репатриации или на завтра перенесем?

— Будем, — твердо сказал Аттвуд. — Позавчера я только о ней заикнулся, а сегодня намерен привести резоны. Есть у меня пара тузов в рукаве, признаюсь по секрету.

— Выкладывайте оба.

— Во — первых, вы помните, конечно, что ваши предки покинули Землю, спасаясь от демографической катастрофы. И не только ваши. Звездная экспансия превратилась чуть ли не в моду. А потом разразился так называемый ракетный кризис…

— Это еще что такое?

— На ваших кораблях стояли двигатели фон Пуккеля?

— Да, насколько я помню.

— Так вот, на Земле их прозвали «разовыми». Их хватало на один, два, от силы три дальних перелета. Затем они скисали. Колонии, только — только отпочковывавшиеся от планеты — матери, оказывались в полнейшей изоляции. Экспансия прервалась почти на столетие, покамест не появились новые двигатели, принципиально новой системы. А переселение в конце концов породило три сокрушительные пандемии. Кстати, именно поэтому мы так долго кружились на орбите вокруг Кельвина — Зеро, своего рода карантинная мера. А на Земле сейчас наберется едва полтора миллиарда жителей. Планете — матери нужны люди.

— Что ж… На Земле теперь нет перенаселения, и у нас — тоже. А все долги планете — матери наши предки оплатили, перестав дышать земным воздухом, довольно спертым тогда, кстати сказать.

— Выслушайте и второй мой резон. В вашем случае, барон, речь идет не о репатриации. А об эвакуации. Мы выяснили, что орбита Льдины изменяется, сейчас она представляет собой не окружность, и не эллипс, а спираль с очень небольшим шагом. Короче творя, лет через полтораста на планете нельзя будет жить. Резко повысится температура. Представляете, какой будет потоп?

— Да, это серьезно. Вашим расчетам можно доверять?

— Можно. И расчетам, и мне. Хотите — проверьте сами. У вас же есть обсерватория.

— Вам я верю больше, чем нашим астрономам, — усмехнулся Биди. — Это очень серьезно, то что вы сейчас мне сказали… Но не срочно. Непосредственной угрозы нет, и вам будет чрезвычайно трудно агитировать.

— Так вы не будете препятствовать?

— Ни в коем случае. Корабль сажать будете?

— Хотелось бы.

— На каких двигателях?

— На обычных планетарных. У вашего «Ириса» были в точности такие.

— Ясно. Тогда дайте мне размеры корабля, параметры и координаты места, где намерены произвести посадку. Мы перебросим туда лучевую станцию, они очистят плешь для вашего корабля. Не то он вмерзнет, как «Ирис» в свое время.

Землянин снова глянул на свои драгоценные часы.

— Пора, — сказал он и поднялся на ноги.

Биди продолжал сидеть.

— Послушайте, Аттвуд, — сказал он, — вы легко уговорили меня, теперь я буду уговаривать вас. Оставайтесь у меня. Что за нужда — мотаться каждый день к модулю и обратно? Вилла огромна. Передатчик у меня не хуже вашего, установленного на модуле. Я покажу вам город, познакомлю с людьми… кстати, вы предпочитаете блондинок или брюнеток? Словом, ручаюсь, вы еще оцените наше… гм, ледяное гостеприимство.

— Не надо меня уговаривать… — начал было Аттвуд, и барон разочарованно вздохнул. — …я уже согласен, — закончил землянин, и хозяин виллы пристально взглянул на него. Улыбнулся обрадованно.

— Прекрасно! Что вы предпочитаете: лечь спать? Или принять стимулятор и податься в казино?

— Спать, барон.

— Тогда… давайте хоть немного пройдемся перед сном.

— Хорошо.

Они нацепили электропарики, маски и облачились в электроплащи. Ледяные створки дверей озарились радужными световыми переливами и разошлись в стороны. Снаружи было черно: под открытым черным небом царила тишина; внизу, в огромном ледяном каньоне, сиял редкими огнями Ирис, и казалось, что звезды — лишь отражение этих огней. Местами посверкивала ажурная медная сеть, перекрывающая каньон.

— Вообще — то я всю жизнь обожал рыженьких… — задумчиво сказал Аттвуд. — А что по ту сторону каньона?..

— Аптаун. Там живут те, для кого Ирис слишком дорог или слишком скучен. Окраина, словом. Я знаю еще одно слово, трущобы, но в данном случае оно не очень соответствует.

Они пошли по плитчатой дороге, слабо подсвеченной ледяными фонарями. Вдруг небо озарилось фиолетовым сполохом.

— Это ж бластер! — удивленно воскликнул Аттвуд. — Там что, воюют?!

— А вы ожидали полярного сияния?.. Упаси Бог, никто не воюет на Льдине! Это работает лучевая станция, плавит лед. А переделана она, точно, из батареи бортовых бластеров. У нас, как вы понимаете, лед — единственный материал, из которого можно что — то сделать…

Они свернули за угол виллы, Биди тронул ладонью один из фонарей, и ослепительный луч света метнулся вдоль аллеи ледяных фигур. Их было не менее полусотни.

— Это тоже наше искусство. Литая ледовая скульптура. Завтра рассмотрите подробнее. Когда вам скажут «лед», вы представите себе его непременно зеркально — гладким, хотя он бывает, знаете ли, и шершавым, и припорошенным, и битым, и любым другим. Не бывает только горячего льда.

— Да, — машинально ответил Аттвуд, всматриваясь в глубину сверкающей аллеи. Аллея впечатляла.

И только потом, позднее, Аттвуд понял, зачем бароном были сказаны эти слова.

…Отрывистый писк локатора разбудил Оскара. Как всегда, возвращаясь знакомой дорогой, он не упускал случая поклевать носом минуту — другую, просыпаясь, однако, от малейшего толчка буера, от любого звука. Ничего особенною — в амбразуре крыла все так же блестит Ледяная Звезда, а локатор пищал оттого, что засек на горизонте огромный парус пассажирского экспресс — буера. Его синий топовый маяк заметно смещался влево: стало быть, экспресс идет в Столицу. Следом за синим огнем в амбразуре сместилась и Ледяная Звезда: Оскар шевельнул пальцами в «кастете» управления — шкоты передали легкое движение руки на рулевое лезвие, чуть шевельнулось крыло паруса, и буер вернулся на верный курс.

Оскар снова вздремнул, но тут совсем рядом истошно заорала непригодная даже на чучело певчая сова, падальщица.

«Какой идиот назвал ее певчей?!» — в который раз подумал Оскар. Если бы все песни были таковыми, люди бы давно перевешались…

Он глянул на звезды, потом на карту: до Старой Трещины оставалось от силы полчаса ходу. Оскар снова шевельнул «кастетом»… Когда буер окончательно остановился, сдвинул «фонарь» кабины, уперся руками в борта и одним прыжком выскочил из кабины на лед. С первого взгляда все было в порядке полном, но перед прыжком через Старую стоило осмотреть буер детально, ослабить крепления ледяного балласта и обязательно проверить стопор рулевого лезвия. Находились ухари, которым было наплевать на этакие мелочи: лихие парни рано или поздно валились на дно Старой Трещины. Там они все и остались… Оскар вынул из носового гнезда прожектор, подключил к своему энергобрикету и пошел вокруг буера, но прежде выволок с пустого заднего сиденья длинный меч без ножен и прицепил его на пояс, просунув в специальную проволочную петлю.

— То — оже мне, Ледовый Корсар!.. — ухмыльнулся Оскар. Меч здорово мешал, но уж больно сподручно было им отбиваться от хищных пингвинов, особенно когда эти твари сбивались в стаи: тем паче что игломет не всегда брал толстые шкуры матерых зверюг.

Как и следовало ожидать, все пребывало в полнейшем порядке, а иначе хоть что — нибудь непременно задребезжало на быстром ходу. Оскару досталось немного работы: ослабить рычажные фиксаторы, чтобы ледяной балласт сбрасывался мгновенно, и еще раз, для очистки совести, обойти вокруг машины с инспекторской проверкой. Напоследок он достал из — под левого налокотника узкую красную ленточку и пустил ее по ветру, стиснув кончик двумя пальцами. Ленточка вытянулась, словно линейка, Оскар пристально взглянул на Ледяную Звезду; снова — на ленточку, разжал пальцы, и ее мгновенно унесло с глаз долой. Как всегда Оскар подумал, что Богу такое ничтожное приношение безразлично, но — обычай следовало соблюдать даже наедине с собой, да и ветер стоило лишний раз проверить перед прыжком. Если разведка была удачной, это еще не означает, что и дальше, до самого возвращения, все покатится словно по колее.

Когда Оскар вновь забрался в кабину, стянул перчатку и сунул пальцы в «кастет», где — то поблизости заорали сразу две певчие совы.

— А, чтоб вам провалиться… — пробормотал Оскар и принялся разворачивать парус таким образом, чтобы Ледяная Звезда пришлась точнехонько на центр амбразуры. — И какого черта здесь насобиралось столько этой клятой нечисти…

Буер сразу же схватил ветер, и понесся, набирая скорость, по стеклянно — гладкому полю. Минут через двадцать, когда справа мелькнула первая вешка, Оскар заметил, что чей — то буер проходил здесь совсем недавно: царапины на льду еще не успели затянуться. Но размышлять об этом времени не оставалось, зеленые вешки проносились одна за одной по обе стороны. Промахнув красные вешки, Оскар сбросил «кастет» с правой руки, а левой дернул на себя до упора рычаг с оранжевой рубчатой головкой, и парус раскололся вдоль, распался на два длинных крыла. Рычаг назад, от себя — и на самом краю Старой Трещины тяжело грохнул балласт, чтобы лететь дальше, вниз, своим путем — на дно глубочайшей расселины, а полегчавший буер уже парит над нею, и Оскар с неодолимой дрожью считает мгновения полета… Во время прыжка он уже ничего не может ни сделать, ни поправить. И только судорожно переводит дух, когда лезвия ударились об лед на другом краю Трещины, но тут же буер сотряс еще один удар, левое крыло со скрежетом отлетело к чертям совиным, и искалеченная машина закружилась в каком — то бешеном вальсе, лишь по великой удаче не рухнув в расщелину, а Оскара ка — а—ак вышвырнуло из — за расколовшейся кабины, но тоже, к счастью, в сторону от края…

Что — о—о?! Я же здесь всегда прыгал!!! Только и успел подумать он, прежде чем шваркнуло об лед с неимоверной силой.

…Очнуться ему помогла внятная ругань: чувствовался столичный акцент; мало что понимая из — за звона в голове, Оскар с огромным трудом поднялся на ноги, постоял, шатаясь, попытался покачать головой, но что — то мешало…

— Слава Богу, — донеслось сзади; ругань прекратилась. — А я думал, что так и сдохну, не дождусь, покамест ты очухаешься…

Оскар медленно развернулся, всем корпусом. В луже заледеневшей уже крови лежал Сова Тепанов и корчил зверские рожи. Рядышком с ним, тоже покрытая кровью, валялась кривая сабля.

— Здорово, Сова, — пробормотал Оскар. — Отличное же времечко ты выбрал для харакири. Особенно — местечко…

— Тебе все шуточки… — говорил Сова гораздо тише, чем ругался, …а я сейчас окочурюсь…

— Раньше надо было окочуриваться, — ответил Оскар. — Теперь я тебя вытащу.

— На себя посмотри, вытаскиватель… — по — прежнему тихонько посоветовал Тепанов.

— Успею еще. Как — нибудь… — Оскар опустился на колени рядом с раненым. — Что у тебя?

— Заливал балласт, пингвины налетели. Пока отбивался, разгонял, они у меня успели выдрать фунтов десять мяса… Ну, троих гадов я положил, вон там валяются…

И верно, чуть поодаль примерзли к окровавленному льду три мохнатые кучи. Оскар плюнул в их сторону: так велел обычай, да и веление души требовало; достал из аптечки на поясе вечный шприц, поискал на Тепанове живое место и сквозь костюм воткнул иглу в тело; затем достал пакет с «липучками» и принялся сверху вниз бинтовать…

Тепанов был мужик крепкий, и обычной дозы наркотика, положенной в таких случаях для обезболивания и отключения, оказалось маловато, чтобы сразу нокаутировать его организм.

— Спасибо, Оскар… Но я, наверное, все равно подохну. Прости… Это об мою балластину ты расшибся… Я когда с тварями возился, рычаг задел, ну, она и поползла… А облегченный буер потом сдуло прямиком в Трещину. Подфартило, короче, дальше некуда…

Ладно, угольками сочтемся. Полежи. Пока я шлюпку соберу.

— Нет, постой… Слушай, покамест я не сомлел… Вот здесь, — Сова коснулся поясной сумки, — мое завещание, отдашь дочери…

— Какой такой еще дочери?

— Моей… Она в городе живет… Дочка моя… Найдешь, ей отдашь.

— Сам отдашь.

— Возьми, слышишь, возьми!.. — Тепанов дернулся к сабле.

— Ладно, ладно, давай уж, — грустная ухмылка искривила губы Оскара, а то еще зарубишь своим ятаганом, как пингвина.

Оскар снял с раненого сумку, прицепил на пояс себе.

— Там, — Сова показал на сумку, — футляр, маленький такой, это тебе, возьми… Кроки… Там кроки… как найти библиотеку… их библиотеку… хорошо все — таки, что тебе отдавать приходится, а не кому другому…

— Ты бредишь, — спокойно сказал Оскар.

— Клянусь дочкой… Я в здравом уме. Я нашел библиотеку, Оскар, представляешь, я… Ежли подохну — кроки твои, и библиотека — твоя… Только отдай завещание, и не оставляй меня на съедение совам. И еще… приди на мои похороны, помяни мою грешную душу. И помоги… Помоги Сибил…

Он засыпал. Оскар разогнулся и только сейчас осмотрел самого себя. Ничего утешительного: костюм сбоку разодран, рана глубиной в полдюйма, по всей видимости, разорвал бок о фиксатор фонаря… Энергобрикет, слава Богу, цел. Но отопительные контуры костюма порвались, и медная проволока свисала из разрыва. Возиться с отоплением некогда, Оскар скрутил, срастил концы нескольких проводов, соединил проволоки, наскоро, и поверх всего этого беспорядка наклеил кусок липучки. Потом ощупал шлем. Фейсгард свезло набок, трубчатый гребень и вовсе снесло, но голова, похоже, не пострадала. Оскар ободрал с ног смятые наколенники и заковылял к буеру.

То, что ни о каком ремонте сейчас не стоит и мечтать, выяснилось с первого беглого взгляда. Оскар включил радиоответчик буера, достал с заднего сиденья игломет, сразу же подключил оружие к энергобрикету, ремень нацепил на плечо и забросил игломет за спину.

Первый приступ слабости Оскар ощутил, едва начав собирать шлюпку маленький буер из легких труб, с паршивыми коньками. Вообще — то дело было плевое, и если бы не рана, Оскар справился бы буквально за несколько минут; а тут еще засигналил энергобрикет на поясе Тепанова. Оскар вынул брикет, питающий фару, доковылял до раненого, взял его за воротник и потащил за собой к буеру. Тут слабость нахлынула волной, накатила всерьез, захлестнула, и пришлось даже осесть прямо на лед.

Наконец он собрал шлюпку, взвалил на нее обмякшего Тепанова, сменил ему брикет, собрался было лечь сам, но вспомнил о рулевом лезвии. Бросить его вместе с буером — означало вдребезги рассориться с кузнецом Вацеком. Морщась от боли, Оскар приподнял корпус, умудрился одной рукой снять обтекатель и открыть, отжать оба фиксатора, но все — таки достал узорное булатное лезвие.

Он лег на шлюпку, лицом вниз, сморщился, подмигнул своему отражению в ледяном зеркале, с которого порыв ветра на мгновение смахнул ледяную пыль, дотянулся до ручки фала и рывком вздернул парус. Но, ко всему прочему, заело стопор и пришлось дергать, дергать, дергать и дергать, пока парус не поддался, схватил ветер…

— Ну, ветер приняли, теперь выберемся, — Оскар толкнул локтем бесчувственное тело Тепанова. — Главное — не спрыгивай на ходу, Сова, договорились?..

…Время от времени Оскар стряхивал дурнотную муть и, задирая голову, смотрел на звезды, в особенности на Айсстар. Нечего было и думать добраться на шлюпке до города, нужно было тянуть, всеми средствами вытянуть, на Дорогу; там был шанс встретить экспресс, караван или курьерский муниципальный буер. И еще — уж очень не нравилось Оскару, как деревянно стучит о нижний кронштейн мачты перчатка Совы Тепанова.

…Над горизонтом замигали две новые звезды, синие.

Везет же, подумал Оскар. Намотал на раму шкот. Потянулся за аварийной укладкой, достал сигнальные ракеты и насадил одну на ствол игломета.

Судя по огромному расстоянию между огнями штурманской и хвостовой башенок, из Столицы шел тяжелый сорокаосный караван. Вновь, и сейчас совершенно невовремя, накатил приступ слабости, и Оскар, чтобы не сомлеть и не отрубиться, перевернулся на больной правый бок; в таком положении дотянул — таки до Дороги. Снова заело проклятый стопор, парус продолжал уносить шлюпку, и тогда Оскар сыграл ва — банк, просто — напросто выдернул мачту из стейса вместе с кронштейном, бросил ее под рулевой конек. Лезвие перескочило трубу, распахало парус, но опорные коньки, налетев на мачту, сорвались со штифтов и развернулись в стороны. Едва не усвистев под огромные счетверенные катки, шлюпка наконец остановилась…

Первый выстрел оказался дохлым, ракета лишь соскочила со ствола и запрыгала, застучала по льду, как консервная жестянка. Вторая ракета оранжевой змеей умчалась прямиком под брюхо каравана — нет гаже занятия, чем лежа стрелять из игломета, а подняться на ноги уже не было ни сил, ни времени. Последнюю Оскар нацелил почти в зенит, и на штурманской башенке завертелся красный прожектор…

Заметили, — подумал Оскар. — Как же я устал…

Караван не стал останавливаться, просто сбросил скорость, и Оскар еще успел прочитать на его борту громадные буквы.

«Голиаф», — подумал он и разрешил себе заснуть.

…Сова Тепанов танцевал под открытым небом, словно солист Ледового Театра, разница вся заключалась в одежде лишь. Это был танец, именно танец, пускай незамысловатый, но не просто бессмысленное кружение. Музыки не было, и сам Сова молчал, танцуя сосредоточенно, отрешенно даже. Оскар вдруг приметил, что лед начал затягивать Тепанова, всасывать, вначале по щиколотки, потом — по колени. Сова танцевал, ничего не замечая, а лед затягивал от все глубже и глубже. Самое странное и страшное — подо льдом не было его ног, были шевелящиеся мешки пустоты, и чем глубже Сова погружался, тем больше размерами становился ужасный воздушный пузырь, сохраняющий форму тела, танцующий..

ОН СТАНОВИТСЯ ПОЛОСТНИКОМ! — сообразил наконец Оскар и кинулся прочь, но тут же споткнулся. Словно шарик без рук, без ног, катился он по дну необъятной долины — ледяной чаши Сухого Моря, падал с каких — то уступов и снова катился, катился, катился, а рядышком бежала, завывая, небывало огромная певчая сова и в конце пути, Оскар знал наверняка, точно знал это — его дожидается полостник с лицом Тепанова.

Справа на поясе взорвался энергобрикет, боль развернула Оскара из тугого клубка, запахло горелым мясом, его, Оскара, мясом… Огромная певчая сова бросилась к нему, топорща когти.

— Как же так! — закричал он. — Я ж еще живой!..

— Живой, живой, успокойся! — раздалось совсем рядом.

Оскар открыл глаза, увидел над собой двухфутового диаметра полусферу плафона и тут же вспомнил — где он находится и почему.

— У вас рация работает? — спросил он неизвестно кого.

— Да, конечно!.. — с ноткой удивления в голосе ответили откуда — то справа. — Почему она должна не работать?..

— Сообщение в Ирис… Оскар Пербрайнт и Сова Тепанов умудрились по очереди разбиться у Старой Трещины… Как Он?

— Мертв. Ты вез его уже мертвого. Страшная кровопотеря, и я ничего не смог, не успел сделать. У него в жилах практически не осталось…

— А как я?

— О, гораздо лучше. Бок разорван, голову, вероятно, тряхнуло тоже основательно. Кровь я тебе влил, а синяки сам посчитаешь, когда нечего делать будет. Развлечешься. Ну и, конечно, придется выбросить костюм.

— А рубашка цела?

— Вот, в углу валяется. Цела твоя рубашка.

— Не выкидывай. Она у меня счастливая.

— Как хочешь. Что еще передать в Ирис?

— Две заявки на имя шерифа. Координаты в поясной сумке и в кармане рубашки. А для себя запиши… — Оскар продиктовал координаты. — Там лежат три здоровенных пингвина, жира с них — фунтов сорок.

— Правда? — обрадовался караванщик. — Вот спасибо!

— Тебе спасибо! — ответил Оскар и снова позволил себе забыться.

…Встречая Аттвуда, губернатор выглядел несколько смущенным.

— Помните, я обещал вас познакомить с Оскаром Пербрайнтом?

— Помню. А что случилось?

— Да в общем — то ничего страшного. Он здесь, у меня, но украл я его из муниципальной больницы, и он, надо сказать, не в лучшем настроении. Бок у него разодран, болит, и он от этого злой, как пингвин.

— Ну, не съест же он меня. Ведите.

Как только Биди представил их друг другу, Оскар спросил:

— Так значит, вы предлагаете нам плюнуть здесь на все и помочь планете — матери сотворить новый демографический взрыв?

— Не совсем так. Эта планета — мать хочет спасти вас от потопа.

— Бог поможет — выплывем. Да и не доживу я до этого самого потопа, сколько б ни тужился. А что делать на Земле мне, например? Я ведь только и умею, что лед резать.

— Льда на Земле хватает. Но никто уже не живет даже поблизости от него — всем достаточно места в теплых широтах. Вы представить себе не можете, как это приятно — полежать голышом на солнышке.

— Да уж, под нашим солнышком через полчаса начинаешь звенеть. А сколько человек вы сможете взять сейчас?

— Сотни две. У нас небольшой корабль.

— Ну — у, столько — то наберется наверняка. Есть такие — поедут в Столицу полечиться у Горячего Озера, это там аномалия такая имеется, да так там и остаются. Неохота им сюда за новыми болячками возвращаться.

— Господин Аттвуд интересуется местными аномалиями и зверьем, вмешался в разговор Биди.

— Я очень рад. Аномалий больших я знаю пять… Горячее у Столицы, Свечку, Болото, Стеклянную и Старую Трещину, будь она… Вы, наверное, знаете, землянин, что здешний лед течет… А вот Старой ни черта не делается. Кстати, это единственное место, где обнажена почва. Отчего эти аномалии взялись — никто не знает. Если принять гипотезу о «ледяной бомбардировке», то это, наверное, бывшие эпицентры взрывов. Вы можете спросить: как это мы, живя на планете, двести лет уж как, ничего не знаем о ее природе. Отвечаю: некогда было. Кто разбирал корабли и строил города, кто возился с гидропоникой, еще лучевиков надо было много — лед плавить. Кстати, тогда же и нашли первых аборигенов. Насколько я знаю, планету изучали только два человека — покойный отец губернатора и мой покойный отец, он был ассистентом у старшего барона. Вам повезло, что вы, с вашим интересом к Льдине, опустились в Ирисе — должен я вам сказать. Все, что они наколдовали, хранится у нашего хозяина, а сами они поехали однажды к Болоту, хотели повести штрек под его дном… Больше их никто никогда не видел.

— Вы сказали — «больших аномалий». А что, есть другие, малые?

— Да, но мы не любим о них вспоминать. Мы называем их полостниками. Это пузырь такой во льду, совершенно пустой, но имеющий форму человечески тела…

— Человеческого? — перебил Аттвуд.

— Конечно, я оговорился, но вы же видели, как мы с ними похожи! Да, человеческих тел формы. Если хотите посмотреть — у нашего губернатора в галерее есть один. Я и второго ему привез, но он сказал, что готов принять его на вес льда. А я, помнится, ответил, что лучше отвезу под лучевую станцию. И продал муниципальной галерее. Честно говоря, мне от них тоже не по себе. Иногда кажется, что они и есть настоящие аборигены.

Биди взмахнул рукой.

— Опять ты за свое, Оскар! Вот они, аборигены, — барон кивнул в сторону галереи, — в довольно свежем виде.

— Свежезамороженном… — пробурчал Оскар. — А если они телепортировались?

— Знаешь, Оскар, мне телепортироваться не приходилось как — то, но я почему — то думаю, что для этого как минимум надо быть живым. Ты же знаешь, их накрыло всех разом…

— А, может быть, полостники — это их души.

— А, может, пустые бутылки? Шериф рассказывал, что так однажды ляпнул Сова Тепанов, еще когда только из Столицы переселился.

— Да, кстати! Ты же знаешь, как его настоящее имя?

— Арктика. Помнится, был такой штат на планете — матери…

Аттвуд не удержался от улыбки. Впрочем, Оскар и Биди ее не заметили, увлеченные разговором.

— …А ты не знаешь, за что его прозвали Совой?

— Его так еще в Столице именовали. Наловчился он орать певчей совой, не отличишь. «Вяя — а—а — а—аа!!!» Только еще громче.

— Вот как? Ни разу не слышал.

— А откуда тебе — то было слышать? В Аптаун ты ездить не любишь, нерадивый ты наш губернатор, а к тебе, насколько я знаю, Сова был не вхож. Арктика Тепанов, то есть… Простите, Аттвуд, мы с Биди совсем отвлеклись.

— Ничего страшного, Оскар! Мне все интересно.

— Теперь о зверях. Главная зверушка — хищный пингвин. Прозвали его так за способ передвижения — он катится на брюхе, а лапами только отталкивается. Здорово получается, между прочим. Из его жира в Столице умеют делать чудесный крем для дамочек. Выслеживать хищного пингвина дохлое дело. Его бьют, когда он нападает. А потом надо следить, чтобы тушу не слопали его же братишки или… Про певчую сову вы уже знаете. Пакость мусорная. Короче говоря, пингвины жрут все живое, а певчие совы — все мертвое, тем и пробавляются. Есть еще какие — то твари, по слухам страшные, но они так далеко водятся, что туда даже караваны не ходят, да и незачем…

— Биди говорил, что какой — то из кораблей первопоселенцев опустился в другом полушарии…

— Да, «Шарденне». Ну и что? Они сами захотели отделиться. Насильно мил не будешь. А если бы захотели, уже бы к нам добрались. Вы с орбиты видели на том полушарии город?

— Нет.

— Ну, значит, не судьба. Кому как повезет.

…Приглашение, подписанное «Сибил Тепанов», ни к чему не обязывало. Оскар знал, что многие просто — напросто засовывают подобные бумаги подальше и забывают о них. Он и сам терпеть не мог всяческие церемонии, а похороны — в особенности, но долг старателя велел исполнить последнюю волю Совы. У Оскара даже не было подобающей траурной одежды, пришлось одалживать у Биди. На похороны было принято являться пешком, но на это, видит Бог, у Оскара еще сил не доставало, и тот же Биди ссудил его своими аэросанями. И все — таки, Оскар поспел только к концу отпевания в храме.

Как только священник произнес последнюю фразу ритуала: «…И в этом льду пребудешь, пока не вострубит архангел», — на кладбище зазвонил колокол: два удара — один — два — три — один, и снова два — один — три — один, и снова, и снова, и снова…

Четыре автономных экзоскелетона подняли тяжеленный крест черного льда — блок с вмороженным в нет телом Тепанова, и к Оскару подошла вдруг красивая девушка в траурной фате, подала руку.

— Идите рядом со мной, господин Пербрайнт.

— За что такая честь? — удивился Оскар.

— Вы же спасли отца.

— Как же я его спас, если мы его хороним?!

— В Столице так говорят.

Оскар молча поклонился и вышел из храма, держа Сибил Тепанов, дочь Совы, под руку. Он хотел прямо здесь отдать ей завещание Совы, но потом решил, что найдет для этого более подходящее время.

Процессия, во главе которой решетчатые роботы несли скорбный блок, остановилась у могилы — глубоко вырезанного во льду креста со ступенями в изножии. Первым спустился в могилу священник, следом за ним, по очереди, все прочие опускались и становились на колени; творили тихую молитву. Когда подошел черед Оскара, он, не верящий ни в Бога, ни в черта, почувствовал себя совершеннейшим кретином. Однако отказаться — значило смертельно обидеть всех присутствующих. Когда Оскар опустился на колени, ему припомнилось, как Сова превращался в полостника. Он неловко повернулся и чуть было не упал навзничь: такая дикая, пронзительная боль обдала разорванный бок. Оскар с огромным трудом, еле — еле, но самостоятельно выбрался наружу, и уже в тумане видел, как в ледяную могилу спустилась Сибил Тепанов, как она упала, раскинула руки, и как невесть сколько времени спустя ее вынесли из ямы без чувств…

Колокол зазвонил размеренно: как только затихал один отчаянный удар, его нагонял следующий. Оскар не стал смотреть, как опускают блок, как заливают могилу водой. Он побрел к священнику и тихонько сказал:

— Я приехал на санях, святой отец… Пусть ее отвезут и возвращаются за мной. Я, похоже, к тому времени тоже скисну…

Через минуту он понял, что переоценил свои силы.

— …Отговаривал я тебя, — услышал Оскар, когда очнулся. — Хорошо повеселился?

— Как она?

— Ты имеешь в виду дочку Тепанова? — спросил Биди. — Не знаю, мы с землянином были в его модуле, когда вас привезли. Наверное, просто обморок. А как ты?

— То же самое — простой обморок. Завтра — послезавтра вполне смогу плясать.

— Вот и хорошо. Поедешь со мной и землянином в Ледовый Театр.

Оскар поморщился.

— Что, не нравится компания? — спросил Биди.

— Нет, с чего ты взял. Землянин, судя по всему, мужик хороший… Но ух больно он прямодушный. Как ребенок, право слово. Если на Земле все такие, то нам там, грешным, нечего делать.

— А чего ты кривишься?

— Я хотел сходить посмотреть на лучевую станцию, да и в мастерской, наверное, все растаяло.

— С чего бы это? Весны здесь лет семьсот — девятьсот не бывало. Оттепели не жди. Раньше чем лет через сто пятьдесят, как творит землянин. А насчет станции одно скажу — скучно развлекаешься.

— А мне в городе вообще скучно, Ив. Все дело в скорости и пространстве: по городу приходится ползать, а во льдах я летаю. Какие здесь у вас развлечения? В театре я бы с удовольствием спал, да музыка мешает. В казино — те же хищные пингвины, только в другой шкуре. И крема из их тира не получится, а в ресторане на меня смотрят, словно я голый? До сих пор не пойму: то ли я — местная знаменитость, то ли у меня ширинка расползается.

— Скорее — первое. Что они — ширинок расползающихся не видели?..

— Нет, знаменитость скорее ты. Ты и в Столице не затеряешься, а мне они уделяют внимание того же сорта, что и чучелу пингвина в муниципальном музее. Знаешь, меня так и подмывало заехать бутылкой в зеркало. А на станции красиво. Благодать. Радуги, ручейки журчат…

— Ну, если ты так любишь ручейки, желаю тебе дотянуть до здешней весны, о которой толкует Аттвуд.

— Упаси Бог!!!

Биди помешкал.

— Ты как, на ноги встать можешь?..

— Вполне. Ноги у меня целехонькие.

— Давай — ка, спустимся к лагерю.

— А чего я там не видел? У тебя ж почти все глыбы — моей работы.

— Есть кое — что новенькое. Сегодня разгрузили последнюю секцию «Голиафа», там оказался груз для меня. Из столичной галереи. Я его ждал со следующим караваном, но они поспели к этому рейсу. Пойдем, распакуем.

В галерее, прямо в проходе, стоял новый блок, укутанный в блестящую пленку. Открылся взорам белый пластиковый куб.

— Жан, подойди! — позвал Биди, и из специального кейсбокса у входа в галерею двинулся блестящий экзоскелетон.

— Контейнер. Разбери, — велел ему Биди, когда робот приблизился.

Механизм прижался к одному из ребер куба, раздвинул «руки», сжал ближайшие ребра и отступил. Куб распался, явив ледяной кристалл с двумя фигурами. Молодой мужчина и женщина в полосатых облегающих одеяниях стояли перед Оскаром и Биди, держась за руки, вполоборота друг к дружке…

Оскар медленно обошел ледяную глыбу.

— По каталогу выписал? — спросил он наконец.

— Да, от Дмитрича. — Биди показал фирменное клеймо.

— Вижу. Заплатил уже?

— Еще нет. А в чем дело? У тебя такое лицо…

— Докатился Дмитрич, новоделы продает, — Оскар показал на внешне безупречном кристалле несколько белесых точек, изобличающих использование просветлителя.

— А ты, значит, новоделы презираешь?..

— Почему? Но пойми, творить новоделы — это одно, а покупать — совсем другое. К тому же у меня новодел и зовется новоделом, а столичники, похоже, навострились выдавать его за антик…

— Что же мне делать?

— Еще заметь — эта парочка смотрится только спереди, а сзади лед огранен под бриллиант. Уж если творить новодел, по — моему, так он должен смотреться с любой стороны, хоть с нижнего торца… А это — халтура. Докатились столичники, надо же…

— Я тебя спрашиваю, что мне делать?!

— Не ори, я не глухой. Можешь оставить у себя. Но, кроме нас с тобой, никто этого и не заметит… Даже ты не заметил… — Оскар хмыкнул и бросил на Биди мимолетный взгляд, — …разве что Мариус, но он сейчас занялся литой скульптурой и прилепился к муниципальной галерее; никуда не ходит. А еще лучше, заплати караванщикам и пускай они везут эту подделку назад. Дмитричу же напиши, что собираешь только антики, а если вдруг понадобится новодел, то Оскар Пербрайнт сделает и быстрее, и дешевле, и… лучше. Это я мягко выразился. Чтоб Дмитрич не взвился.

— Это точно… Они у тебя как живые.

— Может, они и есть живые?..

— Брось. Ты бредишь. Просто тебе вредно для психического здоровья ходить на похороны.

— Это ты прав, Ив… Насчет похорон.

…И в самом деле — Оскар продремал почти все представление. Другое дело — землянин, он так и впился взглядом в сцену. Особенно его увлек танец, изображающий схватку с хищными пингвинами. Мужчина в прозрачном плаще выписывал на ледяной террасе сложные траектории, подобное можно было наблюдать и на Земле; а вот танец актеров — пингвинов впечатлял новизной. Быстрее взгляда метались они по сцене, искусно прыгая с террасы на террасу, увертываясь от молниеносных выпадов и сверкающих размахов длинных мечей. Больше всего землянина удивило, что на ногах артистов не было ни коньков, ни полозьев: вообще никакой обуви.

— На чем же они катаются? — спросил он.

— На собственной коже, — очнувшись, ответил Оскар. — Она у них, как протекторы у каравана, разве что профиль рисунка другой. А пингвины у них здорово получаются, именно так эти твари и кидаются на тебя — стрелой, но в любой момент могут увернуться, гады.

— В развязке танца человек упал в одиноком луче синего прожектора на туши сраженных «пингвинов», раскинув руки с мечами, крестом.

Потом на просцениуме высветились шахматные квадраты, и по подиумам, обтекающим террасы сцены, бесшумно съехали два кристалла. Они раскрылись, и тут Оскар проснулся окончательно — в левом, закрыв глаза, стояла Сибил Тепанов. В другом кристалле стоял молодой человек несколько хрупкого телосложения. С первыми, тягучими еще нотами увертюры, их глаза медленно раскрылись, и они, словно сомнамбулы, сошли со своих ледяных пьедесталов скользящими длинными шагами. Из ложи ближнего яруса Оскар отлично видел, что глаза Сибил еще не обрели ясности, они были томны и невыразительны, словно в огромной пустой пещере, и эхо повторяло каждую фразу. Глаза артистов обрели ясность; они повернули головы сначала в одну сторону, потом в другую; наконец встретились взглядами и двинулись навстречу друг другу, протянули руки, вот — вот их ладони должны были сомкнуться, но… разошлись в паре дюймов. Музыка набирала темп, ожили лучи прожекторов, и уже не шепот, а полный голос сопровождал мелодию, а они все не могли встретиться. Движения их стали быстрыми, потом — стремительными, траектории невообразимо усложнились, но встретиться на малом шахматном пространстве им так и не было суждено… Все чаще они застывали поодаль друг от друга…

Тут Оскар повернулся и увидел глаза Биди — в них светилось алчное желание — увидеть эту пару в настоящем ледяном кристалле. Увидеть и завладеть…

— Живая она лучше, — тихо сказал Оскар губернатору на ухо. Ив приметно вздрогнул, как любой, у кого прочли потаенные мысли, вздрогнул бы…

А музыка тем временем засыпала. Тела артистов все чаще сводили резкие судороги, глаза их снова стекленели, и теперь только два желтых луча сопровождали их метания в поисках друг дружки. Побледнели и шахматные квадраты у них под ногами, шахматные квадраты, по которым они перемещались — Сибил по белым лишь, а ее партнер — лишь по черным… Наконец, девушка застыла на краю просцениума, упала набок, опрокинулась навзничь и соскользнула в неглубокую чашу бассейна, на мгновение озарившуюся голубой вспышкой. За нею, рухнув ничком, последовал и ее партнер. Снова вспышка, потом — тьма, и наконец бассейн засиял ледяно — голубым светом, словно заключившим в ледяной кристалл наконец — то встретившихся влюбленных. И в эту прозрачную чашу изо всех лож полетели, посыпались разнокалиберным дождем цветы, покрывая воду пестрым ковром…

Оскар поднялся и шепнул Иву, что должен встретиться с Сибил Тепанов. Барон подмигнул старателю, сгреб из ледяной вазы белые с красными середками «гербовые» ирисы.

— Не стоит. У меня невеселый повод, а вовсе не то, что ты подумал, пошляк, — и Оскар показал черный пакет с завещанием Совы.

Когда они подъехали, Аттвуд снова поразился разноцветному игольчатому кристаллу Ледового Театра.

— Кто его строил? — спросил он. — Замысел какого гениального архитектора воплощен в этих сказочных формах?..

— Если хотите, могу познакомить, — ответил Биди. — Бортовой компьютер «Ириса».

— …Холодно тут у вас, — поежился Аттвуд.

Оскар расхохотался, будто ему рассказали потрясающе смешной анекдот.

— Зато не протухнем, — сказал он, отсмеявшись. — Впрочем, могу подтопить малость. По расценкам каталога нашего уважаемого губернатора это вам обойдется… — он покосился по бокам: посмотрел вокруг, — тысяч в двадцать пять, тридцать.

— Потерплю, — ответил землянин, и все рассмеялись.

— Значит, платить придется мне, — заключил Биди.

Аттвуд старательно отворачивался от блока, приготовленного для огранки, в котором сквозь мутную пока еще поверхность просматривался застывший абориген. Пристального внимания Аттвуда удостоилась по этой причине ажурная этажерка, отлитая, естественно, изо льда; на ее полочках стояли, лежали многочисленные призы, полученные Оскаром в более молодые годы за неоднократные победы в буерных ралли.

Оскар, как заведенный, ходил вокруг блока безостановочно, иногда вымеривал что — то на блоке пальцами; мычал себе под нос неразборчиво. Биди повел Аттвуда в дальний угол мастерской, включая подсветку.

— Вот он, — сказал Биди негромко, — полостник… Судя по фигуре, полостница. У вашего Шекспира — пузыри земли, а у нас — ледяные пузыри. Все как положено в порядочных мирах.

— И точно так же никто не знает, откуда они берутся.

— Наши — хоть не пророчествуют, и на том спасибо.

— Знаете, мне даже не столь интересно их происхождение, как… ваше отношение к ним. Это гораздо интересней.

— Отношение простое, — мрачно отвечал Биди. — Тщательно маскируемый страх. Помню, когда Оскар привез первого из них, я спросил, как он это делает, никак не мог поверить, что возможно этакое… Лет через сто, могу себе представить, о них сложится целая мифология, а пока смотрим на них и боимся всерьез задуматься, что они такое…

— Лет через сто у вас зародится миф о ноевом ковчеге, это да. Кстати, могу подарить свежую гипотезу. Даром, ничего не возьму.

— Потом… Я мог бы и заплатить, если нужно, но… Не при ней, барон кивнул на блок, у которого они стояли, и выключил подсвет.

Оскар все так же ходил вокруг блока, только теперь — в другую сторону, справа налево. Время от времени он опускал палец в баночку с оранжевой, жаркого оттенка, краской и ставил на блоке одному лишь ему понятные метки.

— Линзу будешь делать? — приглядевшись, спросил Ив.

— Нет… Этому, — Оскар постучал по блоку, — никакая линза не поможет.

Биди недоуменно посмотрел на него.

— Это ребенок, — сказал Оскар. — Знаешь, я все вспоминаю, как просто было работать твоему отцу — не надо было ни гранить, ни просветлять. Покойный барон, — пояснил он землянину, — был ученым и искал в них что — то свое…

— Я давно хотел, собирался поговорить с тобой об отцовской коллекции, — подхватил Ив. — Если бы ты взялся огранить кое — что из нее, я бы заплатил тебе, как за новые антики, привезенные недавно изо льдов. И твоя рана бы тем временем зажила. Не полезешь же ты сейчас во льды в таком состоянии.

Оскар надел экзоскелетон, несколько раз присел в нем, со скрипом и грохотом, подошел к блоку.

— Все это очень заманчиво, — наконец ответил он, — но тогда мне придется торчать безвылазно в мастерской, некогда будет в поле выбраться, даже когда бок заживет, у меня сроки заявок истекают.

— В ноле! Куда тебе, с разорванным — то боком?!

— Первый раз, что ли?.. Прихвачу побольше липучки, даст Бог — не помру. Только придется поискать помощника.

— А Мустафа?

— У этого слабоумного кобелька начался брачный период, во льды его не вытащишь. Пойми, от твоего предложения я не отказываюсь, но давай отложим, Ив. Столько лет блоки лежали, не растают же вдруг…

— А что у тебя на заявках? — поинтересовался Биди.

Оскар раздвинул стену, открыв огромный металлический диск, ловко поднял блок, закрепил в фиксаторах, крутанул и ответил:

— Судя по экрану сканера — несколько человек… Пикник у них был, вероятно…

Оскар снял с себя экзоскелетон и отослал его в бокс, включил свой громадный станок и взял из шкафа — нагревателя инструменты. Блок бесшумно вертелся. Впечатляет, подумал Аттвуд.

Вскоре под руками Оскара передняя грань блока высветлилась, сделалась стеклянно — прозрачной.

Это был мальчик в одежке с мелким узором. В руках он держал какой — то металлический предмет, игрушку, наверное. Биди подошел, вгляделся в лед и разочарованно вздохнул.

— Вот именно, — сказал Оскар.

Лицо мальчика было искажено гримасой ужаса и боли. Оскар поймал себя на том, что бессознательно сморщился, так же, как и маленький абориген.

— Не шедевр, — огласил вердикт губернатор.

— Все претензии — его родителям, — ответил Оскар, убирая инструменты.

— Забракуешь? — спросил Ив.

— Подумаю. Может, новодел получится. Потом.

— А куда вы деваете забракованных? — подал бос Аттвуд.

— Увозим. Милях в двадцати есть выемка, вон туда и опускаем. Назвали Могильником и вспоминать о нем не любим, — ответил за Оскара Биди.

Оскар выкатил из стенного шкафа подставку на колесах — шарах, подвел под блок и отпустил фиксаторы. Глыба тяжело легла на площадку — подставку, и мастер толкнул ее прочь, все равно куда, в каком направлении.

— Ради Бога, поверните его лицом к стене! — взмолился Аттвуд. — Я не могу оторваться от его лица!! Что же с ними произошло, черт побери?!

…На макушке огромной арки ветроэнергостанции вспыхнули оранжевые огни штормового предупреждения. Истерически засвистел саунд — маяк.

— Плевать, — буркнул себе под нос Оскар, покосившись на табло, где высвечивались скорость и направление ветра.

Под выездной аркой стояли, словно в карауле, вооруженные силы Ириса в полном составе — пара аэросаней с пулеметами. Оскар высунулся из люка, хотел спросить, по какому случаю парад, но понял, что ветер ему все равно не перекричать, и задвинул люк, успев приметить чуть в стороне белый буер помощника шерифа, с еще неотцепленным моторным толкателем.

Ясно, подумал Оскар. Чуть поутихнет, двинутся заявки проверять. Мне — то что, пусть. А типчики вроде Барыги как пить дать забеспокоятся.

Оскар вдавил педаль до упора, моторы за спиной зарычали от натуги, и тяжелая платформа рванулась вперед, пулей вылетела на ледяной простор.

Вскоре Оскар поставил руль на стопор, включил таймер и повернулся к термосам. Следовало подкрепиться сейчас, когда платформа подойдет к Лабиринту, придется самому браться за руль и ползти на самых малых оборотах. В который раз проклял он Старую Трещину, присовокупив к ней и Лабиринт, но объезжать ее с другого конца было бы уж совершеннейшей дикостью — этот утомительный процесс занял бы в общей сложности трое суток, спятить можно от скуки, да и сроки поджимают, сроки! Заявка истекает.

Эх, если бы можно было прыгнуть через Старую в обе стороны, подумал Оскар. Только чтоб ни о какие балластины больше не…

Напарника он так и не нашел, пришлось управляться самостоятельно; высосав из донышка первый термос, Оскар натянул парик, снял руль со стопора и высунулся из люка. Над горизонтом висела Полумаска, вечный спутник Льдины, и слабо светилась в лучах Айсстар. Отыскав созвездие Крыла, Оскар вслепую пошевелил рулем, снова застопорил его, включил ближний, ультразвуковой, локатор, и задвинул люк…

…Локатор будил его дважды. Первый раз сработал невесть отчего, а во второй раз Оскар успел увидеть, как шарахнулась от ультразвукового веера певчая сова, истошно вопя и топорща когти.

Оскар вяло ругался, обложил певчую тварь последними словами, которые ему были известны, потом бросил взгляд на таймер и решил, что доспит как — нибудь в другой раз. Вскоре в луче прожектора высветились головоломные фигуры Лабиринта. Они могли бы показаться прекрасными, но только издали, и Оскару некогда было ими любоваться. Все эти ледяные цветы, спирали и прочие причуды, то ли выветренные, то ли выросшие изо льда, интересовали Оскара лишь потому, что их приходилось обходить, увертываться, черт их побери. Этим жутким слаломом он и занимался часа три кряду, неустанно наполняя кабину тихими проклятиями.

Выбравшись наконец — то на чистый лед, Оскар начал ругаться в полный эпос, самыми последними черными словами, которые приберег для Лабиринта, но сейчас адресовал не ему: перекрывая вой ветра, издалека донесись глухие хлопки…

— Какая гадина рвет лед на моем участке?! — яростно спросил он экран радара. — И полиция развлекается на ветростанции парадами, холера их всех порази!

Оскар бросился к рации, вызвал шерифа, вызвал еще и еще, и еще, но никто не отвечал.

— Ладно, — решил Оскар, — сто чертей им в задницу, будем разбираться сами, господа старатели, — и дал пропеллерам полные обороты.

Примчавшись на участок, он сразу понял, что план выемки блоков, тщательно отработанный на макетах, можно забыть, больше плана не существовало.

Это был почерк Барыги: одна — единственная шахта, а вокруг — ледяное крошево, веер трещин; полный разгром, словом. Браконьер, он добудет одного аборигена, а загубит десяток других, остальных; даже без сканера ясно стало, что трещины идут до самой почвы, разрывая тела…

— У — у—у, гад… — только и прошептал Оскар, разворачивая платформу.

Нечего было и думать догнать, настигнуть мерзавца, самого отъявленного из всех браконьеров, короля браконьеров, так сказать. Тот был на буере: об этом свидетельствовали три царапины на льду, а при этаком ветре — буер летел, как дым от вентилятора. Тут же валялась ледяная балластина; видимо, вместо нее Барыга приспособил блок с аборигеном. Чуть что — сбросил, и поминай как звали… И все же Оскар решил отправиться по следу — авось черт подставит подлецу копыто.

Такой уж день выдался: туда ехал, ругался, обратно едет — ругается, только еще чернее. В запале преследования Оскар два раза терял царапины, оставленные буерными коньками, рыскал потом широким зигзагом и наконец допер, куда держит курс Барыга; тот шел, ясное дело, не к Старой Трещине, нечего было и думать перелететь ее с балластом, и не к Лабиринту — там буер надо тащить на веревке, ну и, естественно, не в трехсуточный объезд браконьер отправился, чтобы миновать Трещину с другой стороны; мерзавец направился мимо Свечки, между нею и Болотом, в самое злое и непредсказуемое местечко. Старый шериф Нигмеев прозвал его «Пронеси, Господи», и не было известно жителям Ириса, Аптауна и окрестностей места хуже и гибельней. Правда, еще существовала вероятность, что браконьер просто — напросто путает след, на всякий случай, и пойдет в обход Болота. Скорее всего, он так и сделает, если не почувствует на хвосте погоню…

Через час Оскару стало ясно, что мерзавец решился рискнуть, рвануть в «Пронеси, Господи».

Оскар нахмурился. Что же он у меня спер, подумал Оскар, если так торопится к черту в зубы… Подумал, но додумать не успел; из — за горизонта выскочила верхушка Свечки. Оскар сбросил обороты, погасил прожектор и малым ходом покатился к точке в полумиле от ледяного вулкана.

Но сунуться в гибельную узость ему так и не довелось; на второй трети пути в луче правой фары мелькнул человек и сразу же отскочил, Оскар вырубил моторы и положил руль круто влево. Платформа завертелась юлой и вскоре остановилась; Оскар выдернул из зажимов игломет, отодвинул люк и, позабыв даже парик натянуть, выскочил на лед.

Судя по пижонскому костюмчику, усыпанному серебряными пряжками, это был Барыга, он самый, собственной персоной, причем в наиболее предпочтительном виде, в наиболее приемлемом состоянии — без буера и без оружия. Бить ему морду сейчас толку было маловато, только кулак расшибешь о прутья фейсгарда, поэтому Оскар лишь ругнулся коротко и показал иглометом на люк аэросаней. Лютый зверь Барыга как — то странно, слишком поспешно и охотно, прыгнул в кабину; Оскар едва успел дать ему пинка под задницу, чуть не промахнулся.

— Сними шлем, — еле сдерживаясь, велел он.

Тот отцепил фейсгард и перестал быть Барыгой, обратившись в Мариуса Фангейта, сына нынешнего шерифа.

Первым делом Оскар вернул игломет в зажимы.

— Ты откуда свалился?! — выдохнул он наконец.

Оскар отлично знал парня, уважал даже за изумительный талант скульптора — литейщика, сам его многому научил, когда Мариус занимался айсингом…

— Меня Барыга взял с собой, — ответил юноша.

Хорошенькое прикрытие придумал Барыга, сволочь хитрая, подумал Оскар. А вслух спросил:

— Как же ты угодил в такую расчудесную компанию?

— Так ведь никто меня не брал… А он меня пригласил. Помните, я же и с вами просился…

— Я туристов не вожу. А случись с тобой что — нибудь, как бы я глядел в глаза шерифу? Ты же несовершеннолетний…

— Я бы расписку дал…

— Толку с нее!.. И шерифу, я думаю, нужен живой сын, а не расписка. Так что, говоришь, Барыга тебя сбросил, как балласт?

— Нет… — глаза юноши вдруг странно расширились. — Он там…

— Ты что, демона увидел? Где — «там»?

Мариус дрожащим пальцем ткнул чуть в сторону от Свечки.

— Что с ним?

— Н — н—не знаю… Не знаю я! Все случилось так очень быстро…

— Ладно. Садись за руль и правь сам, вези самым малым. Справишься?

Мариус кивнул. Казалось, он сейчас заплачет.

— И успокойся. Ты жив и цел и не подохнешь во льдах, брошенный на произвол, а это, в конечном счете, самое главное.

Парень судорожно кивнул и неуверенно надавил педаль контактора. Оскар включил прожектор. Немного не доезжая Свечки, Мариус затормозил и показал влево от курса:

— Вот здесь мы сняли балласт.

— С аборигеном?

— Да… Это был… ваш участок?

— Мой. Блок потом подберем. Где этот гад подлый?

— Впереди. Но туда нельзя ехать.

— Ладно. Где не проедем, там пешочком пройдем, где не пройдем пешком, там ползком… Бери фару и полезли, — заключил Оскар, натягивая парик и перчатки.

Гад подлый был на месте и уже получил свое, даже с избытком. На ровной площадочке острием вверх торчала странно закругленная, закрученная алмазно — прозрачная сосулька, внутри — серебристый буер и рядом с ним Барыга.

Доигрался, сволочь, подумал Оскар.

Вот и меня однажды могут найти в аналогичном виде, подумал он пять минут спустя.

Мариус все порывался что — то объяснить, но Оскар жестом велел ему не открывать рта. Постояв еще некоторое время, Оскар повернулся и без единого словечка пошел к балластине. Вырезана она была самым что ни на есть варварским способом, воровским манером — все поверхности сплошная муть и сетка мелких трещин. Он взял у Мариуса фару, поставил рядом с блоком, посмотрел с другой стороны, обойдя кругом. Внутри смутно различался свернувшийся калачиком человек. Оскар подобрал какую — то забавную ледышку, валявшуюся возле самого блока, и положил на блок сверху.

— Ни черта не разберешь, — пробурчал он. — Давай, впрягайся. Лебедка сюда не достанет.

…Они затащили блок на платформу, влезли в кабину, сняли теплое. Оскар налил Мариусу спирту, выпил сам и приказал:

— Теперь рассказывай все по порядку.

Парень, хлебнув согревающего, долго дышал, выпучив глаза, наконец начал:

— Он хотел попробовать, нельзя ли на облегченном буере проскочить язык Стеклянной Реки. Как только буер вскочил на него, под ним словно что — то лопнуло, и лед полез вверх… Он выскочил, но лед захватил и его… Все кончилось в несколько минут.

— Понятно. А теперь одевайся и вылезай. Быстрее!

— Господин Пербрайнт, за что?! Клянусь, я не знал, что это ваш участок!.. Если бы знал, ни за что…

— Дурень. Набитый причем. Я сейчас буду менять липучку, а это зрелище для избранных. Минут через десять опять вернешься, и если я буду в ауте — постучишь по морде, покрепче. Понял?

…Когда они уже подъезжали к Ирису, Мариус начал кактус странно, выжидающе поглядывать на Оскара.

— В чем дело, ну? — буркнул Оскар.

— Господин Пербрайнт, можно вас попросить?

— Валяй.

Оскар находился еще под тяжелым впечатлением от гибели Барыги, в этом состоянии его можно было просить о чем угодно, даже сжевать треугольный буерный парус, и мальчишка это почувствовал.

— Не говорите обо всем этом маме… Отец так или иначе все узнает, а мама…

— Договорились. Скажешь ей, что был у меня в мастерской, — ответил Оскар, и Мариусу заметно полегчало. — Кроме того, мы с твоей матерью обычно ходим разными курсами.

Они помолчали, а потом Мариус спросил:

— Вы помните, как выглядел буер в этом сталагмите?

— К сожжению, да.

— Он похож на язык пламени. Понимаете, форма течет вниз и одновременно — взметается вверх, тут все дело, вся заковыка — в спирали. И в парусе буерном, острым углом вниз направленном… Это был бы чудесный памятник погибшим во льдах…

— Эта скотина — памятник?! — воскликнул Оскар. — Да кто ж его у тебя купит?

— Я бы сделал бесплатно…

— Вот и ставь его где угодно, только боже тебя упаси сунуться с ним в Аптаун…

— Но есть и другие места!

— Угу, — пробормотал Оскар. — Перед казино или еще лучше у ресторана. Наконец — то Барыга утвердится в приличном обществе. А замерзни я, ты б и меня выставил, да, парень?

— Что вы, господин Пербрайнт!!

— Ну так пусть Барыга стоит там, где его Бог покарал, или если хочешь, черти побрали. К тому же его оттуда никаким образом не вытащишь. Так — то, господин скульптор божьей милостью… Каждому свое…

…Что кристалла из этого блока не получится, Оскару стало ясно с первого взгляда. Можно было сделать простую прямоугольную призму, можно было сотворить новодел, назвать его новоделом и продать как новодел, не более того. В любом случае стоило сначала посмотреть аборигену в лицо, а уж потом решать его судьбу. Главное — на блоке нет глубоких трещин.

Все было как всегда. Оскар закрепил блок в фиксаторах, прошелся термокаутером по самым вопиюще — безобразным выступам и принялся осторожно полировать лед там, где можно было надеяться разглядеть лицо.

…Такой женщине было не место в паршивой призме. Хотя, с другой стороны, такая ошеломляющая красота не нуждалась в специальных украшениях, обрамлениях. Медно — золотистые волосы заслоняли часть лица, но и так было понятно, что Оскару достался шедевр. О фигуре судить было рано, но он не допускал и мысли, что она окажется недостойной лица. Вновь и вновь вглядывался Оскар в облик женщины, погибшей сотни и сотни лет назад, и лишь с большим трудом отвел взгляд. Профессионально он отметил лишь две погрешности композиции: губы — ни добавить, ни отнять — были сведены страдальческой гримасой; и огромные, наверное, тоже дивные до умопомрачения глаза скрывались под веками.

Почему у них у всех закрыты глаза? — в который раз подумал Оскар с грустью, отрываясь, наконец, от почти гипнотического созерцания прекрасного женского лица.

Он подкатил подставку и сам переставил фиксаторы, едва лишь отдавая себе сознательный отчет, почему ему не хочется, чтобы этой глыбы касались лапы экзоскелетона.

Похоже, гибель Барыги ознаменовывала собой начало удачной полосы: отполированная грань открыла новые находки. Запястье красавицы охватывал браслет дивной работы — в металле была изваяна веточка неведомого дерева, а локоть прижимал к телу книгу. Первую книгу.

Это определило решение — новодел. Оскар освободил блок, отвез его в термокамеру, затянул ключом барашки люка и поставил регулятор на самый малый нагрев. В толстых стенках камеры заструились по контурам потоки горячей воды, и Оскар занялся маленькой ледышкой, подобранной близ Свечки, рядом с блоком, сброшенным Барыгой…

Внутри прозрачного кусочка льда образовался целый лабиринт, и заполнен он был, как ни странно, водой. Оскар повертел ледышку в руках, потом просверлил два тоненьких канальца и позволил воде вытечь. После этого льдинка еще причудливее заиграла на свету.

Замигал красный фонарь термокамеры. Оскар посмотрел на него сквозь ледышку и отложил ее к гоночным призам.

Этак и сам коллекционером заделаюсь, подумал он.

Сдвоенными всплесками писка завелся видеофон. Оскар ткнул клавишу «Ждите», и писк стал реже, тише. Теперь всплески были строенные. Официальный вызов, странно, подумал Оскар и включил экран.

— Здравствуйте, Пербрайнт, — зачастил шериф. — Я не оторву вас надолго. Мариус мне все рассказал и мне осталось узнать только одно: собираетесь ли вы претендовать на получение имущества Хосе Карвальяда по прозвищу Барыга в виде компенсации за потраву вашего участка?

— Ни в коем случае. Как и всякому законопослушному гражданину мне вполне достаточно, что его побрали черти.

— Еще вопрос, вы знаете кого — нибудь, кто мог бы претендовать на наследство, имущество, оставшееся после гибели Барыги?..

— Бог миловал.

Шериф хохотнул, но тут же снова стал серьезным.

— Я вас очень прошу, Пербрайнт, не говорите ничего моей жене.

— А вы сперва меня с ней познакомьте. Там поглядим.

Шериф снова улыбнулся.

— Спасибо, Оскар. Вам придется зайти ко мне, подписать отказ от претензий.

— Договорились. А заодно приготовьте подписку о неразглашении. Чтоб уж наверняка. — Улыбнулся в ответ Оскар.

Он подождал, покамест шериф просмеется, попрощался и вырубил связь.

Вернулся к термокамере, нажал педаль стока и чуть погодя открыл люк. Словно живая, женщина сидела на корточках, рядом с ней лежала мокрая книга. Как живую, Оскар взял женщину на руки, ощутил податливость оттаявшего, даже теплого еще от горячей воды тела, и мысленно выругался:

«Черт бы побрал все на свете! Я же забыл ввести ей стабилин, вот позор — то! Теперь придется колоть две, а то и три дозы…»

Снова запищал видеофон. Оскар быстро положил женщину на стол и подошел к аппарату.

Вызывал Биди.

— Вернулся уже… — начал он, не здороваясь. — Слушай, у меня к тебе деловой вопрос. На днях имущество Барыги пойдет с торгов. Есть у него что — нибудь для моей галереи, как думаешь?..

— Хоть бы один человек на свете не говорил мне сегодня о проклятом Барыге! — начал стервенеть Оскар. — Не знаю и знать не хочу, а думать тем более! Спроси у шерифа!

— Нельзя. Я — официальное лицо, и он тоже, а у него скоро выборы. Не бесись. Знаю, ты терпеть не мог Барыгу, значит, было за что. Но ведь ему не позавидуешь, правда?

— Верно, — остывая, согласился Оскар.

— Кстати, учти. Свечку и местность на пять миль вокруг я с завтрашнего дня объявляю запретной зоной, своим губернаторским указом, скрепленным печатью. За нарушение — конфискация всего достояния. Надеюсь, под страхом конфискации имущества туда никто больше не потащится.

— А зачем? Умные люди и без того туда не суются. Пронеси, Господи…

— Губернатор должен заботиться и о дураках. А я губернатор, ты не позабыл? Кто ж еще о дураках позаботится, как не я… Ну, ладно. Ты привез что — нибудь?

— Посмотри, — Оскар снял камеру видеофона и обошел стол, держа ее в руке. — Ну как?

— Прелесть!! — в голосе Ива сквозило неподдельное восхищение.

— Представляешь такую в ледовом балете?!

— Для балета, пожалуй, тяжеловата, — засомневался Оскар.

— Все зависит от партнера! Во сколько ты ее ценишь?..

— Я женщинами не торгую! — возмутился Оскар и, чтобы сменить тему, развернул перед камерой книгу. — А сколько дашь за это, друг мой?

Наверное, никто еще не видел барона Ива д'Иллэри, губернатора Ириса, для друзей — Биди, в таком состоянии: он вытаращил глаза, хватил ртом воздух; воздуха Биди явно не хватало, и он только ошеломленно тыкал пальцем в экран. Оскар терпеливо ожидал, пока Биди вспомнит, как дышать, наслаждался эффектом, произведенным на барона, любовался зрелищем.

— А если их будет много? — невинным голосом пустил Оскар в огонь струю жидкого кислорода.

Биди яростно махнул на Оскара рукой, налил полстакана аквавита, выпил, стуча зубами о край сосуда, закашлялся, отдышался наконец и просипел:

— Предупреждать же надо… Так ведь недолго и угробить старого друга.

— Ладно, учту. На будущее.

— Что там еще у тебя за пазухой, бандит?..

— Пока… ничего.

— Честно?

— Обижаешь…

— Ладно, ладно… Да, не напрасно ты погнался за Барыш…

— Слушай, губернатор, если ты еще раз помянешь при мне эту сволочь, мы с тобой поссоримся!

— Хорошо, хорошо, — ухмыльнулся Биди. — Сейчас с тобой ссориться невыгодно. До встречи.

— До встречи.

— Кстати, на будущей неделе Аттвуд дает прием и хотел бы тебя видеть обязательно.

— Где дает — в своем модуле?

— Нет, конечно! — Биди рассмеялся. — У меня. Приходи и прихвати с собой книгу.

— Договорились…

…По пути к столу Оскар открыл аптечку, достал липучку для себя и стабилин для Снежной Королевы: так он решил ее называть за неимением другого подходящего имени; к тому же древнее сказочное имя подходило как нельзя лучше…

Для верности он ввел обе дозы в вену и несколько раз нажал на грудь женщины справа: здесь у аборигенов помещалось сердце; чтобы состав разнесло кровью по всему телу. Чтобы не терять времени, ожидая, пока стабилин подействует и застопорит процесс разложения, Оскар решил хорошенько рассмотреть книгу.

Корешок у нее был, судя по всему, сверху, как у старинного блокнота, а листы — из какого — то пластика и совершенно не смачивались. Буквы, а точнее иероглифы, были словно выписаны искусным художником, в контур каждого включены еще несколько маленьких, и от этого каждая страница напоминала радужный ковер. Иллюстраций Оскар насчитал полторы дюжины, и почти на всех фоновые пейзажи были залиты ярким солнечным светом, лишь на двух дело происходило ночью, но Полумаски на небе не виднелось.

Дай нам Бог когда — нибудь разобраться в их языке, подумал Оскар. Ведь это ни в одну голову не поместится. Вон кузнец Вацек прочтет разок указ в витрине, а потом неделю за виски держится…

Со стола, на котором лежала Снежная Королева, что — то упало и разбилось. Оскар с досадой отложил чудную книжку и потащился собирать осколки.

Разбился шприц. Оскар присел, собирая стекляшки в ладонь, а когда разогнулся, выпрямился — выронил их на пол…

Снежная Королева смотрела на него огромными глазами. Синими, оказывается… Как небо Земли, которою Оскар никогда не видывал, но ему всегда казалось, что небо планеты — матери в точности такою цвета, хотя он мог и ошибаться.

Смотрела, смотрела, мигнула и снова смотрела.

— …Послушай, Оскар, — выговаривал Ив, — ты меня подводишь! Аттвуд все спрашивает о тебе. Ты же обещал быть…

— Обещал, значит буду. Только погожу, покамест твои гости перепьются и разъедутся.

— Уже. Более — менее трезвыми остались только я да землянин. Мы же официальные лица, как — никак, нам до полуночи нельзя становиться на четвереньки.

— Тогда жди, скоро приеду. Кстати… э — э—э, буду с дамой.

— Обижаешь, Оскар! Явиться ко мне на банкет с дамой все равно, что идти в кабак со своей выпивкой.

— А ты не обижайся, здоровей будешь. Ведь банкет дает Аттвуд, а он, надо полагать, еще не успел завести здесь гарем.

— Что не успел — то не успел. — Рядом с Биди появился землянин. — Но уже начал.

— Не пейте больше, алкоголики, — серьезно посоветовал Оскар. — Вы мне трезвые нужны.

— Вот вам пример ужасных наших нравов, — объяснил Биди Аттвуду. — А ведь вроде ничего плохого мы ему не делали… Тогда приезжай скорее, моралист мороженый, и книгу не забудь… А еще лучше, пошлю — ка я за тобой сани, дружок.

— Посылай, иду, — коротко сказал Оскар и выключил видеофон.

Он велел экзоскелетону: — СТОРОЖИ! — и вышел из мастерской.

Айрит безжизненно лежала в кресле, голова ее запрокинулась, и Оскар, испугавшись отчаянно чего — то непоправимого, рванулся к ней, но увидел, как открылись огромные синие глаза, и перевел дух.

Боже мой, подумал Оскар. Пора привыкнуть к этой ее позе… Полежи — ка сам, друг, пятьсот лет калачиком.

Он помог ей встать, показал на коробку с вечерним нарядом и вышел.

— Оскар! — позвала она вскоре, и ему даже не пришлось показывать жестами, как он восхищен. К ее золотым волосам чудесно подошли и ослепительно — белое платье, и полушарф — полушапочка с серебристым шитьем. Из того, что было на ней, остался только браслет — веточка.

Угадав по его лицу, что все в порядке, и даже более того, Айрит сначала улыбнулась, а потом совсем по — человечески пожала плечами и повертела головой, изображая вопрос. Оскар подал ей электроплащ с капюшоном и вывел к саням, подхватив по пути сумку с книгой и парик для себя. И только в кабине он сообразил, как будет выглядеть рядом с ней, Снежной Королевой, в своем рабочем комбинезоне. Разница масштабов, ничего себе…

Когда сани миновали подъем, вдали бриллиантом засверкала губернаторская вилла. Айрит восхищенно ахнула. Сам Оскар всего раз пять видел виллу при полном освещении. Через несколько минут, когда сани приблизились, она предстала во всем своем великолепии: арабески из литого льда, стены, сложенные из разноцветных ледяных призм с прослойками металлической фольги; ею же были обвиты по спирали армирующие трубы.

Женщина любовалась ледовым самоцветом, прижав кулачки к щекам совершенно человеческий жест, умилился Оскар.

— Хороший домик, — сказал он, угадав степень ее восхищения. — Однако дед мой рассказывал, что на планете — матери русская королева отгрохала целый ледяной дворец. Куда нам, грешным, до Земли…

Айрит глянула на него с интересом, но без понимания. Как это грустно — когда такая женщина глядит с интересом, но без понимания.

Оскар улыбнулся ей, развел руками и жестом пригласил войти. В просторном вестибюле имелось никак не меньше двух дюжин зеркал из оптически — чистого льда с серебряной подложкой. Здесь Оскар оставил свою Королеву, жестом показав, что уходит ненадолго, и мимо оранжереи, где шумели оставшиеся гости, поднялся в кабинет Ива.

Барон встретил Оскара вопросительным взглядом. Оскар молча кивнул барону и землянику, достал из ниши чистые стаканы и налил в каждый аквавита, пальца на четыре порции. Аттвуд подвинул было ему бутылку земного виски, но Оскар только поморщился.

— Спрячьте вы эту гадость, — сказал он.

— Что — о? — изумился Аттвуд. — Я не ослышался?! Вот прилечу на Землю, расскажу, что «Олд — энд — Блэк» назвали гадостью — никто же мне не поверит!

— Может быть. Я вот слышал, что на Земле напиток есть, пиво называется… Вот лично мне бы хотелось его попробовать, заманчиво, знаете ли, звучит. Сам не знаю почему, но страшно хочется попробовать…

— Как вам нравится этот тип? — взяв стакан, спросил Аттвуда Биди. Сначала он обзывается всякими непотребными словами, уговаривает нас не пить и записываться в общество трезвости, а через полчаса врывается, сам наливает по лошадиной дозе и начинает рассуждать об алкогольных напитках!!!

— А по — моему, все ясно, — заявил Аттвуд. — Господину Пербрайнту, как и всякому порядочному человеку, нужна для выпивки компания, а мы еще вполне для этого годимся, благодаря его дружескому совету. Кстати, Оскар, по поводу вашей необъяснимой тяги к пиву. У вас случаем предки не проживали в Баварии или неподалеку?..

— Черт его знает, где мои предки на Земле проживали… А вы, господа, лучше поставьте стаканы, не то, чего доброго, выроните.

— Послушайте, господин Пербрайнт, — с расстановкой произнес Биди, — в тот день, когда я не удержу стакан с аквавитом, я сложу с себя губернаторские полномочия и спущу в мусорник регалии. Что все это значит?! Что за спектакль ты затеял, бандит? И где твоя обещанная дама? Веди ее сюда, я покажу ей свою галерею…

— Галерею — ни в коем случае, — сказал Оскар и вышел.

Когда он вошел в кабинет со своей спутницей, Биди все же выронил стакан. Ну — ну, и что же, ты больше не губернатор, Ив? — подумал Оскар. Впрочем, не прошло и двух минут, как барон схватил новый стакан, наполнил его пальцев на шесть и залпом осушил.

Аттвуд изумленно смотрел на губернатора.

— Узнаешь? — спросил Оскар.

— Д — д—дда — а… — заикаясь, выдохнул Биди.

— Понимаешь, что это значит?

— Нет еще… Наверное, архангел вострубил.

— Сам ты… За что я люблю нашего барона, — объяснил Оскар землянину, — так это за неистребимый галльский юмор, чувство которого он не утратил даже на смертном ложе, я думаю.

— А я терпеть не могу твой англо — саксонский! — Биди наконец малость пришел в себя. — Устраиваешь здесь театр, а сам даже не предложишь ламе кресло, черт возьми! Она же старше нас всех вместе взятых!

— Женщине столько лет, на сколько она выглядит. Твое счастье, что она не понимает, невежа ты этакий, — сказал Оскар, усаживая Айрит в кресло. Нет, ты определенно не джентльмен, барон, хотя и француз, а это обязывает обращаться с дамами умеючи… Объясни все господину Аттвуду, заодно и свои мысли в порядок приведешь, впечатлительный ты наш.

— Эту госпожу, — начал Биди, — Оскар нашел с неделю назад в ледяном блоке. Тот был изуродован браконьером и надо было намораживать новый лед, так у нас творят новоделы. Как он ее оживил, как не загубил потом, один Бог да Оскар впридачу знают, а, может, и черт… За третьего сойдет, а, бандит?

Все это время Айрит с полуулыбкой следила за ними.

— Оскар, — сказала она наконец и повела ладонью от барона к землянину.

— Представьтесь, джентльмены, — перевел Оскар.

— Ив! — сказал Биди, ткнув себя пальцем в грудь и весьма галантно поклонившись.

— Олстен, — сказал Аттвуд, повторяя жесты губернатора.

— Айрит, — сказка Снежная Королева.

— Вот и поговорили, — подытожил Оскар. — Теперь понятно, зачем вы мне были нужны трезвыми, оба? Чтоб не орали, что вам она мерещится с пьяных глаз.

— От таких неожиданностей и чудес поневоле протрезвеешь, — возразил Аттвуд.

— А с книгой, Биди, придется подождать, не то бедной девочке нечего будет читать. А чтобы и ты не скучал, вот тебе подарочек. — Оскар достал бумажную трубочку. — Читай.

— Много ли здесь написано… — скривился Биди, развернув бумажку.

— Очень много! — заверил Оскар. — Эту бумажечку Сова Тепанов завещал мне, и более ценного подарка, можешь мне поверить, старатель старателю не делал никогда. Но у меня, знаешь ли, много других дел. Понимаешь?

— Понимаю. Судьба тебе такой подарок сделала… А что это? — барон помахал бумажкой, зажатой двумя пальцами.

— Координаты библиотеки. И кроки. Можешь не верить, но это их библиотека. Советую временно объявить ее муниципальной собственностью, свою заявку я аннулирую. Теперь вопрос к вам, Олстен: у вас на корабле хорошие врачи есть?

— Да, четверо, и все хорошие.

— Зовите их сюда.

— Слушай, Оскар, а тебе не кажется, что ты узурпируешь власть?!

— А почему бы и нет? Ты же не удержал стакан, а, Ив?.. Впрочем, верно, у тебя это все лучше получится, большой опыт администрирования имеешь… А мы с Айрит подадимся во льды, начнем спасательные работы. Как раз и буер мой починили…

— Ты не выяснил, кто их заморозил?

Оскар достал из сумки пачку листов, положил между стаканами.

— Вот здесь все. Более — менее объясняет. Черным стилосом рисовал я, красным — она. Разберетесь. Коротко: никто на них не нападал. Мимо проходила огромная блуждающая планета, этакая глыба невообразимых размеров, болтающаяся в пространстве, как… — не могу вспомнить одну земную поговорку… — что — то там в проруби… Впрочем, я и прорубей порядочных никогда не видал. Так вот, этот булыжник сдернул Волчий Хвост с орбиты. Кораблей у них не было, вот они и решили себя законсервировать до лучших времен, пока Ледяная Звезда не притянет их поближе. Свечка и тому подобные аномалии — это огромная фабрика консерванта или, по — нашему, льда. Что до воскресения, то здесь все дело в стабилине. Если б я его ввел как обычно, еще в блоке… А, ладно, читайте, смотрите.

— А в галереях так или иначе все аборигены обработаны стабилином… прошептал Били. Его лицо побелело. — Значит, они…

— Может быть. Тогда им не позавидуешь. Нам — тоже. Ясно, что работу надо начинать с галерей и «могильников». В общем, проснитесь и разбирайтесь, а нам пора. Моя дама устала, домой поедем…

Айрит занималась тем, чем занимаются все женщины во всех мирах во время скучных мужских разговоров — задремала…

Теперь мужчины стояли вокруг ее кресла. Видимо, сквозь полудрему она почувствовала это и открыла глаза. Оскар в который раз за последние дни и ночи поразился. Надо же, подумал он. Неужели она мне не снится?..

…Уже подходя к саням, Оскар обернулся к погасшему ледяному чуду, разглядел еще горячие фонари у галереи и подумал, подумал о том, в какой ад вверг он себя и всех тех, кто там стоит в ледяных блоках.

Он внезапно нагнулся, поцеловал теплую ладошку своей Снежной Королевы, и только тут, до конца, явственно представил, какое им всем, пришельцам, предстоит искупление.

Александр Силецкий Поправка на человечность

«Нет, долго так не протяну, — тоскливо думал Шарапкин, по привычке укладываясь спать. — Совсем зачахну и умру. И поминай, как звали…»

Четвертый месяц его мучила бессонница, и никаких хоть мало — мальских улучшений он не замечал.

Но в этот вечер все случилось по — иному…

Шарапкин лег в постель и принялся уныло глядеть в потолок, уверенный заранее, что пролежит так не один бесконечный час, и тут…

Веки, вдруг отяжелев, сомкнулись, и Шарапкин совершенно незаметно погрузился в благодарный сон.

Часы показывали полночь…

А дальше было вот что.

Никто из жильцов его большого дома, впрочем, этого не помнит, да и немудрено, поскольку происшедшее коснулось одного Шарапкина, точней, имело отношение ко всем, но только он один впоследствии мог рассказать, что же стряслось на самом деле. Он, правда, знай себе помалкивал, но извинить его легко: кому охота делаться посмешищем в глазах других?! А основания на то были…

Короче, в полчетвертого утра — или примерно в это время — счастливый сон Шарапкина был прерван, оттого что вся квартира заходила ходуном.

Брякнули, срываясь, шпингалеты на окне, и рамы растворились, впуская в комнату ночной холодный ветер.

Не на шутку перепуганный, Шарапкин сел в постели. Он хотел позвать на помощь — и не смог.

От окна прямо к нему, разматываясь, будто тугой рулон бумаги, катилась полоса ярко — оранжевого света.

Рядом мирно спала жена, за тонкою стеною, в детской, тихо посапывали двое сыновей…