загрузка...
Перескочить к меню

История Австрии. Культура, общество, политика (fb2)

файл не оценён - История Австрии. Культура, общество, политика (пер. В. А. Брун-Цеховой, ...) (а.с. Национальная история) 15439K, 427с. (скачать fb2) - Карл Воцелка

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:




Карл Воцелка ИСТОРИЯ АВСТРИИ Культура, общество, политика
Karl Vocelka GESCHICHTE ÖSTERREICHS Kultur – Gesellschaft – Politik
2002






Предисловие

/vii/ Попытка изложить историю целой страны в книжке столь небольшого объема представляет собой довольно рискованное дело. В случае истории Австрии, которая во многих отношениях предполагает также обращение к истории соседних стран, риск существенно возрастает.

То, что меня, в конечном счете, подвигло взяться за написание этой книги, это известная мне по собственному опыту крайняя потребность в подобной обзорной работе, необходимой отнюдь не только студентам-историкам. Многое в данной книге появилось благодаря моей длительной работе со студентами Венского университета, а также преподавательской деятельности в рамках ряда американских образовательных программ и курсов по подготовке экскурсоводов. Если по австрийской истории габсбургской эпохи имеется множество вполне пригодных для изучения обзорных трудов, то все обзорные работы по периоду после 1918 г. уже устарели и по научному уровню ни в коей мере не соответствуют сегодняшним стандартам. Этого обстоятельства не могут скрыть даже многочисленные – с неизменным текстом – переиздания классического труда Эриха Цёльнера.

В настоящей работе я попытаюсь, по крайней мере, в минимальном объеме, дать представление о новых исследовательских подходах, хотя, разумеется, об исчерпывающем изложении результатов новейших исследований помышлять не приходится. Некоторые рекомендации по дальнейшему чтению заинтересованный читатель найдет в прилагаемом списке литературы. /viii/

Сознательно избранная сжатая форма вынуждает автора опускать много интересных и важных фактов. Особенно это касается глав по истории культуры, где кто-то, возможно, не найдет имен своих любимых музыкантов, поэтов или художников. Я прошу прощения за это, однако каждый выбор неизбежно субъективен, а энциклопедическое перечисление знаменитых имен вряд ли является захватывающим чтением.

Я должен выразить признательность многим людям, в частности моим студентам, вопросы которых побуждали меня к постоянному поиску, а также многим коллегам в Австрии и за рубежом, письменно или устно на протяжении последних тридцати лет обогащавшим меня новой информацией и новыми знаниями.

Я приношу особую благодарность за чтение рукописного варианта моей подруге Линне Хеллер, чья критика весьма способствовала качеству настоящего текста. Части рукописи, связанные с их профессиональными интересами, прочли мои дорогие коллеги Эвелина Бруггер, Андреа Гризебнер, Вальтер Поль, Мартин Шойтц, Отто Урбан и Эккехард Вебер. Им, а также Христиане Лакнер и Хервиг Вайгль я искренне признателен за множество ценных указаний и замечаний.

За ошибки и слабости, которые, вне всякого сомнения, еще сохраняются в книге, исключительную ответственность несет автор. Я был бы благодарен читателям за их замечания, дополнения и рекомендации.


Вена, лето 2000 года

Карл Воцелка

Что такое Австрия? К вопросу об австрийской идентичности

/1/ Если исходить из сегодняшних реалий, эта глава может показаться излишней. Границы Австрийской Республики точно обозначены, в национально-правовом отношении существует ясно очерченная государствообразующая нация, к «австрийской нации» относит себя и большинство граждан страны. Однако факт, что имеется не столь уж незначительное меньшинство – приблизительно четверть населения, – не вполне уверенное во всем этом, указывает на то, что с понятием «Австрия» и определением ее идентичности все обстоит совсем не так просто.

До второй мировой войны существовали лишь отдельные предпосылки обретения австрийским населением особой идентичности. Граждане альпийской республики ощущали себя немцами – пусть даже порой несколько «лучшими немцами». Только совершенно лишенные политического веса коммунисты стали довольно рано – имея в виду постулированную Сталиным роль исторического фактора в формировании наций – отстаивать тезис о существовании «австрийской нации», а австрофашисты, в противовес выдвинутой нацистским государством идее немецкого национального единения, разыгрывали карту австрийской самобытности, пусть зачастую и в ее монархическом варианте. Только после реального аншлюса 1938 г. в мышлении большинства австрийцев произошли перемены. Прежний страх остаться небольшим нежизнеспособным государством понемногу стал уступать место стремлению к самостоятельности. После 1945 г. во Второй республике идея самобытности и особой идентичности получила основательную разработку и нашла поддержку со стороны властей. /2/ При вступлении Австрии в Европейский союз приходилось преодолевать уже страх утраты этой идентичности, принимавший порой весьма курьезные формы (Erdapfelsa- lat вместо Kartoffelsalat[2]).

В учебниках истории можно обнаружить два практически противоположных подхода к понятию «австрийская история». С одной стороны, Австрия понималась и понимается как территория сегодняшнего государства и описывается прошлое именно этой территории. Другой возможностью является отождествление, по крайней мере, с нового времени, истории Австрии с историей Габсбургской монархии и размещение того, что можно назвать Австрией, в границах подвластных Габсбургам земель. Поэтому при изложении «австрийской истории» уделяется внимание различным областям Священной Римской империи и связанным с Австрией до 1918 г. славянским, романским и венгерским территориям.

Обе модели порождают специфические трудности. Если исходить лишь из сегодняшней государственной территории, то еще никогда по-настоящему не удавалось с должной полнотой воссоздать историю только одной из областей, подвластных Габсбургам – династии, вовлеченной в такое множество международных конфликтов, что не принимать во внимание общеевропейские аспекты просто невозможно. Однако преимущество подобного подхода к предмету исследования состоит в том, что на протяжении столетий рассматриваемая территория не меняла своих границ. Понимание истории Австрии как истории Габсбургской монархии, хотя и позволяет избежать проблем, обусловленных слишком узким взглядом на предмет, имеет другие слабые стороны. С одной стороны, многие народы, история которых рассматривается в этом случае, противились и все еще противятся обозначению их «торговой маркой Австрия». С другой стороны, предмет исследования в данном случае оказывается довольно аморфным. Ведь приблизительно до 1500 г. изложение истории согласуется, скорее, с первой моделью, так что границы сегодняшней Австрии могут смело проецироваться в прошлое, тогда как для времени приблизительно с 1526 по 1918 г. речь должна идти о (центрально) европейской истории, чтобы потом, начиная с 1918 г. (история республики), вновь ограничиться пределами нынешнего государства. /3/

Решения, которое удовлетворяло бы всем требованиям, найти невозможно, однако, как кажется, в последнее время наметился сдвиг в сторону системы концентрических кругов, или – если использовать термин из области фотографии – к «фокусированию». Это означает, что, хотя при изучении истории нового времени в центре внимания австрийских историков находится немецкоязычная часть Дунайской монархии, исследуется и развитие иных подвластных Габсбургскому дому земель – в особенности их воздействие на общий экономический, политический и культурный климат. История более не рассматривается под углом зрения формирования современной государственности, но она также не превращается в историю отдельных личностей или династий, и «австрийский национализм» удерживается в должных границах. Кроме того, становится ясным, что основанное на языке и культуре понятие нации – согласно которому большинство австрийцев следовало бы считать немцами – является конструктом XIX столетия, тогда как прежде существовали и другие формы национальной идентичности, основанные на государственных мифах, и что как сегодня, так и в будущем национальная идентичность должна постоянно конструироваться заново.

Если мы внимательно рассмотрим государственную территорию современной Австрии, мы неизбежно придем к выводу, что 84 тыс. кв. км сегодняшней республики складываются из различных территориальных единиц. Ядром будущей страны можно при этом считать долину Дуная. При Бабенбергах здесь не только впервые появилось само наименование – Остаррихи (Ostarrichi),[3] позднее ставшее названием всей страны, но и возник центр политической экспансии, вокруг которого в течение столетий сгруппировались другие области, но который, тем не менее, сохранил свое первостепенное значение. Неслучайно именно в этом районе находится Вена – столица бабенбергской, габсбургской и республиканской государственной территории. В широком смысле к этому ядру австрийских земель относится и сегодняшняя федеральная земля Верхняя Австрия, хотя некоторые ее части, как, например, Иннфиртель,[4] сделались частью страны лишь в очень позднее время (1779). /4/

Вплоть до конца XII в. Штирия, куда до 1918 г. входила также обширная область на юге, где преобладал словенский язык, совершенно самостоятельно развивалась под властью династии Траунгау. Играя важную роль при всех переделах габсбургских земель, происходивших в конце средневековья и в раннее новое время, Штирия сохраняла известную самобытность, а ее столица Грац на протяжении многих столетий оставалась одной из главных резиденций династии Габсбургов.

Каринтия и Тироль лишь в XIV столетии – уже после пресечения династии Бабенбергов – примкнули к комплексу земель, которому предстояло стать Австрией. Карантания, в раннем средневековье весьма обширная и важная политическая единица, существенно уменьшилась в размерах после отделения от нее Штирии и в силу ряда политических обстоятельств утратила свое господствующее положение в альпийской области. Впоследствии ни один каринтийский город (ни Клагенфурт, ни еще более старинный центр Санкт-Файт) никогда не становился резиденцией государя и земельным центром надрегионального значения.

Совершенно иначе протекало развитие земли Тироль, которая прежде была гораздо больше по размерам, чем нынешняя федеральная земля. До 1918 г. она охватывала также немецкий и романский Южный Тироль, то есть сегодняшние итальянские провинции Трентино и Альто-Адидже. Вплоть до начала XIX в. эти части страны обладали особым правовым статусом. Представители господствующего класса – богатые дворяне-землевладельцы и духовенство – заседали в тирольском ландтаге, то есть были тирольскими сословиями; с другой стороны, сама эта область не находилась в юрисдикции Габсбургов, а была подчинена епископам Бриксена (Брессаноне) и Триента (Тренто). Поэтому исторически Тироль имел три центра власти: габсбургский в Инсбруке, который функционировал очень долго (1396–1490, 1564–1665), и сохранявшиеся до начала XIX в. княжеские дворы епископов в Триенте и Бриксене.

Подобно отдельным частям Тироля, Зальцбург также находился под властью князя церкви, архиепископа Зальцбургского, отправлявшего власть в подчиненной ему области в качестве духовного суверена. Этот зальцбургский правитель был, пусть даже и в меньшей степени, чем тирольские епископы, теснейшим образом связан с австрийскими интересами и имел постоянные культурные контакты с пограничными габсбургскими землями – Верхней Австрией, Каринтией и Штирией, с которыми активно /5/ взаимодействовал. Лишь в беспокойные наполеоновские времена Зальцбург окольным путем вошел в состав Австрии. Сначала земли архиепископа послужили возмещением для тосканского герцога из династии Габсбургов, чьи владения отошли к Наполеону, и лишь после этого зальцбургские территории перешли во владение Австрийского дома.

Впрочем, наиболее сложный процесс формирования пережила самая западная из нынешних австрийских федеральных земель – Форарльберг. Первыми владениями в этом регионе Габсбурги смогли обзавестись уже вскоре после приобретения Тироля, однако полное территориальное объединение этой чрезвычайно раздробленной области удалось завершить лишь в середине XIX столетия.

Последняя из сегодняшних федеральных земель, Бургенланд, (Вена, кстати, только в 1920 г. была отделена от Нижней Австрии) окончательно вошла в состав Австрии лишь в 1921 г. Немецкоязычная часть Западной Венгрии (с хорватским и венгерским меньшинствами) была после первой мировой войны передана Австрийской Республике, однако установить контроль над большей частью спорных территорий (Эденбург/Шопрон после плебисцита отошел к Венгрии) удалось только в 1921 г., когда туда вступила австрийская жандармерия, – армией в ту пору Австрия не располагала.

Уже из этого краткого обзора видно, что девять федеральных земель нынешней Австрии не представляют собой единого целого ни в историческом, ни в языковом (в стране есть баварские земли, алеманский Форарльберг и языковые меньшинства), ни в культурном отношении. Вплоть до позднего средневековья оставался открытым вопрос, какая из областей могла бы стать центром возможного «объединения». К тому же при множестве различных договоров о наследовании вполне могли бы сохраниться собственные династии и на других территориях, что также могло придать истории региона совершенно иное направление.

Первые попытки конституировать некую «общую государственность» для области так называемых наследных земель имели место уже в позднее средневековье и раннее новое время, когда Габсбурги, объединяя ландтаги, постарались создать общее сословное представительство и сформировать у своих подданных общее государственное сознание. Однако эти первые нерешительные попытки потерпели неудачу, столкнувшись с рядом объективных факторов. Династическое «государство, основанное на /6/ личной связи», как называют его современные исследователи, с его неоднородной правовой структурой и ярко выраженным осознанием отдельными областями собственной «исторической индивидуальности» могло быть сначала преобразовано только в абсолютистско-бюрократическое государство. Это административное и институционное преобразование настойчиво осуществлялось, начиная с XVIII в. Формирование идентичности, связанной с этим общим государством, было затруднено, поскольку сильная привязанность к своей земле даже сегодня остается, по меньшей мере, столь же существенной, как и центральная государственная идея. Даже «мистер» и «мисс Австрия» в 2000 г. ощущали себя, прежде всего, венцами и тирольцами.

История Австрии имела бы исключительно местное значение, если бы область, подвластная династии Габсбургов, ограничивалась лишь теми девятью землями, что образуют в настоящее время Австрийскую Республику. Именно экспансионистская политика Габсбургов способствовала увеличению территории государства, сделав его богаче, политически могущественнее и создав – благодаря взаимодействию различных народов – предпосылки более плодотворного развития культуры. В тесном контакте с австрийским государственным ядром на протяжении столетий находились представители трех значительных языковых групп: славяне, венгры и романцы, из которых национализм XIX и XX вв. создал новые нации.

Уже среди населения первых австрийских земель имелся существенный процент славян – словенцы, проживавшие в Штирии и Каринтии и в тесно связанной с Австрией Крайне. Начиная с XVI столетия, вследствие присоединения новых территорий, этот процент постоянно увеличивался. В 1526 г. была присоединена Богемия с ее преобладающим западнославянским населением; одновременно Габсбургам удалось утвердиться в Венгрии (сначала была приобретена лишь часть земель короны св. Стефана), что вновь намного увеличило число западных (словаки) и южных славян (часть хорватских земель). В XVIII и начале XIX в. были присоединены населенные поляками и русинами (западными украинцами) Галиция, Лодомерия[5] (1772) и Буковина (1775), а также далматинское побережье (1797, окончательно в 1815), что привело /7/ к новому значительному увеличению славянского населения монархии. И уже под конец XIX в., когда монархии Габсбургов пришлось столкнуться с огромными внутренними трудностями, удалось приобрести еще одну населенную славянами территорию – Боснию и Герцеговину.

С 1526 г. одной из главных составных частей населения Габсбургской монархии являлись мадьяры. Кроме того, среди жителей Венгерского королевства было много румын, а с XVIII в. подвластная Габсбургам территория расширилась, включив в себя земли, расположенные на севере Италии (а некоторое время и на юге).

Перечислив наиболее значительные в политическом отношении народы монархии, следует упомянуть и о менее крупных, однако довольно важных в культурном отношении этнических меньшинствах. Греки и армяне играли заметную роль в торговле, а трагическая судьба, постигшая в XX столетии представителей народов рома и синти, заставляет задуматься о нашем отношении к людям, которых называют, нередко пренебрежительно, «цыганами». Сходным образом – вследствие их трагической судьбы, но также и вследствие их огромного духовного влияния – можно охарактеризовать и евреев монархии, чей вклад в собственно австрийскую культуру конца XIX – начала XX в. едва ли возможно переоценить.

Разнообразие языков, религий и культур Габсбургской монархии особенно остро дало о себе знать с зарождением современного национализма, оперировавшего, главным образом, понятиями языка, культуры и «расы» (весьма распространенный концепт XIX столетия, от которого сегодня, по счастью, отказались). Связующие элементы государства – помимо династии, чиновничества и армии – имели, прежде всего, символический характер: в качестве такого рода символов единства обычно называли «Императорский гимн» Гайдна,[6] герб и флаги, «австрийскую» кухню. /8/ Именно на примере кухни можно показать те взаимные влияния и связи, что выходили за национальные границы. Постоянно приводившимися примерами этой мнимой общности были имеющий миланское происхождение «венский шницель», «немецкое» свиное жаркое с капустой и чешскими кнедликами, мучные блюда – как позаимствованные из той же Чехии, так и пришедшие из иных частей монархии (австрийское название тонких блинчиков, «палачинки», выдает их румынское происхождение), – и, наконец, венгерский гуляш (в Венгрии он назывался бы «пёркёлт»). Зачастую создается впечатление, что подлинное содержание понятия «Центральная Европа», которому в последнее время нередко пытались придать политическое значение, заключается, главным образом, в гастрономии. Так или иначе, сосуществование различных народов в одном государстве не имело долговременного политического значения, на что, несмотря на позднейшую идеализацию, ясно указывает центробежное развитие монархии.

После 1918 г. пришлось столкнуться с совершенно иной проблемой. Распад многонационального государства создал в Центральной Европе новый порядок, главными идеями которого на первый взгляд стали идеи национального государства и самоопределения народов. Однако национальные государства, появившиеся на руинах монархии, в действительности оказались небольшими многонациональными государствами, а принцип самоопределения народов, по крайней мере, в случае Австрии, так и не воплотился в жизнь. Провозглашение 12 ноября 1918 г. Немецкой Австрийской Республики не рассматривалось как создание самобытного государственного образования. Предполагалось, что Немецкая Австрия в будущем станет частью Германии, хотя присоединение (аншлюс) в мирных договорах с державами Антанты запрещалось. Поэтому первое время в этом государстве не развивалось какой-либо особой идентичности, в нем видели часть Германии. Тот, кто в Первой республике был настроен «национально», был настроен отнюдь не на австрийский, а на «общегерманский» лад, решительно отказываясь рассматривать страну, в которой жил, в качестве самостоятельного политического образования. Точка зрения множества людей была, как тогда говорили, «имперской». Люди верили в великий «рейх», который воплощался для них не только в Священной Римской (неверно именуемой империей «германской нации») и позднейшей Германской империи, но в определенной степени и в Веймарской республи- /9/ ке.[7] После захвата власти национал-социалистами некоторым, например, левым социал-демократам, стало нелегко поддерживать эту идею, однако множество других австрийских граждан благосклонно поглядывало на национал-социалистическую Германию, демонстрировавшую свои политические и экономические «успехи». Цены этих «успехов»: преследования евреев и гонки вооружений – либо не видели, либо видеть не хотели. Если предпосылки особой австрийской идентичности все же существовали, то они лежали в области великого культурного наследия, особенно в сфере музыки. Культурные достижения прошлого и «культурное призвание» могли создать определенную преемственность, связав маленькое и политически не самоопределившееся государство, с которым никто не хотел себя идентифицировать, с великим прошлым былой монархии.

Лишь австрофашисты с 1934 по 1938 г. пытались что-то противопоставить угрозе со стороны национал-социалистической Германии. Некоторые усматривают в австрофашистской идеологии первые элементы формирующегося австрийского сознания. При этом, однако, всегда следует иметь в виду специфические условия, в которых существовало тогдашнее австрийское государство. Эта Австрия преподносилась власть имущими как «лучшее» немецкое государство, превосходство которого над Германией будто бы заключалось в католицизме, более высокой культуре и более дружелюбном и уживчивом характере австрийцев. Многие из этих тезисов распространены и по сей день – к сожалению, их можно услышать не только в беседе за кружкой пива, но и от ученых, как, например, на состоявшейся в 1996 г. выставке «Остаррихи-Австрия», которой Австрия отметила тысячелетний юбилей своего названия, – где в качестве центрального элемента австрийской идентичности преподносился католический образ мыслей.

Характерной чертой кризиса, последовавшего после 1918 г., равно как и ситуации, сложившейся после 1945 г., был сильнейший акцент на культуре – буквально бегство в нее. Небольшое государство ощущало себя великой державой в сфере культуры, особенно в музыке. Именно эта идентификация с музыкой стала /10/ одним из тех расхожих представлений об Австрии, что так легко распространялись в мире. Моцарт и конфеты «Моцарткугель», Штраус и новогодний концерт, Ланнер и Бетховен, вальс и Венская филармония, Шуберт и Гайдн, Малер и Шёнберг – если все это вообще дифференцируется и достаточно многосторонне осмысливается людьми – отождествлялись и отождествляются с Австрией. К этому добавляются также «императрица» Мария Терезия, барочные замки, дворцы и монастыри (опять-таки католический элемент!), Франц Иосиф и Сисси и, возможно, загадка Майерлинга.[8] Так в основе австрийской идентичности оказывается монархическое прошлое и культурные, прежде всего, музыкальные, достижения. При этом ландшафт страны – Дунай и Альпы, – а также литература и наука (кроме разве что Фрейда) не играют практически никакой роли. /11/

В 1938 г. присоединение к Германии – на неизбежность которого многое указывало двадцатью годами ранее – стало реальностью. В тот период, когда Австрии как самостоятельного государства не существовало, и сразу же после него происходило развитие нового самосознания. После 1945 г. на первое место выдвинулось отмежевание от Германии и от «этих немцев». Часто приводимая сентенция, что австрийцы привыкли представлять Гитлера немцем, а Бетховена австрийцем, передает это явление в несколько карикатурной, но не столь уж неверной форме. День основания Республики, отмечавшийся в Первой республике как государственный праздник, теперь сделался неудобным, поскольку в акте провозглашения Немецкой Австрии содержалась идея присоединения к Германии.

Вновь стало подчеркиваться особое положение Австрии как великой державы в сфере культуры – и вновь, прежде всего, в области музыки: восстановление здания Государственной оперы и Бургтеатра, а также разнообразные фестивали, повсеместно устраивавшиеся после войны, были символами возрождавшейся австрийской идентичности. К этому добавились отечественные фильмы с их специфическим образом «австрийца», а позднее во все большей степени спорт. Сегодня представление об Австрии как о великой лыжной державе играет за границей, по меньшей мере, ту же роль, что и образ Австрии – страны музыки. Все более распространялось отождествление себя с государством и осознание своей самобытности, однако даже в 1956 г. лишь 49 % населения ощущали себя отдельной нацией, тогда как 46 % по-прежнему чувствовали себя немцами. Существенную роль в обретении особой идентичности несколькими поколениями австрийцев сыграл государственный договор 1955 г., сделавший Австрию свободным и независимым государством, и связанная с ним декларация о постоянном нейтралитете. После грандиозных перемен 1989 г. значение этого элемента идентичности стало понемногу уменьшаться.

В период Второй республики доля населения страны, ощущающая себя австрийцами, заметно выросла и в 1980-х гг., судя по опросам, достигла высшей точки. В настоящее время она снижается. Со вступлением Австрии в 1995 г. в Европейский Союз специфически австрийская пропаганда все более вытесняется «европейской». Едва успевший найти себя «австриец» теперь начинает ощущать себя, скорее, европейцем. /12/-/13/

Первобытные культуры на территории Австрии

/13/ История в австрийских землях начинается с появлением здесь первых людей в эпоху палеолита, приблизительно за 250 тыс. лет до н. э. Эти первые люди древнекаменного века вели жизнь охотников и собирателей: знали огонь, изготавливали из камня орудия труда, собирали коренья и травы и охотились на крупных животных, кости которых обнаружены в их пещерах. Они имели постоянные лагеря и временные охотничьи стоянки. Нам известны стоянки в долинах Нижней Австрии и горные стоянки в Штирии, Зальцбурге, Тироле и Верхней Австрии, где находят изделия из камня, чаще всего простейшие орудия труда вроде ручных рубил, а также кости пещерных медведей, пещерных гиен, мамонтов, шерстистых носорогов, северных оленей и диких лошадей. {1}

Сравнение с находками и данными из других регионов Европы позволяет получить представление об охотничьей магии и культах плодородия, а также о существовавшем в ту эпоху культе мертвых. Социальная организация не выходила за пределы «солидарности» – совместной защиты от общих врагов, например, волчьих стай. Для позднего палеолита особенно значимы открытия, сделанные в лёссовых районах Нижней Австрии – между реками Дунай, Камп и Морава (Марх). Прежде всего, это находки характерных тонких лезвий. Раскопки в Штратцинге и Грубе позволяют утверждать, что в то время уже существовали оборонительные сооружения. «Венера» из Штратцинга является древнейшим антропоморфным изображением в мире – ей приблизительно 30 тыс. лет. Но, пожалуй, самой показательной и самой знаменитой находкой, относящейся к этому периоду, является небольшая каменная статуэтка «Венера /14/ Виллендорфская», которую многие, зная ее лишь по изображениям, представляют себе довольно крупной скульптурой. Оригинал этой фигурки, имеющей лишь несколько сантиметров в высоту, с ярко выраженным тазом и толстыми бедрами можно увидеть в венском Музее естественной истории.{2} Плодовитость и деторождение в обществе с высокой младенческой и детской смертностью являлись для каждого рода вопросом выживания.

Наступление неолита ознаменовало начало новой культурной эпохи в истории человечества. Горшки стали обжигать, а каменные орудия труда начали изготавливать не только путем вырубания или расщепления, но также посредством заточки, сверления /15/ и выпиливания. Ряд других изменений указывал на пути будущего развития. Приручение животных и возделывание растений совпало по времени с переходом к оседлому образу жизни, появились долговременные постройки и деревни. На берегах озер возникли свайные поселения, представляющие огромный интерес для археологов, поскольку в прибрежных наслоениях сохранились помимо прочего органические материалы. В результате исследований доисторической эпохи придунайский мир того периода предстал заметно дифференцированным. По способу внешней отделки сосудов, если не вдаваться в тонкости, различаются культуры с линейной и расписной керамикой. Наряду с керамическими изделиями и каменными орудиями труда, к основным находкам этого периода относятся фигуры идолов, относящиеся к типу «фигур в штанах для верховой езды». На западе Австрии, напротив, заметно влияние западноевропейской культуры (например, так называемой Михельсбергской группы).

Период между 4000 и 2000 гг. до н. э. (медный век) был спокойной эпохой, в течение которой могла мирно развиваться земледельческая культура. При сравнении находок из разных мест становится ясно, что тогдашние земледельцы не только знали овес, рожь и лошадь, но также разводили крупный рогатый скот, овец, коз и свиней, сеяли пшеницу, ячмень, просо и разные виды зелени. Обработка земли осуществлялась с помощью плуга, в который запрягались быки, для перевозки уро- /16/ жая использовались четырехколесные повозки. В эпоху существования этих культур началось формирование культурной области, или культурного ландшафта, который, постепенно расширяясь, вытеснял «дикие места» на периферию. Мы располагаем большим количеством данных о культуре этого времени, имеющиеся находки говорят о зачатках врачебного искусства. Обнаруженные в захоронениях скелеты{3} сохранили следы заживших ран, появившихся после операции на черепной коробке (трепанации). Религиозные и культовые представления эпохи с трудом поддаются изучению. Возможно, существовала вера в магическую силу фетишей, а доминирующую роль продолжали играть культ плодородия и связанные с ним символы.

Прежде исследователи весьма интенсивно разрабатывали вопрос идентификации этих людей с теми или иными «народами». Можно предположить, что поздняя керамическая культура отражает распространение в Центральной Европе индоевропейского населения. Так называемая культура колоколовидных чаш (названа так по характерным керамическим сосудам), представители которой около 2300– 2000 гг. до н. э. пришли в Европу с Пиренейского полуострова, вполне могла быть индоевропейской.

Около 1800 г. до н. э. происходит новый важный переворот в деятельности человека. Начинается производство бронзы. В Австрии культурное развитие вступает в фазу, ознаменовавшуюся дальнейшим совершенствованием способов хозяйствования. Бронзовый /17/ век характеризуется подъемом сельского хозяйства, горного дела и торговли, а также новыми возможностями в расчистке земельных участков. Для взаимного обмена цинком из Корнуолла и медью из альпийских месторождений была необходима целая система развитых торговых отношений. Помимо торгового пути между Востоком и Западом через Австрию проходил путь, по которому с балтийского побережья в Южную Европу доставлялся янтарь, что делало ее одним из центральных пунктов «международной» торговли.

Этот приблизительно тысячелетний период хорошо известен благодаря многочисленным раскопкам почти во всех федеральных землях. По способу погребения мертвых он подразделяется историками на три стадии: культура сидячих захоронений, культура курганных захоронений и культура полей погребальных урн. На последней фазе среди находок доминирует оружие, представленное в захоронениях с медного века, в особенности с эпохи так называемой культуры боевых топоров; поэтому можно сказать, что в отличие от прежних культур перед нами в данном случае предстает общество воинов. Неясно, однако, были ли вызваны перемены в погребальном обряде этническими изменениями или же это были перемены в культуре одной и той же этнической группы.

С началом гальштатской эпохи Австрия как культурный центр занимает важное место в первобытной истории Европы. Обозначение культуры, ареал которой выходил далеко за пределы австрийской области, названием одной из австрийских местностей – это больше, чем простая случайность.

Расположенный в австрийском Зальцкаммергуте[9] Хальштат (Гальштат) был важным центром культуры своей эпохи и все еще остается, как показывают относящиеся к этому времени находки, одним из богатейших археологических памятников Европы. Разумеется, гальштатская культура, распространившаяся от Западной Европы до Балкан на юго-востоке континента, выступает в различных регионах рядом особых форм, по отношению к которым те, что были открыты в Хальштате, представляют собой лишь специфический вариант.

Хальштат, в настоящее время живописная и охотно посещаемая туристами местность на Хальштатском озере, являлся важ- /18/ ным торговым центром позднего бронзового века. В первую очередь, это было обусловлено тем, что здесь находились важные соляные месторождения, столь богатые, что соль в этих местах добывают и по сей день. Доходы от торговли солью обусловили возникновение в этом районе чрезвычайно богатой культуры.

На расцвет культуры Хальштата указывают горные прииски, раскопки которых уже продвинулись далеко вперед, и древнее поле погребений, где обнаружено более 2 тыс. могильников с невероятно интересными находками. Хальштатское «кладбище» было обнаружено довольно рано и в 1846 г. раскопано служащим местной солеварни Иоганном Георгом Рамзауэром. Во времена Рамзауэра современные археологические методы еще не были разработаны, и по этой причине, если смотреть с сегодняшней точки зрения, он разрушил некоторые памятники. Тем не менее, протоколы проведенных им раскопок с приложенными к ним изящными акварелями не только вызывают эстетическое удовольствие, но и по-прежнему остаются важным источником для археологов.

Археологические исследования позволили установить, что существовали две ярко выраженные формы гальштатской культуры – западногальштатская и восточногальштатская, центром которой и являлся Хальштат. Наряду с ними, богатые археологические памятники имеются в Каринтии и Штирии (в особенности Фюрстенгребер в Кляйнкляйне и Штреттвег).

Возникновение особой гальштатской культуры датируется VII в. до н. э., то есть временем, когда весь тогдашний мир пришел в движение. Важные перемены происходили в Азии, а переломным моментом в Европе, оказавшим мощное воздействие на гальштатскую культуру, стало начало греческой колонизации и подъ- /19/ ем италийских культур. К этому можно добавить и влияние, исходившее с Востока.

С археологической точки зрения первыми признаками перехода от культуры бронзового века, или культуры полей погребальных урн, к гальштатской культуре стали бронзовые сосуды в форме лошадей, которые связываются с культурой скифской аристократии. Типичными для гальштатской культуры являются укрепленные резиденции знати и могильники с конными захоронениями, в которых находят подобные бронзовые сосуды в форме коней, а также защитное вооружение того времени – шлемы и панцири.

В гальштатскую эпоху в качестве нового сырья начинает встречаться железо, бывшее тогда отнюдь не единственным обрабатываемым материалом. Из железа изготавливалось, прежде всего, оружие, тогда как для многих других предметов, как и прежде, использовалась бронза. Добыча железной руды и выплавка железа осуществлялись в крайне простой форме и во многих местах. Для австрийской гальштатской культуры более характерна, впрочем, разработка соляных месторождений в Хальштате и в районе Халляйна в земле Зальцбург. В гальштатскую эпоху применяли необычный для нашего времени метод добычи соли посредством растворения ее в воде с последующим кипячением соляного раствора – сухую каменную соль вырубали в штольнях под землей. Эта подземная добыча была довольно масштабной, самая глубокая из гальштатских штолен лежит в 215 м под землей, а наибольшая ширина шахты составляет 17 метров. Если сопоставить масштабы разработок с теми простыми средствами, которыми располагали тогдашние работники, нельзя не прийти к заключению, что за этим стояло очень хорошо организованное общество, бывшее в состоянии преодолеть технические трудности и создать столь крупное предприятие. Мы располагаем не многими сведениями о повседневности и образе жизни представителей гальштатской культуры, и именно находки в соляных копях дают нам интересный дополнительный материал. Ведь соль обладает свойством консервировать вещества, которые могут быть утрачены в обычных условиях захоронений, и, таким образом, органические материалы могут сохраняться в специфической соляной среде вплоть до наших дней. Поэтому здесь находят небольшие щепки, деревянные инструменты и различные элементы одежды из меха или тканей, а также похожие на рюкзаки приспособления для переноса породы, которые также изготавливались из кожи или меха. /20/ Находки в захоронениях дают информацию о материале, без которого немыслимо изучение первобытных культур, – о керамике, занимающей первостепенное место в работе археологов. Кроме гончарного дела существовали и другие ремесла, достигшие весьма высокого уровня, прежде всего, обработка бронзы на токарном станке.

Гальштатская культура поддерживала активные и обширные торговые связи со всей Европой, на что указывают находки, в которых сочетаются материалы из различных и весьма отдаленных один от другого регионов. Эти отношения поддерживались как с югом, откуда исходило сильное влияние этрусской культуры, так и с севером: оттуда в Хальштат привозился янтарь. Гальштатская культура была весьма богатой в художественном отношении. /21/ Сохранились скульптурные изображения животных, восходящие к древней традиции первобытной культуры и дающие нам возможность получить некоторую информацию о религиозных и духовных представлениях того времени.

Другим свидетельством религиозного мышления людей гальштатской культуры и вместе с тем самым знаменитым произведением искусства эпохи является ритуальная повозка из Штреттвега (хранится в музее Иоаннеум в Граце), которую, вероятно, можно поставить в один ряд со сходными изделиями из скандинавского региона, например, с «Солнечной повозкой» из Тронтхольма. В каринтийском Фрёге найдено множество жестяных фигурок, которые также можно отнести к подобным ритуальным предметам.

Центральной темой искусства поздней гальштатской эпохи стал человек, а к наиболее ценным образцам художественного творчества можно отнести разнообразные сосуды. На изготовленных из бронзы винных кубках можно увидеть людей, участвующих в празднествах и занятых войной. Особенно интересен сосуд из Куфферна, единственный украшенный изображениями человеческих фигур сосуд к северу от Альп, на котором представлены сцены какого-то праздника. /22/-/23/

Кельты и римляне

/23/ Вопрос о возникновении «кельтского народа», о его этногенезе, разумеется, не может быть решен на основе локальных исследований в Австрии. Связанные с этим научные проблемы слишком сложны и могут быть лишь обозначены на материалах данного региона. Очевидно, что особая кельтская культура железного века сложилась в рамках западной гальштатской культуры под влиянием южного, в первую очередь, этрусского, мира. Здесь мы вновь сталкиваемся с феноменом, о котором шла речь в предыдущей главе. Ученые пытаются связать определенную культуру, известную лишь по находкам археологов, с сообщениями Геродота.

Появление предметов из железа, которые не заменили бронзовых изделий, а стали использоваться наряду с ними, коренным образом изменило систему экономических и торговых отношений в Европе. Производство бронзы зависело от медных месторождений в Центральной Европе и Корнуолле, что обусловило создание широко разветвленной торговой сети, тогда как железную руду можно было найти во многих местах. Результатом стало изменение торговых путей и распад всей системы, сложившейся в бронзовом веке.

Кельты являются носителями доисторической культуры, поскольку не оставили после себя никаких письменных памятников. Однако имеются письменные свидетельства о кельтах, происходящие из других регионов Европы, поскольку в это время «бесписьменные» и «письменные», доисторические и исторические цивилизации уже сосуществовали рядом, бок о бок.

Во многих сочинениях римских и греческих историков, начиная с Геродота (V в. до н. э.), говорится о keltoi; кроме того, некото- /24/ рые известные произведения, относящиеся уже к позднему периоду кельтской культуры, часто предполагают знакомство их авторов со свидетельствами более раннего времени. Это относится как к работам Полибия и Тита Ливия, так и к нашему основному источнику – военным запискам Юлия Цезаря «О галльской войне» (De bello Gallico). Однако ценность этих источников снижает не только тот факт, что они относятся к более позднему времени, но и их зависимость от клишированных представлений и повествовательных форм, общих мест, которые следует тщательно проверять на достоверность, прежде чем делать какие-либо выводы.

Временные рамки кельтской культуры в Европе охватывают период с VI по I в. до н. э., при этом можно выделить пик кельтской экспансии, на который приходится захват Рима в IV и совершенные в III столетии походы на Дельфы и в Малую Азию.

На территории сегодняшней Австрии кельты (амбидравы, амбизонты, бойи, кампы и норики) основали королевство Норик. Это протогосударственное образование, где чеканилась своя монета, славилось, прежде всего, своим железом, которое экспортировалось даже в Италию, и своими лошадьми. В конце концов, оно не выстояло перед римской экспансией, жертвой которой уже в III в. до н. э. пала кельтская Верхняя Италия, а во времена Цезаря (58–51 до н. э.) – кельтская Галлия. Вероятно, имела место мирная оккупация, произошедшая еще до состоявшегося в 15 г. до н. э. похода Друза и Тиберия в область проживания ретов (Тироль и Форарльберг). Результатом стало появление римских провинций /25/ Норик и Паннония (последняя возникла после ожесточенной борьбы в 12–9 гг. до н. э.), населенных, как и прежде, кельтами, однако подвергшихся еще более сильной, чем прежде, романизации.

Дюррнберг под Халляйном (VI–I вв. до н. э.) представляет собой один из важнейших кельтских памятников Австрии. Там в 1577 г. был обнаружен «Человек в соли» – законсервированный в соляных отложениях незадачливый кельтский горняк. К сожалению, в XVI в. еще не существовало возможностей для консервации, так что этот «младший брат Этци» был вскоре утрачен.

У кельтов существовала довольно четкая социальная стратификация. Правящий слой в Галлии складывался из друидов и воинственной знати, имевшей на вооружении щиты, шлемы, панцири, мечи, копья, луки и стрелы. Особо опасным оружием была праща, представлявшая собой закрепленный на длинном ремне кожаный рукав, который посредством вращательного движения раскручивался так, что, когда один конец рукава отпускался, вложенный в него камень выбрасывался с огромной силой – искусные кельтские воины точно попадали в цель на расстоянии 50–70 метров.

Основная масса населения состояла из крестьян, сеявших пшеницу, рожь, ячмень, овес и просо (из которых пекли хлеб, варили кашу и пиво), выращивавших овощи, а также лен и коноплю, которые служили для изготовления тканей. Среди домашних животных были коровы, лошади, свиньи, овцы, козы и куры, а кроме того, собаки, также шедшие в пищу. Небольшие крестьянские поселения римские авторы обозначали словом vicus, в то время как крупные центры выступают в источниках как oppida. В этих укрепленных поселках жили ремесленники, изделия которых отличались изысканной обработкой, чувством стиля и искусной техникой. Высшие достижения периода расцвета кельтской культуры вполне можно сравнить с проектами современных дизайнеров, особенно после V в. до н. э., когда с помощью циркуля кельты начали создавать очень сложные узоры и орнаменты. Дальнейшую специализацию кельтского общества ознаменовало появление профессии кузнеца. В Бургенланде найдены остатки простой обжиговой печи, с помощью которой плавилась железная руда. Руда смешивалась в яме с древесным углем, после чего уголь выжигался; нужная температура поддерживалась посредством воздуходувки. В результате этой операции получали железную крицу, напоминавшую пирог, состоявший из железа, сильно загрязненного остатками угля, которое перед дальнейшей обработкой /26/ следовало тщательно проковать. Получавшиеся железные слитки однообразной остроконечной формы становились предметом торговли или материалом, из которого искусные кельтские кузнецы изготавливали разнообразные изделия.

Знатных воинов погребали в высоких курганах с лошадьми и боевыми колесницами. Прочих хоронили в обычных могилах, оставляя там предметы повседневного обихода. Рядом с останками мужчин находят оружие, ожерелья и застежки от одежды, тогда как погребения женщин дают представление о тогдашних украшениях – ручных и ножных браслетах, цепочках и других подобных вещах. Представителям обоих полов оставляли набор глиняных сосудов и различные кушанья, необходимые на время посмертного путешествия.

О религиозных представлениях кельтов нам известно гораздо меньше, так как друиды, помимо прочего приносившие в жертву людей и животных, передавали свою мудрость не в письменной, а в устной форме. Мы вынуждены черпать наши знания из сооб- /27/ щений античных историков и с трудом поддающихся интерпретации изображений (например, на серебряном сосуде из Гундеструпа). Согласно имеющимся свидетельствам, у кельтов почитались три главных божества: повелитель небес Таранис, бог-прародитель Теутатес и, наконец, Эзус – бог богатства и войны.

Орудием политического влияния Рима служил союзный договор с расположенным на границах римских владений королевством нориков. На основании этого союзного договора римский консул Папирий Карбон со своим войском сражался с вторгшимися в область нориков германскими племенами кимвров, угрожавшими оттуда Италии, однако потерпел в 113 г. до н. э. сокрушительное поражение при Норее.

Распространение элементов римской культуры стало заметным еще до ликвидации политической самостоятельности кельтских племен. На это указывает ряд находок, из которых наиболее известна обнаруженная на горе Магдаленсберг бронзовая статуя, посвященная Марсу Латобию, получившая название «Магдаленсбергский юноша» и долгое время считавшаяся оригинальным произведением своей эпохи. Исследования последних лет доказали, что хранящаяся в венском Художественно-историческом музее статуя представляет собой не оригинал – его Габсбурги, по всей вероятности, подарили своим испанским родственникам, – а великолепную копию XVI века.{4}

Свойственные кельтам формы повседневной жизни сохранились и после перехода власти в руки римлян. Хотя надгробия стали делать по римскому образцу, кельты по-прежнему изображались на них в своих типичных для Норика одеждах. Неразрешимой загадкой остается найденный в области кельтского расселения в Негове (Словения) шлем с германской посвятительной надписью, выполненной на одном из северных этрусских алфавитов, которая ясно указывает на культурное взаимодействие и взаимопроникновение различных этнических групп.

Долгие контакты кельтских областей с Римом, в конце концов, привели к присоединению австрийских территорий к югу от Дуная к Римской империи. В гальштатский период римская культура в Италии достигла высокой степени развития и постепенно распространилась сначала на всю Италию, а затем на все Средиземноморье. С переходом власти к римлянам доисторическая эпоха сменяется исторической, которая по определению связана с культурами, оставившими о себе письменные свидетельства. /28/

Римская эпоха в Австрии подразделяется на три периода. Первый длится от Августа до маркоманских войн (170 н. э.), следующий – от маркоманских войн до Диоклетиана (ум. 313/316), после чего следует период от правления Диоклетиана до 400 г. н. э., то есть до падения римской власти в Подунавье. Последующие сто лет были отмечены оттоком романского населения из Прибрежного Норика и могут рассматриваться уже в связи с Великим переселением народов.

Подчинение римлянами территории сегодняшней Австрии частично осуществилось мирным путем, частично в ходе завоевательных походов сыновей императора Августа – Тиберия и Друза – в Рецию (15 до н. э.). Нынешние австрийские земли входили в состав трех римских провинций. Это были Норик (восточная часть Северного Тироля, Восточный Тироль, Каринтия, Штирия, Зальцбург, Верхняя Австрия, Нижняя Австрия, а также Химгау, /29/ Пустерталь и район Цилли/Целье), Реция (Северный Тироль, Форарльберг, кроме того, Восточная Швейцария) и Нижняя Паннония (Нижняя Австрия к востоку от Венского Леса, отдельные части Восточной Штирии и Бургенланд). Две первые провинции были прокураторскими, то есть их наместники происходили из сословия всадников, тогда как Паннония являлась сенаторской провинцией. Наместники отправляли административную, гражданскую и судебную власть.

К северу от Дуная римляне создали систему не- больших зависимых государств, основой которых являлись германские племенные союзы. Важнейшим фактором силы во времена Октавиана Августа (27 до н. э. – 14 н. э.) выступали маркоманы, подвластные Марободу. От этих зависимых государственных образований и живших к северу от них племен, которые римляне называли варварскими, империю отделяла оборонительная линия – лимес, – хорошо известная благодаря раскопкам. Лимес был занят вспомогательными войсками, легионы стояли лишь в Виндобоне и Карнунтуме.

Многие из тогдашних городов – а римское влияние особенно ощущалось именно в городах – стремились сделаться маленьким Римом: имели форум, амфитеатр, термы, храмы – не такие, конечно, роскошные, как в Риме, но представлявшие собой, тем не менее, копии столичных образцов.{5}

Урбанизация и распространение римского образа жизни в этих городах были типичны не только для римских провинций /30/ на территории нынешней Австрии, а представляли собой всеобщий признак римской провинциальной культуры. Эта культура придавала огромное значение роскоши и комфорту и была довольно развита в техническом отношении. Особенно отчетливо воздействие Рима прослеживается в образе жизни, а также в социальной и политической стратификации. Все города управлялись одинаковым образом, имели общинный совет (ordo), состоявший из десяти «декурионов», наряду с которым существовали административные коллегии, коллегии жрецов, ремесленные объединения и юношеские союзы.

Рим не только оставлял свои гарнизоны и вводил новую систему управления, но также и улучшал, говоря современным языком, инфраструктуру. Повышение жизненного стандарта в ту эпоху, не в последнюю очередь, стало возможным благодаря размещению на границе военных: поскольку солдаты получали регулярное жалованье из имперской казны, а это, благодаря развитым торговым отношениям с военными лагерями, имело следствием процветание гражданского населения и концентрацию богатств в дунайской области, что положительно сказывалось на условиях жизни людей.

В римскую Австрию – прежде всего, при династии Северов – проникли характерные черты культуры античного Средиземноморья. Искусство этой эпохи чрезвычайно разнообразно и не может быть названо просто «римским». Римские элементы в значительной степени наслоились на кельтскую художественную культуру. Свой золотой век это смешанное искусство пережило во II столетии. Родившийся провинциальный стиль нес на себе весьма специфический норическо-паннонский отпечаток, хотя и здесь появлялись произведения, созданные по единым для всей империи образцам. Кроме того, ввозились художественные произведения, прежде всего, римские бронзовые статуэтки и terra sigillata, изготовленные в «высоком имперском стиле», как называют его исследователи. В поздний римский период вновь ощущается подъем местных творческих сил, что, по-видимому, было связано со все большим ослаблением римского влияния.

Религиозные представления римской Австрии были весьма многообразны, многочисленные местные и чужеземные верования существовали здесь бок о бок. Почитание кельтских божеств сталкивалось с конкуренцией со стороны богов греко-римского мира, а благодаря римским легионерам в Норик проникли и другие культы. Однако зачастую дело не ограничивалось /31/ простым сосуществованием: египетские божества Исида и Осирис практически растворились в культе Нореи – местная богиня получила имя Исида Норея. Источники дают множество свидетельств о почитании Юпитера Долихена, существовавшем в I в. н. э. В честь его и его божественной супруги Юноны-Царицы возводились святилища, многие из которых ныне раскопаны. Одно из крупнейших и важнейших культовых сооружений находилось в городе Мауэр-ан-дер-Урль. Поклонение этим богам, восходящее к сирийскому культу Ваала, было особенно распространено среди военных. Принесенный легионерами на Запад образ восточного божества был отождествлен с Юпитером и изображался облаченным в военную одежду как Юпитер Оптимус Максимус.[10] Почитание его ограничивалось гарнизонами, так как он считался богом-покровителем солдат. Он изображался стоящим на спине быка с пучком молний в левой руке и двойной секирой в правой. /32/

Другой древний культ был связан с верованиями, распространившимися в наших землях несколько позднее и на многие столетия наложившими отпечаток на культурный облик Европы. Это почитание Митры, одного из восточных божеств света, принесшее «мысль о спасении» – позднее эту нишу займет христианство – и создавшее важную предпосылку для будущей христианизации Европы. С позднеантичной эпохи в Австрии сохранился целый ряд таких сооружений, связанных с поклонением Митре. Но триумф постепенно проникшего в регион христианства, первоначально являвшегося лишь одной из многих религий, в последний период римского владычества привел к разрушению храмов различных богов.

Религиозное многообразие было, однако, не самой сложной проблемой страны. После эпохи расцвета империи на территории сегодняшней Австрии все более ощущалось давление со стороны соседей, прежде всего, германских племен, пришедших в движение во II–III вв. н. э. Вследствие этого дунайский рубеж стал играть чрезвычайно важную роль для всей Римской империи. Марк Аврелий провел в Карнунте около трех лет, занимаясь подчинением маркоманов, квадов и язигов, и умер в 180 г., так и не решив до конца эту задачу. Смерть настигла его не в Виндобоне, как часто считают, а, скорее всего, в Бононии (Баностар в Югославии). После смерти Марка Аврелия дунайский регион вновь попал в лучи прожектора «всемирной истории», когда в 193 г. в Карнунте был провозглашен императором Септимий Север. Дальнейшее развитие характеризовалось возрастающей угрозой римскому влиянию в пограничной области. Наряду с этим, происходило внутреннее разложение империи, выразившееся в появлении череды солдатских императоров, что стало симптомом близившегося конца римской «мировой державы». Один из таких «антиимператоров», Регалиан, правил в Паннонии; после него остались монеты, весьма ценимые сегодняшними коллекционерами. При Диоклетиане (284–313/316), когда римское владычество несколько укрепилось, провинции были раздроблены на меньшие административные единицы (Реция I и II, Прибрежный Норик и Срединный Норик, Паннония I), за чем последовало разделение гражданского и военного управления. В эпоху Диоклетиана имело место еще одно важное политическое событие, происшедшее в австрийских землях: в 308 г. собравшиеся в Карнунте Диоклетиан, Максимиан и Галерий назначили Лициния императором Запада. /33/

Дальнейший период римского господства был отмечен постоянной угрозой со стороны пограничных племен. Их натиск достиг такой силы, что римлянам, в конце концов, пришлось отступить. В конце V в. они покинули Прибрежный Норик. Это не привело к окончательному прекращению политического влияния Рима в дунайском регионе, чего нельзя сказать, однако, о культурном воздействии, тесно связанном с проживанием здесь римского населения. Теперь на историческую авансцену региона вышли новые силы и новые этнические группы. /34/-35/

Великое переселение народов и поселение в стране германцев и славян

/35/ Уже в заключительный период римского владычества землям сегодняшней Австрии, расположенным к югу от Дуная, угрожали нападения «варварских» племен, однако лишь в эпоху переселения народов они окончательно превратились в своеобразный коридор, по которому проходили новые и новые группы участников этого грандиозного миграционного движения.

Все эти орды, прокатывавшиеся по ее территории, а также племена, ранее поселившиеся в ее пределах, вполне могли передать населению страны те или иные из своих биологических черт. По всей видимости, дело никогда не доходило до полного уничтожения прежних обитателей, а происходило постоянное перемещение и смешение старых и новых этнических групп. С IX столетия до н. э. в заселении территории будущей Австрии доминировали индоевропейцы, первоначально – гальштатское население, затем – кельты. Свидетельствами пребывания обеих групп являются топонимы, представляющие собой один из лучших источников по истории колонизации края. Названия рек Айст (Aist) и Эрлауф, а также тирольского региона Матрай (Matrei), возможно, имеют иллирийское происхождение, тогда как такими названиями, как Ишль, Лорх, Траун, Линц (Linz), Трайзен и Виндобона (позднее вытесненное нынешним немецким названием Вены – Wien), мы обязаны кельтам. В период римского господства на кельтов наслоился, по-видимому, сравнительно небольшой по численности романский слой.

В римские времена существовала четкая этническая граница: к югу от Дуная проживали поверхностно романизированные кельты, к северу – германские народы, прежде всего, маркоманы /36/ и квады, которые, в свою очередь, испытывали на востоке влияние кочевых сарматских племен – язигов. Их отношения ни в коем случае не следует понимать в духе националистических интерпретаций XIX и XX вв., поскольку эти сообщества не были организованы согласно «национальным» критериям нового времени, а представляли собой объединения, где связь и/или самоидентификация их членов с вождем имели гораздо большее значение, чем языковая или этническая принадлежность.

Во II столетии в результате миграций готов, бургундов и вандалов натиск с севера усилился, что привело к маркоманским войнам Марка Аврелия, продолжавшимся с 166 по 180 год. При его преемнике Коммоде лимес удалось восстановить, и северные германские соседи были включены в систему зависимых государств. Пограничная полоса сделалась зоной римского управления и римской культуры, где были размещены солдаты самого разнообразного происхождения.

После вторжения в римские пределы гуннов (около 375), положившего начало Великому переселению народов, «союзные гер- /37/ манские народы» стали оседать непосредственно на территории Римской империи. В сегодняшней Австрии к югу от Дуная поселились маркоманы. Произошедший в 395 г. прорыв готов через Австрию и дальнейшие события на столетия вперед определили характер исторического развития значительной части Европы. Резко усилилась опасность со стороны гуннов для дунайских земель, римляне были вынуждены уступить им Паннонию, а после последовавшего вскоре распада гуннского государства доминирующей силой в регионе сделались готы. Наряду с ними, немалую роль в регионе играли и другие германские племена, например, обитавшие на территории Вальдфиртеля и Вайнфиртеля ругии. С конца V в., после ухода римлян с Дуная, восточноальпийская область была включена в состав готской державы Теодориха. Готы, однако, не оставили никаких следов в названиях местностей и населенных пунктов, а «маленький гот» – такое значение пытались придать топониму Гёсль (возле Бад-Аусзее) патриотично настроенные немецкие исследователи, – вероятно, восходит к славянскому слову «козел», хотя на этот счет имеются и другие предположения.

Новыми поселенцами около 500 г. стали лангобарды. Об их пребывании свидетельствуют поля погребений в окрестностях Холлабрунна, Кремса и особенно в Мария-Понзее, а также данные «Истории лангобардов» Павла Диакона. Впрочем, уже в 568 г. лангобарды ушли в Северную Италию и основали там государство с центром в Павии, позднее уничтоженное Карлом Великим.

Ни одно из перечисленных германских племен не оседало в регионе надолго, однако ситуация была столь нестабильной, что романское население стало покидать Верхнее Подунавье.

Сохранившиеся следы дальнейшего пребывания романцев на территории Австрии весьма разнятся по отдельным областям. В Форарльберге и Тироле многие романские или романизированные кельтские топонимы указывают на относительную плотность романского населения в этом регионе. Что романцы еще долго продолжали там жить, не подлежит сомнению: на это указывают топонимы с элементом walchen (например, Зеевальхен, Штрасвальхен и т. п.; старинное слово «валхи»/«велши» обозначало романцев),[11] /38/ сохранившиеся в некоторых местах типичные квадратные прихожие, а также романские имена в Зальцбургских поминальных книгах, встречающиеся еще в VIII и IX столетиях.

Лишь в VI в. началась новая колонизация альпийского и дунайского региона, последствия которой сохраняются по сей день. Главную роль при этом играли три этнические группы: бавары, славяне и авары. Поскольку от того времени до нас дошли лишь немногие письменные источники, в реконструкции этого процесса мы зависим от результатов археологических исследований и данных лингвистики (особенно топонимики, диалектологии и данных о лексических заимствованиях), которые, однако, зачастую приводят к весьма противоречивым выводам. Колонизация какой-либо области и установление политического господства над ней не всегда происходят одновременно. Так, например, важную политическую роль в ту эпоху играли авары, однако существенного значения для заселения региона данное обстоятельство не имело. Этот состоявший из разнородных элементов народ воинов-наездников пришел из глубин Азии. Первым свидетельством его присутствия в Европе стало появление авар при дворе императора Юстиниана в 558 г. Вскоре после этого авары совершили свои первые нападения, порой доходя до западной оконечности европейского континента. Территорией их расселения стала Карпатская котловина, где они создали свое государство, господствующий слой которого состоял из носивших косы аварских конных воинов, а прочее население было славянским или германским. Авары господствовали в Паннонии приблизительно двести пятьдесят лет, предпринимая оттуда регулярные грабительские набеги на Балканы и время от времени совершая походы на Запад. Одним из следствий аварской гегемонии стало проникновение славян на Балканский полуостров, где они по сей день являются самой многочисленной этнической группой. Сокрушительный разгром авар в 626 г., когда они в союзе с персами пытались захватить Константинополь, привел к упадку их могущества.

На территории нынешней Моравии с возникновением «государства», верховным правителем которого стал франкский купец Само, появилось первое политическое образование, где главную роль играли славяне. О государстве в современном смысле слова применительно к раннему средневековью можно говорить с еще меньшим основанием, чем применительно к позднейшему периоду, более того – вплоть до конца раннего нового времени термин «государство» вообще следует понимать иначе, чем он понимает- /39/ ся сейчас. Это были государства, основанные на личной связи: их фундаментом являлись феодальные отношения, и они не имели ничего общего с территориальным и централизованным государством современности. Вскоре после смерти Само (около 660) эта держава, объединенная, прежде всего, сильной личностью своего вождя, распалась.

В истории заселения Австрии куда более важным является то, что со второй половины VI столетия, в период аварского владычества, происходило проникновение славянских племен в восточноальпийскую область – мораван с севера и предков словенцев с юга. Они встретились здесь с остатками прежних обитателей, порой вполне мирно уживаясь с ними на севере, о чем свидетельствуют находки славянских захоронений рядом с лангобардскими. Южные славяне, проникавшие в регион с юго-востока, продвинулись вдоль рек Мур и Мюрц до Зальцкаммергута, а в Каринтии дошли до долины реки Дравы.

Почти одновременно с ними с запада пришли бавары, которые под началом своего герцога Тассило I впервые столкнулись со славянами в бою при Дёльзахе в Восточном Тироле. Происхождение баварских племен не вполне ясно, существует несколько теорий, объясняющих их этногенез и этноним. Ограничимся кратким перечислением этих теорий: их считают потомками маркоманов или переселенцами с востока, говорят о взаимодействии остатков различных племен, большей частью германских, или о преобладании восточногерманских и лангобардских элементов, с которыми перемешались представители других этнических групп. Первоначально бавары селились вдоль Дуная, затем они проникли в альпийскую область. Политически они зависели от франкской державы, однако имели собственных герцогов из династии Агилольфингов. К западу от Арльберга[12] поселились алеманы, Арльберг стал своего рода «границей диалектов», которая четко прослеживается и в наши дни.

Около 700 г. оформилась граница расселения между славянами и баварами, шедшая по линии Пустерталь – Высокий Тауэрн – долина реки Гастайнер – долина реки Эннс – Зальцкаммергут – Траун – Мюльфиртель. К востоку от этой линии обитали славяне, и там мы по сей день находим множество славянских топонимов. Ограничимся лишь несколькими примерами. Это названия рек /40/ Файстриц («быстрая вода»), Флаттниц («болотная вода»)[13] или Лизинг (Liesing – «лесной ручей»), частые топографические определения типа Гёрах или Гёрчах (Görach, Görtschach – «гора») и Дёллах (Döllach – «долина»). Нередко топонимы связаны со славянскими названиями деревьев – Фризах («береза»), Ферлах («сосна») или Эдлиц («ель»).[14] Зачастую топонимы образованы от славянских личных имен, пусть иной раз определить это уже нелегко: например, Штаммерсдорф (Stammersdorf – «село Стоймира») или Кройценштейн («камень Крицана»).[15]

По мере продвижения баварской колонизации на восток там также появлялись характерные баварские топонимы. Прежде всего, к этому древнейшему периоду относятся названия, оканчивающиеся на -heim или -ing(en), которые образованы от личных имен и в большинстве случаев связаны с родом основателя того или иного населенного пункта. Иногда, впрочем, следует проявлять осторожность, поскольку встречаются и «ненастоящие» названия с элементом -ing, имеющие на самом деле славянское происхождение, например, название венского округа Вэринг (Währing). Усвоение германским населением славянских названий, а также существование так называемых переводных топонимов, когда смысл славянского названия передавался по-немецки, указывают на мирное в большинстве случаев сосуществование двух народов. Тем не менее, со времен раннего средневековья налицо была тенденция постепенного оттеснения славян – процесс, продолжавшийся вплоть до последнего времени. Остатками столь обширной прежде области славянского расселения на востоке Австрии является славянская часть территории Каринтии, расположенная на юге этой федеральной земли. Еще в 1920 г., во время каринтийского плебисцита, область словенского языка доходила на севере до столицы этой земли – города Клагенфурта (Целовец). /41/

Христианизация Австрии

/41/ Римский период в истории Австрии был эпохой религиозного многообразия. Возникали различные новые культы, греко-римский мир богов сосуществовал с поклонением Исиде и Осирису, почитанием Нореи, культами Юпитера Долихена и Митры. Христианство появилось в Австрии как одна из этих религий, вероятно, благодаря солдатам во II в. н. э. Одним из древнейших свидетельств о христианстве является относящийся к 300 г. саркофаг из Вируна с изображением Христа в образе доброго пастыря. В 304 г., во время предпринятого императором Диоклетианом гонения на христиан, погиб мученической смертью римский провинциальный чиновник Флориан, брошенный возле Лауриака (Лорх) в воды Эннса. (В городах Лорх и Эннс находятся также древнейшие раннехристианские церкви Австрии.) На месте предполагаемого погребения Флориана позднее был основан монастырь /42/ Санкт-Флориан, хотя останки мученика (мнимые) находятся в Кракове. Флориан по сей день остается весьма почитаемым святым, поскольку считается защитником от пожаров и покровителем пожарных.

К этому же времени относится появление первой церковной организации. В IV в. возникли две митрополии – Прибрежный Норик, центром которого яв- лялся Лорх, и Внутренний Норик с центром в Вирине. Епископские резиденции находились в Теурнии (Санкт-Петер-им-Хольц), в Агунте (под Лиенцем), в Вирине (на Цольфельде – Госпосветском поле) и в Сабионе (Зэбен/Сабьона в Южном Тироле), предположительно также в Бриганции (Брегенц), в Овилаве (Вельс) и в Юваве (Зальцбург). В жизни гибнущего мира римских провинций важную роль играл св. Северин{6} (ум. 482). С крушением Римской империи и уходом в 488 г. римского населения (унесшего с собой также мощи св. Северина) первый период христианизации Австрии завершился.

Несмотря на дискуссию о возможном континуитете, следует признать, что новые попытки христианизации были совершены лишь к началу VII столетия. Импульс исходил из Баварии, находившейся под влиянием франкского короля из династии Меровингов Дагоберта I (625–639), и был тесно связан с баварской колонизацией восточноальпийской области. Значительная часть монахов, игравших на этой ранней стадии главную роль, были выходцами с запада Европы, преимущественно из Ирландии. Поэто- /43/-/44/ му принято говорить об ирландско-шотландской миссии – об этой первой фазе христианизации все еще напоминает название Шоттенкирхе [16] в Вене.

Первым известным нам христианским подвижником этой эпохи был св. Колумбан, который еще до 600 г. вел миссионерскую работу в районе Брегенца. Позднее по стопам Колумбана последовал его ученик Галл, основавший знаменитый монастырь Сент-Галлен (Швейцария) и обративший в христианство алеманов нынешнего Форарльберга. Учеником Колумбана был также Евстазий, положивший начало баварской миссии.

Нестабильные политические отношения в тот период не способствовали укреплению христианских общин, поэтому мажордомам из семейства Каролингов (придворные чиновники франкских королей, позднее низложившие династию Меровингов и занявшие их престол) пришлось после периода некоторого отступления христианства энергично взяться за возобновление миссионерской деятельности. Около 690 г. Руперт основал аббатство Санкт-Петер в Зальцбурге, старейший бенедиктинский монастырь нынешней Австрии. Его племянница Эрентрудис основала женский монастырь на горе Ноннберг. [17] Появились и другие центры христианизации, надолго сохранившие свое значение для австрийских территорий. Происходивший из Западнофранкского королевства епископ Эммерам в начале VIII столетия был приглашен баварскими Агилольфингами в Регенсбург, а деятельность странствующего епископа Корбиниана была связана, главным образом, с го- родом Фрайзингом.

Опираясь на сложившуюся церковную организацию, Руперт в начале VIII в. смог создать в Зальцбурге миссионерский центр, долгое время остававшийся центром христианизации на Востоке. Приблизительно к этому времени было основано епископство в Пассау, влияние которого позднее распространилось до самой Венгрии. В 739 г. англосакс Бонифаций упорядочил церковные отношения в Баварии, при этом особую роль стал играть Зальцбург. При ирландце Виргилии, последнем из ирландско-шотландских миссионеров, началось обращение славян Карантании, епископ Модест возвел церковь в Мария-Зааль и провел большую миссионерскую работу в Каринтии. /45/

Баварский герцог Тассило III основал целый ряд миссионерских монастырей: Мондзее (748), Иннихен/Сан-Кандидо (769), Кремсмюнстер (777) и Маттзее (784). Дальнейшее распространение христианства в австрийской области невозможно отделить от ее политического развития. Распространение новой религии обеспечивала империя Каролингов, что по времени совпадало с баварской колонизацией. После войн Карла Великого против авар произошло серьезное переустройство церковной организации. Карл установил границы церковных провинций по реке Драве: область к югу от нее была подчинена Аквилее,[18] а территории к северу – Зальцбургу.

Пастыри Зальцбурга, сделавшегося в 798 г. архиепископством с суффраганами (подчиненными епископами) в Регенсбурге, Пассау, Фрайзинге и Зэбене, теперь расширили находившуюся в их юрисдикции территорию и руководили всей миссионерской деятельностью по течению Дуная до Моравии и Венгрии. Зальцбургская церковная провинция была разделена лишь в течение XI–XIII вв., когда из нее были выделены самостоятельные епископства Гурк, Зеккау и Лавант. Самостоятельные церкви или самостоятельные епископства полностью находились под властью лиц, владевших ими (и зачастую являвшихся их основателями). Около 980 г. Пильгрим Пассауский, конкурируя с непомерно усилившимся Зальцбургом, попытался на основании фальшивых папских грамот основать архиепископство в Лорхе, в котором видел предшественника Пассау, и реализовать таким образом свои давние притязания. К этому времени территория, находившаяся в юрисдикции Пассау, простиралась до Венгрии. Характерным напоминанием о былом влиянии Пассау является множество мест, находящихся под покровительством св. Стефана. Следы соперничества миссионерских центров легко обнаруживаются и в Вене: ее старейшая церковь находится под покровительством св. Рупрехта[19] (что типично для Зальцбурга), а главная церковь посвящена св. Стефану. На значение Пассау указывают и обстоятельства происшедшего около 1000 г. обращения в христианство венгров: факт принятия венгерским королем имени Стефан был отнюдь не случайным. /46/

Во второй половине IX в. баварская церковь столкнулась на Востоке с серьезным конкурентом. При христианизации Балкан значительную активность проявляла Византия, правители которой отправили в большое миссионерское путешествие Кирилла и Мефодия, ставших апостолами славянства. Они разработали особое письмо для славянского языка (теперь называемого старо- или церковнославянским) и занялись распространением византийской литургии. Баварско-франкский епископат объединился для совместных действий. В конечном счете, это завершилось разделением Европы на две области, православную на востоке и католическую на западе, что имело далеко идущие последствия для культуры европейских народов. В то время как Запад оказался сориентированным на Рим, латинский язык и латинскую традицию, на Востоке начала развиваться собственная культура, связанная, главным образом, со славянскими церквями, которые первоначально находились под влиянием Византии, позднее под властью Османской империи,[20] а в XIX в. испытывали воздействие со стороны России, пытавшейся посредством панславизма и идей православной солидарности включить Балканы в сферу своего влияния. Продвигаясь на запад, Кирилл и Мефодий добрались до Моравии. Ответные усилия зальцбургской церкви описаны в важном историческом источнике Conversio Bagoariorum et Carantano- rum.[21] В конце концов, Зальцбург успешно справился со своей задачей, добившись того, что чехи, мораване и предки словаков сохранили или приняли римское вероисповедание.

Процесс христианизации еще долгое время оставался незавершенным. Особенно большие потери были понесены в ходе борьбы с венграми, совершавшими опустошительные набеги на соседние земли. Еще в X столетии далеко не все люди, жившие в пределах нынешней Австрии, являлись христианами. Лишь после основания пограничных марок ситуация стабилизировалась, и произошла полная христианизация населения (за исключением еврейских общин). Впрочем, христианская религия, и без того впитавшая в себя различные дохристианские представления, оставалась лишь тонким поверхностным слоем, под которым продолжали сохраняться многие из прежних верований. Об этом /47/ свидетельствуют многочисленные формы народного благочестия, продержавшиеся вплоть до XX столетия, а также различные «суеверия». При оценке последних всегда следует помнить, что определение чего-либо как «суеверия» всегда вытекает из убежденности церкви в том, что единственная истина известна только ей, и никому более.

Лишь после проведения внутренней миссионерской работы в средние века – а окончательно, возможно, лишь в эпоху контрреформации – истины веры были усвоены и прочувствованы широкими массами, и «христианизация», понимаемая как процесс изменения сознания людей, была действительно завершена. /48/-/49/

Австрия в эпоху Бабенбергов

/49/ В VIII столетии держава франков располагала всеми возможностями для усиления своего влияния в Баварии. Карл Великий (768–814) в 788 г. сумел лишить власти и сослать в монастырь последнего племенного герцога Баварии Тассило III. В середине девяностых годов VIII в., после войн с аварами, территория нынешней Австрии была превращена в часть Франкского королевства. Однако в конце IX столетия франкский порядок в этой «восточной земле» династии Каролингов пережил глубокий кризис, связанный с теми резкими изменениями, что произошли в Центральной Европе с появлением там нового кочевого народа – венгров. Подобно гуннам и аварам, венгры вышли из степей Евразии. Их основным занятием были кочевое скотоводство и грабительские набеги. Все эти племена селились в глубине сегодняшней Венгрии, где наличие обширных пастбищ обеспечивало им привычные условия жизни. Кроме того, эта область служила удобным плацдармом для опустошительных походов в Европу, в ходе которых кочевники заходили далеко на запад. Их военной тактике – использованию подвижной конницы, прицельной стрельбе из лука, притворным отступлениям и умению стрелять с коня, обернувшись назад (за что современники упрекали их в коварстве), – противники долгое время ничего не могли противопоставить.

В 907 г. во время одного из первых венгерских набегов в битве под Пресбургом (Братиславой) погиб маркграф Луитпольд. Политические отношения в дунайской области к этому времени уже были крайне нестабильными. Однако предпосылки для реорганизации баварской пограничной области на юго-востоке /50/ Германии возникли лишь после сражения на реке Лех у Аугсбурга в 955 г., в котором король Оттон I одержал победу над венграми. Спустя несколько десятилетий те приняли христианство, и в результате их политическое объединение стало одним из европейских государств. Так в славяно-германском индоевропейском мире Центральной Европы появилась неиндоевропейская языковая общность, существующая и по сей день. Венгерский язык входит в финно-угорскую языковую семью; в Европе родственными ему языками являются финский и эстонский. По грамматической структуре он относится к агглютинирующим языкам (в которых различные грамматические частицы присоединяются к концу слова).

Чтобы дать ясное представление о тогдашнем положении будущих австрийских земель, необходимо хотя бы вкратце изложить историю множества отдельных «государств», поскольку никакого единства на территории нынешней австрийской области в ту пору не существовало. (В австрийской историографии, как правило, принято сосредоточивать внимание на территориях, принадлежавших Бабенбергам и ставших – впрочем, только при Габсбургах – центром, вокруг которого объединились прочие земли.)

Славянская Карантания, первоначально представлявшая собой обширную территорию, подвластную Баварии, постепенно утратила свою целостность и замкнутость. В 976 г. на ее территории было создано герцогство, которое мы называем Каринтией. Оно было первым на территории сегодняшней Австрии, однако из-за постоянной смены правителей в нем так и не сложилось традиции постоянной устойчивой власти. Из той же Карантании была выделена территория Штирии, внутреннее развитие которой напоминало эволюцию земель, находившихся под властью Бабенбергов. Приблизительно с 1050 г. этим регионом правила династия Оттакаров, чьи прежние владения находились в теперешней Верхней Австрии. От названия их тамошней резиденции, замка Штайр (Steyr), и происходит название Штирия.[22] Зальцбург и Тироль сделались духовными владениями, причем в Зальцбурге власть фогтов (лиц, обладавших правами попечительства в светских и судебных делах местного духовенства, в том числе епископов) со временем утратила свое значение, тогда как графы Тироля, располагавшие фогтскими правами в отношении епископов /51/ Бриксена (Брессаноне) и Триента (Тренто), поднялись до ранга земельных князей. В XIII столетии Тироль представлял собой княжество, переживавшее период внутренней консолидации. Форарльберг, напротив, являл собой мозаику небольших феодальных владений, светские и духовные власти которых постоянно конфликтовали между собой.

Таким образом, до начала формирования в дунайской области обширных владений, находящихся под властью одной династии, было еще очень далеко. Тем не менее, победа на реке Лех имела большое значение и для Придунайской Австрии, поскольку теперь король Оттон I получил возможность реорганизовать эту область, уменьшив в размерах герцогство Баварию – с целью избежать концентрации власти в руках возможной оппозиции. Карантания (Каринтия) стала отдельным герцогством, а на Дунае была образована пограничная марка. Под 976 г. в исторических памятниках в качестве доверенного лица короля упоминается marchio Luitpoldus (то есть маркграф Леопольд I Бабенберг). Остается неясным, откуда Бабенберги прибыли в Австрию. Возможно, они были как-то связаны с маркграфом Луитпольдом, павшим во время битвы баварского войска с венграми под Пресбургом, однако нельзя исключить и их происхождения от старой баварской герцогской династии Луитпольдингов. Используемое нами имя Бабенберги имеет несколько условный характер, мы обязаны им епископу и хронисту Оттону Фрайзингенскому. Этот представитель Бабенбергской династии писал о родственных связях своего семейства с Поппонами из Бамберга, однако эти связи не подтверждены исследователями.

Большое значение в решении вопросов истории видных семейств этой эпохи (не только Бабенбергов) имеют имена, передававшиеся в роду из поколения в поколение. У Бабенбергов таким именем является Леопольд (Луитпольд). Зная об изменениях в составе владений – проследить это в целом несложно, – можно реконструировать сложные связи отдельных родственных групп. Данный подход, чрезвычайно плодотворный при изучении эпохи средневековья, сравнительно небогатой источниками, сочетает в себе изыскания в области генеалогии и исследования отношений феодальной собственности.

Леопольд I владел крохотной областью в долине Дуная, главным центром которой являлся Мельк. Лишь в конце X столетия ему удалось, перейдя Венский Лес, распространить свою власть до /52/ района Вены. В качестве маркграфа он обладал военными полномочиями, но не имел общей судебной власти. Леопольд мог, однако, требовать исполнения в свою пользу работ по ремонту и строительству замков, а также передачи себе маркграфской доли из предназначенных для империи податей – в виде продовольствия и овса. Данные об этих выплатах дают нам представление о границах марки. Маркграф не обладал по отношению к монастырям фогтскими полномочиями, представлявшими собой важный инструмент власти и источник доходов. Следует иметь в виду, что в то время основание собственных церквей и монастырей имело не только религиозное значение: оно, прежде всего, способствовало хозяйственному освоению подвластной территории и упрочению власти основателя и его семейства.{7} Об экономическом потенциале маркграфов известно не много, однако угасание в XI в. некоторых знатных родов, конкурировавших с Бабенбергами, например, Семпт-Эмерсбергов и Вельс-Ламбахов, привело к существенному расширению бабенбергских владений. Тем не менее, решающую роль в укреплении властных позиций владетеля играла его способность привязать к себе местное рыцарство.

При сыне Леопольда Генрихе I была издана (1 ноября 996 г.) грамота для монастыря Фрайзинг, которой подтверждалось пожалование монастырю селения Нойхофен на реке Иббс, расположенного «in regione Vulgari Vocabulo Ostarrichi in marcha et in comitatu Heinrici comitis filii Luitpaldi marchionis» («в области, что на народном наречии зовется Остаррихи, в марке и графстве графа Генриха, сына маркграфа Леопольда»). Это первый известный нам документ, в котором содержится название Австрии (в Нойхо- /53/ фене имеется мемориал «Остаррихи»). Около 1000 г. зафиксированы и другие обозначения: «in orientali regno», «in Oriente», «Osterlant», «Aust- ria», «terra orientalis».[23] К этим двум названиям, немецкому «Остаррихи» и латинскому «Австрия», за немногими исключениями (например, в арабском, финском и чешском), восходят почти все обозначения сегодняшнего австрийского государства в различных языках.

Проблема с определением места, которое должен занимать в родословии Бабенбергов преемник Генриха маркграф Адальберт, показывает, насколько трудным является изучение столь ранней эпохи. Крупный исследователь бабенбергской генеалогии Карл Лехнер считает его младшим сыном Луитпольда и братом Генриха, тогда как во многих источниках он назван сыном Генриха. При Адальберте произошло некоторое расширение марки на восток, за Вену, а также имели место щедрые пожалования – как самим Бабенбергам от королей и императоров, так /54/ и местным монастырям от Бабенбергов и других покровителей. Возможность дальнейшей экспансии в восточном направлении исчезла с христианизацией Венгрии при короле Стефане Святом (997– 1038), ставшей ударом по притязаниям Бабенбергов на новые территории.

Маркграф Эрнст, сын Адальберта, заметно упрочил свое положение, окружив себя (подобно главам других «высокородных» семейств) несвободными министериалами[24] и осуществляя хозяйственное освоение подвластных земель. Увеличение числа зависимых от владетеля крестьян-колонистов и основанных им монастырей означало и рост влияния Бабенбергов. Заселение пустующих земель (внутренняя колонизация) в XI–XII вв. нашло отражение в ряде характерных топонимов: названия, кончающиеся на -гшвендт, -бранд, -райт, -шлаг (-gschwendt, -brand, -reith, -schlag), указывают на упорную деятельность по корчеванию лесов и связанное с ней расширение окультуренного пространства.

Леопольду II пришлось править в период борьбы за инвеституру,{8} что заставило его решать, на чью сторону встать – римского папы или императора. В этой непростой ситуации маркграф не проявил особой стойкости. Сначала он примкнул к императору Генриху IV, от которого получил крупные земельные пожалования, затем перешел в лагерь папы Григо- рия VII. Возмущенный император передал марку Леопольда своему стороннику – чешскому королю Братиславу, который в 1082 г. нанес австрийцам тяжелое поражение в битве при Майльберге. Именно тогда была в основных чертах определена ныне существующая граница между Моравией[25] и Австрией. /55/

Преемник Леопольда II Леопольд III (1095–1136) вновь перешел на императорскую сторону. В конфликте между императором Генрихом IV и его сыном, королем Генрихом V, он поддержал последнего, за что получил в жены королевскую сестру Агнессу, вдову Фридриха Штауфена. Награда за нарушение верности оказалась щедрой, /56/ поскольку Бабенбергам удалось породниться с Салиями и Штауфенами.[26] Свою совесть Леопольд успокоил тем, что наделил земельными владениями монастырь в Мельке и основал несколько новых обителей, прежде всего, Клостернойбург и цистерцианский монастырь Хайлигенкройц. Контакты с монахами-цистерцианцами установил /57/ его сын, уже упоминавшийся историк Оттон Фрайзингенский, вступивший в Моримонде в цистерцианский орден. Дочерней обителью Хайлигенкройца стало аббатство Цветтль, основанное в 1138 г. влиятельным родом Кюнрингов.

Эти благочестивые деяния шли на пользу церкви, но при этом ставили ее в подчиненное положение по отношению к маркграфам и их наследникам. В целом же правление Леопольда III стало решающим этапом в становлении территориального комплекса Бабенбергов, поскольку именно в этот период они начинают править в качестве «господ земли» (Land- herren) и происходит формирование земского сознания австрийцев.

Престиж Леопольда в империи рос на глазах. После смерти Генриха V он стал одним из кандидатов на императорский престол, однако, согласно легенде, трижды отказывался от сделанного ему пред- ложения. Причинами отказа были почтенный по тем временам возраст, большое число сыновей (которые могли начать борьбу за власть), а возможно, и трезвая оценка своих позиций. В правление императора Лотаря III Леопольд показал себя верным вассалом, однако предпочитал не покидать своей марки. Он умер в 1136 г., когда ему было около шестидесяти лет. Во второй половине XII в. за ним закрепилось латинское прозвище Pius (Благочестивый): в 1177– 1178 гг. монахи Клостернойбурга создали Chronicon pii marchionis.[27] В том же монастыре началось почитание его гробницы, у которой якобы совершались чудеса. В XIV столетии Рудольф IV Габсбург попытался добиться причисления Леопольда к лику святых, однако канонизация состоялась лишь в 1485 г. При императоре Леопольде I (ум. 1705) культ Леопольда Бабенберга пережил особый расцвет, и в 1663 г. этот маркграф из рода Бабенбергов был провозглашен святым покровителем Австрии.

Его сын Леопольд IV извлек немало выгод из положения, сложившегося благодаря брачному союзу отца. После смерти в 1137 г. императора Лотаря князья избрали королем Конрада Штауфена, двоюродного брата Леопольда IV. Когда баварский герцог Генрих Гордый отказался повиноваться Конраду, он был подвергнут опале, а герцогом Баварии в 1139 г. был назначен Бабенберг. Впрочем, он умер два года спустя, так что плодами этого политического решения воспользовался уже его брат Генрих. Следует заметить, кстати, что прозвище Генриха – Язомир- гот, – выступающее в ис- /58/ торических памятниках с середины XIV в., восходит вовсе не к его любимому изречению Ja, so mir Gott helfe («Да, и да поможет мне Бог»), а скорее всего, к какому-то неправильно понятому арабскому слову. Генрих принял участие во втором крестовом походе 1147–1148 гг. и женился на Феодоре Комниной, племяннице византийского императора. Это повысило престиж семейства и даже имело следствием некоторое влияние византийской культуры на Австрию. После ряда перемещений резиденции Бабенбергов – из Мелька в Гарс, Тульн и Клостернойбург – Генрих выбрал местом своего постоянного пребывания Вену.

После смерти Конрада III трон в 1152 г. перешел к Фридриху I Барбароссе. Он приходился двоюродным братом как Генриху Льву (который, будучи сыном Генриха Гордого, выдвинул претензии на утраченное тем баварское герцогство), так и Генриху Язомирготу, который, со своей стороны, был отчимом Генриха Льва. Это давало сторонам возможность добиться примирения. В 1154 г. Баварию было решено возвратить Генриху Льву, а собравшееся в 1156 г. в Регенсбурге имперское собрание (хофтаг) занялось вопросом компенсации Бабенбергам. Восьмого сентября 1156 г. Генрих Язомиргот вернул Баварию императору, а Австрия в качестве возмещения была преобразована в герцогство. В ходе торжественной церемонии Генрих Язомиргот передал императору семь знамен, два из которых Барбаросса возвратил Генриху как символ /59/ австрийского княжеского лена. В тогдашней правовой практике это действие носило характер обязательства и не нуждалось в письменном подтверждении. Тем не менее, 17 сентября 1156 г. была издана грамота, получившая впоследствии название Privilegium minus.[28] В этом документе были определены особые права Бабенбергов: наследование герцогства по мужской и женской линии и свободное избрание преемника в случае полного угасания рода (ius affectandi[29]). Кроме того, в земле не должно было существовать никакой иной юрисдикции, кроме герцогской, герцог был обязан присутствовать лишь на тех имперских собраниях, которые проводились в Баварии, а его обязанность оказания императору вооруженной помощи ограничивалась военными действиями в границах Австрии.

Перечисленные привилегии, впрочем, имели – в противоположность тому, что часто пишут некоторые позднейшие интерпретаторы, – скорее, формальный, чем реальный политический характер, поскольку нельзя было, стремясь оказывать влияние на политику империи, замыкаться в своей собственной земле. Роль Privilegium minus в процессе «обособления Австрии от империи», который завершился в 1804–1806 гг., сильно преувеличена, однако эта привилегия отражала новое положение Бабенбергов, упроченное к тому же их родством с византийским императором, и в этом смысле действительно представляла собой нечто особенное.

Политическое развитие Австрии при наследнике Генриха Язомиргота Леопольде V протекало не столь благоприятно. Хотя в 1180 г. император вновь отнял у Генриха Льва Баварию, она уже не вернулась к Бабенбергам, а была передана Виттельсбахам. Одновременно Штирия обрела статус герцогства под управлением династии Оттакаров (Траунгау). Правда, в 1186 г. последний штирийский герцог Отта- кар IV заключил с Бабенбергами договор о наследовании ими Штирии в случае пресечения его рода. Изданное несколько позже «Георгенбергское уложение» определило права штирийских министериалов и монастырей, благодаря чему эти корпорации, предшественники позднейших сословий, впервые получили заметное влияние на политику герцогства. Наследо- /60/-/61/ вание владений Оттакара IV Бабенбергами произошло в 1192 г. Так в число их владений, прежде охватывавших лишь территорию сегодняшней федеральной земли Нижняя Австрия, вошли Штирия и значительная часть Верхней Австрии.

В 1190–1191 гг. Леопольд V принял участие в третьем крестовом походе и, по преданию, столь храбро бился под стенами Аккры, что, когда после боя снял свой широкий пояс, его окровавленный боевой кафтан – прежде белый – оказался красно-бело-красным. Однако эта легенда, объясняющая происхождение австрийских геральдических цветов, не соответствует действительности. Устарел и тезис, согласно которому Бабенберги, после того как угас графский род Пойген-Ребгау, не только унаследовали их владения в Хорнской котловине, но также присвоили их герб. На самом деле происхождение этого герба неизвестно.

Во время похода австрийский герцог вступил в конфликт с английским королем Ричардом Львиное Сердце. Возвращаясь на родину через Австрию, тот был узнан людьми герцога и захвачен в плен. Ричарда держали в принадлежавшем Кюнрингам замке Дюрнштейн, пока за него не был выплачен выкуп. Полученные деньги австрийский герцог использовал в целях городского строительства. Однако, согласно преданию, английский король был обязан освобождением певцу Блонделю, спевшему под стенами Дюрнштейна песню, на которую Ричард отозвался ответным пением. Пленение участника крестового похода привело к отлучению австрийского герцога от церкви и к интердикту, наложенному на его земли (там не могли совершаться религиозные обряды). Церковное проклятие было снято с Леопольда V лишь на смертном одре.

Леопольд VI, сын Леопольда V, первоначально должен был наследовать только Штирию, но после смерти в 1198 г. своего старшего брата Фридриха, умершего при возвращении из крестового похода, он приобрел права и на Австрию. В 1203 г. Леопольд женился на Феодоре, племяннице византийского императора Исаака II Ангела. Его сомнительной заслугой стала борьба с «еретиками». Он сражался в Южной Франции против альбигойцев (катаров) и в Испании против мавров. В собственной земле он также преследовал «ересь» и весьма способствовал развитию местной церкви. Леопольд VI стал наследником нескольких богатых родов (Асперн-Фалькенберг, Пойген-Ребгау-Хоэнбург-Вильдберг), чем существенно увеличил семейные владения. В этот поздний период правления Бабенбергов все более важную роль играли города. Гер- /62/ цог, благодаря приобретению Ламбаха, Вельса, Линца и Фрайштадта, хорошо представлял себе их значение и городскую среду как таковую. Леопольд обзавелся также рядом ленов в Крайне (сегодняшней Словении) и называл себя dominus Carniolae («господин Крайны»). В 1222 г., присоединив к своим владениям Порденоне (Портенау), он проник и в Верхнюю Италию.

Правление Леопольда VI можно назвать временем расцвета светской культуры Австрии высокого средневековья. Герцог покровительствовал миннезангу, [30] при его дворе бывали великий Вальтер фон дер Фогельвейде и Найдхарт фон Ройенталь – агрессивный защитник сословных привилегий, резко выступавший против «выскочек», а также Ульрих фон Лихтенштейн.{9} Знаменитейшие эпические произведения – «Песнь о нибелунгах» и «Кудруна» – также неразрывно связаны с австрийской областью этой эпохи.

Леопольд VI был выдающимся политиком и во время конфликтов в империи держался крайне благоразумно. Это позволило ему выступить посредником при заключении мира в Сан-Джермано между императором Фридрихом II и папой Григорием IX. Герцог умер в Сан-Джермано в 1230 г., его прах был погребен в Лилиенфельде.

Преемником Леопольда стал последний Бабен- берг, Фридрих II Воинственный.[31] Это прозвище, появившееся уже позднее, связано с участием герцога во множестве различных вооруженных столкновений. Герцог нападал на Чехию, подавил мятеж рода Кюнрингов, постоянно ссорился с баварскими соседями и даже вступил в конфронтацию с империей. В 1235 г. император Фридрих II подверг его опале, а двумя годами позже вступил в Вену и на недолгое время сделал ее имперским городом. Бабенбергу, впрочем, удалось отвоевать родовые земли и, как следствие, еще более упрочить свои позиции в качестве местного государя. Земское сознание австрийцев все более укреплялось, и герцог вновь стал обдумывать выдвинутый еще его предшественниками план основания собственного австрийского епископства. Фридрих Воинственный даже собирался выдать свою племянницу Гертруду за им- /63/ ператора Фридриха II – с целью добиться получения Австрией статуса королевства. (Сходные планы создания отдельного королевства позднее появлялись при Габсбургах – Фридрихе III, Максимилиане I, Фердинанде I и Фердинанде II).

Пятнадцатого июня 1246 года Фридрих Воинственный погиб в сражении на реке Лейте – и мужская линия рода Бабенбергов пресеклась. На основании положений Privilegium minus его сестра Маргарита и племянница Гертруда вступили в права наследования, сыграв не последнюю роль в ожесточенном конфликте, начавшемся из-за бабенбергских земель.

Со смертью в 1246 г. последнего мужского представителя династии завершился продолжавшийся четверть тысячелетия исторический период, в течение которого произошла существенная концентрация власти на востоке сегодняшней Австрии. У здешних жителей сформировалось сознание принадлежности к одной земле, которое сохраняло свое значение на протяжении долгого времени и имело шанс стать ведущей государственной идеей. /64/- /65/

Мир людей средневековья

/65/ Представление о «темных и мрачных» средних веках, несмотря на множество исследований, ломающих этот стереотип, все еще характерно для популярного образа этой эпохи и препятствует пониманию своеобразия средневековой культуры. Разумеется, в ней немало черт, которые кажутся нам «мрачными». Средневековье было временем страха – как перед реальной угрозой, которую могли представлять стаи волков, кружившие у городских стен, или банды разбойников, так и перед ирреальной опасностью – адом и чистилищем, магией и колдовством. В нижних слоях общества царила невероятная бедность, количество нищих было огромно, однако и они имели свое место в «угодном Богу» спасительном порядке. Кому же иначе давать милостыню, чтобы выполнить христианский завет любви к ближнему? Религиозные представления пронизывали повседневную жизнь несравненно сильнее, чем сегодня. Смерть была не страшным концом существования, а началом подлинной, потусторонней жизни, о которой следовало позаботиться уже на этом свете.

Свой расцвет народное благочестие пережило в позднее средневековье, когда развились те формы, которые, обновившись в эпоху барокко, дожили до XIX столетия и даже до наших дней. Широко распространившееся почитание святых, в особенности культ Девы Марии, почти вытеснило из сознания «простецов» главные истины веры. Со стороны могло показаться, что в мышлении людей главное место занимает не Божественная Троица, а многообразие «святых на божественных небесах». Так, словно в язычестве, с любой повседневной заботой был связан какой-нибудь святой, к кото- /66/ рому следовало обращаться за помощью в том или ином случае. Мощи этих святых почитались и коллекционировались, ради поклонения им совершались далекие паломничества. Результатом становилось отпущение грехов – главная цель заботы о посмертной жизни, способ уменьшить число дней, которые предстояло провести в чистилище.

Культура средневековья (а во многом и раннего нового времени) была культурой, основанной на услышанном и пересказанном. Средства получения информации были ограничены, доминировала передача новостей и знаний из уст в уста. Развитая коммуникация была по большей части уделом господствующего класса, масса населения мало что знала о событиях и переменах в окружающем мире.

Жизнь средневекового человека была куда сильнее, чем мы можем себе представить, обусловлена его социальной принадлежностью. Он рождался в определенном сословии и жил как крестьянин, ремесленник или «благородный» в четко обозначенных социальных условиях. Главной ценностью эпохи являлась честь. Она была тесно связана с сословной принадлежностью, и ее следовало защищать; современные исследователи неслучайно говорят о «символическом капитале чести». Хотя и в миру еще бывали периоды социальной мобильности, вернее всего было изменить свое социальное положение с помощью церкви, хотя многие ключевые посты в церковной иерархии предназначались для знати. Подъем по социальной лестнице посредством получения светского образования начинает играть более заметную роль лишь в позднем средневековье – с возникновением университетов.

Различия между сословиями были разительны. Большинство крестьян существовало на грани выживания. Связанные с климатическими колебаниями неурожаи часто приводили к голодовкам. Обстановка в домах, одежда были крайне скромными. По сравнению с этим жизнь знати и высшего духовенства была полна удовольствий и на протяжении средних веков становилась все более роскошной. Представители этих сословий приобретали экзотические товары, которые венецианцы привозили в Европу из Азии, покупали дорогое вооружение, драгоценности и предметы потребления, украшали церкви со всей мыслимой в то время пышностью. Знать и клирики ели – как сообщается в стихотворной повести «Мастер Гельмбрехт» – «жареных кур» (курятина была особенно дорогой!), тогда как крестьянам пищей служили /67/ молочный суп и различные каши. Впрочем, не менее разителен был контраст между повседневностью и праздником – в праздничные дни даже в крестьянских домах поглощалось изрядное количество мяса.

Ритм жизни определялся как природой, так и религией. Рабочее время совпадало со светлым временем суток, крестьянские занятия носили сезонный характер. Церковные праздники, а также смена постных и скоромных периодов накладывали отпечаток на жизнь в течение всего года. При этом культурные различия между крестьянами и знатью в средневековье были еще не столь глубоки, как в раннее новое время, когда культура элит все более стала отдаляться от народной. Это объясняется, в первую очередь, бесписьменным характером средневековой светской культуры. Ни рыцари, ни крестьяне не умели читать и писать – именно здесь проходила грань между мирянами и церковными институтами, особенно монастырями, выполнявшими, помимо религиозных и хозяйственных, еще и культурные функции. Благодаря работе монастырских переписчиков для будущих времен сохранились античные тексты, на которых во многом было основано образование (в особенности в эпоху Возрождения). Лишь когда /68/ культура сделалась письменной, что произошло, в первую очередь, в высших слоях, разорвалось культурное единство, и элиты стали все более и более отрываться от массы народа.

Средневековая поэзия также первое время существовала в устной форме, однако довольно скоро стала записываться и лишь благодаря этому дошла до нас. Самые ранние литературные тексты (например, «Венское собачье благословение» или «Мильштетская книга бытия») возникли в монастырях. Примечательно, что первым известным по имени австрийским «автором» оказалась женщина – госпожа Ава, трудившаяся в Мельке в начале XII в. Светская литература была связана, в первую очередь, с придворной рыцарской средой. Миннезанг (известнейшими миннезингерами, сочинявшими в Австрии, были Кюренбергер, Дитмар фон Айст, Райнмар Старый, Вальтер фон дер Фогельвейде, Ульрих фон Лихтенштейн и Освальд фон Волькенштейн{10}) и проникшая в Австрию чуть позже куртуазная эпика с самого начала предназначались для элиты. В отличие от этих жанров «народный эпос» первоначально базировался на популярных сказаниях («Песнь о нибелунгах», «Кудруна», цикл о Дитрихе Бернском), но вскоре и они облачились в куртуазные рыцарские одежды. Ценную информацию по социальной истории содержит написанная во второй половине XIII столетия поэма Вернера Садовника «Крестьянин Гельмбрехт» (Meier Helmbrecht), автор которой использовал попытку крестьянского сына стать «рыцарем»[32] как повод для создания нравоучительного произведения в защиту существующего социального порядка. Тема противоположности крестьянской и рыцарской жизни основательно разработана и в стихотворениях Найдхарта фон Ройенталя, а также в острых Найдхартовых шванках (которые можно сопоставить с Найдхартовыми фресками в Вене).

В отличие от дворцов раннего нового времени жилища средневековой знати первоначально не отличались ни особой роскошью, ни ярко выраженным стремлением к саморепрезентации, хотя и представляли собой довольно внушительные сооружения. Даже правители оставляли после себя лишь немногие по-настоящему значительные постройки. Рыцарские замки возводились, в первую очередь, с военными целями, являясь оборонительными /69/ сооружениями, но при этом также служили центрами управления подвластной территорией и являлись очагами аристократической культуры.{11}

С возникновением или по мере роста городов в позднее средневековье происходило становление бюргерской культуры, нередко в чем-то похожей на рыцарскую. Богатые горожане могли строить дома, которые выглядели как небольшие дворцы. Примерами являются Гоццобург в Кремсе, дом «Буммерль» в Штайре, Корнмессерхауз в Бруке-на-Муре и «Золотая крыша» в Инсбруке.

Города были стеснены окружавшими их крепостными стенами, множество горожан, занимавшихся сельским хозяйством, созда- /70/-/71/ вало острые «экологические» проблемы (по городу бродили свиньи и другие домашние животные!). Улицы и переулки были узкими и грязными, мусор нередко просто вываливали из окон, не существовало мостовых и уличного освещения. Дома обозначались особыми знаками, в ряде случаев сохранившимися до наших дней (особенно много их в чешской Праге). Тем не менее, города являлись средоточием духовной и светской жизни, куда постепенно перемещались центры образования. В высокое и позднее средневековье монастыри (прежде всего, нищенствующих орденов) все чаще основывались в городах, а с появлением университетов появилось еще одно образовательное учреждение. Первоначально в крупных городах существовали соборные и городские школы, /72/ затем возникли сообщества преподавателей и учащихся, которые позднее назвали себя Universitas magistrorum et scholarium.[33] В XIV столетии в Центральной Европе был основан целый ряд университетов – в Праге, Кракове, Пече. В 1365 г. появился учрежденный Рудольфом IV Основателем Венский университет, в котором, однако, лишь при Альбрех- те III открылся важнейший для той эпохи богословский факультет. Университет делился на «нации», которые были связаны не с нациями в нынешнем смысле слова, а с большими географическими регионами, он обладал самоуправлением и собственной юрисдикцией. Лекции и диспуты проводились на латинском языке. Венский университет до XVI в. оставался единственным высшим учебным заведением на территории сегодняшней Австрии.

Несмотря на конкуренцию со стороны университетов, впрочем также находившихся под влиянием духовенства, церковь бесспорно оставалась важнейшим культурным институтом средневековья. Монастыри и церкви, которые сначала строились в романском, а с XIII столетия – в готическом стиле, украшались скульптурами, алтарями, витражами и живописными произведениями.{12} К числу высших достижений прикладного искусства относились литургические предметы и облачения (такие, как чаша герцога Тассило или облачения из монастыря Гёсс).

Не меньшее значение эти храмы и монастыри имели в качестве мест получения образования или создания музыкальных и литературных произведений (текстов духовного содержания, а также драматических текстов о страстях Господних и других событиях Священной истории). Церковь культивировала латынь, «международный язык» средневековья, и передавала знание ее основ мирянам в соборных и монастырских школах. Кроме этого, трудолюбивые монахи создавали библиотеки, без которых наше знание средневековой культуры было бы просто немыслимо.

Позднесредневековое благочестие, покоившееся на идее чистилища и возможности заслужить отпущение грехов, вело к созданию бесчисленных фресок, икон и алтарей, что давало работу огромному числу художников. В этих произведениях уже прослеживается то стилистическое развитие, которое – с появлением «дунайской школы» – предвосхитило или подготовило усвоение в Австрии живописных принципов эпохи Возрождения. /73/

Габсбурги позднего средневековья

/73/ Конец династии Бабенбергов несомненно стал переломным моментом в политической истории Австрии. Герцог Фридрих II не имел мужского потомства и не успел воспользоваться правом самостоятельно назначить своего преемника. На основании положений Privilegium minus теперь в права наследования могли вступать женщины. Но куда существеннее этих прав были реальные политические притязания соседей. В приобретении бабенбергских земель были заинтересованы правители Венгрии и Чехии. Сначала сумел воспользоваться создавшимся положением – не в последнюю очередь, по причине отсутствия в империи твердой центральной власти (начался период так называемого междуцарствия[34]) – чешский король Пршемысл Оттакар II, овладевший в 1251 г. землями Бабенбергов.[35] Делая щедрые пожалова- /74/ ния монастырям и раздавая привилегии городам, он попытался создать в Австрии собственную «партию». С противостоявшей ему знатью он обходился довольно жестко. Когда в 1265 г. был раскрыт заговор во главе с Отто из Майссау, поддерживавшим контакты с чешской знатью, Оттакар распорядился немедленно казнить виновных.

Чтобы укрепить свое господство в крае, он женился на Маргарите, сестре последнего Бабенберга, которая была вдвое старше его. Племянница Фридриха Воинственного Гертруда, в свою очередь, вышла замуж за Романа Галицкого, приходившегося родственником венгерскому королю, однако тот не смог добиться успеха. Впрочем, Оттакару сначала пришлось уступить Штирию венграм.

Лишь в 1260 году Оттакар в союзе со штирийской знатью, восставшей против венгерского господства, сумел овладеть Штирией. Получив разрешение папы, он расстался с Маргаритой и вступил в брак с внучкой венгерского короля Белы IV.[36] В 1269 г., после пресечения династии Шпангеймов, Оттакар сумел присоединить к своим владениям Каринтию, Крайну и Виндскую марку.[37] Фактически возникло огромное государство, простиравшееся от северных границ Чехии до Адриатики, а если учитывать тесные отношения Оттакара с его польскими родственниками и его связи с Тевтонским орденом, то можно сказать, что влияние чешского короля и австрийского герцога в эту пору распространилось до берегов Балтийского моря. Однако когда позднее Оттакар вопреки воле папы начал новую войну против Венгрии, это настроило против него Григория X. В итоге тот сделался горячим сторонником избрания на немецкий трон дееспособного правителя, и в 1273 г. курфюрсты[38] избрали королем Рудольфа Габсбурга. /75/

Рудольф происходил из швейцарского семейства, владевшего обширными имениями в Ааргау и на Верхнем Рейне. Благодаря своим брачным связям Габсбурги породнились со всей элитой тогдашней империи. Когда Рудольф был избран королем, он ни в коей мере не был тем «бедным графом», каким вошел в популярную легенду, однако Пршемысл Оттакар II, несомненно, был гораздо могущественнее его. Поэтому Рудольфу было необходимо – чтобы показать, что именно он обладает в империи реальной властью, – оспорить осуществленный не в соответствии с тогдашними правовыми нормами переход бабенбергских ленов к Оттакару и тем самым продемонстрировать свою силу. На имперском съезде в Нюрнберге осенью 1274 г. на Оттакара была наложена имперская опала,[39] а в 1276-м против чешского короля началась война, в которой тот потерпел поражение. Оттакару пришлось отказаться от всех приобретений, сохранив за собой лишь свои наследные чешские земли, однако он не сдавался. Заговор против Рудольфа в Австрии должен был помочь ему вернуться к власти. Однако в новой войне чешский король был 26 августа 1278 г. разбит в битве на Моравском поле у селений Дюрнкрут и Еденшпайген. Оттакар доблестно бился; после сражения он, ра- ненный, был схвачен врагами из числа австрийских и штирийских рыцарей и умерщвлен. Конфликт с чешскими Пршемысловичами был улажен посредством двойного брака: чешский король Вацлав II женился на дочери Рудольфа Гуте, а сын немецкого короля, тоже по имени Рудольф, взял в жены чешскую княжну Агнессу (Анежку).

После своей победы Рудольф Габсбург сделал имперский лен, некогда принадлежавший Бабенбергам, фамильным владением Габсбургов. В 1282 г. он пожаловал своим сыновьям Альбрехту I и Рудольфу в совместное владение австрийские земли (Вену, Нижнюю и Верхнюю Австрию, Штирию). Это пожалование в «совместное владение», означавшее, что все взрослые мужчины семей- /76/-/77/ ства Габсбургов должны владеть землей совместно и не разделяя ее, было в позднее средневековье заведомо чревато множеством проблем.

Главной заботой Габсбургов было утверждение своей непрерывной власти в Священной Римской империи. После смерти Рудольфа I на немецкий трон были избраны сразу два претендента – наряду с сыном Рудольфа Альбрехтом королем был провозглашен Адольф Нассауский, и лишь война решила вопрос в пользу Габсбурга. В следующем поколении похожий конфликт возник между Фридрихом I Габсбургом и Людвигом Баварским, разрешенный на сей раз в пользу Виттельсбаха.[40] Лишь спустя несколько поколений Альбрехту V Габсбургу вновь удалось стать правителем империи (в качестве короля Альбрехта II). Он даже смог – после первой неудачной попытки Габсбургов утвердиться в 1306 г. на чешском троне после пресечения династии Пршемысловичей – унаследовать с концом правления в Чехии и Венгрии династии Люксембургов чешскую и венгерскую корону.[41] Однако это предзнаменование будущего могущества габсбургской державы продлилось совсем недолго, так как Альбрехт умер очень молодым, оставив после себя лишь младенца Ладислава Постума.[42] Чехия и Венгрия вновь были потеряны для семьи, однако Фридрих III сумел добыть императорскую корону. Он был также единственным Габсбургом, которого папа в 1452 г. короновал в Риме (коронация Карла V в 1530 г. состоялась в Болонье).

Не менее важным, чем отношения с империей, было расширение подвластной Габсбургам территории. Уже вскоре после своего утверждения в австрийских землях Габсбурги посредством договоров о наследовании с графами Горицко-Тирольскими приобрели Каринтию и Крайну, тогда как в Тироле пока сумела удержаться Маргарита Маульташ, дочь последнего горицко-тирольского графа. Только в 1363 г. Рудольф IV сумел присоединить Тироль к габсбургским владениям. Одновременно были при- обретены пер- /78/ вые земли в Форарльберге. Однако план объединения швейцарских владений с новыми австрийскими землями потерпел неудачу, поскольку начиная с 1291 г. (года заключения «вечного союза» трех лесных кантонов, ставшего отправной точкой в постепенном формировании швейцарской государственности) Габсбурги сталкивались в Швейцарии со все большими трудностями, пока в 1415 г. не утратили там последних владений, отошедших к Швейцарской конфедерации.

Осуществленное Рудольфом I пожалование Габсбургам австрийских земель «в совместное владение» обнаружило свою несостоятельность с самого начала. Уже у первого поколения возникали проблемы и трения, достигшие своей кульминации, когда был убит Альбрехт I – своим племянником Иоганном Паррицидой.[43] Причиной трагедии стало то, что Иоганну так и не удалось добиться возмещения, которое должен был получить его отец за отказ от своих владений в пользу Альбрехта на основании Райндельденского соглашения (семейный договор, призванный на короткое время урегулировать владельческие отношения между родственниками).

В силу различных обстоятельств проблема не была улажена и последующими поколениями. Критический момент настал после смерти Рудольфа IV, когда его братья Альбрехт III и Леопольд III должны были править совместно. Конфликт оказался столь ожес- /79/ точенным, что дело впервые дошло до раздела владений: в 1379 г. по договору, заключенному в Нойберге-на-Мюрце, Альбрехт получил Дунайскую Австрию, состоявшую из сегодняшней земли Нижняя Австрия с Веной и большей части нынешней Верхней Австрии (без Иннфиртеля, приобретенного лишь в 1779 г.), а герцог Леопольд сохранил за собой Штирию, Каринтию, Крайну, Тироль и «предгорья», то есть владения Габсбургов в сегодняшней Южной Германии.[44]

Поскольку линии Альбрехта грозило угасание, то в следующем поколении ситуация, похожая на ту, что существовала перед заключением нойбергского договора, повторилась в линии Леопольда III. У него было четверо выживших мужских потомков, что вновь создавало почву для конфликта. Холленбургский договор 1395 г., в конечном счете, решил дело компромиссом. Вильгельм получил область, для которой было изобретено название «Внутренняя Австрия» и которая состояла из Штирии, Каринтии и Крайны. Его брату Леопольду достались Тироль и «предгорья». В 1402 г. к этому разделу земель подключились младшие братья – Эрнст стал соправителем во Внутренней Австрии, а Фридрих в Тироле и в «предгорьях».

В политическом отношении было весьма существенно, что во все эти столкновения за право владения были также вовлечены сословия тех или иных территорий, значение которых благодаря этому заметно возросло. Самое позднее со времени внутренних конфликтов между представителями различных ветвей Габсбургского дома важные решения больше не могли приниматься без участия сословий; господствовавший в позднее средневековье, а также в XVI в. дуализм в лице правителя и сословий возник во многом из-за этих семейных столкновений.

Некоторые из фамильных распрей в Габсбургском доме, в которые вмешивались представители знати, выливались в нечто подобное гражданским войнам. Особенно острые формы приобрела конфронтация между Фридрихом III и его младшим братом Альбрехтом VI. В итоге Фридриху удалось воссоединить две из трех частей габсбургских владений: Дунайскую и Внутреннюю Австрию. Лишь в Тироле и «предгорьях» сохранилось самостоятельное управление во главе с сыном Фридриха Сигизмундом. В 1409 г. Сигизмунд, не имевший законного потомства (хотя у него было /80/ несколько десятков внебрачных детей), принял решение отказаться в пользу сына Фридриха III – Максимилиана от своих земель в Тироле и «предгорьях» и усыновить его. После смерти Фридриха III в 1493 г. все три части австрийских земель вновь оказались в руках одного правителя – Максимилиана I. Позднесредневековым переделам земель был положен конец.

Габсбургские переделы и внутриродовые конфликты не укрепляли престижа семьи – что довольно отчетливо можно было наблюдать в империи, – однако имелось другое обстоятельство, которое заложило краеугольный камень будущего самосознания дома Габсбургов. Это была грамота, получившая название Privilegium maius.[45] Все началось с того, что император Карл IV Люксембург, издав в 1356 г. Золотую буллу, законодательно урегулировал порядок избрания императора, который прежде определялся обычаем. Было установлено, что курфюрстов (князей-избирателей) должно быть семь (трое духовных – майнцский, кёльнский, трирский и четверо светских – чешский, саксонский, бранденбургский и пфальцский). Австрия, иными словами Габсбурги, в их число не вошла.

Рудольф IV, приходившийся Карлу зятем, почувствовал, что им пренебрегли и даже бросили ему вызов. Он стал конкурировать с Карлом IV в самых различных сферах. В 1344 г. Карл, бывший не только немецким, но и чешским королем, основал в Праге архиепископство, в 1348 г. – университет, построил там собор Св. Вита, Новый Город и каменный мост через Влтаву. Рудольф ответил рядом акций, способствовавших повышению престижа «княжеского величества». Он начал со строительных работ в Вене, призванных превратить этот город в подлинную княжескую резиденцию, основал в 1365 г. университет (Alma mater Rudolfina), в котором, однако, лишь в 1384 г. было разрешено открыть важнейший для того времени теологический факультет, и прилагал усилия, впрочем тщетные, чтобы добиться основания в Вене епископства.

Но важнейшим его деянием стала фабрикация фальшивки. В ответ на издание Золотой буллы он переработал Privilegium minus, заявив о притязаниях Австрийского дома. Не все пожелания Рудольфа IV могли найти отражение в одном документе, поэтому возник целый комплекс фальшивок, состоявший из семи грамот. Уже со- /81/ временники относились к ним скептически, однако лишь в XIX в., используя методы критики источников, удалось окончательно доказать их подложность. Тем не менее, документы, в которых Юлий Цезарь передавал в лен своему «дяде» землю и людей Австрии, обещая /82/ никого не ставить над ним и делая его своим главнейшим советником в империи, а император Нерон заявлял, что Австрия занимает первое место среди всех земель империи и на вечные времена освобождается от имперских податей, вызывали подозрения уже у современных гуманистов. Однако по-настоящему важные положения содержали другие грамоты. Рудольф присвоил себе права фогта над Зальцбургом и Пассау, определил, что передача имперских ленов Австрии должна совершаться на австрийской территории и, если император не отправится туда сам после троекратного приглашения, она считается состоявшейся. Герцог должен был получать свои лены, сидя на коне в княжеском облачении, в зубчатой короне (княжеской шапке), с крестом и скипетром в руках. Наиболее важное изменение произошло в титулатуре австрийского правителя: Рудольф потребовал для себя и своих потомков титула «эрцгерцог». [46] Свои притязания он обосновывал тем, что как герцог Каринтии и имперский ловчий, то есть лицо, занимающее особо почетную придворную должность (Erzamt), служащую предпосылкой для получения достоинства курфюрста, он должен быть равен курфюрстам. Звание эрцгерцога утвердилось и вплоть до падения монархии оставалось тем титулом Габсбургов, который они получали уже при рождении.

Рудольф IV распорядился изготовить заверенные копии фальшивых и ряда подлинных документов и отослал их императору в Нюрнберг. Императорские грамоты Юлия Цезаря и Нерона произвели на Карла IV сильное впечатление. Изумленный, он попросил Франческо Петрарку дать заключение по этому вопросу, и тот объявил грамоты поддельными. Однако Карла особенно уязвили «формальности»: он потребовал от Рудольфа, чтобы тот поклялся не пользоваться знаками императорской или королевской власти и запретил ему использовать великолепную печать с конным изображением австрийского герцога. Титул эрцгерцога (Рудольф именовал себя palatinus archidux Austrie, Stirie, Karinthie, Suevie et Alsatie[47]) вызвал у императора меньшее раздражение. Лишь в 1453 г. Privilegium maius подтвердил император Фридрих III Габсбург. В 1473-м привилегия была с согласия курфюрстов подтверждена /83/ вновь. Так она стала частью имперского законодательства. Во многом представление о «миссии» Габсбургов и вера в их особое предназначение были основаны на этой привилегии, хотя свою законченную форму они приобрели лишь в начале нового времени – в притязаниях Максимилиана I.

Позднее средневековье не было блестящим периодом в истории австрийских земель. Сословия сумели постепенно утвердиться в качестве контролирующей инстанции и противовеса правителям, однако для большей части населения существенным было другое. Эпидемия чумы в 1348–1349 гг. привела к значительной убыли населения, что ухудшило положение крестьянства и замедлило развитие городов, заметно отбросив их назад. Конфликты между власть имущими тяжким бременем ложились на подданных, отягощенных налогами на войны и не могущих чувствовать себя в безопасности во время феодальных распрей. Распри в среде знати или споры между императором и отдельными представителями благородного сословия разрешались в ходе военных столкновений, девизом которых, казалось, было: «Ты бьешь моих крестьян, я побью твоих». Многочисленные шайки разбойников и бродившие по стране отряды солдат также не делали обстановку мирной. Нападения гуситов во время Гуситских войн[48] /84/ на Нижнюю Австрию и османские набеги, прежде всего, на Каринтию и Крайну, дестабилизировали существующую систему и подчас имели следствием локальные крестьянские восстания. Еще одним тяжким испытанием для крестьян стали вооруженные столкновения с венгерским королем Матьяшем Корвином, который занял Восточную Австрию в конце XV века. Природные катаклизмы – уничтожение посевов саранчой, новые эпидемии и ухудшение климата – серьезно ослабляли экономическое положение страны. Поэтому она совсем не была той «цветущей землей», в которой, как рассказывалось в старых учебниках и исторических трудах, началось превращение Габсбургов в правителей великой державы. /85/

Феодальное общество и его кризисы

/85/ Центральноевропейское общество средних веков и раннего нового времени – так же как и общество всей остальной Европы – было глубоко аграрным по своему характеру. Подавляющую часть населения составляли крестьяне. Высшие слои – знать и духовенство – жили за счет этой крестьянской рабочей силы. Социальная модель раннего феодального порядка была обобщенно выражена формулой: «я молюсь за всех (oratores = священники и монахи), я сражаюсь за всех (bellantes = рыцари и знать), я тружусь за всех (laborantes = крестьяне)».[49] В соответствии со спецификой общественных задач и в связи с формированием рыцарского (благородного) сословия, предназначением которого являлась защита страны, земледельцы оказались в зависимости от двух первых групп. В сложившейся системе землевладения крестьянин не обладал никакими правами собственности на землю, а получал свое хозяйство от землевладельца. Передача осуществлялась в различных формах (свободное пожалование, по наследственному праву и т. д.). За это он должен был выплачивать подати и выполнять повинности, например, работать на барщине. Землевладелец, в свою очередь, гарантировал ему «защиту и опеку», выполнял функции по обороне края и был обязан – уже в собственных интересах – помогать крестьянам в случае различных бедствий и природных катаклизмов (например, при неурожаях). Эта система, первоначально основанная на взаимности (что /86/ было представлено нами здесь в виде идеально-типической схемы), в позднее средневековье переживала все более глубокий кризис. Зависимость поземельных подданных и держателей была не только экономической, но и юридической, поскольку землевладелец располагал судебными полномочиями в отношении своих крестьян. Подобными земельными владениями (своего рода государствами в государстве) обладали знать и различные духовные институты (монастыри, епископства, а порой и отдельные приходы). Свободные крестьяне сохранились лишь в исключительных случаях – в Тироле и Форарльберге, где они были даже представлены в земельных сословных собраниях; первоначально такие крестьяне были и в Зальцбурге.

Основным в ту пору был институт (в настоящее время это оспаривается рядом исследователей), который Отто Бруннер назвал «весь дом», – по своей экономической структуре этот «весь дом» был самодостаточен и изолирован. Иначе говоря, почти все самостоятельно производилось в крестьянском или господском хозяйстве. С точки зрения социальной истории именно здесь мы можем видеть истоки патриархальности. «Хозяин дома» был неограниченным деспотом, который выступал повелителем своей «семьи», включавшей помимо родственников прислугу и других людей. Литература с наставлениями для «отцов семейств», особенно расцветшая в эпоху барокко, обеспечивала их всей необходимой для руководства таким домом информацией.

Самый нижний уровень феодальной системы был организован на тех же принципах, что и все государство. Отношения между правителями (в Австрии маркграфами, герцогами или эрцгерцогами) и знатью или владевшим землями духовенством также основывались на взаимности. Правитель обеспечивал или должен был обеспечивать «защиту и опеку», а его первейшим долгом было гарантировать pax et iustitia,[50] то есть поддерживать мир на границах и справедливость внутри страны. Знать и церковные институты, имевшие богатые земельные владения, были, в свою очередь, обязаны предоставлять правителю «совет и помощь», то есть на них возлагалась финансовая поддержка, а в случае знати – и несение личной военной службы. Эта повинность – делать выплаты в казну (которая, естественно, перекладывалась на крестьян, поскольку собственные имения знати и церкви от податей освобожда- /87/ лись) – вскоре соединилась с правом одобрять или не одобрять налоги, что оказалось мощным оружием в борьбе за политическую власть в стране. Становившийся все более отчетливым в позднем средневековье «дуализм», то есть совместное правление князя и сословий (знати и церкви), в конечном счете, покоился именно на этом праве.

Начиная с позднего средневековья, во всех землях будущей Австрии происходило формирование земских сословных представительств, которые чаще всего состояли из трех или четырех курий, представлявших отдельные социальные группы. Все вместе они образовывали ландтаг (земельное собрание), своего рода парламент той или иной земли, созывавшийся через нерегулярные промежутки времени. Первой курией были прелаты, то есть видные представители церкви, прежде всего, аббаты и пробсты монастырей. Впрочем, со временем все более важным – особенно в эпоху реформации – становилось благородное сословие, которое или образовывало общую курию, или делилось на сословие господ и сословие рыцарей. Третьей (или четвертой) курией, имевшей больше обязанностей, чем прав, были княжеские города и рыночные общины (маркты).[51] Их политическое влияние было ограниченным, однако они обеспечивали высокую долю налоговых поступлений в казну. В Тироле к этим группам, располагавшим «деньгами и судами», добавлялось представительство сообщества свободных крестьян. В Форарльберге, в силу разных обстоятельств, ситуация выглядела совершенно иначе. Знать и духовенство подлежали непосредственной имперской юрисдикции и потому не были представлены в ландтаге (их представители заседали в рейхстаге Священной Римской империи). Формально единственной политической силой в земле были крестьяне, города и рыночные общины. Эта система до сих пор еще ошибочно рассматривается как некое торжество «демократического» начала, воздействие которого якобы прослеживается вплоть до наших дней. На деле, однако, образуемый сословиями местный ландтаг ни в коей мере не был «демократическим», в нем не заседали выборные представители (даже в городской курии это случалось крайне редко) – в ландтаг автоматически попадали представители того или иного земельного владения. Таким образом, знатные семейства имели право посылать /88/ в ландтаг одного или нескольких своих членов (мужчин), что напоминало британскую палату лордов с ее наследными пэрами.

Положение крестьян в позднее средневековье существенно ухудшилось и не имело ничего общего с нарисованной выше «идеально-типической картиной». Свою роль сыграли несколько факторов. Натуральное хозяйство, в рамках которого подати вносились продуктами питания, все в большей степени вытеснялось рыночным, зависевшим от колебаний конъюнктуры. Со времен крестовых походов стали известны пряности и благовония, бархат и шелк, и чтобы удовлетворить свои потребности в этих дорогих товарах, землевладельцы стремились повысить доходность имений. Поэтому подати росли, и изобретались все новые предлоги, чтобы заставить крестьян платить. Изменение правовой ситуации было на руку высшим слоям. В позднее средневековье в Европе происходила «рецепция», то есть усвоение древнеримского права, которое прививалось тогдашнему обществу. Эта юридическая система акцентировала, прежде всего, владельческие права, тогда как старинные установления, основанные на обычном праве, постепенно вытеснялись – лес, прежде бывший общественным угодьем для выпаса скота, становился дворянским охотничьим заповедником, рыбная ловля в озерах и реках также все более превращалась в исключительное право господ. Это заметно ограничило пространство, где могли добываться продукты питания, что – наряду с запретами уничтожать диких животных, опустошавших крестьянские поля, – постоянно создавало поводы для бесчисленных мелких конфликтов. Постепенная кодификация права и распространение грамотности посадили крестьян на еще более короткий поводок: они не могли подтвердить старинных обычаев и порядков грамотами и документами, так что землевладельцы оказались в правовом и политическом выигрыше. К этому бремени со стороны землевладельцев и церкви, требовавшей свою десятину, добавлялись растущие требования государства, причем князь стремился установить свою монополию на взимание податей. Финансовые потребности государя все время росли – прежде всего, во время войн. Если мы вспомним о борьбе Габсбургов против османов и о столкновениях на западе империи, то с легкостью получим представление о том, насколько высока была степень эксплуатации крестьянства.

Наряду с этими правовыми и финансовыми переменами, в позднее средневековье становятся заметными и изменения в поло- /89/-/90/ жении знати. Если войны XI–XIII столетий велись силами небольших рыцарских ополчений, то начиная с XIV в. утверждается новая военная организация. Рыцарская конница, которая в битвах Габсбургов против швейцарцев при Моргартене в 1315-м и при Земпахе в 1386 г. потерпела сокрушительные поражения, все более утрачивала свое значение. Основными вооруженными силами становилась пехота, а со временем и артиллерия. Эти виды войск состояли не из рыцарей, а из наемных солдат – ландскнехтов (по большей части выходцев из крестьянской среды). Наемники стоили немалых денег, которые приходилось выплачивать князю – что опять-таки усиливало позиции сословий с их правом одобрения новых податей, – и деньги, в конечном счете, давали те же кре- стьяне. При этом они лишались защиты со стороны землевладельцев, которые при набегах османских отрядов укрывались в своих замках, бросая крепостных на произвол судьбы, и были вынуждены вносить финансовый, а при необходимости, и личный вклад в оборону страны. Однако их подати и повинности, возникшие как компенсация за освобождение от военных обязанностей, сохранялись. Поэтому не столь уж безосновательно крестьяне во время восстаний ссылались на широко известное в то время правовое пособие «Швабское зерцало»: «Мы обязаны служить господам потому, что они нас защищают. Ежели они нас не защищают, то и мы по праву не обязаны им службой». Когда османские отряды в 1478 г. совершили набег на Каринтию и землевладельцы не смогли или не захотели защитить крестьян, те отказались платить подати и подняли восстание, в конечном счете, потопленное в крови. Если исходить из представлений о взаимности обязательств, они, конечно, были правы, однако политическим весом в ту пору обладали лишь высшие слои. В экономическом отношении позднее средневековье также не было для крестьян благоприятной эпохой. Если в XI–XIII вв. наблюдался значительный рост населения, повлекший за собой внутреннюю (раскорчевка и распашка нови, заселение прежде не использовавшихся земель) и восточную колонизацию (появление территорий компактного проживания немцев среди иноязычного населения), то после страшной эпидемии чумы 1348–1349 гг. положение существенно изменилось, и отнюдь не в лучшую сторону.

Чума вызвала потери, прежде всего, среди городского населения, тогда как в сельской местности, где люди жили не столь скученно, смертельных случаев было гораздо меньше. Площадь обрабатывав- /91/ мых земель, естественно, осталась той же, так что, грубо говоря, с них можно было снимать урожай в прежнем количестве (хотя некоторые местности и оказывались заброшенными в связи с их меньшей пригодностью для проживания). Однако вследствие сокращения населения спрос на сельскохозяйственную продукцию /92/ упал, что привело к падению цен. Это уменьшило доходы крестьян и, в конечном счете, землевладельцев, которые в ответ усилили эксплуатацию зависимого населения. Так как из-за сокращения населения в городах рабочая сила, например, в ремесленной сфере, стала дороже, возникли так называемые ножницы цен. Кризис позднего средневековья, отягощенный всплеском феодальных усобиц, первыми османскими вторжениями и опустошительными налетами саранчи, привел к целому ряду восстаний на социальной почве, получивших название «крестьянских войн».

Это обозначение не должно скрывать от нас того факта, что в них принимали участие не только кре- стьяне, но и отдельные слои городского населения. Нередко вождями восстаний против властей выступали княжеские служащие; кроме того, невозможно представить себе крестьянские восстания без рудокопов. Можно также отметить различия между движениями позднего средневековья, участники которых боролись за восстановление «доброго старого права» (противопоставлявшегося ими «римскому»), и восстаниями, происходившими с начала XVI столетия, когда под влиянием реформации главными аргументами восставших сделались ссылки на «божественное право».

Почти все эти волнения происходили весьма похоже. Какой-нибудь особенно вопиющий пример феодального гнета вызывал всеобщее недовольство крестьян, они собирались на сходки и, как правило, письменно формулировали свои требования, составляя списки жалоб (называвшиеся gravamina[52]). Нередко власть имущие (знать и князь) уступали, поскольку время все равно работало на них. Пока крестьянские «шайки» постепенно уменьшались в числе – особенно в период уборки урожая, когда многие предпочитали вернуться к своим хозяйствам, – знать могла нанять войска, которые были в состоянии одержать верх над крестьянами. За этим следовали суровые репрессии, отличавшиеся невероятной жестокостью. «Зачинщики» подвергались какой-нибудь жуткой казни – например, их сажали на раскаленный трон и венчали раскаленной короной, – а людям из их окружения наносили тяжкие увечья: вырывали язык, отрезали нос и уши, отрубали руки, причем часто раны оказывались смертельными. Этих людей, чтобы не делать из них мучеников, остерегались объявлять «мятежниками», а старались представить уголовными преступника- /93/ ми, выдвигая в качестве формально-юридического предлога для наказаний обвинения в грабежах или кровосмесительных связях.

Кульминацией крестьянских войн стала «Великая немецкая крестьянская война», охватившая значительную часть немецкоязычного пространства. На территории сегодняшней Австрии главными местами столкновений стали Тироль, Зальцбург и Верхняя Штирия. После подавления тирольского восстания под руководством Михаэля Гайсмайра{13} борьба возобновилась в Зальцбурге, и лишь после осады и взятия штирийского Шладминга господа сумели окончательно одержать верх. В конечном счете, поражение крестьян в 1525–1526 гг. законсервировало их социальное положение вплоть до освобождения от феодальных повинностей в 1848 г.

Длительное время «Великая немецкая крестьянская война» рассматривалась как итог процесса усиления феодального гнета и крестьянского сопротивления, однако интенсивные исследования последних десятилетий привлекли внимание к целой серии последующих конфликтов. В некоторых областях – Зальцбурге и Верхней Австрии, Штирии и Крайне (в сегодняшней Словении) – столкновения крестьян и землевладельцев были, по-видимому, наиболее многочисленными. Формы сопротивления были разнообразны – от отказа работать на барщине до вооруженных /94/ выступлений. Нередко наряду с социальными обидами и трениями решающую роль играли религиозные противоречия. Особенно отчетливо это прослеживается в крестьянской войне, разразившейся в Верхней Австрии, переданной Габсбургами под залог Баварии во время Тридцатилетней войны. Суровое правление баварского наместника графа Адама Херберсторфа, сопровождавшееся последовательным и жестоким проведением контрреформации, вызвало восстание, во главе которого встали Штефан Фадингер и его тесть Кристоф Целлер. Поначалу оно развивалось успешно, однако, в конечном счете, крестьяне были разгромлены при Эфердинге и Гмундене.{14}

Еще одним важным элементом трансформации феодального общества в позднем средневековье стал расцвет уже существовавших и возникновение множества новых городов. Римская /95/ эпоха была первым периодом урбанизации Европы, однако факт непрерывного существования ряда городов со времен античности отнюдь не бесспорен. В период начавшегося в XI в. экономического подъема новые городские поселения возникали на месте старых римских городов, у переправ через реки, на перекрестках важных торговых путей или в местах пребывания представителей власти, то есть возле императорских дворцов, княжеских замков или епископских резиденций. Правители оказывали этим городам покровительство, предоставляли им привилегии и сами основывали городские поселения. Основным мотивом подобных действий было то, что налоговые поступления из городов составляли основную часть доходов княжеской казны.

Серьезно отличались по своему правовому положению вольные имперские города Германии (или синьории и коммуны – свободные городские республики – Италии) и города с ограниченным самоуправлением на отдельных территориях. Особое значение, прежде всего, культурное, имели города – резиденции правителей. При этом все города, даже если не принимать во внимание чисто юридического определения городской общины, имели одну общую черту: в них действовал особый правовой режим, основанный на предоставленных им городских правах. Фундаментом городского права являлась привилегия, пожалованная основателем (а также императором, князем или кем-либо другим), в силу которой некоторые права правителя, например, на чеканку монеты, сбор таможенных пошлин, устройство рынка или постройку укреплений, переходили к городу. В принципе горожане являлись свободными людьми («городской воздух делает свободным»), то есть, в отличие от крестьян, не подчинялись непосредственной власти какого-либо землевладельца. Город обладал самоуправлением, власть и суд в нем осуществлялись самими горожанами. Нередкое разделение властей в форме сосуществования «широкого» и «узкого совета» отражает социальное членение на патрициат и цеховых ремесленников.

Уже на раннем этапе особенно процветали те населенные пункты, которые могли устраивать ежегодные или приуроченные к различным церковным праздникам ярмарки или же находились на пересечении важных торговых путей. Города позднего средневековья представляли собой, в первую очередь, ремесленные поселения с постоянным рынком, в которых благодаря специализации и разделению труда возникало весьма дифференцированное ре- /96/ месленное сообщество. Подъем международной торговли, все в большей степени превращавшейся из меновой в денежную, способствовал оформлению слоя богатых патрициев, которые политически доминировали в городском самоуправлении. Наряду с патрициями и цеховыми ремесленниками, существовал еще один широкий круг лиц, который часто обозначается как «субстрата». Подмастерьев, учеников, горожан-земледельцев, «жильцов» (то есть жителей города, не имевших собственного дома) и нищих объединяло то, что все они в значительной степени были политически бесправны. Особое место в городе занимали иудейские общины, речь о которых пойдет в одной из следующих глав.

Ремесленники, как уже говорилось, были организованы в цехи, представлявшие собой общества принудительного характера, отличавшиеся строгой регламентацией. Покупка и продажа сырья и готовой продукции регулировались столь же строго, как и число учеников и подмастерьев, которых позволялось иметь одному мастеру. Положение подмастерьев и учеников было очень тяжелым, подмастерья, которым приходилось странствовать – зачастую это изображается куда романтичнее, чем было на деле, – представляли собой довольно беспокойный в социальном отношении элемент. Восстания ремесленников вспыхивали довольно часто; например, в 1722 г. в Вене произошел мятеж работников обувных мастерских, вызванный напряженными отношениями в ремесленной среде и трениями с конкурирующими мануфактурами.

По нынешним меркам население городов было весьма незначительным. В Европе конца средневековья лишь в Константинополе, Париже и Неаполе жило по 150–200 тыс. человек, так что /97/ эти города были меньше, чем, например, сегодняшний Линц. До 100 тыс. человек доходило население Венеции, Милана, Кордовы, Севильи, Гранады, Флоренции и Генуи. Крупнейшими немецкими городами были Аугсбург и Кёльн, в которых имелось от 40 до 60 тыс. жителей. В этом смысле австрийские города были про- /98/ сто крошечными. Даже в княжеской столице Вене около 1500 г. проживало не более 20 тыс. человек, а Грац, Инсбрук и Линц были еще меньше.{15} Оценивая эти цифры, следует также принимать во внимание неслыханные потери населения, вызванные эпидемией чумы 1348–1349 гг., от которой во многих городах умерло от одной до двух третей населения.

Многие города австрийской области представляли собой небольшие поселения земледельцев, по образу жизни мало чем отличавшихся от сельских жителей. Многие города, основанные в позднем средневековье, оказались нежизнеспособными – эти населенные пункты так и не приобрели тех культурных и политических черт, которыми отличались города в подлинном смысле этого слова.

Еще одной сферой, где происходило обновление и формировался собственный социальный мир, была горная индустрия. Добыча полезных ископаемых велась еще в первобытную эпоху, в средние века центральную роль играли соляные копи и цветная металлургия. В соляном производстве стала применяться новая технология: соль больше не добывалась открытой разработкой, а с помощью воды извлекалась из так называемого соляного раствора. Вода потом выпаривалась на «противнях» (в солеварнях), и в итоге оставалась сырая соль. Этот процесс требовал специалистов и развитой инфраструктуры, частью которой и являлись подобные солеварни. Работники соляной отрасли образовывали свободную, в том числе пользующуюся правом свободного передвижения, группу населения с весьма дифференцированными знаниями и умениями. Что- бы разогреть «противень», требовалось много дерева, что обеспечивалось интенсивными лесными разработками, дававшими хлеб множеству лесорубов. Население сельской округи было обязано заботиться об обеспечении приисков продовольствием и по твердым ценам продавать горнякам свою продукцию. Солеварни возникли в Зальцкаммергуте (важнейшими местами соляного производства были Аусзее, Хальштат, Эбензее, Ишль и Гмунден) и – как предприятие зальцбургского архиепископа – в Халляйне.

Подобным образом выглядела ситуация и в других отраслях горного дела, в которых сырье, впрочем, добывалось открытым способом. Технические знания имели здесь первостепенное значение при переплавке руды. В цветной металлургии особенно важное место занимала добыча серебра, необходимого для чекан- /99/ ки монеты. Главные серебряные прииски находились в тирольском Шваце или в Оберцайринге, где они, впрочем, «иссякли» в 1361 г. (теперь там находится музей). Немалое значение имела также промывка золота, прежде всего, в высокогорных долинах Зальцбурга, добыча меди, свинца и других цветных металлов. Именно разработка месторождений цветных металлов – например, в Шваце, но также на серебряных копях Чехии и на медных приисках в сегодняшней Словакии – давала в раннее новое время огромные шансы обогащения, которые были использованы представителями раннего капитализма – главным образом, такими верхненемецкими финансистами, как Фуггеры и Вельзеры. Железу и углю, которым предстояло стать важнейшим сырьем индустриализации XIX в., пока, напротив, отводилось подчиненное место. В Австрии добыча и выплавка железа велись на Эрцберге и во многих других местах, например, на Хюттенберге в Каринтии.[53] На реках Верхней и Нижней Австрии (в Айзенвурцене[54]) возникла ранняя форма железоделательной промышленности, производившей ко- сы, ножи и оружие. Здесь также сложились специфические формы социальной организации, отличавшиеся от тех, что были характерны для массы крестьянского населения. /100/-/101/

Роль женщины в феодальном обществе

/101/ За исключением Марии Терезии, женщинам почти не отводилось места в традиционной австрийской историографии. Лишь после обращения исследователей к проблемам социальной истории, а также вследствие социально-политических изменений, происшедших благодаря эмансипации и развитию феминизма, этой значительной группе населения было уделено подобающее внимание.

Положение женщины в обществе средневековья определялось как экономическими отношениями, так и религиозными представлениями. Христианство, подобно другим возникшим на Ближнем Востоке религиям, не было особенно расположено к слабому полу и, по существу, отводило взрослой женщине только две роли – супруги и монахини. В браке, где сексуальность должна была ограничиваться целями продолжения рода (страсть почиталась греховной), мужчина был caput mulieris («главою женщины»), а та, в свою очередь, рассматривалась как vir imperfectus («несовершенный мужчина»). Поэтому мужчина был должен – здесь взгляды церкви совпадали с германскими правовыми представлениями – осуществлять «опеку» над женщиной, которая сама по себе не всегда считалась правоспособным субъектом. Этой опекой первоначально занимался отец, затем супруг, а когда женщина попадала в монастырь – монастырский фогт.

С утверждением в XII–XIII вв. канонического права и постепенным ростом значения церковного брака тенденции к подчинению женщины еще более усилились. Браки детей из знатных и бюргерских семейств чаще всего устраивались родителями, «любовь», занимавшая столь важное место в монастырской мис- /102/ тике и эротической поэзии миннезингеров, не играла при заключении супружеского союза никакой роли. Так как мужья, думая о наследниках, желали быть уверенными, что дети действительно происходят от них, контроль за сексуальным поведением женщины был чрезвычайно строг. Сохраняющаяся и по сей день двойная мораль, предоставляющая мужчинам больше сексуальной свободы, чем женщинам, связана именно с этим.

Нередко пишут, что культ Девы Марии, переживавший в католической церкви особый расцвет в позднее средневековье и в эпоху барокко, способствовал более высокой оценке женщины. Однако, с точки зрения богословов, Мария остается второстепенной фигурой, а в практике католической церкви исполнение женщинами важнейших функций исключается и по сей день. Реформация также ничего не изменила в господствующих представлениях о полах. Лютер и прочие ее деятели высоко ценили брак и отрицали безбрачие потому, что были убеждены: считавшаяся неукротимой женская сексуальность может быть обуздана лишь в браке.

Образ жизни средневековой женщины нелегко охарактеризовать общими формулами, поскольку в различных сословиях он весьма разнился. Благодаря последним исследованиям мы знаем, что женщины из низших социальных слоев имели довольно разнообразные занятия. В крепком крестьянском хозяйстве женщина была не только дополнительной и подчиненной супругу рабочей силой, но и сама обладала властью (лат. potestas) над служанками и наемными работниками. Даже если, согласно всем правилам, женщины оставались за пределами цехов, случалось, что после смерти мужа они нередко продолжали сами руководить его ремесленной мастерской. {16}

Единственной сферой, где женщина господствовала, была торговля в городских лавках. Однако после пика женской занятости, пришедшегося на позднее средневековье, женщины на рынке труда были заметно потеснены; позже они могли трудиться наемными работницами на мануфактурах, получая меньшую по сравнению с мужчинами плату. Приблизительно половину лиц, занятых в мануфактурном производстве, составляли женщины – они были задействованы, прежде всего, на подготовительной и завершающей стадиях производства. Число неза- мужних было велико, однако их жизнь невозможно сравнить с жизнью современных «одиночек». В большинстве своем они проживали в родительском /103/-/104/ доме или, находясь в услужении, подчинялись экономам и экономкам. Незамужним женщинам из благородных и бюргерских семей, если они не хотели вступать в брак, чаще всего оставался только один путь – в монастырь.

Женские монашеские ордены в позднее средневековье переживали подлинный расцвет, так как массы женщин оказались охвачены порывом благочестия. Почти все мужские духовные ордены имели свои женские ответвления (у францисканцев, например, это были клариссы[55]). Хотя обратной дороги из монастыря не было, и теоретически он был открыт для женщин всех сословий, женские обители нередко становились временным местом проживания для знатных дам и даже для эрцгерцогинь дома Габсбургов. Хотя подобные обитательницы таких обителей тоже избирали монашеский образ жизни, они не приносили обетов и поэтому могли в любое время выйти в мир, чтобы вступить в брак. Они не носили орденских одеяний (за исключением особенно торжественных случаев), могли выходить за монастырские стены, посещать театры, балы и общество и, как правило, могли провести четырехмесячный отпуск у своих родных. В монархии Габсбургов этот институт особую роль играл в XVIII в.

Женское образование обладало сословной спецификой и почти всегда осуществлялось женским персоналом. Монастыри давали возможность учиться также и женщинам, однако с расцветом университетов шансы женщин на получение полноценного образования существенно уменьшились. Женщин в роли студентов и преподавателей мы находим почти исключительно в итальянских университетах. Так, скажем, Лаура Басси в середине XVIII в. получила кафедру физики в Болонском университете.

Начиная с эпохи реформации, распространяются школы для девочек, предназначавшиеся, впрочем, прежде всего, для высших слоев. На них к тому же лежал заметный протестантский или католический отпечаток. Со времен контрреформации главную роль здесь играли монахини-урсулинки.[56] Благодаря насаждавшемуся таким образом просвещению появилась женская читающая публика, и возникли первые ростки собственно женской литературы. /105/

Некоторые женщины – что было, скорее, необычным – занимались писательским трудом. Первая известная по имени поэтесса Австрии, госпожа Ава, жила в начале XII столетия в окрестностях Мелька и писала простые по содержанию и форме духовные стихи. Элеонора Шотландская, жена эрцгерцога Сигизмунда Тирольского, во второй половине XV в. перевела на немецкий язык французский роман «Понт и Сидония». В позднем средневековье в Австрии появилось и несколько женщин-мистиков.[57] Наиболее выдающейся австрийской поэтессой до 1800 г., бесспорно, была Катарина Регина из Грайффенберга.[58] /106/

Негативная роль, которую приписывала женщине церковь, имела следствием ужаснейшие интеллектуальные извращения эпохи. Наряду со светлым образом Марии, церковь делала акцент на темном антиобразе Евы, неспособностью которой противостоять искушению объяснялось изгнание человека из рая. Таким образом, женщина рассматривалась как пособница дьявола. Широко было распространено убеждение, что существуют такие женщины и мужчины, которые благодаря своим особенным силам могут порой творить добро, но чаще – зло. Считалось, что посредством чар подобные люди могут похитить молоко у коровы, сделать мужчину больным или бессильным и на корню погубить урожай. Чаще всего в подобных деяниях обвинялись старые женщины и маргиналы, вовлеченные в деревенские конфликты. Подобные представления были распространены не только в Европе, но и далеко за ее пределами. Еще задолго до начала большой охоты на ведьм в Тироле были сожжены на костре две strigae.[59]

Однако систематические преследования начались лишь после того, как богословы потрудились над созданием специфического образа врага. Новым, происходившим из элитарной культуры элементом образа ведьмы стал мотив ее связи с дьяволом. Ведьмы летали по воздуху на сборища, во время которых вступали в плотские сношения с сатаной, плясали обнаженными, предавались разврату и диким оргиям. /107/

При создании этого образа ведьмы важный импульс пришел как раз с территории нынешней Австрии. В 1485 г. Генрих Крамер (по прозвищу Инститорис) вел в Инсбруке ведовской процесс, завершившийся в итоге неудачей. Это побудило его написать в 1487 г. книгу под названием Malleus maleficarum («Молот ведьм»), оказавшую роковое воздействие на умы. «Молот ведьм», основанный на всеобщей вере в чародейство и магических представлениях современников, придал институционные формы судопроизводству по делам мнимых ведьм, которые были быстро восприняты обществом и стали применяться крайне часто.

Преследование ведьм стало в это время составной частью уголовного законодательства, однако и прежде женщин, которых по различным причинам считали колдуньями, подвергали своего рода суду Линча. Преследование ведьм имело много причин. О внутренних деревенских конфликтах уже говорилось, к этому добавлялся конфликт между полами и стрем- ление подавить женские знания о сексуальности, беременности и абортах. Можно также сказать о связи с экономическим кризисом, который, не в последнюю очередь, был вызван «малым ледниковым периодом» /108/ (существенное ухудшение климата, происшедшее в эту эпоху). Наибольший размах охоты на ведьм пришелся на 1560–1630 гг., причем ее пиками следует считать восьмидесятые годы XVI в. и период между 1626 и 1630 годами. В ходе некоторых процессов круг затронутых лиц бывал особенно широк – вследствие исторгнутых под пытками оговоров других «ведьм».

Из многих австрийских ведовских процессов, систематическое и соответствующее научным критериям исследование которых еще предстоит совершить, стоит упомянуть два наиболее известных. В 1583 г. в Вене иезуиты раздули одну историю, следствием которой стал процесс о ведовстве. Юная, страдавшая эпилепсией девушка по имени Анна Шлуттербауэр из нижнеавстрийского Манка, как утверждали, была околдована собственной бабкой, семидесятилетней Элизабетой Плайнахер. В ходе судебного разбирательства вина старой женщины была, разумеется, доказана. Один иезуит якобы изгнал из больной Анны Шлуттербауэр 12 662 черта, каждому из которых пришлось при этом назвать свое имя. После пыток бабка была приговорена к смерти и прилюдно сожжена. Одним из крупнейших процессов, длившимся несколько лет, в который оказалось вовлечено множество детей, был суд над колдуном Яклем в Зальцбурге в 1677–1680 годах.

Уже довольно поздно – с 1710 по 1730 г. – мощная волна преследований ведьм впервые прокатилась по Венгрии; за ней в 1755 г. последовала новая волна. Под воздействием идей Просвещения преследования, однако, прекратились. В уголовном кодексе 1783 г. впервые не упоминается такое преступление, как колдовство. /109/

Евреи в феодальном обществе

/109/ Говоря о христианизации Европы в средние века, следует помнить о таком важном исключении, как евреи – группа населения, сохранявшая свою исконную религию на протяжении двух тысячелетий. История этих людей, ужасная судьба которых в XX в. известна всем, представляет собой историю угнетения и преследований. Антисемитизм отнюдь не является изобретением национал-социалистов или новшеством XIX в., его корни уходят в античность. Впрочем, расовые компоненты антисемитизма (в силу которых жертвами холокоста стали также и «крещеные евреи») действительно относятся, скорее, к XIX столетию – прежде главные аргументы против евреев имели религиозную природу, несмотря на то что расизм (миф о чистоте крови) зародился довольно давно.

Евреи появились на территории сегодняшней Австрии еще в римские времена, после чего наши источники на протяжении долгого периода хранят о них молчание. Около 906 г. еврейские торговцы упоминаются в Раффельштеттенских таможенных правилах, что является первым средневековым свидетельством присутствия этой группы населения в дунайском регионе. Начиная с XIII в. мы располагаем все большим количеством известий о евреях в Австрии.{17}

Интеграция в социальную систему того времени оставалась для них невозможной. Они не могли – по крайней мере, с позднего средневековья – ни наследовать земельных владений, ни становиться членами цехов (по своему характеру христианских). В то же время, в противоположность христианам, на них не распрост- /110/ ранялся запрет на ростовщичество, поэтому евреи одалживали деньги в рост (что никак не способствовало росту их популярности в обществе). Часть доходов от этих ростовщических операций отходила к правителям, требовавшим от евреев значительных денежных сумм за предоставляемую им защиту.

Еврейские общины в австрийских землях находились под покровительством герцога, владевшего так называемой еврейской регалией. Это первоначально принадлежавшее королю право гарантировало евреям защиту, за которую они, впрочем, должны были выплачивать особый налог, своего рода подушную подать. В XII в. евреи поселились в Вене, в XIII столетии число еврейских общин умножилось, и в 1244 г. последний Бабенберг – Фридрих II издал для евреев Австрии особую привилегию.

Однако эта мирная история обманчива. Юдофобия, имевшая, не в последнюю очередь, религиозную мотивацию (евреи рассматривались как убийцы Хри- ста и люди, которые не признают, что Христос был мессией), проявлялась в самых разнообразных формах. Варьировались различные пропагандистские формы поношений и адресованных евреям оскорблений: изображения «еврейской свиньи» (как ответ на религиозный запрет употреблять в пищу свинину) и наделение дьявола на миниатюрах и гравюрах характерными еврейскими чертами – до отождествления евреев с дьяволом и ведьмами. Со времен крестовых походов имели место регулярные преследования, вызванные отчасти экономическими, но отчасти и религиозными причинами. После утверждения в христианской догматике теологического обоснования реального присутствия Христа в евхаристии и введения в 1264 г. праздника Тела Христова евреев часто стали обвинять в осквернении евхаристической крови и гостии. В 1305 г. дело о поношении гостии рассматривалось в Корнойбурге; еще худшие последствия имел подобный случай в 1388 г. в Пулкау, положивший начало гонениям на евреев в Нижней Авст- /111/ рии. Другим, столь же абсурдно звучавшим наветом было обвинение в ритуальном убийстве. Утверждали, что евреи похищали и закалывали христианских детей, – в этом необоснованном обвинении ошибочное представление о пасхальной трапезе смешалось с убеждением, что с помощью крови можно производить магические действия. В 1293 г. подобные слухи о ритуальном убийстве ходили по Кремсу, однако значительно дольше (вплоть до самого недавнего времени) почитался Симон Тридентский, якобы ставший жертвой ритуального убийства, а также Андерль из Ринна под Инсбруком, будто бы умерщвленный в 1463 г., – его заново «открыл» уже в XVII в. врач и ревностный проводник контрреформации Гипполитус Гваринониус (Ипполито Гварьони). От «почитания» этих «святых» на Юденштайне[60] церковь отказалась лишь совсем недавно (1965). Католический антисемитизм отчетливо прослеживается не только в позднем средневековье, но и в эпоху барокко – проповеди знаменитого Авраама из Санта-Клары полны чудовищных антисемитских высказываний.

Важнейшей задачей венских евреев было оказание финансовой помощи двору, поэтому на протяжении долгого времени их отношения с князьями были довольно тесными. На это отчетливо указывает и расположение «Еврейской площади» (Judenplatz) вблизи «Дворцовой» (Platz am Hof). Во главе еврейской общины стоял так называемый юденмейстер, который также выступал посредником в конфликтах с христианским населением города.

Уже в XIV столетии имели место локальные гонения на евреев в Санкт-Пёльтене, Фюрстенфельде и Юденбурге. Некоторые из случившихся тогда в Европе погромов были связаны с эпидемией чумы 1348–1349 гг., во время которой евреев обвиняли в отравлении колодцев, что якобы и вызвало чуму, однако в Австрии это обвинение играло незначительную роль. Куда более существенным было имевшее старинные корни использование евреев в роли козлов отпущения – в том духе, который будет идеологически усилен позднейшим национал-социализмом.

Экономическое соперничество и религиозная аргументация сделали в 1420–1421 гг. положение австрийских евреев еще более трудным. Герцог Альбрехт I, задачей которого было защищать «сво- /112/ их» евреев, встал – не в последнюю очередь, под воздействием слухов о контактах евреев с гуситами – на сторону их противников. В Вене евреев изгнали из города (так называемый «злой венский указ»), причем богатых хватали и подвергали пыткам, чтобы заставить их отдать спрятанные сокровища и принять крещение. В этом ярко проявилась связь религиозных и экономических мотивов антисемитизма. Многие евреи покончили с собой, другие были 12 марта 1421 г. сожжены на Гусином лугу в Эрдберге. Хотя этим действие еврейского права было прервано, евреи позднее вновь были поселены в Вене, поскольку без них нельзя было обойтись в тогдашней хозяйственной жизни. Фазы терпимости чередовались с периодами гонений. В конце столетия (1495) сословия принудили Максимилиана I выдворить евреев из Каринтии и Штирии; начиная с позднего средневековья повсеместно действовали ограничения при основании новых религиозных общин. Приблизительно в середине XVI в. евреев заставили носить в качестве отличительного знака желтую нашивку на одежде – своего рода предшественницу «еврейской звезды».[61] С другой стороны, двор нуждался в финансовой поддержке со стороны богатых евреев, и с конца XVI столетия появился слой «придворных евреев». Особенно процветающей была еврейская община в Праге, выдвинувшая целый ряд выдающихся раввинов, таких, как рабби Лев,{18} и экономически успешных и преуспевающих людей вроде Мордехая Майзеля.

Рост потребности в деньгах сопровождался со времен Фердинанда II поселением евреев в Вене – на Нижнем Верде. Впрочем, вскоре эта новая фаза терпимого отношения к евреям осталась позади. В 1670 г. император Леопольд I под влиянием жены-испанки приказал венским евреям покинуть свое гетто до праздника Тела Христова. Их вновь обвинили в похищении детей и отравлении колодцев. На месте синагоги император собственноручно положил закладной камень Леопольдскирхе (Леопольдовой церкви).

Однако вызванная многими войнами потребность в деньгах вскоре опять заставила Габсбургов привлечь ко двору евреев, которые должны были оказать содействие в финансировании экспансионистской политики. Самыми выдающимися «финансовыми агентами» двора стали в это время Самуил Оппенхаймер и Самсон /113/ Вертхаймер. Эти «освобожденные двором» евреи располагали охранными грамотами, освобождавшими их от налогообложения, однако за проявляемую к ним толерантность должны были выплачивать крупные денежные суммы. Терпимость распространялась также на их родных и домочадцев, поэтому все венские евреи в это время формально считались находящимися на службе у евреев, «освобожденных двором». Благодаря этому вновь смогла возникнуть еврейская община, которая, впрочем, хотя и была вовлечена в масштабные торговые и финансовые операции, не очень активно участвовала в меркантилистской предпринимательской политике государства. Насколько важны были для государственных финансов еврейские банкиры, показывает тот факт, что когда в 1703 г. умер Самуил Оппенхаймер, было объявлено государственное банкротство. За несколько лет до его смерти перед его домом на Петерплац произошли антиеврейские волнения, во время которых было убито и ранено двенадцать человек.

Восемнадцатое столетие также оказалось для евреев неблагоприятным. Мария Терезия в 1753 г. издала ограничительные положения о евреях, а отношение к евреям только что присоединенной Галиции ясно продемонстрировало ее неприязнь к этой группе населения. Евреи впервые в принудительном порядке получили фамилии: их им давали специальные комиссии, состоявшие из ярых противников еврейства, вследствие чего эти имена зачастую имели ярко выраженный дискриминационный характер.

Мария Терезия также на несколько лет изгнала евреев (около 12 тыс. человек) из пражского гетто. Однако когда ей указали на /114/ высокий размер выплачиваемых евреями налогов, это убедило ее разрешить им вернуться в Прагу.

Лишь издание Иосифом II в 1782 г. патента о терпимости коренным образом изменило положение евреев монархии, открыв путь к их эмансипации. /115/

Превращение монархии Габсбургов в «великую державу»

/115/ На исходе позднего средневековья под властью семейства Габсбургов оказались многие области нынешней Австрии. В их число, правда, еще не входили Зальцбург и Бургенланд, зато Габсбургам принадлежали сегодняшняя Словения и Южный Тироль. Альбрехт V на некоторые время установил свою власть в Чехии и Венгрии, а также был избран немецким королем, однако его смерть после недолгого правления быстро разрушила сложившуюся было выгодную конфигурацию. Впрочем, начиная с этого времени и вплоть до упразднения в 1806 г. Священной Римской империи Габсбурги или представители Лотарингской династии[62] постоянно – с одним-единственным исключением – избирались ее правителями.

Сын и наследник Фридриха III Максимилиан I был столь же удачливым правителем, как и его отец. Он сумел включить в состав государства множество новых территорий. В 1500 г. Максимилиан получил наследство графов Горицких, став обладателем «Промежуточного графства» (Восточного Тироля), во время войны за наследство между Баварией и Пфальцем он захватил Куфштайн, после чего унаследовал Раттенберг, Китцбюель и некоторые земли в Верхней Австрии. В ходе длительных столкновений с Венецианской республикой, вовлеченной в конфликт с Францией в Верхней Италии, ему удалось прибрать к рукам пограничные Роверето, Ри- /116/ ву и Алу. Эти же столкновения с Венецией, впрочем, помешали ему в 1508 г. прибыть в Рим на императорскую коронацию. Поэтому он принял в Триденте титул «избранного римского императора», что в будущем дало его наследникам возможность сразу же после избрания провозглашать себя императорами – без венчания папой – и добиваться от курфюрстов избрания своего преемника римским королем. Эта система весьма способствовала преемственности власти Габсбургов в империи.

Максимилиан, которого из-за его любви к турнирам часто называли «последним рыцарем», пытался проводить реформы в самых разнообразных сферах. Его интерес к артиллерии и организации наемной армии ландскнехтов способствовал модернизации военного дела, тогда как его реформы учреждений отдельных земель и империи удались лишь отчасти. Он чрезвычайно заботился о прославлении собственных деяний и миссии своей династии, оставил автобиографические произведения (Weißkunig и Theuerdank[63]) и сумел прославить свой род в «Триумфальном походе» и написанных по его заказу генеалогических сочинениях, в которых было выстроено уходящее в глубь веков родословие.

Однако подлинному превращению в одну из ведущих династий Европы семейство было обязано брачной политике. На заре нового времени была заключена целая серия политически мотивированных брачных союзов, которые – наряду с такими факторами, как «выгодные» смерти в отдельных семьях, с которыми уже имелись брачные отношения, – привели к существенному расширению подвластной Габсбургам области. Благодаря установленным тогда брачным связям представителями последующих поколений династии были унаследованы Бургундия, Испания, Чехия и – по крайней мере, теоретически – Венгрия. Девизом эрцгерцогского дома действительно стало часто цитируемое изречение «Bella gerant alii, tu felix Austria nube, пат que Mars aliis, dat tibi regna Venus» («Пусть другие ведут войны, ты же, счастливая Австрия, заключай браки, ведь если другим дает Марс, то тебе дает царства Венера»). /117/

Первый из этих браков – женитьба Максимилиа- на I на самой богатой в Европе наследнице Марии Бургундской в 1477 г. – не только дал Габсбургам богатейшую страну с цветущей культурой,[64] но и обеспечил сильные позиции в Западной Европе, как раз в ту пору, когда благодаря великим географическим открытиям экономический и политический [65] центр тяжести стал решительно перемещаться в эту часть континента. Бургундские сословия признали своим правителем эрцгерцога Филиппа Красивого, сына умершей вскоре после свадьбы Марии, однако признания прав Габсбургов со стороны Франции, также выступившей с притязаниями на эту область, пришлось добиваться вооруженной силой. Это имело следствием габсбургско-французский конфликт, во многом определивший политическую и военную историю нового времени.

Бургундское наследство не только сделало Габсбургов правителями экономически и культурно богатой территории, но и дало им новый символ, без которого невозможно представить их репрезентацию в качестве государей и который с тех пор был навсегда связан с этой династией, – орден Золотого руна. В 1430 г. этот орден был учрежден герцогом Бургундии Филиппом Добрым в рамках подготовки планируемого им крестового похода.

Каждый член ордена был обязан назвать шестнадцать благородных предков (то есть все его прапрадеды и прапрабабки должны были принадлежать к знати), а после того как в Европе произошел конфессиональный раскол – исповедовать католическую религию. Рыцари ордена пользовались значительными привилегиями, прежде всего, освобождением от всех налогов, сборов и таможенных пошлин, а также преимущественными правами перед другими представителями знати. То обстоятельство, что этот полностью погруженный в прошлое аристократический орден и по сей день сохраняется в качестве домашнего ордена уже давно не правящей династии, представляет собой довольно любопытный курьез.

Второй из заключенных на заре нового времени и удачных в политическом отношении габсбургских браков поначалу казался весьма сомнительным делом. Если после своей женитьбы Максимилиан мог рассчитывать на наследование Бургундии – в бургундской династии не осталось других ветвей (после гибели Карла Сме- /118/ лого ее мужская линия угасла), – то при заключении брака между эрцгерцогом Филиппом Красивым и Хуаной Кастильской и Арагонской ситуация выглядела совсем иной. Одновременно с браком эрцгерцога был заключен брак между его сестрой Маргаритой и братом его жены Хуаном. Ранняя смерть Хуана, очевидно подорвавшего здоровье чрезмерными любовными утехами, привела, в конечном счете, к наследованию Габсбургами Испании и ее бога- /119/ тых владений в Италии и за океаном. Сыновья Филиппа Красивого, Карл V и Фердинанд I, стали основателями испанской и австрийской линии Габсбургов, которые долгое время своими совместными действиями оказывали решающее влияние на европейскую политику. Карл V получил воспитание в Бургундии, его младший брат Фердинанд I – в Испании.

Третьей свадьбе было суждено надолго определить пути развития дунайского региона. В 1515 г. Максимилиан I встретился в Вене с королем Чехии и Венгрии Владиславом Ягеллоном, усыновил его еще находившегося в детском возрасте сына – Людовика II и устроил двойную свадьбу. Этим он как бы присоединился к попыткам средневековых Габсбургов приобрести Чехию (унаследовав ее после Пршемысловичей и Люксембургов). Сын Владислава Людовик женился на внучке Максимилиана Марии, а его сестра Анна, согласно договору, должна была выйти за одного из внуков Максимилиана – Карла V или Фердинанда I. В 1521 г. Фердинанд выполнил это брачное соглашение, взяв Анну в жены.

Смерть юного Людовика в 1526 г. в битве при Мохаче имела важные последствия для всей Центральной Европы. Теперь Габсбургам окончательно удалось (с третьей попытки) приобрести Чехию, а также, хотя и теоретически, Венгрию. В Венгрии состоялось двойное избрание: помимо Фердинанда королем был избран Янош Запольяи. Воспользовавшись охватившей страну смутой, в Венгрию вторглись османы, на полтора столетия обосновавшиеся в этой стране. При разделе Венгрии на три части Габсбургам удалось завладеть лишь узкой полосой на ее западе. Следствием сложившейся ситуации стал затяжной конфликт с османами, на протяжении двух столетий накладывавший отпечаток на историю Центральной Европы. Несмотря на все эти трудности, двойной брак с Ягеллонами – после утверждения Габсбургов в Западной Европе (Бургундии и Испании) – обусловил их долгое господство в Дунайском бассейне, пусть даже окончательное присоединение Венгрии произошло почти два столетия спустя. Свадьбы Максимилиана, Филиппа Красивого и Фердинанда I заложили основу мифа о Габсбургах, которые не завоевывают новых земель, а получают их в приданое.

Карл V не только унаследовал Испанию и ее огромные владения, но также был – в качестве наследника своего деда Максимилиана I и с помощью денег Фуггеров[66] – избран правителем Свя- /120/ щенной Римской империи. Его младшему брату Фердинанду I сначала не досталось ничего. Лишь после долгих и утомительных переговоров он сумел добиться соглашения с Карлом, которое было оформлено Вормсским договором 1521 года. Согласно последнему, младшему брату передавались пять «нижнеавстрийских герцогств» – под ними подразумевались Австрия по обе стороны Эннса, Штирия, Каринтия и Крайна, – однако с оговоркой, что этот договор должен держаться в тайне. Впрочем, годом позже Фердинанд по Брюссельскому договору (1522) заметно улучшил свои позиции: к нему отошли все австрийские земли, которыми владел Максимилиан, иными словами – также Тироль и Передняя Австрия.

После заключения Вормсского и Брюссельского договоров оформились две линии Габсбургов, которые совершенно независимо друг от друга правили на различных территориях. Что же касается императорского достоинства, то сначала вопрос пытались уладить посредством соглашения между двумя линиями. Чтобы обеспечить чередование и преемственность между ветвями семейства, Карл в 1531 г. добился избрания римским королем своего бра- /121/ та, выступавшего своего рода имперским наместником во время долгих отлучек императора. За ним должен был следовать испанец – Филипп II, затем снова представитель младшей линии и т. д. Но хотя эта идея постоянно всплывала на протяжении всего XVI в., она так никогда и не стала реальностью: начиная с Фердинанда I императорское достоинство всегда оставалось в руках австрийской линии династии, пусть даже и не в качестве наследной власти. После правления Карла V курфюрсты, а трое из них были протестантами, не имели никакого желания избирать на трон испанца, который бы принялся жестоко проводить контрреформацию, что было хорошо видно на примере соседних Нидерландов. Разумеется, австрийские Габсбурги тоже были ревностными католиками и также сочувствовали контрреформации, однако в силу близости их земель к владениям имперских князей их легче было контролировать. К тому же они не располагали несметными серебряными запасами Нового Света, которые могли позволить им вербовать войска для борьбы против «еретиков». Так постепенно определилось своеобразное политическое равновесие между двумя линиями Габсбургского дома – могущество испанской ветви поблекло в той мере, в какой австрийским Габсбургам удалось укрепить свои позиции. /122/- /123/

Раздел земель и «братская распря»

/123/ Реализовать право на владение своими землями Фердинанду I удалось не без труда. После заключения договора с братом он столкнулся с целым рядом разнообразных проблем. Время между смертью в 1519 г. императора Максимилиана I и прибытием из Испании в 1521 г. нового правителя – Фердинанда сословия постарались использовать для того, чтобы укрепить свои позиции и взять в собственные руки власть в стране. Фердинанду I удалось, однако, казнью зачинщиков на «кровавом судилище» в Винер-Нойштадте в 1522 г. положить конец этим поползновениям. Тем не менее, первое время крестьянская война и турецкая угроза, проникновение реформационных идей и сословная борьба в Венгрии не способствовали упрочению его власти. Все же он сумел овладеть ситуацией: политические отношения стабилизировались, сословные и крестьянские восстания были подавлены, а положение в Венгрии, где установились более или менее отчетливые границы /124/ владений, прояснилось. В 1531 г. Фердинанд был избран римским королем и все чаще стал выступать в империи наместником своего брата Карла V.

Немало трудностей доставила Фердинанду подготовка завещательного распоряжения об австрийских землях; после долгих колебаний он решился разделить их на три части между своими сыновьями. Будущий император Максимилиан II получал Нижнюю и Верхнюю Австрию, Чехию и Венгрию (хотя там его еще должны были избрать королем) и считался преемником отца в империи. Среднему сыну Фердинанду (Тирольскому) отходили Тироль и Передняя Австрия («Предгорья»), а младшему Карлу – герцогства Штирия, Каринтия и Крайна, а также графства Горица (Гёрц) и Внутренняя Истрия.

После смерти Фердинанда I его завещание о разделе земель вступило в силу. Для Внутренней Австрии оно действовало с 1564 по 1619 г., для Тироля и «Предгорий» – с 1564 по 1665-й. Отдельные области, перешедшие под власть братьев, предоставляли тем неодинаковые политические возможности. Свой отпечаток на отношения между тем или иным правителем и сословиями накладывали большая или меньшая турецкая угроза и степень распространения протестантских влияний.

Основную линию династии при разделе 1564 г. представлял Максимилиан II, проявлявший к протестантам большую симпатию. Он правил в Нижней и Верхней Австрии, был королем Чехии и Венгрии и императором Священной Римской империи. Женатый на своей испанской кузине, он имел много сыновей, однако спустя несколько поколений его линия пресеклась. Максимилиану наследовал его воспи- танный [67] в Испании брат Рудольф II, политика которого, особенно под конец столетия, становилась все более пассивной, что было, помимо прочего, связано с его болезнью (предположительно наследственной шизофренией). Рудольф проявил себя, прежде всего, как выдающийся собиратель произведений искусства. Конец его правления омрачил конфликт с братом, вновь приведший к усилению сословий и, как следствие, протестантов. Личность эрцгерцога Маттиаса характеризовало честолюбивое стремление к власти и политическому влиянию, что явилось важной предпосылкой возникшей между братьями распри, развивавшейся в несколько этапов. Когда Маттиасу исполнилось девятнадцать лет, он вступил в тайные переговоры с Нидерландами, имея намерение сде- /125/ латься тамошним штатгальтером.[68] Это произошло без ведома брата, а также без ведома испанского двора и надолго расстроило отношения в семействе. Однако вскоре честолюбивые ожидания эрцгерцога Маттиаса лопнули как мыльный пузырь – авантюра закончилась катастрофой.

Одной из причин возникновения «братской распри» стало то обстоятельство, что, поскольку Рудольф II оставался холост, порядок престолонаследия не мог быть урегулирован без участия других представителей династии. После смерти в 1595 г. единственного брата, с которым император находил взаимопонимание, – воспитанного вместе с ним в Испании эрцгерцога Эрнста – вопрос о наследовании становился все более актуальным и все более неразрешимым для Рудольфа, который не доверял никому другому из Габсбургов.

Недовольство эрцгерцога Маттиаса, а также других эрцгерцогов впервые дало о себе знать на конференциях в Шоттвине и Линце, где была принята концепция Мельхиора Клесля, ревностного борца с реформацией и политического советника Маттиаса, которая, в конечном счете, сводилась к отстранению Рудольфа II от власти. Положение, впрочем, по-настоящему обострилось лишь тогда, когда Рудольф оказался не готов заключить мир ни с турками, с которыми вел бесконечную войну с 1592 г., ни с восставшими венграми во главе со Штефаном Бочкаи, – и именно это сумел сделать эрцгерцог Маттиас в Венском договоре с Бочкаи и Житваторокском договоре с османами (1606).

Рудольф II колебался, признавать ли эти договоры, и с этого, собственно, начался конфликт между братьями. Недоверие Маттиаса к своему брату-императору привело к тому, что он в 1608 г. вступил в конфедерацию с австрийскими и венгерскими сословиями, к которой позже присоединились также сословия Моравии. Вместе с сословными отрядами Маттиас двинулся на Прагу, а Рудольф, в свою очередь, стремясь привлечь к себе чешскую знать, был вынужден заняться улучшением отношений с чешскими сословиями. Он пообещал им религиозную свободу, соблюдение которой гарантировал так называемой «Грамотой величества». Однако в итоге ему удалось добиться лишь того, что договор, за- /126/ ключенный в 1608 г. в Либени,[69] не лишал его полностью власти: между братьями было достигнуто соглашение, согласно которому Рудольф уступал младшему брату Венгрию, а также Нижнюю и Верхнюю Австрию, а сам помимо императорского титула сохранял за собой лишь Чехию.[70]

Поводом к новым столкновениям стало неожиданное обострение одного давно тлевшего имперского конфликта, связанного с наследованием герцогств Юлих, Клеве и Берг и со стремлением юного пассауского епископа Леопольда заполучить эту область; он уже собрал войска, чтобы овладеть этими имперскими территориями. Когда юлих-клевский вопрос удалось решить компромиссом, Леопольд передал «пассауский военный люд» в распоряжение Рудольфа II. Это привело к новой вспышке конфликта между Рудольфом и Матиасом. Пассауские войска вступили в Чехию, взяли пражскую Малую Страну и осадили Старый Город. Лишь в марте 1611 г. они были вынуждены отступить. Теперь настал час Маттиаса, триумфально вступившего в Прагу. Рудольф под усиленной охраной содержался в Пражском Граде. Его смерть 20 января 1612 г. положила конец «братской распре», победителем из которой вышел эрцгерцог Маттиас.

Совершенно без связи с развитием основной линии династии происходило политическое развитие других областей, появившихся в результате раздела земель 1564 г. Если территория Внутренней Австрии, где правил Карл, была сравнительно компактна, то владения, принадлежавшие Фердинанду Тирольскому, состояли из земель, разбросанных от Тироля и Форарльберга до Зундгау и от Роверето до Эльзаса. В особенности пестрым был состав Передней Австрии («Предгорий»): сюда входили Зундгау и Брайсгау, ландфогтства в Швабии, Ортенау, Хагенау и Верхнем Эльзасе, а также такие небольшие территории, как маркграфство Бургау и графство Хоэнберг.

Однако Фердинанд обладал иными преимуществами: его владения лежали далеко от турецкой границы и почти не сталкивались с проблемами, порожденными протестантизмом. Основной резиденцией Фердинанда Тирольского являлся Амбрас, который /127/ со своими садами и расположенными рядом охотничьими угодьями, коллекциями и библиотеками являлся главным делом его жизни. Великолепные художественные собрания Амбраса стали одним из сокровищ земли Тироль. Важнейшими составными частя- /128/ ми будущих габсбургских коллекций стали здешняя библиотека с ее бесценными рукописями, такими, как «Амбрасская книга героев», коллекция доспехов и собрание живописи, насчитывавшее более тысячи портретов. /129/

Совсем иным было положение во Внутренней Австрии. Владения Карла имели протяженную открытую границу с Османской империей, которую постоянно пересекали рыскавшие повсюду турецкие шайки. Большие расходы по обороне земли заставляли герцога добиваться у сословий согласия на сбор налогов на войну с турками (так называемой турецкой помощи). Поскольку значительная часть дворян – предположительно около трех четвертей – были здесь протестантами, они зачастую давали свое согласие в обмен на новые религиозные уступки со стороны правителя. Хотя сам Карл поддерживал католиков, в частности пригласил в Грац иезуитов и проводил интенсивные инспекции монастырей и приходов, он был вынужден из политических соображений перед лицом турецкой угрозы вновь и вновь уступать сословиям. В итоге его правление оказалось не спокойным и мирным, а наполненным постоянной борьбой за укрепление позиций в собственных владениях. После смерти Карла Внутреннюю Австрию унаследовал его старший сын Фердинанд (будущий император Фердинанд II). При нем произошло объединение «внутреннеавстрийской» и «дунайской» линий Габсбургов.

Положение с наследованием в Тироле было не столь простым, так как Фердинанд Тирольский первоначально состоял в морганатическом браке с Филиппиной Вельзер и сыновья от этого брака не имели наследных прав. Его второй, легитимный брак с Анной Катариной Мантуанской не принес мужского потомства. Поэтому, когда в 1596 г. Фердинанд умер, его владения вновь отошли в общее распоряжение династии, а старшая тирольская линия угасла. Император Рудольф II официально принял в свои руки управлением Тиролем и Передней Австрией, однако в 1602 г. члены семейства сошлись на установлении регентства его младшего брата Максимилиана III, магистра отделения Тевтонского ордена в Германии, ставшего губернатором Тироля. Когда он в 1618 г. скончался, не оставив как духовное лицо законных наследников, появилась возможность воссоединения Тироля и Передней Австрии с прочими габсбургскими владениями. Однако император Фердинанд II, происходивший из единственной сохранившейся линии династии, «внутреннеавстрийской», передал управление этими землями своему младшему брату Леопольду V, епископу Пассаускому и Страсбургскому, чем создал предпосылки для нового разделения земель. Леопольд оставил духовное сословие и основал младшую тирольскую линию, ему наследовали его сы- /130/ новья Фердинанд Карл и Сигизмунд Франц. Двор в Инсбруке, ориентированный в культурном плане на Италию, был кузницей талантов: через тирольский двор множеству музыкантов – здесь процветала опера – и живописцев удалось попасть в Вену. Когда в 1665 г. младшая тирольская линия угасла, император Леопольд I, женатый на дочери Фердинанда Карла – Клаудии Фелицитас, сумел получить в свои руки Тироль и Переднюю Австрию и вновь объединить, таким образом, все наследные земли Габсбургов. /131/

Реформация и контрреформация

/131/ В позднее средневековье теология католической церкви достигла апогея своего развития. Схоластика покоилась на традиционном учении церкви, переосмысленном в логическом и диалектическом ключе; представители поздней схоластики через еврейское и арабское посредничество познакомились с произведениями Аристотеля. Наиболее выдающимся из мыслителей того времени был Фома Аквинский (1225–1274), разработавший великую богословско-философскую систему, изложенную в таком его труде, как «Сумма теологии». Противоположностью этому расцвету богословия, обязанному Фоме Аквинскому и его ученикам, был упадок церкви как института.

После подъема папства в высокое средневековье наступило время упадка. В 1309 г. папская резиденция была перенесена в Авиньон. Жизнь папского двора становилась все более роскошной, огромные финансовые издержки покрывались посредством дополнительного обложения верующих и низшего духовенства. Ширились коррупция и непотизм (передача церковных должностей родственникам папы). Немногим лучше было и положение на более низком уровне: епископы не пеклись о своих епархиях, многие монастырские конвенты были «смешанными», обет целомудрия не соблюдался, в монастырях жили сожительницы и дети монахов – и даже в женских обителях порой наблюдалось подобное. Пастырская работа велась из рук вон плохо, многие получатели приходской ренты вовсе не появлялись в своих приходах, их обязанности выполняли помощники, зачастую необученные, и заместители – плебаны. Милость Божию можно было получить /132/ не только благодаря добрым делам, но и передачей церкви части имущества, а также заказом определенного числа месс, которые служились во время заутрени низовым духовенством, своего рода «церковным пролетариатом». Латинский язык обрядов и ученой литературы и невыполнение церковью позднего средневековья просветительной функции обрекали простой народ на невежество и неверие.

С 1378 по 1417 г. церковь переживала так называемую Великую схизму. После двойного избрания Урбана VI в Риме и Климента VII в Авиньоне в католическом мире неожиданно оказалось двое пап. Требования созыва вселенского собора раздавались все громче, однако собор 1409 г. закончился избранием третьего папы. Лишь созванный императором новый собор, проходивший с 1414 по 1418 г. в Констанце, смог положить конец расколу. Единство церкви было восстановлено, однако ее реформирование так и не началось.

Стремление к «чистоте вероучения» и борьба с так называемыми еретиками привели в 1415 г. к сожжению Яна Гуса и Иеронима Пражского. Это деяние Констанцского собора имело следствием гуситские войны, воздействие которых почувствовала на себе и Австрия.

Продолжающийся упадок церкви привел во второй половине XV столетия к появлению реформаторских проектов. «Жалобы германской нации» (Gravamina der Deutschen Nation), составленные в середине XV в., порицали церковь за ее огромные богатства, за церковные должности, ставшие дворянской кормушкой (высшее духовенство в качестве «Божьих помещиков» рассмат- /133/ ривало свои бенефиции как «богадельни для знати»), и за злоупотребления средствами духовного спасения (отпущением грехов, исповедью и покаянием).

Народное благочестие позднего средневековья было чрезвычайно поверхностным и нередко материалистическим. Эту эпоху характеризовали основание богатыми людьми все новых церковных учреждений, огромное число церквей и часовен, монастырей и приютов, шествия, паломничества, неумеренное почитание реликвий (саксонский курфюрст Фридрих Мудрый в 1520 г. имел 19 013 реликвий с отпущением грехов на два миллиона лет), культ великого множества святых и страх перед адом и чистилищем. Все попытки реформ терпели неудачу, не в последнюю очередь, потому, что не пользовались достаточной политической поддержкой.

В отличие от реформаторов позднего средневековья, Мартин Лютер быстро нашел поддержку со стороны некоторых весьма влиятельных в империи людей. Однако всё началось с попытки реформы внутри церкви. Тридцать первого октября 1517 г. Лютер выступил со своими девяноста пятью тезисами (причем остается вопросом, действительно ли это выглядело именно так, как мы обычно себе представляем[71]) и потребовал проведения по ним диспута. Во время дебатов 1518 и 1519 гг. Лютер все более отдалялся от традиционных воззрений на церковь, отвергая примат папы и непогрешимость соборов.{19} Это вскоре привело к разрыву с Римом. Точку зрения Лютера можно свести к формуле «Sola scriptura, sola fide, sola gratia» («Только писанием, только верой, только милосердием»). Он выступал почти против всех внешних форм благочестия, развившихся в средние века. Идеи Лютера быстро распространялись. Этому немало способствовали появившиеся в то время новые средства информации (печатные книги и летучие листки).

Разрыв со старой церковью сделался неизбежен. Папа Лев X отлучил «еретика» от церкви, а Лютер в 1520 г. публично сжег папскую буллу. На Вормсском рейхстаге 1521 г. Лютер появился, имея гарантию свободного ухода, ссылался в спорах на Священное Писание и был Вормсским указом подвергнут имперской опале. Саксонский курфюрст обеспечил Лютеру безопасность в своем замке Вартбург, где тот, находясь там под именем «помещика Йорга», перевел Библию с греческого оригинала на немец- /134/ кий язык. Ее мощный, умело сглаживающий непохожесть немецких диалектов язык вскоре был признан повсеместно, так что Лютер стал одним из творцов литературного немецкого языка.

Несмотря на Вормсский указ, реформация стремительно распространялась по Священной Римской империи. На другом рейхстаге, состоявшемся в Шпайере в 1529 г., поддержавшие реформу церкви сословия выступили с протестом против Вормсского указа – так возникло название «протестанты». На рейхстаге 1530 г. в Аугсбурге император Карл V попытался спасти единство веры, однако протестанты выступили с «Аугсбургским исповеданием» (Confes- sio Augustana), автором которого был Филипп Меланхтон. Католический оппонент Лютера – Экк попытался опровергнуть его в своем труде Confutatio. [72] Позиции сторон определились, и началась так называемая конфессионализация империи. Каждый князь – католик или евангелист – пытался сделать свою территорию конфессионально однородной и обращал своих подданных (нередко под принуждением) в свою веру. На отдельных территориях появились свои церковные организации, были основаны новые школы и университеты (в 1527 г. в Марбурге, в 1544-м в Кёнигсберге, в 1558 г. в Йене). Центрами реформации стали Саксония, Бранденбург, Гессен и имперские города.

Довольно быстро реформационные идеи распространились в Австрии и, естественно, в других граничащих с нею габсбургских землях. Прежде всего, с произведениями Лютера знакомилась во время своих поездок по империи знать, поэтому первыми австрийскими лютеранами были дворяне. Первый известный нам представитель австрийской аристократии, ставший лютеранином, был Кристоф Йоргер, учившийся в Виттенберге сын земского капитана Верхней Австрии. На ранней стадии, в двадцатых годах XVI в., и потом еще раз, в шестидесятых, значительная часть дворянства Нижней и Верхней Австрии, Штирии, Каринтии и Крайны перешла в протестантизм. Лишь запад нынешней Австрии (Тироль, Форарльберг) был сравнительно мало затронут этим, однако в Тироле важную роль играли анабаптисты. Протестантизм давал дворянам ряд преимуществ: они наживались на секуляризации церковного имущества и приобретали своего рода идеологию в своем политическом противостоянии с князьями и императором. В силу специфического положения Австрии, где /135/ из-за постоянной турецкой угрозы потребность князя в финансовой помощи была особенно велика, оставшаяся католической династия мало что могла предпринять против протестантов. В старой пословице метко подчеркивалось: «Турок – это лютеранское счастье» (Der Türke ist der Lutheraner Glück).

Запрещения протестантских книг оказалось недостаточно, а прежнее развитие церковных отношений, давшее дворянам в их владениях права патроната над церквами, явилось удобной исходной точкой для проведения реформации в дворянских владениях. На место католического духовенства господа ставили евангелических проповедников, благодаря чему шел процесс конфессионализации их земель. Крестьяне исповедовали веру своего землевладельца. Порой, однако, против протестантов предпринимались жесткие меры: так, в 1524 г. в Вене был сожжен как еретик Каспар Таубер, ставший первым мучеником нового движения в Австрии. За ним предстояло последовать многим.

Успехам реформации способствовало и то, что в лице Максимилиана II, правившего в Нижней и Верхней Австрии, Чехии, Венгрии и империи, – а в определенной степени и в лице Рудольфа II – во главе государства стояли довольно толерантные правители. /136/ Максимилиан, выказывавший явную склонность к протестантизму, однако обещавший своему отцу Фердинанду I остаться католиком, изданием «концессии о религии» 1568 г. и «ассекурации о религии» 1571 г. обеспечил религиозную свободу представителям благородных сословий, распространявшуюся также на их владения и их подданных. На подобные уступки, против собственной воли и воли жены – баварской принцессы Марии, ревностной католички, – пришлось пойти и Карлу II, правителю Внутренней Австрии (Штирии, Каринтии и Крайны): они были сформулированы в грамоте о религиозном умиротворении 1572 г. и так называемой «Бруккской книжице» 1576 г. Лишь младший из братьев, правивший в Тироле и Передней Австрии Фердинанд Тирольский, владения которого лежали далеко от турецкой границы и испытывали небольшое влияние протестантизма, не сталкивался с подобными проблемами.

Вторая половина XVI в. была периодом расцвета протестантизма в австрийских землях; по оценкам историков, приверженцами новой веры было около 70 % населения.

Реформация затронула и другие подвластные Габсбургам земли, в особенности Чехию, где ее успехам способствовали остававшиеся в стране многочисленные гуситы. В этой стране подавляющая часть знати и многие города перешли в протестантизм – протестантами стало более 90 % населения чешских земель. В Венгрии ситуация была еще более сложной, так как на здешнее дворянство оказали влияние, прежде всего, идеи кальвинизма, в то время как немецкие бюргеры часто становились лютеранами. Особое значение реформация имела для южнославянских земель, где переводы Библии привели к первой стандартизации языка, в связи с чем, прежде всего, следует упомянуть словенца Приможа Трубара.

После кратковременного успеха Карла V в Шмалькальденской войне 1546–1547 гг. переговоры, проведенные Фердинандом I, привели к заключению Аугсбургского религиозного мира 1555 года. Это соглашение касалось лишь католиков и протестантов, на кальвинистов его условия не распространялись. [73] Принцип cuius regio, eius religio, так называемое ius reformandi,[74] означал, /137/ что те или иные князья сами могли определять вероисповедание своих подданных. Это не оказало существенного воздействия на габсбургские земли, поскольку сила дворянства и напряженные отношения с османами делали рекатолизацию в этот момент невозможной. Правило, согласно которому правитель сам предписывает, какую религию должны исповедовать его подданные, во владениях Габсбургов было проведено лишь на низовом уровне – землевладельцами по отношению к своим крестьянам.

Для духовных князей действовала так называемая церковная оговорка: занимающий духовную должность был обязан в случае перемены веры прекратить исполнение своих функций. Declaratio Ferdi- nandea[75] гарантировала знати и городам духовных территорий свободу вероисповедания. Этими законодательными мерами был закреплен факт церковного раскола, возникновения в империи двух конфессиональных, культурных и политических «партий».

Местный успех выпал на долю швейцарского реформатора Ульриха Цвингли. Марбургский религиозный диспут, где обсуждался вопрос об объединении его последователей с лютеранами, закончился неудачей в ходе спора о Тайной вечере (вопрос о реальном присутствии в гостии тела и крови Христа). При преемнике Цвингли Генрихе Буллингере в 1549 г. произошло объединение цвинглиан с женевской церковью Кальвина (сегодня это образование обозначается аббревиатурой Н.В., то есть Helveti- sches Bekenntnis; в Австрии оно позднее объединилось с лютеранским A.B., то есть Augsburger Bekenn- tnis[76]).

Самым младшим и наиболее радикальным реформатором был Жан Кальвин, действовавший в Женеве, где он создал теократическое государство, управляемое на основе «Божественного порядка». Принципы такого устройства были изложены им в изданном в 1536 г. труде Institutio religionis christia- nae.[77] Кальвин еще сильнее, чем Цвингли, делал акцент на роли Божественного предопределения (praedestinatio) в судьбах людей: в повседневной жизни человек должен постоянно доказывать, что является Божьим избранником. Мерилом Божеской милости становились /138/ строгая, благочестивая жизнь и экономический успех. Немецкий социолог Макс Вебер выдвинул в связи с этим далеко не бесспорный тезис о том, что кальвинистское вероучение заложило основы капитализма или, по крайней мере, способствовало его развитию. Кальвинизм распространился, прежде всего, в Швейцарии, в отдельных землях Священной Римской империи (например, в курфюршестве Пфальц), в Англии, Шотландии, Венгрии, Польше, во Франции (гугеноты) и в Нидерландах.

Основным направлениям реформации удалось утвердиться, и довольно скоро произошла их догматизация. Наряду с ними, однако, существовали радикальные течения, последователей которых сурово преследовали со всех сторон. Разнообразные «мечтатели» отрицали государственный и церковный порядок, верили в личное прозрение и пророческое призвание, многие из них выступали со своими революционными идеями среди простого народа. Бродячие проповедники предрекали наступление последних времен и оказывали огромное воздействие на современников.

«Крестители» (неправильно называемые также «перекрещенцами»[78]) вовсе не стремились к повторению таинства крещения – они оспаривали действительность крещения, совершенного в несознательном возрасте. Предположительно это движение возникло в Швейцарии, где с 1525 г. в Цюрихе стало осуществляться вторичное крещение взрослых. Его представители делали особый акцент на добровольности вхождения в церковь и независимости от государства. Из Цюриха, где «крестители» подверглись преследованиям, они перебрались в Южную Германию, где стали выступать с радикальными социальными требованиями. Они подвергались жестоким гонениям как со стороны католиков, так и со стороны протестантов. Их идеи нашли немало приверженцев среди австрийских крестьян, явившись альтернативой лютеранскому протестантизму, приверженцами которого становились, прежде всего, дворяне.{20}

В 1533 г. «крестители» во главе с тирольцем Якобом Хутером (Гутером) основали в Моравии собственную общину, которая по- /139/ лучила название общины моравских или «гуттеровских» братьев и воплотила в жизнь ряд радикальных требований (отказ от семейных уз, частной собственности и военной службы). Гуттеровские братские общины были уничтожены в ходе контрреформации в XVII столетии.

После падения Мюнстера, где радикальным представителям секты удалось на некоторое время установить свою власть, движение «крестителей» сумело пережить волну преследований, прежде всего, в Нидерландах (где их возглавлял Менно Симонc; отсюда название – «меннониты»), Англии и Восточной Фрисландии. Продолжающиеся гонения побудили многих «крестителей» перебраться в Америку.

Лютеранская реформация оказала серьезное воздействие на крестьянское движение 1525–1526 гг., хотя и не она, как часто утверждается, послужила его причиной. Обращение к Библии и критика церкви побуждали крестьян ставить под сомнение библейские обоснования их социального неравноправия (и дворянского землевладения) и выдвигать требования, адресованные церкви и государству. Языком споров при этом был язык Лютеровой Библии, однако крестьяне стремились к восстановлению не только «божественного», но и «доброго старого права».

Лютер, сначала положительно отнесшийся к протесту крестьян, после перехода тех к активным военным действиям выступил в сочинении «Против разбойных и грабительских крестьянских шаек» врагом крестьянского движения. Особый акцент он делал на «богоугодном верховенстве» знати. Впрочем, он и его знатные приверженцы сами отнюдь не признавали «богоугодного верховенства» императора или папы, так что в лютеранском представлении об общественных отношениях образовалась лакуна, долгое время влиявшая на ход событий. Однако Лютер в любом случае отрицал право крестьян на восстание: они должны были покориться своей участи и сохранять послушание господам. Поэтому куда большее влияние, чем Лютер, на крестьянское движение оказали «крестители» и деятели иных радикальных течений реформации. В качестве примера можно указать на программу социальных реформ вождя тирольских крестьян Михаэля Гайсмайра, в которой заметно воздействие идей «крестителей».

Одновременно с распространением в габсбургских владениях реформационных идей, прежде всего, лютеранских, началось и противоположное движение, охватившее, в конце концов, значитель- /140/ ную часть этих земель, – контрреформация. В ней следует различать процесс внутреннего обновления католической церкви и агрессивную «антиреформацию», целью которой была рекатолизация потерянных областей, прежде всего, в империи. Благодаря папам-реформаторам в середине XVI в. произошел сознательный отказ от характерного для эпохи Возрождения обмирщения папской власти и объединение внутреннего обновления со стремлением к восстановлению утраченных позиций католической церкви. Некоторые страны Европы остались католическими, прежде всего, Италия и – благодаря решительным действиям инквизиции – Испания. В этих странах возникли новые ордены, деятельность которых имела ярко выраженную контрреформационную направленность. Таковы были орден босых кармелиток (возникший в Испании и основанный на мистических идеях Тересы Авильской и Хуана от Креста), трудившиеся в области образования ордены пиаристов и урсулинок, а также благотворительный орден паулинок. Важнейшим для дела контрреформации, несомненно, стал основанный Игнатием Лойолой орден иезуитов, развернувший в габсбургских владениях чрезвычайно активную деятельность.{21}

Для осуществления конфессионализации в католическом духе католикам было необходимо четко отграничить себя от новых конфессий, возникших в ходе реформации. Тридентский собор (1545–1563) в последний период своей работы провел под влиянием иезуитов принцип папского централизма и издал ряд декретов о вере, касавшихся таинств, священного предания, дароприношения, исповеди, священства, первородного греха и чистилища, которые резко отличались от точки зрения деятелей протестантской реформации. Определения собора реформировали подготовку /141/ священников, окончательно закрепляли целибат духовенства и устраняли ряд злоупотреблений (продажу бенефициев, торговлю индульгенциями).

Эти решения способствовали проведению контрреформации в габсбургских землях, где первоначально не удавалось осуществить принцип Аугсбургского религиозного мира 1555 года (cuius regio, eius religio). Однако и после этого Австрия, Чехия и лежавшая за пределами империи Венгрия не стали сразу же католическими. Тем не менее, некоторые признаки готовящейся контрреформации проявились довольно рано: в 1552 г. иезуитов пригласили в Вену, чуть позже – в Грац, где они основали университет. Мероприятия, направленные против реформации, начинают давать о себе знать в конце XVI века. Их проводило новое, младшее поколение Габс- /142/ бургов, которые, помимо прочего, хотели посредством контрреформации способствовать утверждению католицизма.

В Нижней и Верхней Австрии, не чураясь насилия, контрреформацию проводили наместники императора Рудольфа II: его младший брат эрцгерцог Эрнст, а позднее эрцгерцог Маттиас – совместно с перешедшим в католицизм сыном пекаря-протестанта, а теперь епископом и кардиналом Мельхиором Клеслем (ранее – пассауским официалом[79]). Цензура печатной продукции, изгнание проповедников и лютеранских пасторов, все более централизованный надзор над религиозной жизнью показали себя столь же действенными средствами, как и сопровождаемые солдатами «реформационные комиссии». Еще более радикальным был воспитанный иезуитами в Ингольштадте юный правитель Внутренней Австрии эрцгерцог Фердинанд (будущий император Фердинанд II), допускавший в качестве средства «обращения еретиков» даже войну.

Протестантское дело, впрочем, вновь оказалось на подъеме, когда во время «братской распри» между эрцгерцогом Маттиасом и императором Рудоль- фом II обе стороны в поисках поддержки были вынуждены вступить в союз с протестантскими сословиями. Однако наследник Маттиаса Фердинанд II был, как уже говорилось, исполнен решимости проводить контрреформацию даже военной силой. Эта радикализация сопровождалась оформлением двух религиозных партий – Католической лиги во главе с герцогом Баварским и Протестантской унии. Следствием стала Тридцатилетняя война, которая, по крайней мере, отчасти, была религиозной по своему характеру.

Событие, ставшее поворотным для габсбургских земель, произошло уже в самом начале этой большой войны. В 1620 г. в битве у Белой Горы под Прагой католическая императорская армия разгромила войско протестантских сословий. Итогом стало насаждение абсолютизма в политической и рекатолизация в религиозной сфере, причем чешский пример стал образцом для действий и в прочих габсбургских землях. Контрреформация и абсолютизм шли нога в ногу, поэтому применительно к габсбургским владениям часто говорят о «конфессиональном абсолютизме». С конца двадцатых годов XVII столетия в чешских и австрийских владениях Габсбургов, по крайней мере, официально, существовала лишь /143/-/145/ одна христианская религия – католицизм. Впрочем, кое-где протестантизм тайно сохранялся, особенно в отдаленных от путей сообщения альпийских долинах (например, на Верхнем Эннсе, в Гозау, Каринтии и других местах). Дворян принуждали или вернуться в католичество, или покинуть страну, многие отправились в изгнание (частью по экономическим мотивам, но также и в связи с религиозными убеждениями). Католическое исповедание стало в Габсбургской монархии «входным билетом» в придворное общество, протестантизм подвергся маргинализации. Единственным исключением была Венгрия, где ввиду тяжелого политического положения и закрепленного грамотами права знати на сопротивление контрреформацию так никогда и не удалось провести. Все выступления против габсбургского господства (Бочкаи, магнатский заговор, Тёкёли, Ракоци, восстание куруцев) завершались мирными соглашениями, в которых Габсбургам приходилось подтверждать религиозную свободу земель короны св. Стефана.

С рекатолизацией, наложившей на барочный католицизм также и внешний отпечаток (паломничества, холмики в память страстей Господних,[80] шествия, братства, роскошь церковного убранства и праздне- ства), был тесно связан процесс так называемого социального дисциплинирования, начавшийся несколько ранее. Здесь государство и церковь также трудились вместе, воспитывая богобоязненных, нравственных, послушных и не склонных к бунту подданных. В целях подобного «социального дисциплинирования» все бедствия (эпидемии, землетрясения, турецкие набеги и т. д.) преподносились как «знаки Божьей кары», а население постоянно призывалось к «покаянию и совершенствованию» – или же принуждалось к этому давлением со стороны государства.

Одним из последствий контрреформации было появление в западных землях монархии Габсбургов множества монашеских орденов, которые покрыли страну сетью монастырей и барочных церквей. Эти новые ордены – в первую очередь, иезуиты – проводили долговременную «внутреннюю миссионерскую работу», наложившую свой отпечаток на культуру Дунайской монархии. Иезуитское воспитание, иезуитский театр, пышное барочное строительство и перестройка обителей и храмов определили облик этой эпохи и немало способствовали популярному определению Австрии как «царства монастырей» (Österreich – «Klösterreich»). Ярким примером этого барочного строительства является Вена, где в то время начали возводить свои церкви различные ордены: милосердные /146/ братья (1622) и кармелиты (1623) в Леопольдштадте; паулинки (1627) в Видене; иезуиты – главный орден контрреформации – не только взяли в свои руки университет (1622), но и построили собственный храм (1627); камальдулы устроились на Каленберге (1628); августинцы (1630) и доминиканцы (1637) воздвигли свои церкви и монастыри во внутренней части города. Новая волна строительной деятельности последовала после 1683 г. – речь о ней пойдет позже. /147/

Противоборство с османами («турецкая угроза»)

/147/ Турки – исламизированный народ воинов-наездников – появились в Малой Азии в 1243 году.[81] В 1281 г. Осман I провозгласил себя султаном, положив этим начало государству турок-османов, будущей Османской империи. Как турецкое государство, так и мир ислама были в равной степени заинтересованы в экспансии. Несшее на себе бремя этой экспансии османское общество состояло, прежде всего, из держателей военных ленов (сипахи), служивших в турецкой коннице, и того, что историки называют «классом девширме».[82] Последний был представлен христианским населением Балкан, у которого отбирали часть мальчиков, чтобы воспитать их в мусульманской вере и влить в грозное пешее войско янычар – военную элиту империи. Из класса девширме, впрочем, рекрутировались и представители администрации, вплоть до великого визиря. В качестве иррегулярных войск использовались «стремительные поджигатели» (акинджи), в основном татары, которые не получали жалованья и потому стремились к захвату добычи. Это было своеобразное войско террора, служившие не столько для захвата территории, сколько для устрашения населения.

Османское завоевание Балканского полуострова, обусловленное как экономической системой турецкого государства, так /148/ и экспансионистским характером тогдашнего ислама (распространение истинной веры огнем и мечом), было осуществлено в течение позднего средневековья. Ключевыми моментами этой экспансии были утверждение турок в Европе в ходе завоевания Галлиполийского полуострова в 1354 г., битва на Косовом поле, где в 1389 г. были разгромлены сербские войска, и, наконец, падение в 1453 г. Константинополя.

В процессе завоевания османами Балкан можно выделить ряд фаз, затронувших монархию Габсбургов и, соответственно, Австрию. Вначале происходили вторжения татарских отрядов в Каринтию и Крайну (1478, 1492). Собственно «турецким временем» был период обороны Габсбургами своих владений, который длился от битвы при Мохаче в 1526 г. до второй осады Вены в 1683-м. За этим последовал недолгий, но интенсивный период Габсбург- /149/ ского наступления, завершившийся в 1718 г. В последующих конфликтах с Османской империей уже не играли роли идеологические мотивы борьбы против «неверных» и «наследного врага христианства»; их следует оценивать как результат противоречий между двумя государствами – подобных противоречиям с Россией на Балканах или с Францией на западе Европы.

После битвы при Мохаче в 1526 г. Габсбурги попытались утвердиться в Венгрии, однако сословия этой страны избрали венгерским королем не Фердинанда, а трансильванского воеводу Яноша Запольяи. В начавшуюся войну, напоминавшую по своему характеру гражданскую, вмешалась Османская империя. В 1529 г. султан Сулейман предпринял попытку нанести решительный удар по Габсбургам. Турки подступили к стенам Вены, которую защищал граф Никлас Зальм. К счастью для города, осада началась слишком поздно,[83] в реках прибыла вода, и туркам не удалось подтянуть тяжелую осадную артиллерию. В конце концов, нехватка продовольствия и постоянно ухудшавшаяся погода заставили османов снять осаду. Однако хотя Вена и была «спасена», правители и население испытали сильнейший шок, тем более что в 1532 г. Сулейман вновь двинул войска в направлении Вены. Этот поход окончился неудачей под стенами маленькой крепости Гюнс (венг. Кёсег), которую успешно защищал от превосходящих сил противника Николай Юричич. На сей раз Фердинанд сумел подготовиться лучше, под Веной стояло имперское войско, в задачу которого входила оборона города. В последующие десятилетия внутренние области Венгрии были захвачены Османской империей. Страна оказалась разделенной на три части: принадлежавшая Габсбургам полоса земель на западе, Османская провинция в центре и зависимая от османов Трансильвания на востоке. Хотя стороны и заключили перемирие (мир с «неверными» для султана был невозможен), цена спокойствия была довольно высокой. Султану выплачивали дань (которую деликатно называли «почетным даром»), но ситуация на границах представляла собой непрекращающуюся локальную войну. Согласно османскому праву, набеги с участием четырех тысяч воинов без артиллерии не считались нарушением перемирия. /150/-/151/

Так, наряду с турецкими войнами в узком смысле (1566, 1592–1606) продолжалось постоянное вооруженное противостояние вдоль границы, тянувшейся от сегодняшней Словакии через Западную Венгрию и Хорватию к Адриатическому морю. Хотя Османская империя в конце XVI в. утратила былой наступательный порыв и переживала кризис, она еще была достаточно сильна, чтобы оказывать мощное давление на Габсбургов.

Лишь после длительного мирного периода – к счастью для Габсбургов, во время Тридцатилетней войны обошлось без войны с турками – Раймунду Монтекукколи удалось в 1664 г. впервые одержать победу над главными силами османов во главе с великим визирем. И хотя, несмотря на это, император заключил «позорный мир» в Айзенбурге (венг. Вашвар), моральный выигрыш от этой победы оказался огромным. Как и в 1571 г., когда в морском сражении при Лепанто испанско-венецианский флот нанес поражение османскому, успех был не столько практическим, сколько психологическим: османы утратили ореол непобедимости.

Как уже не раз бывало прежде, противниками Габсбургов были не только османы, но и венгерское дворянство. После заключения Вашварского мира имела место плохо организованная попытка восстания, так называемый магнатский заговор, закончившийся казнью в 1671 г. нескольких предводителей (Зриньи, Франгепана) и конфискацией имений многих «мятежников».

В 1683 г. главные силы османов вновь стояли под Веной – началась вторая осада города, которой руководил великий визирь Кара-Мустафа. Он стремился использовать некоторый подъем Османской империи, происшедший в результате реформ, чтобы осуществить то, чего не добился в 1529 г. султан Сулейман, – захватить «город золотого яблока»,[84] столицу императора. Однако его смелые планы и надежды были разбиты в битве на Каленберге,[85] которая привела к деблокированию осажденного города. В сентябре 1683 г. османские войска потерпели под Веной сокрушительное поражение. Это сражение стало началом новой долгой войны с турками, но на сей раз наступательной для императора. Последний решился вести войну на два фронта – несмотря на не- /152/-/153/ прерывные войны с Францией. На заключительной стадии турецкой войны проявил себя Евгений Савойский, в 1697 г. ставший главнокомандующим.{22} Шаг за шагом была занята почти вся Венгрия (в старом смысле слова, то есть включав- шая в себя также Словакию, Хорватию, некоторые области сегодняшней Югославии и Румынии). Особое значение для престижа империи имело взятие в 1686 г. Будапешта. Под впечатлением от «отвоевания» старинной столицы страны венгерские сословия заключили мир с императором; в нем признавались наследные права мужской линии Габсбургов, упразднялось право знати на сопротивление, но в то же время гарантировалась религиозная свобода.

Новая турецкая война, начавшаяся при императоре Карле VI, не только закрепила за Габсбургами их прежние завоевания, но и привела к расширению подвластной им области на Балканах. На короткое время в руках императора даже оказалась главная балканская твердыня – Белград. Эта крепость была взята принцем Евгением, после чего родилась популярная песня «Принц Евгений, благородный рыцарь». Однако во время второй турецкой войны Карлом VI были утрачены не только обширные территории на Балканах, но и высокий авторитет, которым император пользовался у балканских народов.

Борьба с османами не давала Габсбургам и их землям перевести дух на протяжении почти двух столетий. Она оказывала сильнейшее воздействие и на внутреннее положение монархии. Уже в позднем средневековье начинались крестьянские войны, ставшие следствием османской угрозы, отчетливо выявившей кризис феодальной системы. Во время турецко-татарских набегов землевладельцы прятались в своих укрепленных замках, оставляя крестьян, которых были обязаны защищать, на произвол судьбы. Свои социально-политические последствия имело и устройство в XVI столетии так называемой «Военной границы», призванной обеспечить оборону от османов. Вдоль этой границы в основном селили южнославянских вооруженных крестьян, которые в случае турецких набегов меняли плуг на меч и становились щитом для лежавших за ними территорий. Эти крестьяне жили родовыми общинами под управлением старейшин, были свободными, не подчинялись власти землевладельцев и представляли поэтому социальную альтернативу феодальной системе.

Финансирование турецких войн было возможно лишь посредством налогообложения, что усиливало могущество сословий, об- /154/ ладавших правом одобрения податей. Таким образом, османская опасность играла важную роль в конфликтах между правителем земель (императором) и сословиями, которые в этих обстоятельствах могли легче добиваться выполнения своих конфессиональных требований. Даже религиозная терпимость османов (балканские народы не обращались в ислам, христианское и иудейское население могло сохранять свою религию, хотя и было обязано выплачивать особый налог)[86] и султанский абсолютизм играли роль определенного образца для тогдашней Европы.

Для истории ментальности важен негативный образ османов, сложившийся в Центральной Европе и распространявшийся по- /155/ средством интенсивной антиосманской пропаганды. Необходимость создания подобного образа врага обусловливалась различными причинами. С османами как «нехристями» следовало вести постоянную борьбу, что имело следствием переосмысление османской угрозы в религиозных категориях (турки как Божья кара за грехи христианского народа). С турками следовало бороться не только оружием, но и молитвами, покаянием и самосовершенствованием. Последнее, разумеется, было по нраву власть имущим и составляло важную часть феномена так называемого социального дисциплинирования. Кроме того, нужно было оказывать воздействие на политически влиятельную «общественность», побуждая ее к уплате или одобрению налогов. «Общественное мнение» раннего нового времени ограничивалось при этом мнением узкого круга лиц, на которых опирался правитель, преимущественно знати и высшего духовенства, а также определенной части высших городских слоев, иными словами – круга, представленного в сословных собраниях.

При этом социальная, пространственная и временнáя дифференциация образа турок не могла не бросаться в глаза. Верхние слои первыми совершили поворот к позитивному образу Востока, в своих основных чертах сложившемуся лишь в XVIII веке. Важными инструментами негативной пропаганды являлись патенты на набор войск и летучие листки, в которых был представлен образ османов. В искусстве также еще долго присутствовали турецкие мотивы, испытавшие, однако, существенную трансформацию (от жестоких турок к туркам поверженным). В противоположность этим негативным «образам врага» в описаниях путешествий можно усмотреть, скорее, позитивно-дружеское отношение к подданным султана.

Особенный пропагандистский эффект имел триумф над Османской империей 1683 г., имевший следствием совершенно новое видение проблемы: целью пропаганды является уже не раздувание страха перед турками, а прославление победы абсолютного монарха в лице императора и католической церкви.

Изменение клишированных представлений о турках и Османской империи в широких кругах населения произошло уже благодаря Просвещению, сначала в Западной и лишь позднее в Центральной Европе. Воздействие старых стереотипов, впрочем, можно наблюдать еще в XIX и XX вв., причем не только в народе, но и среди историков, находящихся под влиянием католицизма. /156/

Исследования последних лет вскрывают религиозные корни данного феномена и нацелены на переоценку «наследного врага христианства». Они подчеркивают, прежде всего, факт культурного обмена, происходившего несмотря на военные столкновения. /157/

Мир людей раннего нового времени

/157/ Во многих отношениях, в особенности в том, что связано с материальной стороной жизни, между поздним средневековьем и ранним новым временем сохранялась значительная преемственность. С другой стороны, однако, налицо были резкие перемены. На заре нового времени был сделан ряд важных технических изобретений. Изобретение печатного станка с подвижными литерами (Гуттенберг) явилось началом революции в области передачи информации, использование пороха в огнестрельном оружии радикально изменило военное дело, карманные часы (Петер Хенляйн) произвели революцию в распределении времени. Огромное значение для «открытия» и освоения мира имело усовершенствование судовых компасов и навигационных приборов, сделавшее возможным дальнейшее развитие каботажного и океанского мореплавания.

Некоторые из этих новшеств усугубили наметившийся еще в средние века разрыв между культурой народа и культурой элит. Главную роль при этом играло распространение грамотности. С одной стороны, изобретение книгопечатания создало предпосылки для распространения книг в большем (но все еще рассчитанном на элиту) количестве, тогда как, с другой стороны, принцип Лютера, считавшего, что верующие должны читать Священное Писание, привел к революционной трансформации круга чтения людей раннего нового времени.

Дальнейший разрыв между различными группами населения произошел в ходе процесса социального дисциплинирования. «Одомашнивание» представителей различных слоев происходи- /158/ ло не одновременно; города уже в позднем средневековье принимали дисциплинирующие меры, облегчавшие совместную жизнь многих людей, потом произошло дисциплинирование дворянства, за которым медленно последовало крестьянское население. В ходе этого дисциплинирования менялись границы постыдного и неприемлемого, были закрыты купальни, нагота и телесность стали подвергаться осуждению. В формы социальной жизни проникла некоторая утонченность, «гробианская литература»[87] высмеивала тех, которые за столом по старинке рыгали и испускали газы, сморкались в скатерть и позволяли себе иные вещи, вполне обычные в средние века. При дворах разрабатывался все более утонченный церемониал, разнообразные формы выражения почтения определяли жизнь дворян и указывали на их ранг при дворе. Так называемый испанский придворный церемониал, на деле имевший бургундское происхождение, в умеренных формах господствовал и при венском дворе, где сохранялся вплоть до эпохи Просвещения. При этом те, кто находился за пределами общества, подвергались все более суровым преследованиям. В XVII и XVIII вв. предпринимались попытки дисциплинировать или убрать с глаз долой различные маргинальные группы. Нищие, проститутки, дети-сироты определялись в работные дома, где из них с помощью молитв и избиений должны были сделать «приличных людей». Преследованиям также подвергались представители народов рома и синти (именуемые цыганами): их изгоняли из страны, подозревая эту группу населения в особенной склонности к воровству или, что еще хуже, в шпионаже в пользу османов.

Главным средством, способствовавшим ужесточению мероприятий по социальному дисциплинированию, была игра на страхах людей. Эпидемии были подходящим поводом ужесточить моральные нормы, и в результате руководства по борьбе с заразой содержали преимущественно дисциплинирующие предписания. Хотя медицинскую помощь во время чумы уже оказывали (такой была, например, деятельность Поля де Сорбэ в Вене), более важной все еще оставалась надежда на Божью помощь. Эпидемиям чумы 1679 и 1713 гг. Вена обязана двумя памятниками, которыми императоры Леопольд I и Карл VI отметили ее прекращение. Это /159/ Колонна благодарения за избавление от чумы на Грабене и Карлова церковь, ставшая также монументальным средством репрезентации и выражения властных амбиций императора. Бесчисленные иконы, пожертвованные церкви простыми паломниками, отражают все те же представления о чудодейственном Божьем вмешательстве в дела этого мира.{23}

Противоположностью континуитету культуры народа были огромные изменения в высокой культуре нового времени. Они были обусловлены восприятием идей гуманизма. Итальянские гуманисты направили огонь своей критики на схоластов, порицая тех за скверную латынь и слабое знание античных авторов. Возник новый идеал образования, средоточие которого составляли филологические штудии, ориентированные на античность. Благодаря прибывшему в Западную Европу византийскому гуманисту Виссариону там познакомились с сочинениями Платона. Под новым углом зрения велись изыскания в области библейской критики (Лоренцо Балла). Обширную деятельность развернул ряд итальянских авторов (Петрарка, Боккаччо, Торквато Тассо, Пико делла Мирандола), заложивших основы гуманистически ориентированной национальной литературы.

Эта новая разновидность духовной жизни проникла в XV столетии в страны по другую сторону Альп (недолгий эпизод имел место еще в правление Карла IV), около 1500 г. гуманизм особенно укрепил свои позиции в империи, и в частности в Австрии. Уже в середине XV в. университет в Вене впервые пережил расцвет, который связан с именами трех работавших там ученых. Иоганнес из Гмундена выступал, прежде всего, как математик и астроном, распространявший античные и арабские знания. Георг из Пойербаха особенно способствовал развитию тригонометрии, которую обогатил введением синуса, и изучал движение планет. Иоганнес Региомонтан, ученик Пойербаха, составил звездные атласы, которыми руководствовались великие первооткрыватели нового времени, например, Колумб. Внутренние смуты и конфликт с Матьяшем Корвином привели в конце XV столетия к упадку венской высшей школы. В правление императора Максимилиана I – перед новым упадком в связи с чумой 1521 г. и турецкой угрозой – университет пережил свой недолгий второй расцвет, отмеченный проникновением гуманизма.

Духовными наследниками поколения Пойербаха, Гмундена и Региомонтана были такие люди, как Иоганнес Стабий, трудив- /160/ шийся как географ и картограф, а также как императорский историограф и генеалог, тесно связанный с двором, или математик Георг Таннштеттер, называвший себя Коллимаций. В 1497 г. в Вену был приглашен Конрад Цельтис из Ингольштадта, который преподавал здесь латинскую риторику и философию и, помимо научной деятельности, прославился как выдающийся поэт. Еще до своего приглашения в Вену Конрад Цельтис выступал с идеей объединения людей близкого образа мыслей и даже попытался осуществить ее на практике. Сразу же по прибытии в Вену он основал Sodalitas Danubiana, или Дунайское общество, ученое товарищество, имевшее тесные контакты с другими подобными научными обществами южнонемецкого региона. Его члены встречались в доме поэта и историка Иоганнеса Куспиниана, который наряду с Конрадом Пейтингером, Ладиславом Зунтхаймом и Иоганнесом Стабием принадлежал к узкому кругу гуманистов. После смерти в 1506 г. Цельтиса обществом руководил Куспиниан.

В основанном в 1501 г. Collegium Poetarum et Mathematicorum,[88] своего рода академии наук, объединились как преподаватели, так и учащиеся. В Венском университете рядом с Цельтисом преподавали Иоганнес Куспиниан и видный венский гуманист Иоахим Вадиан. В 1514 г. император короновал Вадиана как poeta laureatus,[89] однако тот уже в 1518-м покинул Вену и возвратился в Санкт-Галлен. Если во времена гуманизма в Вене училось более 5 тыс. студентов, то почти сразу после отъезда Вадиана начался упадок.

Максимилиан I, который первым из Габсбургов стал регулярно заниматься политической пропагандой и в своих автобиографических произведениях («Тойерданк» и «Вайскуниг») дал стилизованное описание собственной жизни, проявлял особый интерес к установлению своей родословной. Этот интерес к генеалогии, связавшей его с Карлом Великим и королем Артуром, а также стремление к посмертной славе нашли выражение в создании монументальной (пустой и неоконченной) гробнице в придворной церкви Инсбрука.{24} Максимилиан оказывал большую помощь Венскому университету.

После периода господства в университете гуманизма проникновение протестантизма привело к дифференциации культур. Наря- /161/ ду с духовными школами – монастырскими и соборными – теперь действовали светские протестантские училища, прежде всего, провинциальные школы протестантской знати. Победа контрреформации восстановила единообразие. Иезуиты взяли в свои руки все уже существовавшие университеты, в 1517 г. был открыт бенедиктинский университет в Зальцбурге, другие новые университеты также передавались в руки контрреформационных орденов (наряду с иезуитами, прежде всего, пиаристам). Самым смелым и глядевшим в будущее педагогом, жившим во владениях Габсбургов, был Ян Амос Коменский (Комений), который, однако, не пользовался признанием из-за своей близости к моравским братьям и в период натиска контрреформации был изгнан из страны.

Благодаря гуманистическим штудиям и непосредственным наблюдениям удалось поколебать покоившуюся на принципе авторитета аристотелевскую картину мира. Вновь была открыта шарообразность Земли, а астрономия (все еще связанная с астрологией) пережила подлинный взлет. Региомонтан в своих «Эфемеридах» вычислил ежедневное положение светил, Мартину Бехайму удалось изготовить первый глобус. Николай Коперник в 1507 г. выступил с утверждением, что Солнце, а не Земля, как считалось прежде, находится в центре Вселенной («коперниканский переворот»). Гелиоцентрическая система была подхвачена и разработана Джордано Бруно, который, однако, был в 1600 г. сожжен как еретик. /162/

Деятельность датского астронома Тихо Браге, создавшего первую обсерваторию, и Иоганна Кеплера как бы подвела предварительный итог стремительному развитию астрономии в конце XVI столетия. Оба трудились при дворе императора Рудольфа II в Праге. Кеплер,{25} подобно Галилео Галилею и представителю младшего поколения Исааку Ньютону, проложил путь к научной революции эпохи Просвещения.

Развитие астрономии способствовало совершенствованию картографических изображений Земли, что также было связано с достижениями гуманизма в области математики. Огромные последствия имели и географические «открытия» этого времени. Произошла встреча мировых культур, и родилось нечто вроде мировой политики, но вместе с тем началась своеобразная европеизация мира. Смещение европейских торговых путей на запад привело к некоторому упадку средиземноморской торговли и сдвигу центра силы в мире европейских государств. На западе континента возникли новые великие державы (Испания, Португалия, позднее Англия, Франция и Нидерланды). В треугольнике атлантической торговли между Европой, Африкой (рабы) и Новым Светом создавались невероятные состояния. В длительной перспективе стремительное проникновение Европы в Новый Свет внесло изменения не только в сферу коммерции, но и во все еще доминировавшее сельское хозяйство, где появились такие новые культуры, как картофель, маис, табак. Но, разумеется, важнейшим следствием был все же подъем всемирной торговли и связанное с ним зарождение форм капиталистического хозяйства.

В XVI в. роль церкви в области культуры, где она в средние века господствовала, чрезвычайно ослабла. Вся энергия была направлена на конфессиональную борьбу, церковное строительство переживало застой, и деятели искусства были вынуждены искать других заказчиков. Лишь с победой контрреформации в XVII столетии церковь вновь оказалась в центре культурной жизни. Так же как и при дворе (о чем речь впереди), культура католической церкви эпохи контрреформации была в значительной степени ориентирована на романские страны – в ней преобладали испанские и, прежде всего, итальянские влияния. Эти влияния были связаны не только с контрреформационными орденами, возникшими в этих странах (в первую очередь, с теми же иезуитами). Родом из Италии были многие художники, архитекторы и музыканты. Эпоха барокко представляла собой весьма динамичный период: церкви преобра- /163/ зились, в них появились исповедальни, алтари подверглись «модернизации» (при этом совершенно бесцеремонно обходились с инвентарем позднего средневековья, например, со створчатыми алтарями). Многие храмы вообще были перестроены заново. В большей части австрийских монастырей в это время были предприняты обширные строительные работы, «монастырское царство» («Klösterreich») стало барочным. Такие монастыри, как Мельк, Клостернойбург, Альтенбург, Санкт-Флориан, Санкт-Ламбрехт, Форау или Стамс, являются лишь отдельными примерами этого масштабного процесса. Если первое поколение зодчих, мастеров фресковой живописи и скульпторов прибыло из Италии (наиболее значительными архитекторами были Карлоне, Мартинелли и Тенкала), то вторая генерация барочных строителей происходила уже из австрийских земель. Созвездие мастеров в лице Иоганна Бернхарда Фишера фон Эрлаха, Лукаса фон Хильдебрандта и Якоба Прандтауэра, возводивших не только церкви, но и барочные дворцы для знати, достигло высочайших вершин в искусстве. После 1683 г., когда была устранена турецкая угроза и стало возможным стро- ить дома за пределами городских укреплений, в Вене началось барочное строительство, наложившее на город отпечаток, сохраняющийся по сей день. Живописцы и скульпторы этого времени занимались украшением барочных построек, но также создавали и свои собственные произведения, выставлявшиеся в галереях. Самыми выдающимися мастерами среди них были Даниэль Гран, Пауль Трогер, Франц Антон Маульперч, Михаэль Роттмайер и Иоганн Шмидт (Шмидт из Кремса).

Значительны и достижения дворянской культуры этого времени. Дворянство демонстрировало свою политическую власть в постройках – дворцах и фамильных усыпальницах.{26} Как и у прави- /164/ телей, важной характеристикой культуры знати стали покровительство искусствам и собирательство.

Культурным центром раннего нового времени был, тем не менее, двор и связанное с ним аристократическое общество. Почти во всех видах культурной продукции главную роль играли вкусы и пожелания Габсбургов. Их интересы определяли и главные культурные достижения эпохи. Так, литература в это время имела небольшое значение, поскольку австрийская ветвь династии, в отличие от испанской, в значительной степени утратила к ней интерес. В исторических сочинениях, написанных под сенью двора, апологетически прославлялись правители и их деяния (Франц Кристоф Кефенхюллер, Иоганн Людвиг Шёнлебен). Лишь в конце XVII столетия в монастырских кругах возникла иная форма историографии, которая своей антикваристской, ориентированной на историю собы- /165/ тий и историю правителей тенденцией, оказала сильнейшее влияние на австрийскую историографию, нередко ощутимое и сегодня. Разумеется, и тогда появлялись отдельные новаторские работы (например, труд Сигизмунда Герберштейна «Записки о Московии»), однако в целом литература не отличалась большими достижениями. Некоторые дворяне (Вольф Хельмхард фон Хоберг или Катарина фон Грайффенберг{27}) занимались литературным трудом, но в общем контексте немецкой литературы они также не играли существенной роли – ведь даже такой поэт, как наследник Гриммельсгаузена Иоганн Беер, известен нам благодаря переоценке в позднейшее время. Значительная часть литературной продукции выходила не на немецком, а, главным образом, на итальянском языке, будучи тесно связана с музыкой (оперные либретто, особенно тексты Пьетро Метастазио) и придворными празднествами. В музыке, которой Габсбурги уделяли особое внимание, в XVI столетии /166/-/168/ произошел переход от господства нидерландской школы, представленной происходившими из этой части Европы композиторами (Филипп де Монт, Якоб Регнарт или Ханс Лео Хасслер), – к итальянской, которой предстояло на протяжении двух столетий господствовать при дворе. Императоры эпохи барокко (Фердинанд III, Леопольд I, Иосиф I и Карл VI) не только покровительствовали музыке, но и сами сочиняли музыкальные произведения, поэтому неудивительно, что это время стало периодом расцвета музыки, в особенности венской оперы. Расточительные придворные праздники, уже в XVI в. принявшие невиданные масштабы (свадьба правителя Внутренней Австрии Карла II в 1571 г.), становились событиями европейской культурной жизни. Особенно роскошными были празднества по случаю женитьбы Леопольда I на его испанской кузине Маргарите Терезии в 1666 году. Большинство итальянских музыкантов (таких, как Марк Антонио Чести, Антонио Кальдара), а также австриец Иоганн Йозеф Фукс сочиняли музыку для подобных торжеств наряду с мессами и произведениями для церковных праздников. Связующим звеном между церковной и придворной культурой являлся иезуитский театр.

В известной мере Габсбургов интересовали и некоторые области естественных наук. При дворе Рудольфа II оказывалось покровительство астрономии, и ставились алхимические опыты, тогда как его отец оказывал предпочтение ботанике и садовому искусству – при его дворе трудились Кароль Клузий (Шарль де Л'Эклюз) и /169/ Ожье Гислен де Бюсбек. Последний в качестве посла совершил путешествие в Османскую империю, откуда привез ряд экзотических для того времени растений (тюльпаны, конский каштан, левкои).

Но в основном придворное покровительство культуре проявлялось в сфере строительного искусства и собирательства, и это культурное наследие сохраняется по сей день. Одним из подобающих правителю занятий считалось накопление сокровищ. Уже с раннего средневековья драгоценности играли большую роль в репрезентации власти и связанных с управлением задач – с их помощью можно было проявлять щедрость по отношению к свите (достаточно вспомнить о роли сокровищ в эпосе, например, в «Песни о нибелунгах»). Коллекции правителей средневековья были разнородны и с сегодняшней точки зрения бессистемны. Рукописи, грамоты, инсигнии, золото и серебро, благородные камни и произведения искусства соседствовали в сокровищницах с природными объектами, прежде всего, минералами и охотничьими трофеями.

В эпоху Возрождения возобладал иной подход к собиранию ценностей. На первый план выступил интерес к римской древности, предметом коллекционирования сделались антики в виде монет (украшенных портретами древних правителей, что делало их исполненными особого значения), скульптурные изображения и надписи, причем наряду с антикварно-филологическим интересом к этим вещам присутствовал и своего рода «идеологический инте- рес», так как корни легитимации власти правителей в Италии и еще в большей степени в Священной Римской империи лежали в древнеримской властной традиции. /170/

Коллекции знавших толк в искусстве итальянских правителей Ренессанса, как Медичи, так и многих других, служили образцом для правителей по другую сторону Альп. Все эти коллекции, разумеется, ни в коем случае не следует воспринимать как «публичные собрания» в нынешнем значении слова, поскольку они были открыты лишь для самих коллекционеров и узкого круга избранных, обладавших тем же образовательным статусом, что и тот или иной князь-коллекционер. «Публичное воздействие» этих собраний ограничивалось тем, что правитель мог пользоваться уважением еще и в качестве великого собирателя.

С обмирщением культуры в эпоху Возрождения было связано и изменение самосознания власть имущих. Если правитель средневековья преимущественно выступал как основатель и попечитель (жалуя деньги как на целые монастыри, так и на предметы церковного убранства, например, алтари), а в его собраниях был силен религиозный элемент (реликвии!), то теперь на первый план выдвинулись светские устремления и образовательные цели. Наряду с правителями, собирательством занимались представители знати, чья деятельность находилась в непосредственной духовной связи с занятиями князей, коллекциям которых они (в несколько более скромных масштабах) подражали.

Монастырские собрания состояли, прежде всего, из предметов религиозного культа и реликвий (духовные сокровищницы). Лишь довольно поздно появились отдельные личности (настоятели!) со светскими собирательскими интересами (от табакерок до богатейшей естественнонаучной коллекции в Кремсском монастыре).

Между меценатской деятельностью знати и правителей и их тягой к собирательству существовала прямая связь. В первую очередь, правители собирали то, что сегодня бы назвали «современным искусством», то есть произведения тех художников, которым они как меценаты оказывали покровительство. Лишь немногие любители проявляли интерес к старинному искусству (если не считать античного) – правителям эпохи Возрождения средневековье виделось «темным временем». В качестве исключения можно рассматривать восторженное увлечение Рудольфа II «старонемецким искусством», прежде всего, работами Альбрехта Дюрера, а также Иеронима Босха и других (вспомним его попытку приобрести Изенхаймский алтарь). /171/

Кроме работ собственных придворных художников, естественным образом образовывавших ядро различных коллекций, собиратели располагали великолепной сетью отчасти родственных, отчасти политических связей с другими дворами, благодаря которым они получали доступ к «международному искусству». Некоторые из них (например, Ру- дольф II) имели многочисленных агентов по всей Европе, приобретавших для них подходящие произведения.

Господствующим типом дворянских и княжеских коллекций раннего средневековья была кунсткамера, в которой – понимаемой как отражение макрокосма в микрокосме – были представлены художественные работы (картины, скульптуры, антики, монеты, медали, произведения прикладного искусства, инсигнии) и природные объекты (образцы горных пород, минералы, чучела зверей, окаменелости, экзотические предметы вроде орехов кокоса или страусиных яиц).

Дифференциация подобных коллекций произошла очень поздно. Из средневековых сокровищниц или похожих по структуре кунсткамер выделились современные музеи, архивохранилища /172/ и библиотеки. Это очень хорошо прослеживается на примере габсбургских собраний в Вене. Уже довольно рано, в XVI столетии, возникла «придворная библиотека», предшественница сегодняшней Национальной библиотеки, которой руководил выдающийся библиотекарь Хуго Блоций. Однако лишь в XVIII в. из сокровищницы были изъяты архивные материалы (так появился династический, придворный и государственный архив, основанный Марией Терезией), а также произошло отделение художественного собрания (Художественно-исторический музей) от естественнонаучных коллекций (Естественно-исторический музей). Теперь лишь Светская и духовная сокровищница[90] сохраняет отпечаток первоначального разнообразия собирательских интересов. Подобные кунсткамеры, где с произведениями искусства соседствуют всяческие диковины, можно увидеть также на исторических выставках в Зальцбурге (архиепископская коллекция) и в замке Амбрас в Тироле (коллекция эрцгерцога Фердинанда Тирольского).

Наряду с неспециализированными собраниями многих правителей, отражающими, естественно, также и их личные предпочтения, существовали коллекции, составители которых специализировались в одной области. Из Габсбургов здесь следовало бы назвать, в первую очередь, эрцгерцога Фердинанда Тирольского, собиравшего помимо прочего «людей» – в виде портретов своей галереи (первоначально находившейся в Амбрасе, теперь в венском Художественно-историческом музее) и в виде коллекции доспехов. Подобно другим собирателям, у которых трудился какой-нибудь «антиквар», он имел «научного сотрудника» в лице своего слуги, составившего особенно ценный для нас иллюстрированный каталог доспехов, позволяющий связать отдельные предметы коллекции с их владельцами.

Наряду с эрцгерцогом Фердинандом, следует упомянуть еще двух выдающихся коллекционеров, чьи собрания легли в основу Художественно-исторического музея. Император Рудольф II собрал в Праге кроме произведений своих придворных художников работы Дюрера, Босха, Брейгеля и итальянских маньеристов, а также произведения прикладного искусства и античные геммы. «Научным сотрудником» его собраний был гуманистически образованный знаток искусств Якопо да Страда. /173/

В пражском Дворце муз, куда Рудольф окончательно переселился в 1683 г., жили выдающиеся живописцы Ханс из Ахена, Йозеф Хайнц, Дирк де Кваде ван Равестейн, Рёлант Савери, Джузеппе Арчимбольдо{28} и Бартоломей Шпрангер. Ваяние было представлено, прежде всего, такими мастерами, как Антонио Абондио, Паулус Вианен (которые в основном создавали медали) и Адриен де Фрис. Особое пристрастие Рудольф испытывал к камням и камнерезному искусству. Он покупал их в Милане, в мастерской Саракки, а также пригласил в Прагу семью Мизерони – резчиков по камню. Рудольф собрал огромную коллекцию, которая, к сожалению, была разграблена шведами в 1648 г. Тем не менее, ее остатки стали основой Художественно-исторического музея в Вене, а также нескольких музеев в Праге. Однако большая часть коллекции оказалась разбросанной, и отдельные предметы из нее теперь находятся в различных музеях мира. Эрцгерцог Леопольд Вильгельм, третий великий коллекционер раннего нового времени из династии Габсбургов, был епископом Пассауским, Страсбургским, Хальберштадтским и Ольмюцким, магистром Тевтонского ордена и главнокомандующим во время Тридцатилетней войны. В бытность штатгальтером Нидерландов он смог удовлетворить свою страсть к собирательству. Его художественное собрание, состоявшее, главным образом, из работ итальянских мастеров, Рубенса и фламандских гобеленов, в 1656 г. оказалось в Вене и в настоящее время также занимает видное место в Художественно-историческом музее.{29} /174/-/175/

Абсолютизм эпохи барокко и придворное общество

/175/ На конец XVI в. пришелся апогей могущества сословий и исповедуемого многими их представителями протестантизма. Последний раз к доминированию сословий и протестантов привела «братская распря» Рудольфа и Маттиаса, однако вскоре эта страница истории была перевернута. Конфликт на религиозной и политической почве стремительно шел к своему финалу, однако уже на этой подготовительной стадии положение императора и поборников контрреформации заметно упрочилось. В лице Фердинанда II, воспитанного иезуитами, у власти оказался бескомпромиссный сторонник католической конфессионализации. Давно ожидаемое вооруженное столкновение началось в Чехии. Грамота величества, изданная Рудольфом II, позволяла протестантам строить церкви в королевских владениях, к которым были отнесены и церковные владения. Этот весьма спорный пункт резко обострил противоречия, и, в конечном итоге, представители сословий, пришедшие с протестом в Пражский Град, дали волю рукам. Трое католических чиновников императора, в том числе двое представителей высшей знати, были выброшены из окна замка (впрочем, мягко приземлившись на кучу мусора, они почти не пострадали). Эта пражская дефенестрация (имевшая образцом схожее событие в начале гуситских войн) [91] от- /176/ крыла Тридцатилетнюю войну, первая фаза которой разыгралась в Чехии и Пфальце (чешские сословия избрали своим королем Фридриха Пфальцского, лишь ненадолго сумевшего утвердиться в стране, где он получил прозвище Зимний король).

Решающая для судеб чешского восстания битва состоялась в 1620 г. у Белой горы под Прагой. Протестантское войско сословий было разгромлено императорской католической армией. Последствия этого сражения были чрезвычайно важны не только для Чехии (где определения «до» и «после Белой горы» по сей день является определяющим хронологическим водоразделом), но и для всех габсбургских земель, за исключением Венгрии.

Согласно «Обновленному земскому устройству» 1627 г., Чехия становилась наследным королевством Габсбургов, права сословий урезались до минимума, а католицизм становился единственной признанной религией. Множество приверженцев протестантизма (якобы 150 тыс.) покинуло чешские земли, собственность дворян-протестантов подвергалась конфискации, их имения приобретались католическими семействами. Одним из тех, кто больше прочих вы- играл от этого перехода собственности в другие руки, был Альбрехт Валленштейн, чешский дворянин-католик и самый выдающийся императорский полководец.{30} После смерти Валленштейна произошел новый большой передел собственности, имевший следствием обогащение целого ряда немецких, итальянских и испанских дворян (разумеется, католиков), приглашенных в страну.

Хотя Тридцатилетняя война не принесла императору территориальных приобретений, она оказала огромное влияние на процессы государственного строительства и, кроме того, привела к запоздалой конфессионализации габсбургских владений, которые, за исключением Венгрии, вновь сделались полностью католическими. Если около 1600 г. протестанты в Чехии и Австрии составляли от 75 до 90 % населения, то спустя пятьдесят лет католиками официально были все жители чешских и австрийских земель. Заключение в 1648 г. мирных договоров в Мюнстере и Оснабрюке ослабило позиции императора в империи, но вместе с тем, надолго переключив внимание императоров на земли Дунайской монархии, способствовало расширению сферы их влияния на юго-востоке.

Война против «наследного врага христианства» в 1663–1664 гг. была довольно успешной, однако вскоре император заключил мир, поскольку, находясь в постоянном конфликте с Францией, опасался, что не выдержит войны на два фронта. Лишь начатое после по- /177/ беды в битве при Каленберге в 1683 г. масштабное наступление против Османской империи привело к решительному повороту в габсбургской политике.

Конец XVII и начало XVIII в. нередко называют «героической эпохой» Австрии, имея при этом в виду, прежде всего, военные успехи принца Евгения Савойского. Несмотря на весь скепсис в отношении «героев» былых времен и смещение интереса историков нового поколения от «персональной истории» к истории структур и ментальности, подобный образ того времени все еще остается весьма популярным.

Происходившая с начала XVII в. трансформация политической структуры монархии Габсбургов, рождение конфессионального абсолютизма, создание постоянного войска и насаждение бюрократии, могущей более эффективно использовать ресурсы отдельных земель, способствовали завоеванию Венгрии в не меньшей степени, чем победы принца Евгения, пожалуй, действительно бывшего гениальным полководцем. Нередко высказывается мнение, что лишь величие принца Савойского сделало возможным проникновение Габсбургов на Балканы, но не следует забывать при этом, что именно изменение внутренней структуры Габсбургской и Османской монархий создало предпосылки, без которых не смог бы одержать великих побед даже столь спо- /178/ собный военачальник. В то время как Османская империя, еще в XVI столетии достигшая апогея своего могущества, все более приходила в упадок, военная и экономическая мощь Габсбургов возросла благодаря утверждению абсолютизма. В Османской империи происходил распад социальной структуры, сложившейся в эпоху расцвета турецкого государства. Поскольку поместья кавалеристов-сипахи являлись наследными, они могли переходить и к тем, кто уже не был в состоянии воевать подобно своим предкам. Постепенно приходил в упадок и класс девширме, откуда выходили янычары, составлявшие ядро султанского войска, – не в последнюю очередь, потому, что власти Османской империи постепенно отказывались от идеи рекрутирования элиты из представителей балканских народов. Янычары могли теперь жениться и пытались пристроить в янычарское войско собственных детей. Все это, наряду с неготовностью к восприятию капиталистических инноваций и тем, что основные торговые пути переместились из Леванта в Западную Европу, а также многими другими обстоятельствами, вело к кризису османской державы. И напротив, император, благодаря усилению абсолютизма, созданию армии, эффективной бюрократии и повышению доходов в связи с переходом к меркантилистской экономической политике, сумел существенно упрочить свое могущество и коренным образом изменить положение по сравнению с XVI в., когда борьба Габсбургов с османами сводилась исключительно к обороне. Таковы были структурные предпосылки того весьма сомнительного «превращения Австрии в великую державу», которое суждено было осуществить принцу Евгению.

После мирных договоров в Карловцах (1699) и Пожароваце (1718) Османская империя была оттеснена далеко на восток, и все венгерское наследство, теоретически отошедшее к Габсбургам в 1526 г., могло быть взято под контроль. К тому же еще в 1687 г. венгерские сословия – под впечатлением от взятия крепости Офен,[92] части нынешнего Будапешта, – признали Габсбургов наследными королями Венгрии.

Другим жгучим вопросом, волновавшим Европу и в особенности Габсбургов, в конце XVII столетия, было наследование испанского трона. С начала XVI в. существовали две линии династии: /179/ одна – правившая в дунайских землях, а другая – в Испании и, следовательно, в Южной Америке, других испанских колониях и некоторых странах Европы, а именно в Испанских Нидерландах и на значительной части итальянской территории. Притязания на будущее наследство выдвинули как французские Бурбоны, породнившиеся с испанскими Габсбургами благодаря многочисленным брачным союзам, так и австрийская ветвь династии Габсбургов. Когда уже казалось, что стороны сошлись на компромиссном кандидате, последний неожиданно умер в раннем возрасте, оставив проблему во всей ее остроте. В завещании последнего испанского Габсбурга – Карла II – наследником был назван внук Людови- ка XIV Филипп Анжуйский. Однако австрийские /180/ Габсбурги также выступили с обоснованными требованиями, позднее поддержанными такими державами Запада, как Великобритания и Нидерланды.

По существу, в этот период имело место противостояние двух идей: идеи гегемонии, представленной, в частности, Францией Людовика XIV, претендовавшего на первенство в Европе, – как /181/ французы, так и Габсбурги могли бы добиться этого, присоединив испанские владения, – и идеи европейского равновесия. Представления о равновесии сложились в Италии позднего средневековья и оказывали свое влияние вплоть до самого недавнего времени, причем всегда имелось в виду исключительно «равновесие страха». Свой расцвет эта концепция переживала в XVII и XVIII столетиях. /182/-/183/

План австрийских Габсбургов заключался в том, чтобы заново основать две линии – австрийскую во главе со старшим сыном императора Леопольда I, будущим Иосифом I, и испанскую во главе с младшим братом Карлом (Карлом III в Испании, будущим императором Карлом VI). При этом Pactum mutuae successionis[93] оставлял открытой лазейку в виде взаимного наследования.

Слова принца Евгения, прозвучавшие в связи с обострением кризиса после смерти последнего испанского Габсбурга в 1700 г.: «Сначала двинемся, а уже потом найдем союзников», оказались верными, поскольку вскоре две западные державы встали на сторону императора. Война против Франции за испанское наследство началась в Северной Италии, где принц Евгений в мае 1701 г. стал верховным главнокомандующим. Эта продлившаяся четырнадцать лет война, ареной которой стали Италия, Южная Германия, Рейн и Нидерланды, явилась центральным событием европейской политики того времени. В качестве императорского главнокомандующего принц Евгений совершил несколько походов и одержал ряд побед, о которых, однако, в историографии говорится куда меньше, чем о его не столь многочисленных победах над турками (последних было всего лишь четыре – Зента, Петерварад, Темешвар и Белград). Из множества сражений с французами и их союзниками остановимся только на двух. В 1706 г. принц Евгений ловким шахматным ходом – пройдя, вопреки законам /184/ тогдашней стратегии, форсированным маршем по южному берегу реки По без линий снабжения и тылового прикрытия – деблокировал Турин, осажденный французами, и вытеснил тех из Северной Италии.

В 1708 г. положение Габсбургов осложнилось. Успехи французов, которым удалось взять Гент и Брюгге, заставили послать принца Евгения на бельгийский театр военных действий. Нанося удар за ударом, он в течение короткого времени изменил ситуацию. В 1708 г. французы были наголову разгромлены при Ауденарде. В том же году Евгений осадил Лилль, и уже в декабре эта крепость была вынуждена капитулировать; на следующий год он осадил Турне, представлявший собой важную французскую позицию на фланге союзников. Осаду крепости в сентябре пришлось свернуть, и Евгений предпринял наступление в направлении Монса. Французский маршал герцог Клод Луи де Виллар попытался воспрепятствовать его дальнейшему продвижению, но потерпел в 1709 г. тяжелейшее поражение при Мальплаке. Казалось, Людовика XIV и французскую политику ожидает полный крах. Однако ситуация на западном театре военных действий была иной, чем на турецком: военные успехи здесь не становились сразу же политическими. Переговоры о мире между воюющими державами велись еще до перелома в войне. В 1711 г. неожиданно умер – ему было всего лишь тридцать три года – Иосиф I. Его брат Карл, испанский король, унаследовал под именем Карла VI императорскую корону, и, таким образом, неожиданно возникла угроза установления габсбургской гегемонии – гегемонии, против которой, собственно, и сражалась Англия. Наряду с переменами на английском престоле, приведшими к изоляции наиболее надежного союзника принца Евгения – Джона Черчилля, герцога Мальборо, это привело к утрате Англии как союзника и к крушению надежд Габсбургов. По мирным соглашениям, завершившим войну, был произведен раздел испанских владений: Габсбурги получили «только» принадлежавшие Испании европейские страны, то есть часть Италии и богатые Испанские Нидерланды (нынешние Бельгию и Люксембург и часть Северной Франции). Этим было полностью завершено то, что принято называть «превращением в великую державу», – небольшое позднесредневековое государство, примерно соответствовавшее по размерам сегодняшней Австрии, сделалось обширной многонациональной империей, на некоторое время ставшей наиболее весомой политической силой Европы. /185/

В правление Карла VI – несмотря на стагнацию, отличавшую эти тридцать лет, – произошло укрепление сложившегося территориального комплекса. Император находился в трудном положении: как на последнем из Габсбургов на нем лежала ответственность за продолжение династии, однако шансов обзавестись сыном становилось все меньше. Так появился документ, изначально не содержавший в себе почти ничего нового, но имевший, в конечном счете, решающее значение для сохранения Габсбургской монархии. В 1713 г. Карл VI (тогда еще бездетный), чтобы уладить споры между различными эрцгерцогинями, издал Прагматическую санкцию. В ее основу легли положения Pactum mutuae successionis 1703 г., в котором он и его брат Иосиф I тайно договорились о взаимных наследственных правах двух запланированных линий династии (испанской линии Карла и австрийской – Иосифа). Карл VI обнародовал это соглашение и дополнил его несколькими существенными пунктами. Управляемые им земли были провозглашены indivisibiliter ас inseparabiliter («неделимыми и нераздельными»), а на случай, если Карл не оставит сыновей, был модифицирован принцип наследования по женской линии (присутствовавший уже в Privilegium minus 1156 г.). Наследовать при этом предстояло не /186/ представительницам старшей линии (то есть дочерям Леопольда I, а затем Иосифа), а будущей дочери Карла VI.

На протяжении всей последующей жизни Карл VI боролся за признание этих условий в стране и на международном уровне. И хотя после смерти Карла в 1740 г. и пресечения мужской линии династии власть на основании Прагматической санкции перешла к его старшей дочери Марии Терезии, той пришлось вести долгую войну за свое наследство.

Географическое расширение державы Габсбургов в конце XVII и начале XVIII в. сопровождалось процессом ее внутренней консолидации. После 1620 г. династия сумела существенно ослабить влияние дворянства на государственные дела, Чехия и Венгрия в XVII столетии стали наследными королевствами Габсбургов, появились надежные инструменты монаршей власти (постоянное войско, бюрократия, идеологическая и пропагандистская поддержка со стороны католической церкви). Абсолютизм Габсбургов как форма управления государством и обществом не принял, разумеется, столь законченных форм, как абсолютизм французских королей. Однако новая ситуация давала императору и его двору совсем иные возможности для осуществления господства над страной по сравнению с XVI столетием, когда приходилось постоянно оглядываться на земские сословия. В то же время императору была необходима поддержка церкви, которая, в свою очередь, нуждалась в императорской помощи. Каждая из этих сил компенсировала слабости другой, тесное взаимодействие обеих было характерной чертой конфессионального абсолютизма Габсбургской монархии.

Так же как и во Франции, в Габсбургской монархии произошла монополизация шансов на продвижение по общественной лестнице – титулы и звания, должности и доходы давал только императорский двор, которому таким образом удалось привязать к себе дворянство. Теперь оно было приручено, основы его прежней власти на местах подорваны, старые связи сменила система придворного общества в Вене. Посредством дифференцированного и дифференцирующего церемониала был определен статус каждого отдельного дворянина в новой иерархии, а грандиозные придворные празднества давали занятие всем представителям этого слоя и удерживали их от мыслей о мятеже. /187/

Меркантилизм и первичная индустриализация

/187/ Экономика раннего нового времени отличалась почти исключительно аграрным характером. Подавляющую часть населения составляли крестьяне, продукция первичного потребления занимала важнейшее место в экономической жизни. Городское ремесло, довольно скромное по своим масштабам, было ориентировано на удовлетворение спроса индивидуальных клиентов. Добиться значительных прибылей позволяла лишь горная промышленность и международная торговля. Капиталистические формы производства складывались, в первую очередь, в такой отрасли, как добыча цветных металлов (серебра, золота, меди), в связи с чем принято говорить о раннем капитализме.

Лишь постепенно начала развиваться другая отрасль экономики, которой со временем предстояло произвести громадные изменения в жизни общества, – производство товаров массового потребления. Это новое явление было непосредственно связано с экономической теорией эпохи, так называемым меркантилизмом. Он появился во Франции и, обязанный своими главными идеями Жану Батисту Кольберу, [94] представлял собой систему, отвечавшую потребностям абсолютистского государства и его дорогостоящей военной политики.

Главной целью абсолютной монархии являлось усиление государства посредством увеличения числа подданных, накопления де- /188/ нег и сокровищ, достижимое лишь при активном торговом балансе. Поэтому цель меркантилистской политики состояла в том, чтобы как можно больше производить в стране и экспортировать за границу, а с другой стороны – свести импорт к минимуму. Покровительственные пошлины были призваны защитить рынок от иностранных товаров и облегчить мануфактурам вывоз продукции в другие страны. Хотя мануфактуры еще обходились без машин, в их организации предвосхищались типичные черты капиталистической промышленности (разделение труда). Работники мануфактур трудились уже не у себя дома – ремесленники этого времени в большинстве еще жили при собственных мастерских, – а в специально приспособленных помещениях на мануфактурах или фабриках. Разделение сложного производственного процесса на отдельные фазы сделало возможным использование необученной и низкооплачиваемой рабочей силы (женщин и детей). Дальнейшее развитие системы разделения труда, в конечном итоге, закончилось появлением конвейера.

С целью защиты мануфактурного производства в рамках политики меркантилизма принимались такие [95] меры, как запрет на перемещение (для работников-специалистов), ликвидация внутренних таможен, строительство дорог и каналов. В монархии Габсбургов в 1728 г. было переоборудовано Земмерингское шоссе,[96] что позволило улучшить сообщение с Триестом и Фиуме (Риекой), объявленным в 1719 г. порто-франко. Однако идея создания различных каналов в то время пока еще осталась в сфере благих пожеланий.

В Австрии трудились трое теоретиков меркантилизма. Иоганн Иоахим Бехер выступал сторонником создания новых экономических отраслей и организации хозяйственных предприятий. По его инициативе в 1666 г. была основана венская коммерц-коллегия. Вильгельм фон Шредер попытался воплотить в Австрии свои идеи, основанные на хорошем знании нидерландской и английской ткацкой промышленности, однако не преуспел в этом. Его теории народного хозяйства были изложены в книге «Сокровища и доходы княжеской казны», изданной в 1686 году. Вильгельм фон Хёрниг создал программное произведение австрийского меркантилизма «Австрия превыше всего, если она только этого хочет». /189/

Характерной чертой австрийского меркантилизма было сильное влияние государства на промышленное производство, поэтому его нередко называют также камерализмом.[97] Ввиду отсутствия готового рисковать капиталом богатого бюргерства государству приходилось создавать стимулы к основанию мануфактур (раздавать земельные участки, освобождать от налогов). Кроме того, во второй половине XVII столетия в духе меркантилизма был преобразован целый ряд «раннекапиталистических» государственных предприятий, особенно в горнопромышленной отрасли (например, Иннербергский союз мастеров).

Количество основанных мануфактур оставалось незначительным, их нетрудно перечислить: мануфактура в чешском Таборе, появившаяся в 1672 г. шерстопрядильная фабрика Христиана Зинда в Линце или хлопковая мануфактура в Швехате. Имперский канцлер Фердинанд Курц основал в Хорне поселение сукноделов и красильщиков, в 1697 г. Братти открыл первую венскую шелкопрядильню в Шоттенфельде (на «Бриллиантовой земле»),[98] француз Инносанс дю Пакье заложил мануфактуру по производству фарфора.

Наряду с окрестностями Вены, центром так называемой протоиндустриализации была Чехия. Чешские города оправились от катастрофы Тридцатилетней войны, и около 1700 г. здесь начался постепенный подъем городского сословия. Во второй половине XVII в. чешские дворяне приняли активное участие в меркантилистских мероприятиях. Графы Галласы, Вальдштейны, Кинские и Кауницы развивали в своих чешских владениях сукноделие, другие семейства открывали предприятия по производству и шлифованию стекла (например, Харрахи). Некоторые знатные семьи (например, Штернберги, Чернины, Эггенберги и Шварценберги), принимали участие в развитии новых форм хозяйствования в других регионах, получая огромные прибыли, что немало способствовало их строительной и меценатской деятельности.

Наряду с производством непосредственно на мануфактуре, важную роль в первичной индустриализации играло рассеянное произ- /190/ водство: промышленник выдавал сырье для домашней обработки и получал полуфабрикаты или готовую продукцию. При этом отдельные стадии сложного производственного процесса могли осуществляться на мануфактуре. Так, например, шерсть сначала передавалась для домашней обработки, окраска пряжи осуществлялась на мануфактуре, ткацкие работы вновь производились на дому.

Еще раньше, чем в сферу производства товаров массового потребления, идеи меркантилизма проникли в область сельского хозяйства, где землевладельцы всячески стремились повысить свои доходы. С этой целью использовались различные средства. Уже с конца XVI столетия дворянство активно внедряло новые формы хозяйствования, зачастую весьма трудоемкие. Дворяне устраивали в своих имениях большие пруды, так как рыбоводство обещало немалую прибыль; разводили овец, шерсть которых служила основным сырьем для нарождавшейся промышленности; варили пи- /191/ во, которое могли бы потом продать своим крепостным, и с этой целью выращивали хмель. Высокодоходным было и стеклодувное производство.

Важной причиной всех этих усилий была, разумеется, растущая потребность придворного общества в деньгах. Роста доходов уже не удавалось добиться повышением оброка и потому приходилось прибегать к разным средствам извлечения новых прибылей из собственного хозяйства. Это вело к росту отработок, поскольку землевладельцы нуждались в бесплатной рабочей силе крестьян, труд которых использовали на своих полях. Дополнительным бременем для крестьянства становилась всё большая потребность знати и монастырей эпохи барокко в средствах репрезентации. Дворянство утратило почти все свои первоначальные функции и, как следствие, придавало всё большее значение подчеркиванию сословного статуса, что вело к безудержной строительной активности. При этом разумелось само собой, что материалы для роскошных замков – а также барочных построек, которые возводила ecclesia triumfans,[99] – создавались занятыми на барщине крестьянами, а оплата великолепных произведений итальянских и отечественных архитекторов осуществлялась из доходов выжимаемых как лимон крестьянских хозяйств.

Для государства связанные с меркантилизмом изменения в экономике были особенно важны, поскольку развитие мануфактур и использование таможенных пошлин вели к росту доходов, поступавших в непосредственное распоряжение монарха без согласия сословий, что обеспечивало его независимость от одобрения или неодобрения теми новых налогов. Полученные таким путем огромные денежные суммы использовались в политических и военных целях. Франция охотно платила «пенсии» высокопоставленным иностранным чиновникам, оказывая, таким образом, влияние на политику своих противников, или давала субсидии за войска, выставляемые другими государствами против Габсбургов. Правители Австрии также пытались прибегать к подобным средствам, но зачастую с довольно скромным результатом. В то же время меркантилистские идеи весьма способствовали укреплению могущества династии и насаждению абсолютизма. /192/- /193/

Эпоха просвещенного абсолютизма

/193/ Когда в 1740 г. умер император Карл VI, его дочери Марии Терезии достались в наследство совершенно неясные политические отношения. Хотя Прагматическая санкция формально урегулировала вопрос о престолонаследии в ее пользу, слова принца Евгения о том, что сильная армия куда более полезна, чем этот договор, оказались пророческими. Король Пруссии Фридрих II вторгся в Силезию. Конфликт тянулся восемь лет, и Мария Терезия отделалась еще сравнительно легко. Она потеряла Силезию (что было для нее весьма болезненно) и некоторые небольшие области в Италии, однако в целом Дунайская монархия была сохранена неделимой, а ее муж Франц Стефан Лотарингский сумел – после короткого виттельсбахского интермеццо[100] – стать императором под именем Франца I (1745–1765). Попытка вернуть утраченную Силезию в ходе Семилетней войны, в которой Мария Терезия, смело сменив союзников (renversement des alliances), воевала на стороне Франции против Пруссии и Англии,[101] – оказалась тщетной. Война завершилась подтверждением статус-кво. Однако вскоре были приобретены новые обширные территории: полученные после раздела Польши, в котором Мария Терезия, вопреки «моральным соображениям», все-таки приняла участие, – Галиция и Лодомерия /194/ (1772)[102] и присоединенная несколько позже (благодаря посредничеству при заключении Кючук-Кайнарджийского мира между Россией и Османской империей) Буковина (1775), уже занятая к тому времени австрийскими войсками. Когда сын Марии Терезии Иосиф II, бывший с 1765 г. главой Священной Римской империи и соправителем земель своей матери, вмешался в войну за баварское наследство, уставшая от войн правительница заключила за его спиной мирный договор и получила Иннфиртель, ставший с этого времени частью Верхней Австрии.

Однако не территориальное расширение монархии было важнейшим изменением этих пятидесяти двух лет (1740–1792). В правление Марии Терезии и ее сыновей Иосифа II и Леопольда II произошло изменение курса, давшее серьезные импульсы модернизации и централизации монархии Габсбургов. Традиционное обозначение этого периода как эпохи «просвещенного абсолютизма» верно отражает две его основные черты. Во второй половине XVIII столетия в стиле управления воцарился новый дух. Деяния правителей, казалось, стали более прогрессивными и рациональными, чем поколением прежде. Одним из важнейших обоснований для любых нововведений теперь считалась их полезность для государства и населения. Однако немалую роль играли и соображения, более свойственные абсолютизму, чем Просвещению. Правители пытались упростить систему управления и провести его централизацию. В этом смысле эпоха Марии Терезии и ее сыновей никоим образом не была противоположностью абсолютизму, являя собой, скорее, его развитие и апогей. Это наглядно проявилось в стремлении установить как можно более полный контроль над подданными. Все, что было заложено в XVII и начале XVIII столетия в процессе социального дисциплинирования, теперь получало законченный вид. Городское сословие государства окончательно превратилось в подданных, пусть даже новый стиль управления обеспечивал им /195/ некоторые права – например, религиозную терпимость. Так или иначе, определение «просвещенный» не должно скрывать от нас определяемого слова – «абсолютизм».

Перестройка государства вовсе не означала его полного обновления в духе Просвещения. Тот, кто рассматривает Марию Тере- /196/ зию как «просвещенную» правительницу, довольно быстро заподозрит, что многое в ее политике никак не соответствовало просветительским идеалам. Постоянно упоминаемый факт отмены Марией Терезией пыток отражает реальное положение дел, однако редко кто вспоминает, что в ее раннем законодательстве, Nemesis Theresiana[103] от 1768 г., еще подробно излагались точные правила применения пыток и лишь позднее, под влиянием советника Йозефа фон Зонненфельса и собственного сына, Иосифа II, Мария Терезия действительно пошла на отмену истязаний.

Сходные наблюдения можно сделать и в других областях, в особенности в сфере отношений между государством и церковью, игравших столь важную роль в реформах просвещенного абсолютизма. Мария Терезия еще пребывала под сильным воздействием барочного католицизма, чтение ее сыном Иосифом произведений просветителей казалось ей подозрительным, если не греховным, и в своих письмах она все время предостерегала его от знакомства с такими опасными идеями.

Тем не менее, правление Марии Терезии, несомненно, стало начальным периодом реформ и преобразования Габсбургской монархии. Первые попытки можно отметить уже в период войны за австрийское наследство. Так, в 1742 г. в качестве центрального учреждения была основана личная, придворная и государственная канцелярия (Haus-, Hof- und Staats- kanzlei), занимавшаяся внешнеполитическими вопросами. Несколько позднее были упразднены раздельные органы военной администрации для Внутренней и Передней Австрии, создававшие помехи работе придворного военного совета (Hofkriegsrat), и, таким образом, предприняты первые шаги к централизации военного управления. Однако собственно реформаторская деятельность началась лишь по окончании войны за австрийское наследство.

Видный специалист по истории государства и права Фридрих Вальтер метко охарактеризовал эту первую фазу реформ в 1745–1746 гг. как «внешнее упорядочение», которому не хватало объединяющей сквозной идеи. Лишь в 1749 г. началась большая государственная реформа.

Когда война окончилась, Мария Терезия, по ее собственным словам, обратила все свои «мысли… на одно лишь внутреннее /197/ устройство земель» – так начался период реформ. Новый просветительский дух отчетливо ощущается, когда Мария Терезия пишет: «И потому правитель страны обязан использовать все средства для облегчения участи своих земель и подданных, а также бедняков, а не расточать полученные деньги ради роскоши, тщеславия и великолепия». Насколько отличается эта точка зрения от расточительства эпохи барокко, пусть даже при Марии Терезии отход от барочного стиля жизни никогда не был столь очевиден, как при ее сыне Иосифе. Свою «материнскую опеку» Мария Терезия перенесла и на своих подданных, не только заботясь об эксплуатируемых крестьянах, но и пытаясь улучшить отношения в других областях, не будучи, разумеется, в состоянии перейти границ, установленных существующей системой и ее собственными воззрениями.

Мария Терезия разделяла возникший в эпоху Просвещения новый взгляд на власть, согласно которому государь правил не ради собственного удовольствия, а выполняя обязанности перед государством. Она формулировала это не в столь резкой форме, как ее противник Фридрих Прусский, называвший себя «первым слугой государства», однако ее переписка с детьми дает хороший материал для подобного вывода. Так, она поучала свою дочь Марию Антуанетту: «Мы живем в этом мире, чтобы делать добро нашим ближним. Ваша задача исполнена высочайшей ответственности, потому что мы существуем не для себя самих и не только для нашего развлечения».

Реформы Марии Терезии отчасти были ответом – впрочем, еще далеко не достаточным – на противоречия общества эпохи барокко. Уже ее отношение к войне, которую она называла «опустошением наших земель и наших кошельков», лишний раз недвусмысленно указывает, что хотя на протяжении большей части своего правления Мария Терезия вела войны, она была озабочена внутренним состоянием подвластных ей областей и в многочисленных предписаниях лично пеклась о больших и малых делах государства.

Для дальнейшего развития Австрии были особен- но важны государственная реформа и проведенное по прусскому образцу реформирование администрации, нацеленное на увеличение доходов государства. В рамках государственной реформы Мария Терезия попыталась добиться еще большего удаления дворянства от рычагов власти, ограничив его влияние сферой землевладения. Было проведено всеобщее налогообложение, распростра- /198/ ненное также на дворянство и духовенство, прежде свободные от налогов; основой для этого налогообложения послужили данные о собственности, собранные при составлении земельной описи (Терезианского кадастра).

Административные преобразования были проведены и на самом высшем уровне. Основанное в 1749 г. учреждение с названием Directorium in publicis et cameralibus[104] обладало как политическими, так и финансовыми полномочиями, которые были изъяты из ведения придворной палаты (Hofkammer). Появилась и высшая судебно-правовая инстанция. Эта система была применена, за исключением Венгрии и Нидерландов, и к отдельным землям монархии, в каждой из которых в качестве высшего учреждения создавались «представительство и палата» и подчиненные им окружные ведомства.

Если эта первая фаза реформ была осуществлена, прежде всего, под руководством графа Фридриха Вильгельма фон Гаугвица, то с 1760 г. более заметным стало влияние графа Венцеля Антона фон Кауница. Было основано находящееся под его председательством центральное учреждение – государственный совет. Этот высший совещательный орган способствовал дальнейшему усилению централизма.

Для становящегося все более централизованным управления монархией была необходима единообразная правовая система, к созданию которой, однако, пока удалось только приступить. Подвластные Габсбургам земли сохраняли собственную правовую структуру, разумеется, весьма различную на отдельных территориях. Чтобы покончить с этим, сначала были собраны законодательства отдельных земель, а затем в Codex Theresianus[105] 1769 г. дано изложение действующих законов, призванных служить основой правовой унификации. В изданной все в том же, 1769 г. Constitutio criminalis Maria Theresiana[106] была кодифицирована существовавшая со средних веков правовая система, в том числе рассматривались такие способы следствия, как пытки, и такие злодеяния, как ведовство, чародейство и различные религиозные преступления. Все это стало общим законодательством для всей монархии, кроме Венгрии. Эта Constitutio criminalis, еще не /199/ несшая отпечатка идей Просвещения и естественного права, весьма характерна для довольно традиционного стиля правления Марии Терезии.

Впрочем, вполне в духе Просвещения правительница позаботилась о крестьянах, для которых создала в виде окружных ведомств инстанцию, защищавшую их от произвола светских и духовных землевладельцев, обладавших судебной властью над крепостными. Смягчение крепостного права, отмененного, однако, лишь ее сыном Иосифом, и ограничение крестьянских повинностей в пользу землевладельцев также пошли крестьянам на пользу.

Огромное значение для этой воинственной эпохи имела военная реформа. Реорганизация военного дела в целом была доверена фельдмаршалу графу Леопольду Йозефу Дауну, а артиллерии – князю Йозефу Венцелю Лихтенштейну. Императорская армия превратилась в австрийскую, причем огромную роль в этом сыграл прусский образец.

Одной из главных реформ Марии Терезии, безусловно, была школьная. В своей образовательной политике государство XVIII в., осознавшее благодаря идеям Просвещения значение всеобщего образования, стремилось вывести эту сферу из-под традиционно сильного влияния церкви. Одной из основополагающих просветительских идей была мысль о решении всех проблем и о преобразовании мира посредством просвещения народа, долженствующего вытеснить «темные суеверия». В габсбургских землях в начале правления Марии Терезии положение в образовательной сфере было особенно плохим. Главными внешними признаками изменений стали огосударствление и секуляризация школьного дела, однако на первом плане стояли также соображения полезности и целесообразности. Так, основание в 1757 г. Военной академии в Винер-Нойштадте следует рассматривать в связи с намеченной военной реформой.

В 1760 г. появилось еще одно центральное государственное учреждение – Придворная комиссия образовательной и книжной цензуры, которая занялась коренной реорганизацией светского образования и создала с этой целью систему «нормальных», «главных» и «тривиальных»[107] школ. Мария Терезия пригласила /200/ из Пруссии специалиста – исповедовавшего просветительские идеи августинского аббата из Заганя (ныне в Польше) Иоганна Игнаца фон Фельбигера. В 1763 г. Фельбигер разработал для католических школ прусской Силезии Генеральный земский школьный регламент, оказавшийся весьма удачным. Поэтому Мария /201/ Терезия официально обратилась к Фридриху II с просьбой отпустить к ней Фельбигера, и тот в 1774 г. переселился в Австрию. В том же году он разработал школьный регламент, который с изданием «Всеобщего школьного порядка» приобрел силу закона. Новый закон предусматривал обязательное обучение всех детей от шести до двенадцати лет, преподавание должно было осуществляться в соответствии с методическим пособием Фельбигера. Это было не обязательное посещение школ, а именно обязательное обучение – традиция, которая, кстати, сохраняется в законодательстве и поныне. В сельской местности открывались так называемые тривиальные школы – одноклассные школы для народа, где учеников обучали письму, чтению, счету и основам религии. Уже несколько лет спустя, к моменту смерти Марии Терезии, существовало пятьсот подобных школ.

В более крупных городах были открыты трехклассные «главные школы». В их учебный план входили такие предметы, как немецкий язык, история, география и рисование. В столицах земель были устроены так называемые нормальные школы для подготовки учителей. Новым средством обучения стали школьные учебники, выпускавшиеся основанным в 1772 г. Издательством немецкого школьного ведомства (Verlag der deutschen Schulanstalt), которое под названием Австрийского федерального издательства (Österreichisches Bundesverlag) существует и сейчас. Создание в монархии стройной и всеобъемлющей системы «народного образования» не было, разумеется, легким делом, на что указывают высокие – несмотря на обязательное обучение! – показатели неграмотности в XIX столетии.

Реформированию подверглось и образование высшей ступени, с 1775 г. эту сферу регулировал Проект учреждения гимназий в королевских и императорских наследных землях. Главное внимание уделялось при этом таким обязательным предметам, как латынь, физика, геометрия, естественная история, риторика и поэтика.

Значительное место в реорганизации образования в правление Марии Терезии занимала университетская реформа, духовным отцом которой стал нидерландец Герхард ван Свитен. Важным моментом в истории образования стал роспуск ордена иезуитов в 1773 г., после которого университеты также оказались под опекой государства.

Приглашение в Вену Герхарда ван Свитена стало прелюдией к преобразованию университета и концентрации в австрийской /202/ столице видных ученых. Ван Свитен пригласил другого нидерландца – Антона де Хэна, ставшего основателем Венской медицинской школы. Еще один нидерландец, уроженец Лейдена, барон Николаус фон Жакен, был приглашен в Вену, чтобы составить в духе линнеевской классификации систематическое описание произрастающих в Шёнбрунне растений. В 1754 г. по распоряжению Марии Терезии Жакен разбил ботанический сад на приобретенном с этой целью земельном участке в Реннвеге.

Для отдельных государственных нужд Мария Терезия создавала особые учебные заведения, например, уже упоминавшуюся Военную академию в Винер-Нойштадте. Несколькими годами ранее она основала Рыцарскую академию, Collegium nobilium Theresianum,[108] размещенную в Фаворите – роскошном дворце Карла VI в окрестностях Вены; в 1754 г. из нее выделилась Восточная академия изу- /203/ чения языков. Воспитанники этого учреждения изучали персидский, турецкий и арабский, готовясь таким образом к дипломатической карьере. Так было положено начало блестящей традиции венского востоковедения, пережившего своей расцвет в XIX в., при Йозефе фон Хаммер-Пургшталле. Выросшая из этого учреждения Дипломатическая академия существует и сегодня.

Соображения общественной пользы сыграли главную роль и при основании других образовательных учреждений, таких, как Коммерческо-чертежная академия, Реальная торговая академия, Школа врачебного и кузнечного ухода за лошадьми (предшественница высших ветеринарных учебных заведений) или специализированные школы горного дела.

Новые образовательные учреждения появились и в области искусства, в особенности прикладного. В 1766 г. была открыта Венская академия гравюры на меди; она возникла после объединения трех уже существовавших академий искусства и в определенной /204/ степени явилась предшественницей сегодняшних университетов изящных искусств.

Все эти новшества прямо или косвенно наносили удар по влиянию католической церкви. Преобразованиям Марии Терезии, однако, было еще далеко до остроты церковных реформ ее сына Иосифа, тем более что многие из ее попыток реформирования церковной сферы были предприняты уже довольно поздно и под воздействием юного императора, ставшего соправителем матери.

Реформы Иосифа II во многом продолжили преобразования Марии Терезии, однако перемены стали более радикальными и зачастую более практическими. Своими социальными мероприятиями (открытие богоугодных заведений, больниц, приютов для глухонемых) и улучшением положения крестьян (отмена барщины и крепостного права) он внес значительный вклад в модернизацию Габсбургской монархии. Его стиль правления существенно отличался от стиля его предшественников. Во время долгих путешествий (совершаемых большей частью под именем графа Фалькенштейна) он знакомился со своей страной, ее потребностями и возможностями, а в других странах посещал учреждения, могущие послужить образцом для его владений. Центральным мотивом его реформаторской деятельности стало отношение государства к религии (или религиям). Неслучайно термин «йозефинизм», укоренившийся в историографии, может быть отнесен как ко всем реформам императора, так и только к проведенному им реформированию австрийской католической церкви. Истоки йозефинизма, о которых так часто спорят историки, можно отыскать в антипапских устремлениях части клира (янсенизм или фебронианство[109]) или в идее церкви на службе государства (французское галликанство).

При этом следует четко различать две области: реформирование католической церкви и меры, касавшиеся религий и вероисповеданий, представители которых были поставлены вне рамок австрийского общества и подвергались преследованиям. Иосиф II выступил против барочного католицизма и стремился провести в католической церкви трезвые и рационалистические преобразования. К ним относилось ограничение паломничеств, ликвидация возникших в эпоху барокко церковных братств, меры против роскоши и излишеств в церковной обрядности. Был /205/ введен новый, более простой и скромный церковный церемониал. Сопротивление вызвали установления Иосифа о захоронениях: многократно используемый гроб с откидывающейся книзу крышкой должен был сменить дорогие деревянные гробы, обреченные сгнить в могиле. Таким образом, тело покойника могло быть опущено в землю в одном лишь мешке, тогда как гроб сохранялся. Серьезным вторжением в распределение рабочего времени множества людей, в особенности ремесленников и прислуги, стало сокращение или частичная отмена многих католических праздников и дней различных святых.

Другими своими реформами Иосиф II пытался добиться обновления в рационалистическом духе жизни монашеских орденов и монашеского мира XVIII столетия в целом. Были закрыты различные монастыри, служившие исключительно созерцательным целям и уже не выполнявшие былых социальных или образовательных функций. Из их имуществ были созданы специальные религиозные фонды, средства которых шли на содержание церкви.

Этим двум комплексам реформ, направленным против отношений, сложившихся в римской церкви, сопутствовали преобразования, давшие огромные преимущества и церкви, и государству, – усовершен- ствование территориальной структуры церкви и увеличение количества приходов позволили каждому подданному находить духовную опеку в непосредственной близости от своего жилища. Были упорядочены границы епархий и ликвидированы епархиальные права епископств, центры которых находились за пределами Австрии (например, в Пассау), а также создано несколько новых диоцезов, главы которых имели резиденции в наследных землях императора.

В 1785 г. были основаны новые епархии в Линце и Санкт-Пёльтене, границы прочих диоцезов были изменены таким образом, что они стали совпадать с границами коронных земель. К этой централизации и реорганизации католической церкви относилось также создание центральных учреждений по подготовке католических священнослужителей, так называемых генеральных семинарий, которые наряду с преподаванием – под контролем государства – теологии должны были осуществлять подготовку «чиновников в черных рясах».

Исследователи не едины в вопросе, можно ли определять термином «йозефинизм» те реформы Иосифа II в религиозной сфе- /206/ ре, которые не были связаны с католической церковью. Проведенные им преобразования, касавшиеся других религиозных общин, также несли на себе печать просветительских идей и пошли на пользу, прежде всего, трем религиям. Патентом Иосифа II о веротерпимости за протестантами, которые после победы контрреформации долгое время могли лишь тайно исповедовать свою веру, было впервые признано законное место в государстве, хотя окончательное уравнение в правах протестантов обеих конфессий с их католическими согражданами было осуществлено лишь в XIX столетии. Религиозную свободу получила и греческая православная церковь. Евреи при императоре Иосифе II были освобождены от прозябания в гетто, пройдя первый отрезок пути к превращению в полноправных граждан.

Уже одно перечисление явлений, связанных с термином «йозефинизм» и самой атмосферой этого времени, отчетливо указывает на корни религиозной политики Иосифа II. Реформы католической церкви были порождены духом Просвещения, выступившего против излишеств барочного католицизма. Но не менее заметны здесь и централистские тенденции, направленные на создание государственной церкви. Третий импульс религиозной политики Иосифа имел национально-экономический характер, особенно повлиявший на отношение монарха к подданным-некатоликам, или, как их называли в то время, «акатоликам». Предприниматели протестантского исповедания, прибывшие из западных областей империи, стали впервые играть заметную роль в экономике в эпоху Марии Терезии. Многие мануфактуры были основаны предпринимателями, происходившими из Рейнской области и Нидерландов. Они приносили с собой капитал, профессиональные знания, предпринимательский дух, целеустремленность; зачастую вместе с ними в страну прибывали и работники-протестанты. Даже Мария Терезия, боровшаяся с тайным исповеданием протестантизма и переселявшая протестантов из Верхней Австрии в Трансильванию, была вынуждена проявлять терпимость к этим предпринимателям, необходимым трону. В Вене им даже дозволялось принимать участие в протестантских богослужениях в часовнях шведского, датского или нидерландского посольства. Иосиф был гораздо последовательнее в этом вопросе. Он понимал, что покровительство этим людям и их привлечение к службе на благо государства должны сопровождаться признанием за ними определенных прав. То же можно сказать и о право- /207/-/208/ славных, игравших важную роль в венской торговле, и о иудеях, в финансовом капитале которых нуждался двор. Нет нужды подчеркивать, что подобные экономические соображения также коренились в просветительских идеях.

Обеспокоенный закрытием монастырей и учреждением генеральных семинарий папа Пий IV устремился в Вену, однако так и не сумел заставить императора отказаться от реформ. Под конец своего правления Иосиф II, как казалось, даже мог потерять две из своих провинций. Централистская административная реформа, набор солдат и «германизация», запланированная из соображений «полезности», возмутили Венгрию, где Иосиф, испытывавший неприязнь ко всяческим церемониям, до сих пор не короновался короной св. Стефана. Против реформ императора бунтовали и Нидерланды.

После смерти Иосифа II императором на недолгое время сделался его брат Леопольд. Еще в 1765 г. он под именем Пьетро Леопольдо взошел на престол Великого герцогства Тосканского, в котором провел коренные преобразования. Его подход к политике оказался более прагматичным, он обладал чувством реальности и был к тому же настроен в конституционалистском духе. Если Иосиф II в конечном счете являлся пусть и просвещенным, но все же деспотом, Леопольд пытался сделать сословия органичным элементом системы управления. Это позволило ему умиротворить две мятежные провинции и спасти многие из реформ своего брата. Порой было достаточно лишь устранить некоторые крайности, чтобы сохранить суть нововведений. Воздействие реформ Иосифа II еще долго ощущалось в XIX веке. Сам он стал «героической фигурой», видеть его «своим» желали представители многих течений, возникших в новом столетии. Люди 1848 г. видели в нем освободителя крестьян и либерала, немецкие националисты – «Иосифа Немецкого», и даже социал-демокра- ты испытывали некоторую симпатию к этому монарху. Противоположностью этому являлось единодушное неприятие императора со стороны католической церкви, влияние которой ему столь успешно удалось ограничить.

После ранней и неожиданной смерти Леопольда II в 1792 г. к власти пришел его старший сын Франц II, воспитанный в Вене Иосифом II как «императорский ученик». Однако по масштабу личности он был далеко не равен дяде и отцу. Обстоятельства эпохи также не благоприятствовали просветительским или ранне- /209/ либеральным реформам. Французская революция повергла европейские династии и дворянскую элиту в ужас и вызвала ответную консервативную волну. Так окончилась эпоха великих реформ, однако произведенная ими перестройка государства в духе просвещенного абсолютизма сохраняла свое значение, пусть и с некоторыми ограничениями, до 1848 года. /210/-/211/

Австрия и Наполеон

/211/ Полвека просвещенного абсолютизма имели следствием внутреннюю консолидацию и централизацию монархии. С возвышением Пруссии, впервые ставшим очевидным в ходе войны за австрийское наследство, у Австрии появился в Германии новый мощный противник. В экономическом отношении монархия Габсбургов отставала от Западной Европы, несмотря на все попытки проведения меркантилистской политики. Центральную роль по-прежнему играли дворянство и церковь, буржуазия в современном смысле слова находилась лишь в стадии становления. Данная социальная ситуация лучше, чем реформы, объясняет, почему в Центральной Европе не возникло движения, направленного на кардинальные общественные преобразования и сопоставимого по масштабам с Французской революцией 1789 г. Последняя с полным основанием рассматривается как переломное событие европейской истории, ибо она оказала воздействие на всю Европу. С одной стороны, европейские государства более двух десятилетий боролись против революционной, а затем против наполеоновской Франции, с другой – достижения революции, хоть и в несколько ослабленной форме, распространялись на большую часть континента. Новым идейным течениям, национализму, либерализму или конституционализму, было в долгосрочной перспективе суждено формировать облик монархии Габсбургов.

Не подлежит сомнению решительное неприятие революции австрийскими правящими кругами – после первоначальных симпатий к ней со стороны просвещенных монархов Иосифа и Леопольда. Особенно оно обострилось после казни французской ко- /212/ ролевы, представительницы династии Габсбургов Марии Антуанетты, и ее родственников. Австрия вступила в антифранцузскую коалицию и с перерывами боролась против Франции до окончания наполеоновских войн.

В различные фазы этой длительной войны, в ходе которой Наполеон, многие годы считавшийся непобедимым, завоевал половину Европы, европейские монархии несли существенные территориальные потери. Не вдаваясь в детали, можно отметить, что /213/ Габсбурги потеряли земли на западе (Австрийские Нидерланды, Переднюю Австрию, позднее Тироль и Форарльберг) и на юге (итальянские владения). Правда, в качестве компенсации или вознаграждения они получили некоторые другие территории (Венецианскую область, Далмацию, Истрию, Западную Галицию и Зальцбург).

Габсбургам приходилось на династической основе сотрудничать с «выскочкой» Наполеоном, очень нуждавшимся в легитимации своей власти. Эрцгер- цогиня Мария Луиза вышла замуж за французского императора, который ради этого развелся с первой женой. В этом браке она родила сына, позже получившего титулы /214/ Roi de Rome («римского короля») и герцога Рейхштадтского. Когда Наполеон был отправлен в ссылку, Мария Луиза не разделила его судьбу, а, проявив немалое своеволие, пошла собственным путем. Уже при жизни законного супруга у нее появились дети от другого мужчины. Позже Мария Луиза стала регентшей в Парме и Пьяченце, еще дважды выходила замуж и вела жизнь, совершенно не соответствовавшую моральным идеалам венского двора.

Пребывая в зените славы, Наполеон дважды (в 1805 и 1809 гг.) сумел дойти до Вены и вступить в город. В 1809 г. брату императора, эрцгерцогу Карлу, командовавшему императорской армией, впервые удалось разгромить корсиканца, но пышно отпразднованная победа при Асперне имела, скорее, психологическое, нежели военное значение. Стало ясно, что Наполеон не является непобедимым, однако последовавшее вскоре поражение Габсбургов в битве при Ваграме быстро обесценило эту победу.

Особое значение для владений Габсбургов имели положения заключительного акта так называемой имперской депутации 1803 года. Так называлась специальная комиссия, назначенная рейхстагом, результаты работы которой, зафиксированные в протоколе (заключительном акте), повлекли за собой кардинальное переустройство империи.

Имперские князья, изгнанные в результате расширения французских владений и сферы влияния Франции, должны были получить компенсацию. Это произошло, главным образом, за счет секуляризации духовных владений и «медиатизации» – устранения непосредственной подчиненности территорий имперским властям. В итоге Габсбургам достались духовные княжества Триент (Тренто) и Бриксен (Брессаноне), в которых они имели значительное влияние уже со времен расширения Тироля в XIV столетии. Великий герцог Тосканский получил в качестве вознаграждения Зальцбург, который несколько позже перешел под власть Австрии. Все эти территории, даже после временной утраты некоторых из них в ходе войн с Наполеоном, согласно решениям Венского конгресса, остались за Австрией.

Занятие земли Тироль Баварией в 1806 г. и ее намерение провести там секуляризацию вызвали сильное сопротивление. В 1809 г. началось открытое восстание под предводительством Андреаса Хофера. Хофер и тирольское ополчение (ландштурм) одержали несколько побед в боях у Берг-Изеля, но, в конце концов, были разбиты, и Хоферу пришлось бежать. Его убежище было выдано, он /215/ был арестован, осужден и в 1810 г. расстрелян в Мантуе. Вокруг его фигуры, превращенной в образ борца за свободу, возникли легенды, и она по сей день окружена мифами. Однако Андреас Хофер не был революционером. Его действия определялись местным патриотизмом, приверженностью католицизму и безусловной верностью династии, а вовсе не идеями свободы и прогресса.

Проникновение Наполеона в Германию, где он создал противовес империи в виде объединенных в Рейнский союз германских государств, и его коронация в 1804 г. в качестве императора французов стали причиной существенных перемен в правовом характере габсбургской власти. Император Франц II, избранный после смерти отца императором Священной Римской империи германской нации, стал опасаться за свой титул, которым Габсбурги владели со времен позднего средневековья с единственным перерывом в начале войны за австрийское наследство. Допускали возможность, что Наполеон может стать во главе империи. Реакция Франца была двойственной. С одной стороны, он принял в 1804 г. титул императора Австрии, монарха, который не должен был из- /216/-/217/ бираться, что означало появление наследственной империи. Границы этой вновь созданной «Австрийской империи» поначалу не были точно определены, в известной степени она охватывала все земли, подвластные Францу I как императору Австрии. Вскоре, однако, эта территория уменьшилась, поскольку было ясно, что Венгрия не потерпит включения в состав империи. В качестве символа Австрийской империи Франц воспользовался частной короной Рудольфа II, которую можно ныне увидеть в Венской сокровищнице. Тем самым корона превратилась из экспоната в регалию нового государства, приобретшую важное символическое значение. Правда, эта корона ни разу не использовалась при коронации, ибо такая церемония никогда не проводилась. Уже на исходе XVIII в. многие насмешливо воспринимали императорские коронации, в наследственной же монархии этому церемониальному акту стали придавать еще меньшее значение.

Под растущим давлением Наполеона Франц II/I (в течение двух лет он был «двойным императором») отказался от короны Священной Римской империи, а саму империю распустил посредством издания сомнительного в правовом отношении акта. Он сделал это единолично, не известив рейхстаг или, по крайней мере, курфюрстов, что не было безупречным с формально-юридической точки зрения. С точки же зрения реальной политики это означало конец института, который, несмотря на все трудности, просуществовал почти тысячу лет. Проблемы, порожденные этой ситуацией, дали о себе знать только по окончании наполеоновской эпохи, на смену которой пришла эпоха национализма, породившая важнейший для /218/ Центральной Европы XIX в. национальный вопрос, сохранивший свою остроту и в XX столетии. После ликвидации империи осталось множество мелких государств, не являвшихся более частью крупного государственного организма, пусть и весьма слабо связанного внутренне, который представляла собой империя. Дальнейшие судьбы этой территории определяло решение вопроса об объединении Германии под эгидой Пруссии или Австрии.

Помимо долгосрочного воздействия круга идей, сформированного Французской революцией и ставших неотъемлемой составной частью политического дискурса XIX в., революция оказала на современников и непосредственное воздействие. Сочувствовавших Французской революции, тех, кто в духе Просвещения выступал против абсолютизма, был сторонником идеи разделения властей или народовластия, называли якобинцами. Небольшие группы таких людей имелись по всей империи. В монархии Габсбургов за ними недоверчиво следили уже при Иосифе II. При Леопольде II, известном своими конституционалистскими настроениями, им оказывали покровительство; один из «главных якобинцев», Андреас фон Ридель, был учителем императорской семьи. Однако радикализация Французской революции, дошедшая до террора, привела многих к отходу от новых идей и к маргинализации якобинцев. Все более жесткий полицейский контроль и шпионаж за подданными позволили раскрыть при Франце II так называемый заговор якобинцев. И хотя его участники не представляли никакой опасности для государства, были проведены многочисленные судебные процессы.{31}

В конечном счете, идеи Французской революции так и не смогли утвердиться в монархии Габсбургов. Напротив, реакцией на них стало возвращение к консерватизму в политике. Результаты проведенных Иосифом II реформ в основном остались в силе, однако дальнейшего их углубления не последовало, тогда как некоторые их аспекты были поставлены под сомнение. Из страха перед «парижской ситуацией» был усилен надзор за населением. Шла подготовка к формированию реакционной «системы Меттерниха», определившей характер предмартовского периода. /219/

Венский конгресс

/219/ Наполеон сумел обуздать революцию, но в результате его экспансионистской политики отдельные ее достижения распространились по Европе. Победа консервативных сил над Наполеоном в политическом отношении имела следствием отступление прогрессивных сил. Другим следствием было восстановление государственных границ, измененных в процессе проведения Бонапартом великодержавной политики. Оценка последней в австрийской историографии говорит о многом – в резком противоречии с оценкой экспансионистской политики Габсбургов политика Наполеона всегда оценивается отрицательно.

Венский конгресс, первый большой мирный конгресс в Европе после заключения Вестфальского мира в 1648 г., занялся генераль- /220/ ной уборкой. В Вене собрались представители держав-победительниц. Россию представляли царь Александр I и граф Нессельроде, Пруссию – король Фридрих Вильгельм III и князь Гарденберг, Англию – виконт Каслри и герцог Веллингтон, Австрию – император Франц и Меттерних. Войти в круг великих держав удалось и побежденной Франции, представленной Талейраном. На конгрессе, вне всякого сомнения, царил Меттерних,{32} которого называли «кучером Европы» или «дирижером европейского концерта». Его реакционное мировоззрение определило ход и итоги конгресса, который упустил шанс прийти к взаимопониманию с выразителями новомодных течений. Меттерниха поддерживал его ближайший сотрудник, публицист Фридрих фон Генц.

Начало переговоров, прерванных «Ста днями» Наполеона, происходило в атмосфере серьезных конфликтов и напряженности. Наполеон бежал с острова Эльба, где находился в изгнании, и снова собрал войска. Его победному шествию был, однако, положен конец в битве при Ватерлоо в 1815 г., за которой последовала высылка Бонапарта на остров Святой Елены. Теперь переговоры продвигались несколько быстрее. Конгресс сопровождался большими празднествами и торжествами. Легко понять, что после долгого периода войн в людях обострилось стремление к всевозможным развлечениям. Сохранилась оценка происходившего, приписываемая князю Шар- лю Жозефу де Линю: «Le congrés danse beaucoup, mais il ne marche pas» («Конгресс много танцует, но не двигается вперед»), однако она не должна затушевывать того, что в результате усилий участников конгресса оформился мирный порядок, который во многом сохранился до первой мировой войны.

Главной идеей конгресса была идея реставрации. Европу надлежало восстановить в форме, существовавшей до Французской революции. Во Франции были восстановлена монархия и династия Бурбонов, а территориальные изменения, происшедшие с 1789 по 1815 г., аннулировались.

Для монархии Габсбургов этот процесс реставрации был связан с рядом преимуществ. Под руководством Меттерниха, великолепного мастера внешней политики и реакционера в политике внутренней, Габсбургам удалось осуществить преобразование своих территорий, положив начало их превращению в крупное современное государство. С землями, лежавшими далеко за пределами основного территориального комплекса, например, Австрийскими Нидерландами и разрозненными владениями на юге /221/ Германии (Передняя Австрия), они расстались, зато к ним возвратилось все ранее утраченное в Италии, и к тому же в виде компенсации были получены новые территории. Так, наследие Венецианской республики окончательно перешло к Габсбургам, по меньшей мере, на полвека. В число этих приобретений входили, наряду с самой Венецией и так называемой Terra Ferma,[110] то есть ее материковыми владениями в Италии, Внешняя Истрия и Далмация. Территория империи простиралась теперь до Адриатики. Тем самым была достигнута цель, которую ставили еще Бабенберги и достижению которой препятствовала Венеция. Кроме того, последовали небольшие изменения границ в Галиции.

Территориальные приращения затронули и земли, являющиеся сегодня собственно австрийскими. Были возвращены, пусть и несколько позже, Тироль и Форарльберг, а также приобретен Зальцбург, который в эпоху Наполеона некоторое время находился под властью представителей тосканской линии дома Габсбургов. Тироль был существенно расширен за счет Бриксена и Тридента, приобретенных в соответствии с заключительным актом имперской депутации.

Два важнейших для монархии вопроса в ходе венских заседаний были решены в ее пользу – итальянский и германский. При Наполеоне Италия была объединена в Итальянское королевство и, хотя им правил один из братьев императора, там все же формировалось некое чувство национального единства. [111]* Тем не менее, на Венском конгрессе возобладало мнение Меттерниха, считавшего, что Италия – это только географическое понятие. Шанс на создание национального государства был упущен. Италия оказалась разделенной на несколько областей, подвластных различным светским и духовным государям. На юге (Королевство обеих Сицилий) правили Бурбоны, в Центральной Италии господствовал па- па (Патримоний св. Петра, или Папская область), на севере – Габсбурги. При этом часть Северной и Средней Италии управлялась непосредственно из Вены, а другая (Тоскана, Моде- /222/ на, Парма и Пьяченца) – боковыми линиями Габсбургов. В одной лишь Сардинии-Пьемонте правила Савойская династия, считавшаяся «итальянской». Впрочем, определение национальной принадлежности династий бо- лее затруднительно, чем определение чего-либо другого. Конфликт наступившего столетия был запрограммирован.

В пользу Габсбургской монархии был решен и германский вопрос. Если Франц ликвидировал старую империю, то Венский конгресс занялся решением проблем, порожденных этим шагом. Несмотря на реставраторские принципы, никто не собирался восстанавливать Священную Римскую империю германской нации в ее прежней форме. Дискуссия XIX в. определялась двумя возможностями – объединение германских государств с включением в него частей монархии Габсбургов, входивших в состав империи (наследные земли, Италия, Чехия), или же объединение без территорий, которыми правили Габсбурги. Первая возможность определялась доминирующим влиянием католицизма и Габсбургов и называлась великогерманским решением. Позднее понятие «великогерманский» стало ошибочным образом использоваться в качестве обозначения того политического направления, адепты которого добивались включения Австрии в будущую Германскую империю. Этой позиции противостояло представление о так называемом малогерманском решении, в соответствии с которым предполагалось объединить немецкие территории (без входивших в империю Габсбургов) под властью протестантско-прусской династии Гогенцоллернов. В течение XIX в. была реализована вторая модель, хотя в соответствии с решениями Венского конгресса уже началось движение по великогерманскому пути. Был основан Германский союз, объединивший 35 суверенных княжеств и 4 вольных города. Союз охватывал в основном старые имперские территории, в том числе области, подвластные Габсбургам. В Союзном сейме во Франкфурте-на-Майне председательствовал австрийский посланник. Союзный акт, учреждавший союз, был составной частью акта конгресса – его заключительного протокола.

На Венском конгрессе был создан Священный союз, в котором для сохранения консервативного порядка на континенте объединились консервативные монархи Европы – протестантский король Пруссии, православный царь России и католический император Австрии. Это была попытка поставить заслон распро- /223/ странению идей Просвещения и Французской революции. За исключением Турции и, как это ни странно, папы, к союзу присоединились и все прочие государства европейского континента. Впоследствии он стал проводить интервенционистскую политику, стремясь задушить в зародыше любой мятеж, которого опасались, как искры, способной вызвать пожар во владениях других членов союза. Параллельно с осуществлением интервенций в другие страны (Испания, Неаполь) внутри государств Священного союза подавлялось любое проявление либеральных и национальных идей. /224/-/225/

Культура между Просвещением и бидермайером[112]

/225/ Как и во многих других сферах, в частности в политике и экономике, середина XVIII в. представляет собой серьезный рубеж в развитии культуры. Барочное расточительство уступило место трезвой целесообразности, началось приобщение к культуре более широких слоев населения. С другой стороны, все сильнее становилась отмечавшаяся еще со времен барокко ориентация художников на единый центр, которым являлся двор Габсбургов в Вене. Прочие земли империи стали восприниматься как провинция (это слово получает все более негативный привкус). Другие центры играли отныне подчиненную роль, столицы земель (Прага, Будапешт и т. д.) в эпоху централизации утрачивали значение, а некоторые другие города, важные в культурном отношении, будучи включенными в состав монархии, оказались в тени имперской столицы и пребывали в забвении.

Сто лет – с 1740 по 1848 г. – были отмечены воздействием сначала идей Просвещения, а на рубеже веков – романтизма. С формированием культуры бидермайера, сочетавшей в себе элементы обоих направлений, возникло течение, обозначавшееся как специфически «австрийская» или – еще специфичнее – «венская» культура. В землях Габсбургов Просвещение проявлялось не столько в философии и культуре, сколько в практических нововведениях. Финансовые и юридические реформы просвещенного абсолютизма были выражением этой духовной ситуации в той же мере, в какой и основательное преобразование системы просвещения, в том числе университетов. Это привело к усилению интереса к естественным наукам (зоологический сад /226/-/227/ в Шёнбрунне, ботанический сад Николауса фон Жакена, различные экспедиции и приобретение Францем Штефаном знаменитой флорентийской коллекции Жана де Байю).

Существенную роль в изменении духовной атмосферы второй половины XVIII в. сыграли масоны. Их идеи, зародившись в Англии, через Нидерланды и Силезию попали в земли, подвластные Габсбургам. В 1742 г. в Вене была основана первая ложа, затем последовало создание других, среди которых самой известной была, конечно, ложа «К истинному согласию». В 1784 г. возникла Великая земельная ложа. В эти объединения входили многие видные люди эпохи – например, композиторы Моцарт и Гайдн или реформаторы Герхард ван Свитен и Иосиф фон Зонненфельс. Поистине идеальный образ вольного каменщика являл собой Игнац фон Борн, которого считают прототипом Зарастро в масонской опере Моцарта «Волшебная флейта». Плодовитый писатель Алоис Блюмауэр даже издавал «Журнал для вольных каменщиков». Расцвет масонско-просветительского влияния был, однако, кратковременным, и его ослабление началось уже при Леопольде II, когда ложи были взяты под надзор. Конец же ему был положен запретом при Франце II/I. /228/

Сказанное касается всей культуры. После кратковременной «оттепели» (отмена цензуры) при Иосифе II, породившей множество листовок и памфлетов, начался новый «ледниковый период» при императоре Франце. Правда, теперь в ходе борьбы против Наполеона некоторые писатели играли новую роль, став «патриотическими» писателями; многие из них, сегодня забытые, например, Генрих Коллин, писали «отечественную лирику». К этой группе относился, но лишь отчасти, невероятно плодовитый драматург Игнац Франц Кастелли, написавший около двухсот пьес для театра «У Кернтнертор». В 1819 г. он основал совершенно безобидный союз под названием «Ладлэмская пещера», однако власти заподозрили заговор, и этот союз был запрещен.

В предмартовский период для театра работали три поэта, которых чтит традиционная история литературы, – Франц Грильпарцер,{33} Фердинанд Раймунд{34} и Иоганн Нестрой.{35} Однако куда больше этой звездной троицы преуспевал тогда Эдуард фон Бауэрнфельд, комедии которого, сотни раз ставившиеся в Бургтеатре, сегодня практически забыты.

Наряду с многочисленными авторами бульварной литературы, представители которой, не в последнюю очередь, под влиянием романтизма, отдавали предпочтение средневековым сюжетам, в эту эпоху творили и такие достойные внимания писатели, как Адальберт Штифтер и находившийся под влиянием раннего реализма Чарлз Силсфилд (Карл Постль). Среди лириков следует особо упомянуть, наряду с Николаусом Ленау, прежде всего, придерживавшегося либеральных политических взглядов Анастазиуса Грюна (псевдоним графа Антона Александра Ауэрсперга).

Если внезапное появление множества литературных талантов в Австрии первой половины XIX в. поистине ошеломляет, то развитие традиционных областей культуры происходило гораздо более ровно. При рассудочном Иосифе II приостановилось возведение новых дворцов. Придворный архитектор императора Исидор Каневале перестроил Общую больницу, возвел башню Наррентурм («Башня дураков»), павильон Иозефштёкель в саду Аугартен и Йозефинум. Стиль Каневале – это классицизм, проникнутый рациональностью и целесообразностью. Пьетро Нобиле, возведя Внешние ворота и храм Тесея, оставил в Вене образцовые произведения класси- цизма. Самый значительный архитектор предмартовского периода, Йозеф Корнхойзель, приверженец романтического историзма, прежде всего, строил театры и жилые дома для /229/ венской буржуазии. Лишь в немногих случаях его заказчиками были представители династии. Пример такой работы – замок Вайльбург под Баденом, построенный для эрцгерцога Карла.

После бурного расцвета эпохи барокко, отдельные формы которого сохранялись на всем протяжении XIX в., изобразительные искусства переживали застой. Одним из наиболее оригинальных художников, посвятивших себя портретной живописи, был Франц Ксавер Мессершмидт. В воспитании подрастающего поколения и на художественном рынке доминировали основанные в XVIII в. академии, которые нередко противились прогрессивным тенденциям. Выдающимися примерами венского классицизма считались работы Антонио Кановы (в Вене – статуя Тесея в Художественно-историческом музее и надгробье эрцгерцогини Марии Христины в Аугустинеркирхе). Самым значительным представителем этого течения был Франц Антон Цаунер (главная работа – конная статуя Иосифа II на Йозефсплац).

В живописи возобладал историзм, отмеченный воздействием классицизма. Оба его главных представителя, Фридрих Генрих Фюгер и Иоганн Баптист Лампи, писали, прежде всего, портреты и картины на исторические сюжеты. Их оппонентами считали себя назарейцы, обращавшиеся, в первую очередь, к религиозной тематике. Это направление представляли Йозеф Фюрих (главная работа – роспись Альтлерхенфельдкирхе) и Леопольд Купельвизер (главная работа – роспись церкви Яна Непомука на Пратерштрассе). Другой подход к романтизму воплощал Мориц фон Швинд, охотно обращавшийся к темам из раннего немецкого средневековья.

Живопись предмартовского периода тяготела к малоформатной, задушевной картине, например, к натюрморту с цветами, и в особенности к жанровым сценам, в которых можно обнаружить как сентиментальные, так и драматические черты. В пейзажной живописи некоторые художники отдавали предпочтение мрачным настроениям и особенно охотно писали грозу и бурю. Два наиболее выдающихся пейзажиста – это, несомненно, мастера старой венской школы Фридрих Гауэрман и Фердинанд Вальдмюллер, реалистически изображавшие пейзажи окрестностей Вены или Зальцкаммергута. Петер Фенди воплощал принципы жанровой живописи в акварелях для детей, а Фридрих фон Амерлинг и Йозеф Крихубер славились как блестящие портретисты. В то время как Амерлинг писал маслом, Крихубер довел /230/ до совершенства новую технику литографии. Вряд ли была хоть одна венская «знаменитость», которая бы не заказала портрет у Крихубера. Однако появившаяся в середине XIX в. фотография, а несколько раньше – дагерротипия серьезно подорвали позиции портретной живописи.

Отсутствие у граждан возможностей политической деятельности вело к уходу в домашний мир. Это обстоятельство имело большое значение для тогдашнего искусства, на котором серьезно сказалось влияние салонной культуры (Фанни Арнштайн,[113] Каролина Пихлер[114] и др.). Именно в салонах создавали себе имя писатели и художники, и именно там они могли устанавливать контакты друг с другом. Многие представители буржуазии любительски занимались искусством, причем термин «любительство» употребляется в данном случае в положительном смысле, означая «из любви к искусству». Живопись и рисование, стихосложение и музицирование были в буржуазной среде излюбленными формами досуга. Дома буржуазии обставлялись красивой мебелью и другими предметами, делавшими жилье более уютным. В первой половине XIX в. расцвело изготовление шлифованного и расписного стекла, а также производство посуды и статуэток из высококачественного фарфора.

Одной из немногих сфер, допускавших публичные собрания, было общение с произведениями искусства – драматический театр, опера, концерт. Неслучайно поэтому, что в предмартовский период наряду с многочисленными театрами, в том числе сегодня уже не существующими, возникли крупные очаги музыкальной жизни (в 1812 г. – Общество друзей музыки, в 1842 г. – Венский филармонический оркестр).

В XVIII в. музыка все еще играла в общественной жизни подчиненную роль, существуя не ради себя самой, а лишь как часть репрезентативных мероприятий вроде разнообразных торжеств. Однако идеи Просвещения привели к формированию, прежде всего, в Вене, совершенно новой ситуации. В соответствии с про- /231/ светительскими принципами разум является ключом к познанию, а образование позволяет достичь ясности и порядка в этом мире, а ясность и порядок, в свою очередь, являются отражением «лучшего из миров». XVIII век был последней эпохой, в которой христианская религия занимала главенствующие позиции, а функция искусства как раз и заключалась в том, чтобы довести данный «божественный» порядок до сознания человека внятным ему образом.

В итоге, конечно, изменились и рамки «потребления» музыки, ибо музыка, долженствующая рассказать о порядке и разуме, не может быть фоном, на ней необходимо сосредоточиться. Так появился современный концерт. Высший принцип был сформулирован Кристофом Виллибальдом Глюком в предуведомлении к его опере «Альцеста»: «Простота, естественность и правда – вот фундаменты красоты в искусстве». Это значило, что предназначение искусства – отражать красоту мира, быть прекрасным. Перечисленные Глюком добродетели являются добродетелями самой жизни, и если кто-то познакомится с прекрасным произведением искусства, он познакомится с самой добродетелью. Поэтому роль искусства особенно важна, оно представляет собой инструмент формирования внутреннего мира человека. При этом требование простоты влечет за собой активное включение профессиональными композиторами в свои произведения народной музыки. Обращение к народным танцам (лендлер) в симфониях Йозефа Гайдна лишь один тому пример.

Изменение функции музыки породило, однако, и изменения в стиле, составе оркестра и формах произведений. Популярное прежде чередование номеров, обычно танцевальных, было заменено четкой жанровой системой. На первом месте стояли струнный квартет, сочинения для других камерных ансамблей и, наконец, симфония. Струнный квартет представлял собой наиболее характерный пример музыкального жанра, соответствовавшего принципам Просвещения, ибо он истолковывался как беседа четырех разумных (!) людей, в ходе которой никто не доминирует и каждый в равной степени способствует формированию целого. Изменялись и формы отдельных частей, все большее значение приобретала соната, в основной части которой важную роль играло развитие темы и звука. Во второй половине XVIII в. сосуществовали, однако, обе разновидности музыкальной культуры – музыка, служившая сопровождением общественных событий /232/ (например, частных мероприятий в аристократических домах), и музыка как самоцель.

С точки зрения истории музыки, на этот период приходится высшая точка развития австрийской музыкальной культуры, наследием которой страна живет по сей день. Речь идет о венской классике. Оставим открытым вопрос о том, было ли связано превращение Вены на несколько десятилетий в центр музыкальной жизни Европы с импульсами, исходившими от австрийской (а также чешской, немецкой и итальянской) и в особенности венской народной музыки, или же с заботой двора и аристократии о развитии музыкального искусства. Эту эпоху определило созвездие, состоявшее из трех великих имен – Йозефа Гайдна,{36} Вольфганга Амадея Моцарта {37} и Людвига ван Бетховена.{38}


Венская классика

Бетховен был одним из первых композиторов, обладавших статусом свободного художника и не претендовавших на покровительство со стороны какой-либо одной знатной семьи. Это было связано с об- щими переменами в культурном климате. Начавшийся в первые десятилетия XIX в., в том числе в результате наполеоновских войн, финансовый упадок знати сместил акценты в функционировании музыки. Зарождавшаяся буржуазия постепенно взяла на себя роль мецената, покровителя искусств, ее экономическое значение быстро росло, так что скоро она превратилась в ведущую культурную силу.

Первая половина XIX в. обычно рассматривается как эпоха романтизма и представляет собой время противоречий. В противоположность Просвещению, подчеркивавшему роль разума, теперь высшим принципом считалась иррациональность – еще один парадокс эпохи, отмеченный печатью бурного прогресса науки и техники. Функция художника изменилась. Он не был больше ремесленником, а стал гением и жрецом, искусство же приняло на себя роль религии. Недаром в это время концертные залы назывались «храмами искусства». «Высшая красота – это красота хаоса, и задача художника – воссоздать хаос», – считал Шлегель. Это означало, что художник, если он хочет творить, должен исследовать глубины собственной души, где обитают неоформленные иррациональные силы, – но в силу этого и каждое его произведение может претендовать на уникальность. Искусство стало субъективным, уникальным, индивидуальным, художник – /233/-/234/ уникальной личностью, он не должен был быть «нормальным», он – жрец искусства. Такое развитие волей-неволей вело к возникновению парадоксальной ситуации, ибо с претензией на уникальность, неповторимость и новизну в искусстве все быстрее развивалось стилистическое разнообразие. Публика, все чаще состоявшая из буржуазии, не обладала, в отличие от дворянства, глубоким музыкальным образованием, которое в XVIII в. знать могла позволить себе как нечто само собой разумеющееся. В итоге стремительно менявшееся искусство оказывалось адресованным публике, все менее способной угнаться за этим развитием, и данная тенденция сохранялась и в XX в. Новизна остается необходимой и сегодня, художник, который не развивается, сбрасыва- /235/-/236/ ется со счетов – но при этом искусство понимается широкой публикой все меньше. Настоящее искусство, в особенности музыка, зачастую рождается вопреки обществу.

Сильнейшее влияние на музыкальное развитие в предмартовский период оказывала политическая ситуация в монархии Габсбургов. Для эпохи бидермайера была характерна забота о культурной жизни в домашнем мирке, где буржуазия самореализовалась и компенсировала свое политическое бессилие. Особенно поощрялась камерная музыка, и неслучайно Франц Шуберт,{39} виднейший композитор того времени, обращался именно к этим формам.

Предмартовский период явился и эпохой все боль- шего отделения так называемой серьезной музыки от легкой, об успехах которой свидетельствовали произведения Йозефа Ланнера и Иоганна Штрауса. Одна из причин бурного расцвета вальса заключалась в том, что балы предоставляли людям одну из немногих возможностей собираться вместе, не рискуя быть заподозренными в «политическом заговоре» даже при системе Меттерниха. /237/

Индустриализация и ее последствия

/237/ Уже в результате проведения политики меркантилизма и связанной с ней протоиндустриализации возникли новые формы производства, предвосхитившие кое-что из того, что позднее характеризовало индустриальный мир. Процесс разделения труда, при котором рабочие циклы расчленялись на отдельные, очень простые для освоения операции, сделал возможным применение неквалифицированной рабочей силы. Этим наскоро обученным рабочим платили очень мало, а их труд был отчужден от конечного результата, в то время как мастер-ремесленник в гораздо большей степени мог идентифицировать себя со своей деятельностью. В результате отделения рабочего места от жилища сделались очевидными такие существовавшие и прежде явления, как женский и детский труд. В новой системе женщины и дети подвергались еще большей эксплуатации, чем мужчины, получая меньшую плату за одинаковую с мужчинами работу.

Подлинным новшеством, отличавшим индустриализацию от мануфактурного периода, были, однако, не формы труда, а новые источники получения энергии. Благодаря паровой машине был впервые создан источник энергии, приводившийся в действие не мышечной силой человека или животных и не силой воды (которую давно уже использовали на мельницах, лесопилках и в кузницах). Отныне важную роль в экономике стал играть каменный и бурый уголь, ранее имевший гораздо меньшее значение.

Индустриализация в собственном смысле слова началась, прежде всего, в текстильной отрасли (прядильная машина, механический ткацкий станок), а также в тяжелой промышленности. Ряд техниче- /238/ ских новшеств, особенно коксование угля, обеспечивавшее высокие температуры плавки, привел к скачкообразному росту объема производства стали. Индустриализация характеризовалась увеличением количества предприятий, перерабатывавших железо, в то время как цветные металлы, имевшие столь важное значение в условиях раннего капитализма, отступили на задний план.

В последнее время среди исследователей ведется бурная дискуссия о термине «промышленная революция». Если раньше, в первую очередь, подчеркивали резкие экономические и социальные трансформации, то новая интерпретация, скорее, указывает на эволюционный характер этих процессов. Если сформулировать данную позицию кратко, имела место не революция, а поначалу медленное, но затем все более интенсивное поступательное развитие уже давно существовавших форм производства. Следовательно, процесс индустриализации представлял собой не столько качественные перемены, сколько количественный рост. Подобная интерпретация имеет, конечно, свои позитивные стороны, заставляя обратить более пристальное внимание на предысторию индустриализации, но чтобы вынести окончательное суждение, следует дождаться окончания научной дискуссии.

Особую роль в индустриализации играла прокладка железных дорог, порождавшая эффект мультипликации. С одной стороны, она требовала создания сети промышленных предприятий-поставщиков, с другой – благодаря железной дороге удалось связать различные источники сырья, а экспорт товаров упростился. В этом смысле важнейшими железнодорожными магистралями монархии, вне сомнения, были линии, проложенные между чешскими каменноугольными бассейнами, железорудными месторождениями в Верхней Штирии (Айзенерце) и портами на побережье Адриатического моря. В 1836–1847 гг. благодаря финансовой поддержке Ротшильда была проложена Северная железная дорога имени императора Фердинанда, в 1841 г. приступили к постройке Южной железной дороги. Если в 1840 г. насчитывалось всего лишь 144 км железных дорог, то десять лет спустя их протяженность составляла уже 1357 км. Впрочем, сопоставление с английскими показателями (1840 г. – 1349 км, 1850 г. – 10 660 км) свидетельствует об отставании Австрии от Западной Европы. Около 1900 г. монархия располагала же- лезнодорожной сетью протяженностью более чем 36 тыс. км. Сходные цифры, характеризующие рост промышленного производства, можно привести и в отношении выплавки ста- /239/ ли или количества прядильных машин. Все эти данные показывают, что в первой половине XIX в. индустриализация развивалась медленно, не в последнюю очередь, в силу препятствий со стороны государства, боявшегося концентрации рабочих и, как следствие, революции, которую те бы могли совершить (шок 1789 года!). Но уже во второй половине века ход индустриализации приобрел поистине взрывной характер. Этому существенно способствовало освобождение крестьян, начатое в 1848 г. и завершенное в эпоху неоабсолютизма. Оно имело двойной эффект. Из оценочной стоимости крестьянских дворов треть должны были оплатить крепостные, треть возмещало землевладельцам государство, от последней трети землевладельцы отказывались. В результате этой операции, принесшей дворянам две трети оценочной стоимости имений наличными, те получили ликвидные средства. Многие из них, по крайней мере, прогрессивная часть, органически вписались в мир современного капитализма, вкладывая деньги в банки, а также в пивоварни, прядильные фабрики и сахарные заводы, сырье для которых поставляли бывшие крепостные. С другой стороны, многие крестьяне оказались не в состоянии выплатить треть оценочной стоимости, возложенную на них в качестве выкупа за ос- /240/ вобождение, и, потеряв землю, шли в города, чтобы пополнить там ряды «резервной армии пролетариата». Тем самым с избытком покрывалась потребность в рабочей силе.

Во второй половине XIX в. приобрели большое значение такие предприятия, как оружейное производство Йозефа Верндля, сборка железных касс на заводе Франца Вертхаймера, мебельная фабрика Михаэля Тоне, производство водонепроницаемых материалов на предприятии Иоганна Непомука Райтхоффера. В Австрии было сделано немало изобретений (автомобиль Зигфрида Маркуса), правда, многие из них так и не нашли применения (корабельный винт Йозефа Ресселя, швейная машина Йозефа Мадерсбергера или пишущая машинка Петера Миттерхофера).

Подобно протоиндустриализации, процесс индустриализации распространялся по монархии неравномерно. Там, где имелось сырье, прежде всего, уголь, она происходила быстрее, чем в других местах. Значительные территории государства, прежде всего, на востоке (королевство Венгрия, Галиция и т. д.), оставались аграрными вплоть до крушения монархии. Наиболее интенсивно промышленность развивалась в угольных бассейнах Северной Чехии, а также в долинах Мура и Мюрца, в Форарльберге и – в несколько более скромных масштабах – в окрестностях Вены.

Существенной предпосылкой индустриализации был рост населения. Если со средних веков он происходил очень медленно, то теперь заметно ускорился. Считается, что в обществе раннего нового времени рост населения сдерживался так называемой европейской брачной моделью (брак был связан с собственностью, отсюда высокая доля неженатых и поздний брачный возраст женщин), хотя эта концепция нередко подвергалась жесткой критике со стороны исследователей и модифицировалась. В еще большей степени его замедляли эпидемии и войны, но, прежде всего, детская смертность. Улучшение условий жизни в конце XVIII и начале XIX в. способствовало значительному росту населения. Люди стали лучше питаться, главным образом, благодаря появлению новых, более урожайных сельскохозяйственных культур. С конца XVII в. выращивалась кукуруза, в конце XVIII столетия стали пропагандировать картофель. Во времена Иосифа II священников даже обязали выступать с проповедями о новом растении («картофельные проповеди»), чтобы побудить население заняться его посадкой. С переходом к стойловому содержанию скота увеличилось количество навоза, кото- /241/ рый в качестве удобрения повышал плодородие почвы. В результате скрещивания появились новые породы коров, дававшие больше молока, что также улучшало питание, особенно детей. Совершенствование медицинского обслуживания и улучшение санитарных условий способствовали снижению детской смертности. С середины XVIII столетия население росло все быстрее, и в первой половине XIX в. этот показатель составил в среднем 40 %. Этот рост не был равномерным в разных провинциях монархии – он оказывался более значительным в городских агломерациях и областях с высокой степенью индустриализации (отчасти по причине иммиграции). Доля не занятого в сельском хозяйстве населения резко возросла, процесс урбанизации ускорился. С одной стороны, растущее население увеличивало армию работников, занятых во все более трудоемком сельском хозяйстве, а главное – в промышленности. С другой – в результате увеличения численности населения расширялся круг потребителей, покупавших промышленные товары. /242/

В социальном плане индустриализация привела к изменениям, определившим будущее развитие. Возникло два новых класса, значение которых все более возрастало – при одновременной утрате дворянством и крестьянством былой роли и значения. Владельцы предприятий и люди, отвечавшие за инфраструктуру индустриализации (банки, страховые общества, адвокатские конторы и т. д.), формировали буржуазию – новый класс, представлявший собой нечто принципиально иное, чем городское бюргерство доиндустриальной эпохи. Многие из этих капиталистов прибыли из-за границы (из Англии и германских государств), принеся с собой рисковый капитал и новые технологии. По различным причинам в монархии Габсбургов концентрации капитала не происходило. Крупные состояния в Западной Европе создавались преимущественно посредством заморской торговли, которой в Габсбургской монархии, конечно же, не было. Положение определялось и другими факторами. Едва ли не единственной группой, располагавшей капиталом, который можно было вложить в индустриализацию, являлись богатые купцы-евреи. Благодаря торговым и денежным операциям они скопили средства, инвестировавшиеся теперь в фабрики, банки и железные дороги. Высокая доля предпринимателей еврейского происхождения приведет в будущем к усилению антисемитизма, который станет идеологическим оправданием зависти к чужому богатству.

В начале индустриального развития родным языком большинства предпринимателей был немецкий. Лишь со временем современная буржуазия сложилась и у других народов монархии. Нарождавшаяся буржуазия, находясь в весьма благоприятном материальном положении, в политическом отношении долго оставалась бесправной. В предмартовский период у нее не было иного выбора, кроме как отстраниться от общественных дел, материально поддерживать деятелей искусства и заботиться об «уюте» в своем образе жизни. Выражением этой отстраненности стала культура бидермайера. Проявив себя активной силой и приняв участие в политических событиях в сорок восьмом году, буржуазия во времена неоабсолютизма вновь оказалась лишена политического могущества, пусть ее экономическое значение и продолжало возрастать. Только с принятием Декабрьской конституции 1867 г. этот общественный класс приобрел влияние на политическую жизнь монархии. Значительная часть буржуазии состояла, однако, не из крупных промышленников, а из буржуазной интеллигенции, прежде всего, чиновников и офицеров. /243/

Совершенно иначе складывалось положение растущего числа наемных рабочих, пролетариата. Жизнь этой группы была ужасающей, ее характеризовали долгий рабочий день, низкая заработная плата, скверные жилища, несбалансированное питание, катастрофические санитарные условия, болезни, алкоголизм. Эксплуатация, которой подвергались беспомощные и неорганизованные рабочие, была невероятной. Хотя в предмартовский период проблема «пауперизма» («социальный вопрос», как его назвали позже) уже обсуждалась, идеи Маркса и Энгельса были восприняты только в семидесятые годы. Под напором крепнущего рабочего движения государству пришлось издать ряд законов, несколько улучшивших положение пролетариев (например, запрещение детского труда, введение фабричной инспекции и т. д.). Тем не менее, положение рабочих в монархии еще долго оставалось безотрадным и стало медленно улучшаться только в XX столетии в связи с усилением социал-демократии и введением всеобщего избирательного права. /244/-/245/

Предмартовский период

/245/ Десятилетия между окончанием наполеоновских войн, за которым последовало переустройство Европы в ходе Венского конгресса, и революцией 1848 г. кажутся мирным, спокойным временем. Культура бидермайера, которой суждено было стать символом Австрии, отличалась «уютностью», а крестьяне на идиллические альпийских пейзажах Вальдмюллера и Фенди выглядели опрятными и довольными. Промышленных предприятий на этих картинах нет. Но лицевая сторона бидермайера обманывает, уход буржуазии из политики прикрывал ее жажду власти, моральная чистота бюргерства – потребность, конечно же, скрытую, в порнографии и проституции, социальное спокойствие – брожение, а общественная гармония – серьезную напряженность и конфликты.

Мирное государство, не воевавшее тридцать лет, если не считать интервенций в рамках Священного союза, сегодня бы заняло первое месте в составляемом «Международной амнистией» списке нарушений прав человека. Оборотной и довольно мрачной стороной бидермайера были политические преследования, пытки и цензура. Идеи Французской революции подтачивали основы политического режима, либерализм предполагал участие в управлении государством рядовых граждан, чьи права должна была обеспечить конституция. Особенно разрушительной силой был для монархии национализм. Именно поэтому государство, политику которого в значительной степени определял князь Меттерних, вело беспощадную борьбу против этих идей. «Кучер Европы», добившийся серьезных успехов на международной арене, во внутренней политике был тираном. Система Меттерниха стро- /246/ илась на подавлении всякого свободного выражения мысли, действовала отлаженная цензура, запрещалось любое скопление людей в публичных местах, кроме театра и бального зала. Шпики и полиция вели слежку за всеми вызывавшими подозрения. Переносить эту систему позволяла лишь считавшаяся в высшей степени австрийским свойством «расхлябанность».

Помимо императора политическим влиянием обладала только «придворная камарилья», то есть узкий круг доверенных советников. Хотя представители сословий время от времени могли собираться, облачившись в свои разноцветные форменные одежды, их политическое влияние было равно нулю. Господство консервативных сил на протяжении всего XIX века опиралось на армию, бюрократию и католическую церковь (протестантам Меттерних не доверял, так как своим появлением они были обязаны «революционному акту» – 95 тезисам, прибитым Лютером к дверям Замковой церкви в Виттенберге). Хотя союз между троном и алтарем не нашел выражения в конкордате, как то случилось во времена неоабсолютизма, он был одной из опор государства. /247/

Меттерних доминировал в политике еще во времена императора Франца. Принцип правления «доброго старого Франца», как непонятно почему назвали его позже, заключался в использовании межнациональной напряженности в качестве основы «порядка и всеобщего мира». Сын императора Фердинанд, который должен был унаследовать престол в соответствии с принципом легитимности, был эпилептиком, страдал слабоумием и не был способен к управлению. Когда в 1830 г. революция во Франции смела представителей прямой линии Бурбонов, поставив на их место Луи Филиппа Орлеанского («короля-буржуа»), ситуация /248/ в монархии Габсбургов законсервировалась. Среди представителей династии были несколько способных, отчасти очень популярных эрцгерцогов (эрцгерцог Карл и, прежде всего, Иоганн{40}), и это вызывало страх повторения событий, подобных французским.

Тем не менее, император, которого твердо и не вполне бескорыстно поддерживал Меттерних, выступил в пользу принципа легитимности. В 1835 г. Фердинанд унаследовал отцовский трон, но вместо него управляла «государственная конференция», со- стоявшая из эрцгерцога Людвига, Меттерниха и Франца Антона Коловрата.[115] Подлинным регентом был Меттерних.

Несмотря на строгий контроль за всеми проявлениями общественного мнения, происходило формирование оппозиции. С одной стороны, некоторые представители интеллигенции, например, поэт Франц Грильпарцер, пытались вопреки цензуре добиваться постановки своих пьес, а кое-кому, например, аристократу Антону фон Ауэрспергу, писавшему под псевдонимом Анастазиус Грюн, удавалось даже публиковать стихи, содержавшие либеральные идеи. Многие покидали страну и выражали критическую позицию, находясь в Германии. Весьма многозначительно название журнала, который издавал Игнац Куранда, – «Посланец из-за границы». Другие, например, Виктор Андриан-Вербург («Австрия и ее будущее»), Франц Шузелька («Австрия превыше всего, если она только захочет этого») или Карл Мёринг («Сибиллины книги из Австрии»), писали памятные записки на политические темы, контрабандой доставлявшиеся в страну и широко распространявшиеся. Организации вроде Союза юридико-политического чтения (венский вариант английского клуба) или Нижнеавстрийского промыслового союза были местами, где зарождалось сопротивление господствующей системе. Но, наряду с обладавшей небольшим потенциалом политической оппозицией, существовали многочисленные течения, представители которых в своих произведениях прославляли родину и династию, всячески отвлекая внимание от пороков в монархии.

В то время как либеральные идеи во многом удавалось подавлять посредством цензуры, национальные идеи оказались более /249/ способными к сопротивлению. Предмартовский период был эпохой пробуждавшегося, поначалу еще «академического» национализма, ставшего, тем не менее, основой национальных движений второй половины столетия. Идеи романтизма побуждали народы мечтать о будущем величии, обращаясь к собственному прошлому. Немцы видели славные времена в империи высокого средневековья, чехи – в эпохе до 1620 г., венгры грезили эпохой Арпадов, а южные славяне меланхолически обращались мыслью к хорватским и сербским королевствам средних веков. Заботы о совершенствовании языка и исследование истории служили одному делу. В качестве примеров стоит назвать чешского историка Франтишка Палацкого или Йозефа Юнгмана, создавшего пятитомный словарь чешского языка – образцовый труд, которым пользуются по сей день.

И у «исторических наций» империи, и у «неисторических народов» происходило формирование общего национального сознания. Важным инструментом при этом служила языковая стандартизация. Ян Коллар[116] и Людевит Штур[117] оказали значительное влияние на развитие словацкого, Вук Стефанович Караджич[118] – сербского, а Ерней Копитар[119] – словенского языка. Зарождавшиеся национализмы не были свободны от ненависти к «другим». Достаточно одного примера: Людевит Гай,[120] стремившийся к объединению южного славянства под знаменем иллиризма, призывал к тому, чтобы каждый из них во имя прекращения славянских страданий «раскроил череп венгру». Это со всей определенностью вело в направлении межнациональной борьбы. Грильпарцер охарактеризовал этот процесс многократно цитировавшимся афоризмом: «Путь новейшего образования пролега- /250/ ет от гуманности к национальности, и от национальности к зверской жестокости» (von Humanität durch Nationalität zur Bestialität). Особенно мощно национальное движение заявило о себе в Италии, где карбонарии боролись за единство страны, разорванной на части решениями Венского конгресса. Множество итальянских патриотов томилось в тюрьмах, прежде всего, во внушавшем страх замке Шпильберг под Брюнном (Брно). Один из таких заключенных, Сильвио Пеллико, создал знаменитые автобиографические записки «Мои темницы» – текст, заклеймивший монархию Габсбургов как государство бесправия и нанесший серьезный ущерб международному престижу Австрии. /251/

Революция 1848 года

/251/ Предмартовской системой были недовольны два слоя населения. Во-первых, буржуазия, которая, хоть и обладала прочным материальным положением, была ущемлена в политическом плане. Во-вторых, рабочие, условия существования которых были ужасны. Мелкие буржуа вели в XIX в. своего рода арьергардные бои – их противником выступала крупная буржуазия, которая благодаря фабричному производству многих товаров разоряла многочисленных мелких производителей или, по меньшей мере, делала их ситуацию весьма непростой. Другим их противником был пролетариат. Рост его численности, а также враждебное отношение пролетарских идеологов к собственности серьезно беспокоили и пугали мелкую буржуазию.

В результате промышленной революции существенно увеличилась численность наемных рабочих. Понятие «рабочий» охватывало как фабричных работников, так и тех, кто занимался надомным трудом в рамках системы рассеянной мануфактуры. В более широком смысле к «рабочим» можно было причислить занятых на ремесленных предприятиях и в мелком производстве, а также сельский пролетариат. Возникший еще в предмартовский период, но продолжавший существовать и обострившийся после 1848 г. «социальный вопрос» во многих своих аспектах был трудноразрешим. Тяжелой оставалась ситуация на рабочих местах, будь то фабрики или ремесленные предприятия, где не было ни надлежащего санитарного оборудования, ни достаточного освещения и вентиляции. Рабочий должен был проводить там значительную часть дня, законодательного ограничения рабочего /252/ времени для взрослых мужчин и женщин не было, его продолжительность составляла в среднем 12–14 часов. Наряду с дешевым женским трудом, распространенным явлением был еще более дешевый детский. Заработная плата была крайне низкой – не в последнюю очередь, из-за давления со стороны «резервной армии пролетариата», которая при любой забастовке сразу же могла заменить уволенных рабочих.

Возможности найма жилья были ограничены низкими заработками, большинство рабочих селились в многосемейных квартирах, в жутких антисанитарных условиях. Гармоничная брачная и семейная жизнь в таких жилищах едва ли была возможной. Внести высокую арендную плату зачастую удавалось лишь благодаря подселению поднанимателей или лиц, снимавших в комнате койку. Скромным был и рацион питания. Его основную часть составляли эрзац-кофе, черный хлеб, картофель, разные виды капусты и совсем немного мяса. Результаты подобного однообразия проявлялись уже в детском возрасте, а позже вели к ослаблению всего организма и раннему старению. Весьма распространен был алкоголизм, представлявший собой попытку забыть о своем невыносимом положении с помощью спиртного.

В целом население, прежде всего, конечно, интеллигенция и студенчество, было крайне недовольно системой Меттерниха с ее цензурой, слежкой, всевластием полицейского аппарата, «нарушениями прав человека» и абсолютистскими методами управления государством.

Когда 29 февраля 1848 г. в империи распространились слухи о революции во Франции и вызванных ею восстаниях в Южной Германии, недовольство направилось в совершенно определенное русло. Начало положила Венгрия. Третьего марта Лайош Кошут выступил с зажигательной речью перед зданием рейхстага в Пресбурге (Братиславе). В Вене составлялись обращения и прокламации, главным требованием которых стали отставка Меттерниха, отмена цензуры, введение конституции (что было важнейшим лозунгом времени) и назначение ответственных министров.

Тринадцатого марта, в день рождения императора Иосифа II, особенно почитавшегося революционерами, в здании ландтага на Херренгассе собрались представители сословий Нижней Австрии. Одновременно во дворе здания состоялась демонстрация бюргерства и студентов. /253/

Сначала предполагалось, что представители сословий передадут императору петицию, но затем настроение переросло в революционное. Молодой врач Адольф Фишхоф выступил с «первой свободной речью» в Австрии, зачитывалось Пресбургское выступление Кошута, все громче выражалось недоверие властям, в том числе в связи с положением сословных собраний. Когда эрцгерцог Альбрехт приказал приведенным в боевую готовность войскам напасть на «чернь», появились первые жертвы революции. В одно и то же время с этой революцией бюргерства и студентов в центре Вены – что имело решающее значение для успеха революционеров – в предместьях, то есть на территории между городскими укреплениями (впоследствии Ринг) и Линейным валом (впоследствии Гюртель[121]), началось пролетарское восстание. Происходило разрушение фабрик, разграбление магазинов, были атакованы ненавистные таможенные заставы, взимание которыми пошлин на товары вело к удорожанию продовольствия. Все это быстро заставило двор пойти на уступки. Меттерних бежал в Англию, цензуру отменили, было обещано издание конституции. Революция победила.

Двадцать пятого апреля была опубликована Конституция, опиравшаяся на Конституцию Бельгии, так называемую joyeuse entrée.[122] По фамилии премьер-министра Пиллерсдорфа она называется также «пиллерсдорфской конституцией». В ней содержал- ся ряд либеральных положений, и потому вначале ее восприняли с воодушевлением. Однако вскоре обнаружились и ее недостатки. Критике подверглись неясно сформулированная ответственность министров и нечетко прописанные отношения между коронными землями и центральным правительством, равно как и исключение широких слоев населения, прежде всего, рабочих, из участия в выборах.

Поэтому 15 мая состоялся марш студентов на Хофбург, начавший новую фазу революции, которую характеризуют как демократическую. Император Фердинанд I, неспособный править и тяжело больной, бежал в Инсбрук, а в Вене два журналиста даже попытались провозгласить республику.

Революционное настроение сохранялось, и, когда правительство попыталось 26 мая распустить Академический легион («армию» /254/ студентов), те воздвигли в центре города баррикады и снова заставили власть имущих отступить. Но этот успешный результат венской революции и революционная ситуация в Венгрии оказались обманчивыми. Командующему армией фельдмаршалу Альфреду Виндишгрецу уже удалось с помощью бомбардировки города покончить с так называемым Троицким восстанием в Праге,[123]* и студентам пришлось согласиться на безоговорочную капитуляцию. Шла организация сил контрреволюции. /255/

Двадцать второго июля популярный эрцгерцог Иоганн открыл в Вене рейхстаг, «парламент» революционной монархии Габсбургов. Но тот же самый эрцгерцог Иоганн был избран имперским регентом во Франкфурте-на-Майне, где в соборе Св. Павла собрался общегерманский парламент с участием представителей тех частей монархии Габсбургов, что входили в Германский союз.

В рейхстаге впервые сформировались партии. Наряду с немногочисленными, но игравшими важную роль крайне левыми, которых называли демократами, сложилась партия «закона и порядка», центр, занимавший позицию умеренного конституционализма и являвшийся ведущей силой. Кроме них, в рейхстаг вошли /256/ представители различных национальностей, в том числе 30 депутатов от галицийского крестьянства, не понимавших ни слова по-немецки. За их голоса велась постоянная борьба.

Двадцать четвертого июля самый молодой депутат рейхстага, силезец Ханс Кудлих, внес предложение об отмене помещичьего землевладения, но проект был принят не в первоначальной форме, предусматривавшей безвозмездную отмену, а только после 73 дополнений. Его осуществление явилось единственным революционным мероприятием, пережившим революцию.

На протяжении лета в город приходило все больше крестьян, увеличивавших число тех, кто не мог найти работы на фабриках. Эти массы пролетариев получали средства к существованию благодаря общественным работам, прежде всего, земляным работам на Пратере. Когда министр труда Эрнст Шварцер из-за наплыва рабочей силы сократил заработную плату на один крейцер, 23 августа началось восстание. Рабочие изготовили из глины и соломы фигуру министра, вставили ей в рот монету достоинством в один крейцер, посадили на осла и устроили пародийную похоронную процессию. Городское бюргерство, организованное в Национальную гвардию, опасаясь грабежей, выступило против рабочих. На площади Пратерштерн произошло так называемое побоище на Пратере, в ходе которого множество рабочих было убито и ранено.

Теперь силы, осуществившие революцию в марте, окончательно раскололись. Буржуазия была удовлетворена достигнутым и пыталась восстановить спокойствие и порядок, чтобы защититься от пролетарской революции. Перестали играть революционную роль /257/ и крестьяне, наконец, получившие освобождение. В дальнейшем развитии революции оставались заинтересованными только студенты и рабочие. Их политические клубы и их вооруженные силы, Академический легион и пролетарская мобильная гвардия, определяли дальнейшее развитие событий вплоть до горького конца.

На международной арене происходила консолидация контрреволюционных сил. В Венгрии хорватский бан Елачич[124] собирал лояльные монархии войска, намереваясь двинуть их против революционеров. В Италии Радецкий{41} одержал победу над королем Сардинии-Пьемонта Карлом Альбертом, попытавшимся воспользоваться слабостью монархии Габсбургов, чтобы занять Ломбардию.

Когда 28 сентября на мосту между Офеном (Будой) и Пештом был убит императорский командующий в Будапеште граф Филипп Ламберг, произошла новая радикализация революции, затронувшая и Вену. В напряженной обстановке военный министр граф Теодор Байе фон Латур 6 октября 1848 г. приказал войскам, уже давно сосредоточенным в Вене, выступить в Венгрию. Эти войска, однако, были тесно связаны с венской демократической общественностью, поэтому приказ министра имел следствием манифестацию протеста на площади Ам Хоф, во время которой Латур был повешен на фонаре.

Монарх, вернувшийся летом в столицу, вновь бежал, на этот раз в Ольмюц (Оломоуц), а рейхстаг был переведен в Кремзир (Кромержиж). Виндишгрец и Елачич с контрреволюционными войсками подошли к Вене, где рабочие и студенты поднялись на последний отчаянный бой за сохранение завоеваний революции. Город был окружен. Во главе революционеров стояли польский генерал Юзеф Бем, Венцель Мессенхаузер и два левых депутата Франкфуртского парламента – Роберт Блюм{42} и Юлиус Фрёбель. Они ожидали помощи от революционной Венгрии. Венгерские повстанцы действительно послали войска, однако Елачич разгромил их в бою у Швехата. Начались бои за Вену. Виндишгрец приказал подвергнуть город артиллерийскому обстрелу. Хофбург был объят пламенем, сгорели ценные коллекции.

Тридцать первого октября 1848 г. войска Виндишгреца и Елачича взяли Вену штурмом. Особой жестокостью отличались се- /258/ решаны, хорватские пограничные войска. Был осужден военно-полевыми судами и расстрелян ряд людей, символизировавших революцию и не сумевших бежать в Венгрию; среди них молодой офицер и писатель Венцель Мессенхаузер и депутат Франкфуртского парламента Роберт Блюм. Венская революция была потоплена в крови, но венгерская еще не закончилась, хотя давление контрреволюции значительно усилилось и там.

В монархии Габсбургов изменилась не только политическая система, перемены коснулись и правящей верхушки. Неспособного к правлению императора Фердинанда принудили к отречению в пользу племянника – Франца Иосифа, вступившего на престол 2 декабря 1848 г. Восемнадцатилетний юноша был подготовлен к роли властителя честолюбивой матерью. При этом доминировало военное воспитание – уже в четырнадцать лет молодой эрцгерцог был полковником и командиром полка. Благочестие и чувство формально понимаемого долга, привитые матерью, не только сформировали молодого Франца Иосифа, но и позднее оставались определяющими чертами характера правившего на протяжении многих десятилетий монарха. Принципы этого воспитания в значительной мере сказались и на политике государства.

К началу правления Франца Иосифа революция в Венгрии была еще в полном разгаре. Ей суждено было достичь кульминации 14 апреля 1849 г., когда парламент в Дебрецене, собравшийся в большой кальвинистской церкви, объявил Венгрию независимой, навечно низложил Габсбургско-Лотарингский /259/ дом с венгерского престола и провозгласил Кошута регентом Венгрии.

Но Европа, снова оказавшаяся во власти монархов, не могла примириться с этим. Консервативная царская Россия вступила в союз с Францем Иосифом, и благодаря русской военной помощи Венгрия, в конце концов, была побеждена. Тринадцатого августа 1849 г. генералу Артуру Гёргею пришлось сдаться со своей армией русским у селения Вилагош. Кошуту и многим другим революционерам удалось бежать в Османскую империю.

Результатом этого поражения стали многочисленные казни (среди казненных оказался премьер-министр граф Лайош Баттяни) и длительные сроки тюремного заключения для более, чем 2 тыс. военных и гражданских лиц. Венгрию, во главе которой был поставлен генерал Александр фон Гайнау, лишили всех ее прав. Контрреволюция задушила проблеск надежды на свободу.

В октябре пал последний бастион венгерской революции – крепость Комарно. Революция и связанные с ней надежды ушли в прошлое. /260/-/261/

Неоабсолютизм

/261/ Вскоре после разгрома революции в Вене удалось побудить к отречению от престола неспособного к правлению императора Фердинанда. В соответствии с порядком престолонаследия ему должен был наследовать отец Франца Иосифа, Франц Карл, который, однако, отказался от короны в пользу сына. Второго декабря 1848 г. восемнадцатилетний Франц Иосиф взошел в Ольмюце на габсбургский трон.

Поначалу главным оплотом его власти была армия, победившая внешних и внутренних врагов. Радецкий сумел отразить нападение войск Сардинии-Пьемонта, а Виндишгрец и Елачич подавили революцию в Вене. Когда Франц Иосиф в соответствии с традицией начал свой первый документ с словами «МЫ, Франц Иосиф» и перечисления всех титулов, подданные монархии острили, что «МЫ» – это сокращение от «Виндишгрец, Елачич, Радецкий».[125]

Окончательное укрепление системы неоабсолютизма произошло, однако, только после поражения венгерских революционеров под Вилагошем. Уже 7 марта 1849 г. последовал роспуск рейхстага, переведенного на заключительной фазе борьбы за Вену в моравский город Кремзир (Кромержиж), и арест его депутатов. Разработанная рейхстагом так называемая Кремзирская конституция так и не вступила в силу, хотя некоторые ее идеи были представлены в октроированной конституции, обнародованной 7 марта 1849 г. Правда, эта конституция никогда не являлась чем-то /262/ большим, чем просто формальным документом, и была отменена уже с принятием Сильвестрова патента 1851 г.[126] Тем самым завершился поворот к абсолютизму.

Новая система опиралась, прежде всего, на армию, бюрократию и католическую церковь. Эти три группы составляли опору власти Франца Иосифа и по окончании неоабсолютистского правления. Главной опорой, точнее связующим звеном, до конца монархии была армия, сохранявшая это значение даже после австро-венгерского компромисса 1867 г. в масштабе всего государства благодаря единому командному языку – немецкому. Монархия предусматривала двухлетнюю всеобщую воинскую повинность, и рекруты из разных коронных земель – стоит только представить себе это вавилонское столпотворение! – в ходе военной подготовки учились немецкому (а нередко и ненависти к нему). Частично способствуя интеграции офицерского корпуса монархии в единое целое, армия была в то же время ареной межнациональных распрей и местом национального угнетения.

Символом и выражением сущности этой армии в гораздо большей степени, чем солдаты, являлись офицеры. Офицерский корпус тоже был многонационален, но при этом объединен общим кодексом поведения и общим сословным высокомерием. Лишь небольшая часть офицерства происходила из дворян, хотя высшие командные должности почти исключительно предоставлялись представителям аристократии. Выходцу из буржуазных кругов уже нетрудно было стать офицером, но вершины военной иерархии по-прежнему оставались для него недоступными.

Наряду с династией, армией и, в известной степени, дворянством, одной из скреп, сдерживавших центробежные силы национализма, во второй половине XIX в. являлась бюрократия. Чиновники монархии были лояльны к императорскому дому и государству в целом. В то время как другие жители этого необычного государственного образования все более ощущали себя немцами, чехами, итальянцами, словенцами, поляками или кем бы то ни было еще, для чиновничества была характерна идея единого государства, идентификация себя не с какой-либо отдельной национальностью, а с монархией Габсбургов в целом. Впрочем, национальные противоречия отмечались и в среде чиновничества, проявляясь /263/ в череде кризисов, делавших все более очевидной опасность, которая, в конце концов, приведет к катастрофе этого искусственного образования, именовавшегося Австро-Венгрией.

Союз между троном и алтарем, на который опиралась еще предмартовская система, в условиях неоабсолютизма получил договорный характер в результате заключения в 1855 г. конкордата с католической церковью, представленной папой римским. Со стороны императора переговоры вел кардинал Отмар фон Раушер, пользовавшийся как бывший учитель монарха его особым доверием. Договор гарантировал католической церкви в монархии Габсбургов преобладающую позицию, что со всей ясностью отразилось в правосудии, особенно брачном праве, и, что еще важнее, в школьном деле. В школах предполагалось подчинить церковной доктрине все преподавание. Для оппозиционно настроенных либералов конкордат стал символом неоабсолютистской системы.

Из-за кулис эту политику с 1851 г. направлял вернувшийся из эмиграции Меттерних. Руководство, однако, осуществлялось новой «командой» политиков во главе с князем Феликсом Шварценбергом, свояком князя Альфреда Виндишгреца, – сильным человеком, какого Франц Иосиф всю жизнь хотел видеть во главе правительства. (Сам Виндишгрец после 1849 г. не имел политического веса.) Шварценберг умер уже в 1852 г., и во главе правительства встал сам Франц Иосиф, все еще находившийся под влиянием своей матери Софии, которую в 1848 г. называли «единственным мужчиной в Габсбургско-Лотарингской династии».

Главную проблему создавала ситуация в Венгрии, где революция носила наиболее радикальный характер. Правительство руководствовалось по отношению к Венгрии так называемой теорией лишения, в соответствии с которой Венгрия из-за своего поведения утратила все прежние привилегии и права. Несомненно, самым болезненным для Венгрии шагом была отмена комитатской[127] конституции (самоуправления на низшем уровне) и введение военного управления на основе шести военных округов. Главнокомандующим и военным генерал-губернатором был назначен Александр фон Гайнау, получивший во время революции, когда он приказывал без суда расстреливать мужчин и публично сечь женщин, имя «Брешианской гиены». /264/

Эпоха неоабсолютизма была временем экономического расцвета монархии Габсбургов. Результаты освобождения крестьян и начавшегося в ту пору строительства кольца бульваров Ринг в Вене дали экономике импульсы, способствовавшие ее расцвету во времена грюндерства. В силу распоряжения Франца Иосифа от 20 декабря 1857 г. начался снос крепостных укреплений. Проложенная на этом месте роскошная улица Ринг имела значение не только для искусства и культуры. Этот большой проект существенно оживил строительную отрасль.

Несмотря на некоторые улучшения по сравнению с прежней абсолютистской системой, недовольство населения системой правления при неоабсолютизме было велико. Недовольство, особенно среди буржуазии, объяснялось, прежде всего, отсутствием конституции и новым усилением цензуры и полицейского контроля. Бессильная ярость многих, вызванная стилем правления, нашла «символическое» выражение в покушении Либени (1853). Подмастерье портного венгр Янош Либени напал на Франца Иосифа с ножом и легко ранил его. Брат императора, будущий император Мексики Фердинанд Максимилиан, предложил в знак благодарения за спасение монарха воздвигнуть церковь и организовал крупномасштабную акцию по сбору средств, результатом которой стала постройка венской Вотивкирхе, единственного на Ринге культового здания.

С судьбой неоабсолютизма тесно связаны два основных для монархии XIX в. внешнеполитических вопроса – итальянский и германский. Монархия Габсбургов была главным препятствием как для Рисорджименто (объединения Италии), так и для достижения немецкого единства под главенством Пруссии.

В 1848 г. король Сардинии-Пьемонта Карл Альберт попытался использовать внутренний кризис монархии Габсбургов для расширения своей территории в Ломбардии, однако престарелый фельдмар- шал граф Радецкий отразил его наступление. После того как эта первая попытка Сардинии-Пьемонта добиться объединения Италии с помощью войны потерпела неудачу, пьемонтский премьер-министр граф Камилло Кавур разработал два стратегических плана, которые должны были способствовать достижению целей Рисорджименто. Во-первых, в Сардинии-Пьемонте была принята образцовая либеральная конституция, призванная превратить это государство в привлекательный пример для буржуазии и интеллигенции, прежде всего, Северной Италии. Во-вторых, убежденность /265/ Кавура в том, что Сардиния-Пьемонт в одиночку слишком слаба по сравнению с Австрией, привела к включению этого государства в политику международных союзов. В то время как император во время Крымской войны между Россией и Османской империей, союзниками которой были Франция и Англия, остался нейтральным и тем самым оказался во внешнеполитической изоляции, королевство Сардиния-Пьемонт приняло участие в Крымской войне на стороне Франции и Англии, хотя и не имело никаких территориальных интересов. За это Наполеон III пообещал Сардинии-Пьемонту поддержку в приобретении Ломбардии и Венецианской области. Его позиция привела в 1859 г. к войне монархии Габсбургов против Сардинии-Пьемонта и Франции. Уже при первом столкновении обеих армий под Маджентой (1859) Австрия потерпела сокрушительное поражение. Наполеон III триумфально вступил в Милан. После этого Франц Иосиф принял на себя командование армией, доказав в итоге лишь то, что не является выдающимся полководцем. Он был побежден в битве при Сольферино (1859), которая сопровождалась жестокими потерями с обеих сторон. (Основание Анри Дюнаном Красного Креста связано с его ужасными воспоминаниями об этом сражении.) Наполеон довольно быстро предложил благоприятные условия мира, в соответствии с которыми монархия Габсбургов должна была уступить Ломбардию французам, но сохраняла Венецианскую область. Наполеон, в свою очередь, передал Ломбардию Сардинии-Пьемонту в обмен на изменение западных границ Пьемонта в пользу Франции.

Волна восстаний покончила в 1860 г. и с господством австрийских ставленников в Северной и Центральной Италии (Модена, Тоскана), и с учетом успехов Джузеппе Гарибальди в Южной Италии путь к основанию Итальянского королевства был открыт. Тем не менее, значительная часть итальянского населения, проживавшего в Венецианской области, Трентино и Триесте, осталась под властью Габсбургов.

Это поражение не могло остаться без последствий и внутри страны. Престижу императора и тем самым неоабсолютистской системе был нанесен тяжелый удар. Огромные расходы, вызванные войной, приходилось покрывать с помощью кредитов, бравшихся как у Англии, которая осуществляла давление, требуя внутренней либерализации, так и у собственной буржуазии. В результате выявилась невозможность по-прежнему игнорировать буржуазию и проповедуемую ею идеологию – либерализм. /266/ Франц Иосиф, личные склонности которого вполне соответствовали неоабсолютистскому стилю правления, должен был пойти на некоторые уступки. При этом вскоре стало ясно, что он никоим образом не намерен улучшать ситуацию в стране посредством широкомасштабных реформ, а отступает лишь настолько, насколько это ему кажется неизбежным в данной обстановке. Так никогда и не было предпринято попыток решения насущных проблем – они отодвигались, превращаясь в неразрешимые. /267/

Прежде чем Франц Иосиф уступил напору сил либерализма, он, созвав расширенный рейхсрат, еще раз попытался пойти по другому пути. В рейхсрате наряду с либералами существовала вторая сопоставимая по силе группа во главе с венгерскими староконсерваторами. К ней тяготели и славяне, прежде всего, поляки. Эта часть рейхсрата разработала проект конституции, имевший федералистские черты, тогда как либералы выступали за немецко-централизаторскую политику. Правительством, возглавлявшимся поляком Агенором Голуховским, был представлен так называемый октябрьский диплом (от 20 октября 1860 г.), но всеобщее недовольство этим конституционным проектом, в том числе среди венгров и славян, было столь велико, что Голуховскому пришлось уйти в отставку уже в декабре. Теперь у Франца Иосифа не оставалось иного выбора, кроме как передать правительственную ответственность умеренным немецким либералам.

Либерализм как одно из основных политических течений, развивавшихся после 1815 г., в духовном отношении основывался на учении эпохи Просвещения о договоре и естественном праве, а в политическом – коренился во Французской революции, чем и объясняется его подавление консервативными государствами (прежде всего, Меттернихом). Либерализм, верящий в прогресс, стремился к индивидуальной свободе отдельной личности и формировал для достижения этой цели следующие основные идеи. Свобода личности защищена основными правами и правами человека, свобода от государства гарантируется конституцией и разделением властей (возникает правовое государство), а участие граждан в управлении государством – парламентаризмом (с серьезными социальными ограничениями). Свобода в соответствии с принципом laissez faire («предоставьте свободу действий») является основным принципом экономики. Либерализм – идеология добившейся власти буржуазии – пережил свой расцвет как политическое движение в Англии середины XIX в., но либеральные идеи распространились и в прочих государствах Европы, а позднее были включены в идейный арсенал других партий (например, социал-демократических).

В монархии Габсбургов представления о правах человека оформлялись с проникновением либерализма в общественную жизнь – хотя заявление о правах человека рейхстага эпохи революции 1848– 1849 гг. так никогда и не вступило в силу. Двадцать седьмого октября 1862 г. был опубликован Основной закон госу- /268/ дарства, включенный впоследствии в Декабрьскую конституцию 1867 г. Этот перечень основных прав еще и сегодня образует составную часть Конституции Австрийской Республики. В конечном счете, перечень прав человека представляет собой список запретов для государства (тайна переписки, право полного и беспрепятственного пользования жильем, право на рассмотрение дела в суде и т. д.). /269/

С генезисом австрийского либерализма связана психологическая травма австрийских либералов как таковых. Либерализм, развитие которого началось в Дунайской монархии в предмартовский период, двигался к успеху робко, с постоянными колебаниями и сомнениями в среде самих либералов. Специфика австрийского либерализма заключалась в том, что он уже довольно рано связал свое будущее с идеей немецкого доминирования в монархии Габсбургов. Либерализм был здесь преимущественно немецким – с акцентом именно на его немецком характере. С этим немецким либерализмом была связана попытка осуществления централистского решения государственно-правовых проблем многонационального государства, решения, которое позволило бы сохранить или установить господство немцев над другими национальностями, которым они уступали в численности.

Когда стал очевидным провал намерений, связанных с Октябрьским дипломом, и политики Агенора Голуховского, представлявшей собой попытку федералистского решения, немецкие либералы, еще весьма далекие от образования подлинной партии, четче заявили о своих идеях. На должность государственного министра был назначен Антон Риттер фон Шмерлинг. Правда, либералы, правившие после 1867 г., оценивали эру Шмерлинга, несомненно проложившую путь либерализму в Австрии, весьма критически и очень точно охарактеризовали это время (называвшееся также «периодом конституционных экспериментов») термином «псевдолиберализм».

Февральский патент, обнародованный 26 февраля 1861 г., предусматривал существенную модификацию конституции с целью усиления централизма. Таким образом, Октябрьский диплом, объявленный не подлежащим отмене, сохранял свою силу менее четырех месяцев. По формально-юридическим причинам Февральский патент пришлось объявить исполнительным распоряжением к Октябрьскому диплому. Шмерлинг сумел удержаться у власти несколько дольше своего политического предшественника, несмотря на значительное недовольство предложенной им моделью решения проблем. Против Шмерлинга выступили, прежде всего, венгры, так как «теория лишения» (утрата всех привилегий страны в наказание за участие в революции 1848– 1849 гг.) все еще сохраняла силу, хотя и с определенными послаблениями. Немецкую гегемонию отвергали и другие народы. В 1865 г. Шмерлингу пришлось уйти в отставку, и на недолгое время к власти вернулись консерваторы. /270/

Если до сих пор решение германского вопроса происходило в соответствии с великогерманским вариантом, за исключением эпизода 1848 г., то после 1861 г. ситуация резко изменилась. Прусский министр-президент Отто фон Бисмарк и гений стратегии Хельмут фон Мольтке стали теми, кто реализовал «малогерманское» решение, то есть объединение немцев под главенством протестантов Гогенцоллернов и с исключением монархии Габсбургов. Это решение вопроса о гегемонии в Германии могло, в соответствии с представлениями Бисмарка, осуществляться также «железом и кровью», следовательно, при необходимости и силой оружия.

Повод представился во время конфликта с Данией в 1863 г., приведшего в 1864-м к войне Пруссии и Австрии против этой страны. Уже при дележе добычи в отношениях между Пруссией и монархией Габсбургов проявилась серьезная напряженность, которая в сочетании с вопросом о реформе Германского союза, в конце концов, привела к войне монархии Габсбургов и союзных с ней германских государств против Пруссии, нашедшей естественного союзника в Италии. Решающая битва состоялась в 1866 г. при Кёниггреце (Градец-Кралове). Мольтке со своей лучше вооруженной и находившейся под безупречным стратегическим руководством армией победил австрийцев. Несмотря на успехи на итальянском театре военных действий (при Кустоцце) и победу Вильгельма фон Тегетхофа в морской битве при Лиссе, война быстро закончилась.

Венецианскую область в соответствии с договоренностью с Наполеоном III пришлось, как своего рода плату за его нейтралитет, уступить Франции, что не означало, однако, для монархии окончательного решения итальянского вопроса. Трентино и Триест все еще оставались в руках Габсбургов, под их властью находилось примерно 600–700 тыс. «неосвобожденных» (отсюда понятие «ирредента») итальянцев, что отягощало мирное соседство двух стран и будущую политику союзов.

Бисмарк отказался от всякого рода территориальных приобретений, но Австрия в результате исключения из Германского союза потеряла всякое влияние на «германский вопрос». Хотя непосредственно после 1866 г. только Северная Германия объединилась под руководством Пруссии в Северогерманском союзе, путь к малогерманскому решению и созданию империи в 1870–1871 гг. был открыт. /271/

Очередное поражение императора и дальнейшее падение его престижа, как и после войны против Франции и Пьемонта несколькими годами ранее, вновь имели серьезные внутриполитические последствия. В конечном счете, военные неудачи обусловили компромисс с Венгрией и окончательное торжество либерализма после пролога в виде правления Шмерлинга.

Формальный компромисс был достигнут в виде договора между венгерским королем Францем Иосифом и Венгрией. Монархия Габсбургов превратилась в дуалистическую, в объединение двух независимых государств, королевства Венгрии и «королевств и земель, представленных в рейхсрате», неофициально называвшихся также Цислейтанией (по пограничной реке Лейте) или Австрией. Обе эти страны были объединены личной унией – Франц Иосиф являлся как императором Австрии, так и апостолическим королем Венгрии. Кроме того, существовала реальная уния обеих стран в трех сферах: внешнеполитической, военной (с немецким в качестве командного языка) и финансовой. Поэтому были созданы три общих (или «императорских и королевских») министерства: иностранных /272/ дел и императорского дома, военное министерство и министерство финансов.

Для общих финансов была установлена так называемая квота, которая учитывала различную экономическую структуру и тем самым различные налоговые поступления обеих половин государства. Венгрия вносила в общий бюджет 30 %, Цислейтания – 70 %. Каждые десять лет так называемые делегации, представлявшие обе страны, встречались для переговоров о новых условиях соглашения. При этом давали о себе знать трудности, порожденные договором, разработанным на скорую руку. Квота, вызывавшая споры, до конца монархии изменилась лишь в незначительной степени. Непосредственным результатом компромисса стала венгерская коронация Франца Иосифа и Елизаветы в 1867 г.

С момента компромисса использовались обозначения «императорский и королевский» (для всей монархии – имелся в виду император Австрии и король Венгрии), «императорско-королевский» для цислейтанской половины государства (подразумевался император Австрии и король Богемии, Галиции и Лодомерии) и «королевский» для венгерской половины государства (речь шла о короле Венгрии). С 1867 г. монархию в целом можно было с полным основанием называть дуалистической, Австро-Венгрией. С этого момента внутреннее развитие монархии превратилось в развитие двух самостоятельных государств. /273/

Либеральное интермеццо

/273/ После того как в 1848 г. не удалось воплотить в жизнь конституционно-либеральные идеи революционным путем, два новых шага во внутриполитическом развитии были сделаны только в результате внешнеполитических кризисов 1859 и 1866 годов. Первым из них явился «псевдолиберализм», когда во главе правительства стоял Шмерлинг, – однако эту фазу снова сменило абсолютистское, неконституционное правление. Лишь после проигранной в 1866 г. войны либералы действительно пришли к власти.

Декабрьская конституция 1867 г. формально представляет собой первую конституцию монархии, не изданную императором, а принятую рейхсратом. Она не является единым конституционным актом, а состоит из нескольких отдельных конституционных законов. Это основные законы государства об имперском представительстве, общих правах гражданина, имперском суде, судебной власти и осуществлении правительственной и исполнительной власти. Тем самым была создана либеральная конституция, основанная на двухпалатной системе – палате господ с назначаемыми членами и палате депутатов, первоначально избиравшейся косвенно, через ландтаги. Было осуществлено четкое разделение властей. Однако столь часто применявшийся впоследствии чрезвычайный параграф (§ 14) давал правительству возможность время от времени править без рейхсрата.

Главную проблему конституции с точки зрения интересов демократии представляло, без сомнения, избирательное право. Основная идея старых либералов заключалась в отборе элиты, призванной участвовать в управлении государством. Эта эли- /274/ та – здесь сказывалась свойственная эпохе Просвещения вера в образованность – должна была отличаться высоким образовательным уровнем, обеспечить который могло лишь материальное благосостояние. Впрочем, в монархии Габсбургов над идеей господства интеллектуальной элиты довольно скоро возобладала идея национального превосходства немцев в цислейтанской половине государства.

Избирательные права имели те, кто был в состоянии уплатить определенную сумму налогов: представители интеллигенции, чиновники, обладатели академических степеней, учителя, офицеры и священники. Уже в 1848–1849 гг. цензовое избирательное право способствовало утверждению господства буржуазии и отсечению «низов» – как социальному, так и политическому, – несмотря на то, что либералы, обращаясь к верхам, дворянству, подчеркивали принцип равенства. На подобной основе базировалось положение о выборах в соответствии с Февральским патентом, без изменений включенное в 1867 г. в Декабрьскую конституцию и лишь /275/ незначительно модифицированное в соответствии с избирательной реформой 1873 г., устранившей зависимость от ландтагов.

Новое избирательное право было прямым и в соответствии с аргументацией либералов делало рейхсрат независимым от произвола ландтагов, однако при этом сохранялась цензовая система, в результате чего имело место не только ограничение численности лиц, участвовавших в принятии политических решений или, лучше сказать, сохранявших право на такое участие, но и неравное распределение голосов по отдельным куриям. Так, в землевладельческой курии одного депутата избирал в среднем 51 человек, имеющий право голоса, в торговых палатах – 24 имевших право голоса, в городских общинах – 1600, а в сельских – 8100 избирателей.

Либерализм как вариант идеологии, легитимирующей господство буржуазии, должен был отбиваться от своих «врагов» не только в политической, но и в социальной сфере, отражая атаки как сверху – со стороны представителей старого абсолютистского строя, то есть дворянства и церкви, выступающих в качестве сил, служащих опорой государства, так и снизу – со стороны рабочих и мелкой буржуазии, все настойчивее требовавших участия в политической жизни.

Расщепление либералов на различные фракции – крайне левые, левое и правое крыло центра и крайне правые – могло преодолеваться лишь временно, благодаря концентрации в борьбе против общего врага. Главным противником либералов были представители различных ненемецких национальностей (прежде всего, чехи) и католические консерваторы. Впрочем, с чехами у либералов особых проблем не было: те в принципе отвергали Декабрьскую конституцию, и их депутаты не участвовали в заседаниях рейхсрата («политика отсутствия»). Вторым компонентом, не имевшим прямого отношения к «консервативной» идеологии, была федералистская ориентация сил, противостоявших либерализму, не в последнюю очередь, провоцируемая централистской позицией либералов, чьи либеральные подходы были «нерасторжимой связью» соединены с централистской точкой зрения. Клерикальная оппозиция, основная опора которой находилась в Тироле, сначала видела средством борьбы бойкот заседания рейхсрата в Вене, но так и не смогла осуществить «политику отсутствия» по чешскому образцу.

Когда в 1867 г. либералы, наконец, пришли к власти, одна из их главных задач лежала в сфере церковной политики. Конкордат /276/ 1855 г. представлял собой для них символ абсолютизма, долгие годы подавлявшего либеральные устремления. В то время как печать и левое крыло либералов выступали за отмену конкордата, большинство либералов вступили на путь компромисса, «изрешетив» конкордат в важных пунктах посредством принятия отдельных законов. Три конфессиональных закона – о браке, о школе и межконфессиональный, – принятые в 1867 г. (их называли «мартовским», «майским» и «законом Хербста» – по имени министра юстиции Эдуарда Хербста[128]*), были незавершенной попыткой отделения церкви от государства и самым существенным достижением либералов в первой фазе их правления. После первого либерального правительства во главе с Карлосом Ауэрспергом, так называемого буржуазного министерства, Франц Иосиф, лишь скрепя сердце согласившийся в 1867 г. на конституционное развитие государства, попытался добиться более приемлемого для себя хода событий. Консерваторы, в 1870–1871 гг. на краткое время образовавшие переходное правительство, стояли на почве католицизма, но также выступали за федерализм (фундаментальные статьи). В это время был расторгнут конкордат, поводом к чему стал провозглашенный Ватиканским собором 1870 г. догмат о папской непогрешимости. Франц Иосиф разорвал конкордат под юридически спорным предлогом, в соответствии с которым в результате провозглашения догмата о непогрешимости правовая природа партнера по договору, то есть римского папы, изменилась.

Сформированное в 1871 г. второе либеральное правительства во главе с Адольфом Ауэрспергом с целью заполнения правовых лакун, образовавшихся после отмены конкордата, внесло в 1874 г. четыре законопроекта, призванных урегулировать правовое положение католической церкви и монастырских сообществ. Заново следовало определить и законодательное признание некатолических религиозных объединений. Подлинным пробным камнем для проверки боевого настроения либералов стал закон, рассматривавший правовой статус монастырей. Законопроект был принят палатой депутатов без каких-либо предлагавшихся радикальных дополнений, но в палате господ принятие соответствующего решения затянулось на два года, так что закон вступил в силу только в 1876 г. Император, однако, так никогда и не санкционировал /277/ этот закон, и внутренне уже ослабленное либеральное правительство ни разу не попыталось превратить данный вопрос в пробу сил с монархом. Либералы, боровшиеся против преобладания католической церкви, превратились в готовую на компромисс, внутренне раздробленную партию, от которой мало чего приходилось ожидать и в этой сфере.

Важнейшим следствием либеральной политики в отношении церкви и связанной с ней борьбы против конкордата стал закон Хаснера об имперских народных школах (1869), призванный гарантировать долгосрочные результаты победы либералов, пусть и половинчатой. Новый закон о народных и гражданских школах (в настоящее время старшая ступень средней школы) предусматривал создание надконфессиональной школы, в которой, тем не менее, преподавание религии было, как и прежде, обязательным и каждый местный священник имел закрепленное за ним место в школьном совете общины. Некоторые положения, например, централизация школьного дела, окончательное закрепление всеобщего обязательного обучения и введение «реальных предметов» (естественная история, краеведение, физкультура, ручной труд), придали этому закону 1869 г. особенно современное звучание. /278/

Однако в своей экономической политике либералы потерпели серьезную неудачу. Существенным элементом эпохи грюндерства была сознательная пропаганда участия каждого в экономической деятельности. Газеты призывали «маленького человека» обогащаться, и лозунг «Enrichissez-vous!» («Обогащайтесь!») превратился в девиз того времени. Создавались банки, возникали фирмы и акционерные общества, строились железные дороги, предоставлялись концессии на дальнейшее железнодорожное строительство. Но не все предлагавшиеся бизнес-проекты были серьезными. Основывались и сразу же терпели крах многочисленные спекулятивные предприятия, многие фирмы обещали прибыли, выплатить которые были не в состоянии. Нередко имели место так называемые дутые операции, лишенные всякой реальной основы.

Возник перегрев конъюнктуры, нездоровый, как озноб, финансовая сфера разъедалась коррупцией и спекулятивными сделками. В конце концов, 9 мая 1873 г. на Венской бирже произошел «Великий крах» – крушение экономики, оказавшееся тем более болезненным, что оно последовало как раз в тот мо- мент, когда монархия Габсбургов, проведя Венскую всемирную выставку, намеревалась гордо продемонстрировать экономический подъем и свои достижения. В связи с биржевым крахом, поразившим, прежде всего, мелких вкладчиков, имели место коррупционные скандалы, в которых оказались замешанными многие политики либеральной партии, издевательски названной «партией наблюдательных советов». /279/

Недоверие к экономике и либерализму шло рука об руку с нарастанием антисемитизма. Значительная часть предпринимателей была представлена евреями, поэтому антикапитализм, антилиберализм и антисемитизм тесно переплелись между собой, что в будущем окажет серьезное воздействие на идеологическое развитие немецких националистов и христианско-социальной партии.

Хотя биржевой крах и его последствия поколебали позиции либерализма в Австрии, они не привели к его падению. «Партия наблюдательных советов» правила еще шесть лет, хотя в ней самой все громче слышалось требование: «Избирайте новых людей!» – требование прихода политиков с чистыми руками. Окончательный уход либералов с политической сцены монархии Габсбургов был спровоцирован кризисом, связанным с Боснией и Герцеговиной, во время которого депутаты-либералы, не желая – в том числе по национальным мотивам – увеличения чис- ленности славянского населения, выступили против собственного правительства, положительно отнесшегося к оккупации этих османских провинций. Либеральное правительство пало, и это предрешило судьбу конституционной партии, то есть немецких либералов. На выборах 1879 г. конституционная партия потерпела сокрушительное поражение. Краткая эра либерализма в монархии Габсбургов завершилась. /280/-/281/

Мир людей XIX столетия

/281/ Индустриализация существенно изменила общество, но реликты старого феодального порядка сохранялись. В XIX в. социальные и культурные условия повседневной жизни все еще определялись сословной принадлежностью. Если даже та или иная сфера, организованная на капиталистических началах, допускала больше мобильности, последняя чаще была вертикальной, а не горизонтальной. Существенным явлением второй половины XIX в. было бегство из деревни, приводившее в город все больше крестьян, влачивших жалкое существование на фабриках в качестве наемных рабочих. Материальная нужда этого слоя была крайне велика. Его представителям приходилось, прежде всего, сосредоточиваться на удовлетворении основных потребностей вроде еды и жилья, поэтому они могли пользоваться достижениями «высокой культуры» не в большей мере, чем крестьяне. Во многих отношениях их положение было даже хуже, чем у крестьян, так как они ощущали себя утратившими корни и в значительной степени потеряли связь с народной культурой своей прежней родины. Новые формы культурного сознания формировались лишь с развитием классового сознания и организацией этого слоя в рамках политической партии – социал-демократии.

Если еще на протяжении XVIII в. двор Габсбургов и некоторые дворы влиятельных вельмож играли роль главных меценатов, то со временем они уступили место коллективным буржуазным институтам, в деятельности которых принимала участие и аристократия. Этот переход четко прослеживается на примере великих музыкантов эпохи венской классики. Гайдн еще был придворным /282/ музыкантом князя Эстерхази, Моцарт поддерживал с архиепископом Зальцбургским и Габсбургами уже гораздо менее тесные отношения, не будучи придворным музыкантом в собственном смысле слова, а Бетховен, как представляется, отошел от этого придворного мира еще на шаг. Хотя у композитора имелись знатные меценаты, его важнейшим покровителем было Общество друзей музыки, члены которого происходили из дворянства и буржуазии. Глубже, чем прежде, сделалась пропасть между городом и деревней. Города росли и теряли столь долго сохранявшийся аграрный характер. Особенно быстро развивались административные центры. В Вене, имевшей статус имперского города, столицы и резиденции императора, к концу монархии насчитывалось около 2 млн. жителей. Специфика городов как таковых, и Вены в частности, заключалась в смешении представителей различных национальностей, попадавших туда в качестве иммигрантов. Города, однако, лишь частично выполняли приписываемые им функции плавильного котла. Вероятно, следует по примеру сегодняшнего «политкорректного» языка Америки предпочесть выражению «плавильный котел» понятие «смешанный салат», которое подчеркивает сосуществование различных культур.

Аристократия монархии Габсбургов распадалась на две группы. Во-первых, на придворную аристократию, старую знать, причем родовитые семьи, например, Лодроны, Виндишгрецы, Ауэрсперги, Дитрихштейны, Вельсперги, Траутмансдорфы, Брандисы, Штаремберги, Волькенштейны, Герберштейны, Хардегги и Тун-Хоэнштейны, редко были активны в политическом отношении. Во-вторых, на новое служилое дворянство, складывавшееся по мере формирования бюрократии и постоянной армии.

До падения монархии дворянство играло центральную роль в самых разных областях. Доля дворянства среди дипломатов, в сфере управления и среди высшего генералитета на протяжении XIX в. снижалась, однако этот процесс нельзя представлять себе как линейный. Если доля выходцев из буржуазии около 1800 г. была еще невелика, составляя в сфере дипломатии 16 %, в сфере управлении – 9, а в армии – 6 %, то к 1890 г. она возросла примерно на треть, составив, соответственно, 36, 33 и 34 %. До конца монархии численность выходцев из буржуазии в офицерском корпусе удвоилась, и это показывало, что в результате различных военных реформ дворянин более не чувствовал себя достаточно комфортно в своей изначальной позиции. Теперь ему, как и всем про- /283/-/284/ чим военным, приходилось «выслуживаться». Уже в 1866 г. армию покинула значительная часть аристократов.

Около 9 тыс. человек, получивших дворянство при императоре Франце Иосифе и составлявших так называемое второе общество, не смешивались с «первым» ни в общественном отношении, ни через брак. Лишь иногда, по соображениям финансового оздоровления, такая связь, воспринимавшаяся наполовину как мезальянс, оказывалась для высшей аристократии необходимой.

Многие представители высшего дворянства, не желая отставать от современных тенденций, пытались повысить свои доходы, основанные преимущественно на аграрном производстве, посредством переориентации на капиталистические формы хозяйствования. Освобождение крестьян служило экономическим стимулом. Хороший пример такого рода «предпринимательства» в кругах высшей знати дала семья князя Шварценберга, которая помимо огромных земельных владений в Южной Чехии (более 145 тыс. га) имела молочные хозяйства, два сахарных завода, с десяток пивоварен и несколько рудников. Сильная группа внутри австрийской аристократии отвергала, однако, идею подобной конкуренции. Она сохраняла приверженность старой экономической этике, которая, в противоположность буржуазным воззрениям, принимала умножение собственности как приличествующее сословному положению только в том случае, если в результате этого возрастало уважение к соответствующей семье. С этими двумя контрастирующими позициями по экономическим вопросам были связаны и политические ориентации, которыми характеризовались два больших политических течения внутри дворянства Дунайской монархии. Наряду с консервативным дворянством, стоявшим на стороне клерикально-консервативных партий, часть аристократии, готовая к капиталистическим нововведениям, превратилась в первопроходцев австрийского либерализма, политического течения, которое слишком охотно заносят исключительно в актив буржуазии. По окончании господства в монархии либералов группа «крупных землевладельцев, верных конституции», охватывавшая, прежде всего, ориентированную на немцев часть чешского дворянства (дворянство, ориентированное на чешские традиции, образовало круг «консервативных крупных помещиков»), по-прежнему играла важную политическую роль. Влияние аристократии на политику было надежно обеспечено законодательством о выборах. До 1907 г. в монархии господствовало куриальное избирательное /285/ право, в рамках которого высшей курией были крупные землевладельцы – преимущественно, если не исключительно, аристократического происхождения. По сравнению со своей долей в общей численности населения аристократия имела несоразмерно широкое политическое представительство. Если принять во внимание тот факт, что наследными членами второй палаты, палаты господ, были почти исключительно дворяне, то можно представить себе, сколь велико было политическое влияние знати даже в «буржуазную» эпоху.

Император Франц Иосиф чувствовал себя особенно связанным со знатью, составлявшей его ближайшее окружение. Конечно, его отношение к вопросам общественной жизни было в высшей степени консервативным, и во многом он недооценивал не только значение большой массы лиц, лишенных прав, – рабочих, крестьян и прислуги, но и большую политическую мощь укрепившейся буржуазии. Идеальное государство в его понимании основывалось на господстве дворян в соответствии с принципами абсолютизма, что исключало политическое влияние низших слоев и даже буржуазии.

Все более богатевшая и численно росшая крупная буржуазия формировалась, прежде всего, из числа владельцев фабрик и банков, крупных промышленников и интеллектуалов в широком смысле слова, тесно связанных с господствующим слоем, – юристов, университетской профессуры и врачей. Эти богатые семьи, порой возведенные в дворянство благодаря своим «заслугам», и высшее чиновничество, также нередко «благородного происхождения», представляли собой «второе общество» монархии, имитировавшее образ жизни дворянства и самым строгим образом отгораживавшееся как от нуворишей, так и от представителей низших слоев.

Образ жизни формировался региональными и социальными особенностями. Наряду с «отсталыми» частями монархии, которые мало изменились под воздействием достижений XIX в., были и другие регионы, более открытые прогрессу или изначально находившиеся в более благоприятном положении. К концу эпохи значительные различия в образе жизни существовали даже в рамках небольших пространств, например, между крестьянами, жившими на равнине, и обитателями высокогорных долин или между горожанами и жителями окрестностей.

Несмотря на изменение статуса крестьян в результате личного освобождения, они жили в условиях, мало чем отличавшихся /286/ от существовавших в начале нового времени. Во второй половине XIX в. началась механизация сельского хозяйства, новые продукты, вроде искусственных удобрений, революционизировали производство, однако при этом скромный стиль жизни значительной части крестьян сохранился – со строгим разделением праздников и будней, труда и досуга. Последний не отличался разнообразием и зачастую состоял только из посещения по воскресеньям трактира.

Еще более плачевным было положение рабочего класса. Фабрики представляли собой убогие бараки с плохими вентиляцией и освещением, о воздействии условий труда на здоровье работников никто не думал. Пролетарские семьи жили в казармах, обходившихся им довольно дорого и почти лишенных элементарных удобств: на множество семей приходился один туалет, находившийся в холодном коридоре, воду носили из общей колонки, часто служившей для женщин главным местом общения. Одежда и питание были скромными, мясо потреблялось очень редко, основной рацион составляли картофель, капуста, хлеб и пиво. Хотя мужчины и женщины работали вместе, они зачастую оказывались разобщенными в свободное время. Мужчины проводили большую часть свободного времени в трактире. В этом мире ни религия, ни культура не играли сколько-нибудь значительной роли, и борьба за физическое выживание часто заслоняла собой все остальное.

Совсем по-иному жили высшие слои, буржуазия и дворянство, иногда располагавшие вполне сопоставимыми доходами. Благосостояние этого слоя характеризовали дворцы и великолепные особняки, свободное время, проводившееся в путешествиях и спортивных занятиях, обильная и разнообразная пища. Дети (по крайней мере, мужского пола) получали прекрасное образование, причем высшие учебные заведения были открыты почти исключительно для представителей элиты. Как и прежде, одну из немногих возможностей получить образование беднякам давала духовная карьера.

Изменению условий жизни, прежде всего, способствовал прогресс науки и техники. Новые средства коммуникации (телеграф) ускорили распространение информации, технические усовершенствования средств массовой информации (ротационная печать), рост численности читающей публики, проявляющей интерес к политике, а также смягчение цензуры привели к уве- /287/ личению числа газет. Новые изобретения (автомобиль, телефон и электричество) обогатили и повседневную жизнь, пусть эти изобретения пошли на пользу лишь немногим. Улучшились санитарные условия и медицинское обслуживание некоторых групп населения, что заметно способствовало его росту в целом. Широкое международное признание получила вторая венская медицинская школа (Карл Рокитанский, Йозеф Шкода, Игнац Земмельвайс, Теодор Билльрот, Карл Ландштайнер, Юлиус Вагнер-Яурегг и др.). /288/-/289/

Роль женщины в индустриальном обществе

/289/ Положение женщин из крестьянской среды, все еще составлявших большую часть женского населения, с переходом к индустриальному обществу изменилось относительно мало. Круг их повседневной деятельности составляли работа в поле, домоводство и воспитание детей. Еще хуже было положение сельских наемных работниц и женской прислуги в городе. На протяжении большей части XIX в. им запрещалось вступление в брак, они были полностью бесправны (иногда их называли «белыми рабынями») и беззащитны перед придирками и посягательствами со стороны господ. В случае рождения внебрачного ребенка, отцом которого нередко бывал хозяин дома, их с позором изгоняли из дома, лишь в редких случаях обеспечивая дальнейшее существование. Доля женщин среди прислуги составляла около 90 %, каждая четвертая служанка в Вене происходила из Нижней Австрии, многие – из Чехии. Всего в этой сфере была занята треть трудящихся женщин. Их не защищали профсоюзы, и они подвергались еще более сильной эксплуатации, чем фабричные работницы. Только в 1893 г. состоялось первое большое собрание служанок под руководством Адельхайд Попп, положившее начало самоорганизации этой группы.

Совершенно иным было положение женщин из высших слоев. Буржуазные дамы, и тем более дворянки, не работали, у них было достаточно прислуги (большей частью из женщин), на которую они могли взвалить домашнюю работу, посвящая свой досуг благотворительности, воспитанию детей и развлечениям. Некоторые из этих женщин уделяли внимание наукам, занимались живопи- /290/ сью, литературой или музыкой, часто держали открытым свой дом, становившийся местом встреч деятелей искусства и науки.

Унификация правовой системы в XVIII в. не принесла преимуществ женщинам, дискриминация по половому признаку сохранялась. Некоторые группы женщин, например, дворянки, скорее, утратили часть своих привилегий. Равноправия не принесло и принятие в 1811 г. Общего гражданского кодекса.

Неправоспособность и исключение из всякой политической деятельности противоречили постоянно возраставшей и все более заметной для общественности роли женщин в процессе труда. Женщины традиционно работали в сельском хозяйстве, но работница, зарабатывающая вне дома, представляла собой явление, возникшее только в ходе индустриализации. В XIX в. многие женщины были заняты в мелком производстве, численность женщин, занятых в текстильной промышленности, также возросла – с 20 до 50 %. По мере того как становились общедоступными швейные машины, росли и масштабы надомного труда. В прочих сферах промышленности доля женщин колебалась между 4 и 20 %, растущая потребность в женском труде наблюдалась, прежде всего, в электротехнической промышленности, где женщины составляли до четверти персонала, занятого на конвейере.

Со времени школьных реформ, проведенных при Марии Терезии, стал возможен более широкий доступ женщин к образованию, которое, однако, ограничивалось элементарными знаниями. Образование более высокого уровня для большинства оставалось закрытым. Хотя и существовали частные школы, главным образом, католической ориентации («английские девы»,[129] урсулинки и др.), а также институты для дворянок и офицерских дочерей, они оставались доступными только элите. В соответствии с имперским законом 1869 г. о народных школах для большинства девочек было введено обязательное обучение, и отныне знания, приобретенные в школе, позволили женщинам открыть для себя первую сферу интеллектуального труда – профессию учительницы. Число женщин, занятых в общественной сфере, было невелико. На государственной службе в девяностых годах XIX в. было занято около 3 % /291/ женщин, а среди служащих венского магистрата женщины составляли около 10 %. Женщины работали преимущественно воспитательницами в детских садах, медицинскими сестрами и учительницами. Они не имели права выходить замуж и в случае заключения брака должны были оставлять государственную службу. Это положение было отменено только после первой мировой войны. В шестидесятых годах XIX в. был основан ряд школ для обучения «специфически женским профессиям», таких как, например, школа служанок Венского союза домашних хозяек или курсы шитья Женского ремесленного союза Вены. С 1916 г. община Вены готовила женщин к работе в социальной сфере.

Уже в 1848 г. имели место первые попытки организации женского движения: один из демократических женских союзов протестовал против сокращения заработной платы женщинам. После революции женское движение развивалось только в «неполитической» форме, так как женщинам запрещалось состоять в политических организациях. Конституционно-монархический женский союз благотворительной направленности пока не ставил перед собой никаких политических целей. Формировались и другие подобные союзы. Наследником революции был только демократический Женский союз.

Около 1868 г., после того как в конституции было закреплено право на создание общественных объединений, появились союзы учительниц, а в 1875 г. был основан Венский союз домашних хозяек. Все эти объединения ставили перед собой задачи образовательного характера. Женщинам запрещалось создавать политические союзы, участвовать в них и посещать политические собрания.

При анализе движения за эмансипацию женщин необходима социальная дифференциация. Буржуазное движение за эмансипацию началось около 1870 г. Его целью было обеспечение женщинам доступа к образованию более высокого уровня. Символом этого отряда женского движения стала Марианна Хайниш.{43}

Хотя уже в 1878 г. женщинам было разрешено сдавать экзамен на аттестат зрелости, в их свидетельствах отсутствовала пометка «Подготовлена к поступлению в университет». Этого удалось добиться лишь в конце восьмидесятых годов XIX в. В 1890 г. в Праге, а в 1892 г. в Вене были впервые открыты гимназические классы для девочек, а в 1901 г. у женщин появились аттестаты зрелости, дававшие право на обучение в университете. С 1900 г. учреждались женские лицеи, а в 1911 г. была открыта первая женская гимназия. /292/

К образованию высшего уровня женщин допускали лишь постепенно – к изучению философии «уже» в 1897 г., фармацевтики и медицины – с 1900 г. Первой женщиной, получившей диплом доктора медицины, стала в 1897 г. Габриела Позаннер фон Эренталь. Она училась в Цюрихе и Женеве, в 1894 г. получила степень доктора, но в Вене ей пришлось заново сдавать все устные экзамены (двадцать один). Несколько позже женщина впервые стала специалистом по теории государства и права. В 1907 г. филолог-романист Элиза Рихтер была «из милости» допущена к преподаванию, став первой женщиной – приват-доцентом (университетское начальство исходило из того, что женщина не может и не должна преподавать мужчинам). В январе 1900 г. степень почетного доктора университета была присуждена Марии фон Эбнер-Эшенбах, мемориальная доска в честь которой на Аркадном дворе Венского университета является единственной, увековечивающей женщину. В 1914 г. в Венском университете насчитывалось всего 708 студенток (при общей численности учащихся 9 тысяч). Полное право на обучение в высших учебных заведениях, как и другие права, было предоставлено женщинам только в 1919 г., с установлением республики. Стоит, может быть, в качестве курьеза упомянуть еще один символический успех: в 1915 г. первая женщина выдержала экзамен по вождению грузовика, причем она не входила в квалифицированную «элиту», будучи всего лишь подсобной работницей.

Несмотря на запрет членства женщин в союзах политической направленности, в 1902 г. был основан буржуазный женский со- /293/ юз – Объединение австрийских женских союзов, которое несколько позже присоединилось к Международному совету женщин (International Council of Women). В австрийской организации имелись комиссии по образованию, профессиональной деятельности, печати, вопросам мира и борьбе с алкоголизмом. Наряду с Марианной Хайниш, в этой организации активно работала выдающаяся деятельница пацифистского движения Берта фон Зуттнер. Журнал, издававшийся Августой Фиккерт и Розой Майредер, назывался «Документы женщин» (Dokumente der Frauen); на его страницах публиковались и работы деятельниц социал-демократии.

Цели социал-демократического женского движения были совершенно иными. Оно обращалось не к дочерям буржуа, стремившимся к более высокому образованию, а к работницам и домашней прислуге, отчасти представленным католическим женским движением, с их насущными нуждами и заботами. Ведущей фигурой социал-демократического женского движения стала Адельхайд Попп.{44}

Важнейшими организациями пролетарского женского движения были Просветительский союз работниц, основанный в 1890 г., и клуб чтения «Либертас», существовавший с 1891 года. Упор на просве- щение был избран потому, что женщины не имели права создавать политические союзы. Со временем наряду с промышленными работницами свои организации появились у портних и домашней прислуги; позднее они влились в Социал-демократическую партию. Последняя единственной из трех массовых пар- /294/-/295/ тий включила в свою программу требования женских организаций. Центральными темами обсуждения были избирательное право для женщин, развод и аборт.

Значение профессиональной деятельности женщин особенно возросло во время первой мировой войны. Так как многие мужчины находились в действующей армии, женщинам в тылу приходилось брать на себя их функции. На почте и железной дороге, а также в военной промышленности трудилось все больше женщин. Уровень женской занятости в это время достиг своего первого пика, однако довольно скоро мужчинам вновь удалось, что, не в последнюю очередь, было обусловлено высокой безработицей после 1918 г., вытеснить женщин из сферы труда и вернуть их к тем видам деятельности, которые консерваторы рассматривали как «естественные» для слабого пола. Определяющим для формирования образа жизни женщины оставался лозунг «трех К» (церковь, дети, кухня).[130]

Отсутствие у женщин избирательных прав (если не принимать во внимание такого курьеза, как избирательные права помещиц, – привилегия, которой они были лишены с введением всеобщего и равного избирательного права для мужчин) и запрет посещать политические собрания затрудняли достижение их целей. Как и в других странах, прежде всего, в Англии, где появился сам термин «суфражизм», в Австрии оформилось движение за предоставление женщинам избирательных прав, чему упорно противилось государство.

Основание союза, ставившего целью борьбу за избирательные права для женщин, было запрещено, поэтому соответствующие комитеты удалось создать лишь в нескольких городах. Чтобы решить этот вопрос в соответствии с женскими требованиями, понадобилась кардинальное изменение формы государственного устройства – избирательное право для женщин стало реальностью только в условиях республики. /296/-/297/

Межнациональная борьба

/297/ Важнейшей проблемой, определявшей ситуацию в поздние годы правления Франца Иосифа, был, несомненно, межнациональный конфликт, оценки которого как у современников, так и в научной литературе являются весьма разноречивыми. Они колеблются между представлением о едва ли не райском «австрийском интернационале» и тезисом о «тюрьме народов». При этом для анализа национального вопроса в эпоху Франца Иосифа крайне важен тот факт, что под национальностью или нацией здесь подразумевалось не распространенное в Западной Европе «субъективное» понятие нации, а «объективное». В Западной Европе и США, отталкиваясь от отдельного субъекта, нацию определяли в зависимости от осознания своей принадлежности к ней – и в связи с этим, как правило, к государству. При рассмотрении же национальных противоречий, присущих монархии Габсбургов, принято исходить из «объективных факторов», в число которых входят язык и культура, а также территория, религия и, что особенно важно для XIX в., «раса». Характерная для монархии Габсбургов идея единого наднационального государства не смогла возобладать над новыми националистическими идеями. Только сама династия, пусть даже с сильной «немецкой нотой», армия и бюрократия чувствовали себя по-настоящему связанными с идеей единого государства, причем решающую роль играла лояльность императорскому дому. Социал-демократия также потерпела неудачу в стремлении по-своему интерпретировать межнациональный конфликт, хотя сама попытка переместить проблему на другой уровень заслуживала внимания. Представление социал-демократов о том, что на- /298/ циональные противоречия суть не что иное, как трансформировавшаяся классовая борьба, можно было рассматривать в качестве платформы для выработки интернационального подхода. В соответствии с интерпретацией социал-демократов сильные, то есть социально развитые, нации, имеющие собственное дворянство или буржуазию, угнетают своих менее развитых в социальном отношении соседей. При таких предпосылках социальный прогресс предполагал известную степень денационализации.

Уже в предмартовский период в монархии Габсбургов развивался национализм «современного типа». Подавление всех национальных течений абсолютизмом уже не могло после 1866 г. осуществляться в полном объеме. Было необходимо расширить социальную базу династии, до тех пор принимавшей в расчет почти исключительно немцев. После 1867 г. такое расширение произошло в результате компромисса между двумя доминирующими национальностями, немцами и венграми. Доминирование немцев в западной половине государства настойчиво отстаивали либералы, оно обеспечивалось и избирательным правом.

Венгры, традиционно гордившиеся старинными привилегиями «благородной венгерской нации», наконец, добились своего на государственно-правовом уровне. В соответствии с соглашением им были предоставлены значительные права, которыми они столь же мало были готовы делиться с представителями других народов, как и немцы в другой половине империи. В венгерской половине государства началось проведение довольно жесткой национальной политики, направленной на мадьяризацию национальных меньшинств. Ревниво охраняя свои привилегии, венгры и в масштабе всего государства всячески препятствовали любым попыткам расширения конституционных прав других народов, прежде всего, чехов.

Именно в Чехии развернулась наиболее упорная борьба за национальную эмансипацию. Соглашение 1867 г. весьма разочаровало чешских деятелей. По их мнению, чешское государственное право, включавшее земские установления средневековья и раннего нового времени, было равноценно венгерским привилегиям, признанным императорской властью. Чехи рассматривали Декабрьскую конституцию, утвердившую компромисс с Венгрией, как недействительную, ибо она была принята без согласия Чехии. В последующие годы чехи перешли к так называемой политике отсутствия: избранные в парламент чешские депутаты отказыва- /299/ лись от всякого участия в политике. Они приезжали только на заседания рейхсрата в Вену – и лишь для того, чтобы протестовать там против неправовой ситуации.

Чехи все более ориентировались на идеи панславизма, а тем самым на Россию. Немцы истолковывали это как предательство. Основным чешским требованием было признание чешского государственного права и гарантии административного единства чешских земель. Выражением такого «компромисса» виделось коронование Франца Иосифа чешской короной.

Либералы в своей немецко-централистской ограниченности активно противодействовали возможному компромиссу с Чехией – подобно венграм, строго следившим за тем, чтобы никто в монархии не обладал привилегиями, сопоставимыми с теми, которые имели они. Видный историк и политик национально-чешского направления Франтишек Палацкий, который еще в 1848 г. произнес часто цитируемые с тех пор слова: «Если бы Австрии не было, ее следовало бы выдумать», впоследствии занял гораздо более критическую позицию в отношении монархии. В своем политическом завещании он писал: «Теперь и мне приходится, к сожалению, отказаться от надежды на сохранение в длительной перспективе австрийского государства – не потому, что это нежелательно или само по себе невозможно, но потому, что немцам и мадьярам было позволено захватить власть и установить в монархии односторонний расовый деспотизм, который в многоязычном и конституционном государстве не может, будучи политически бессмысленным, существовать долго, – но немцы и мадьяры не хотят никакой другой Австрии, кроме подобной деспотии. По вине обоих этих племен, стремящихся разорвать монархию, пройден уже слишком долгий путь по наклонной плоскости, ведущей в бездну». Исполненный веры в силу своего народа, Палацкий с оптимизмом смотрел в будущее и закончил завещание высказыванием, которое цитируется гораздо реже, но в значительной степени снижает значимость слов, прозвучавших в 1848 г.: «Мы были до Австрии, мы будем и после Австрии».

Тем не менее, «политика отсутствия» привела в 1871 г. к очевидному успеху. Император изменил курс своего правительства, либералы потеряли власть, а консервативное правительство Гогенварта-Шеффле попыталось с помощью «фундаментальных статей» добиться компромисса с Чехией. Реакция на этот эксперимент в значительной степени определила позиции тогдашних /300/ политических партий, на которых те оставались вплоть до крушения импе- рии. Либералы, а затем в качестве их преемников немецкие националисты видели в снятии напряженности в отношениях с чехами, почти было осуществленном с помощью императора, подлинную катастрофу, крах всех усилий, направленных на обеспечение немецкого преобладания. С другой стороны, чешские деятели, обманутые в своих надеждах, реагировали принципиальным бойкотом австрийского государства, расширив политику отсутствия и на ландтаг.

В качестве внутренней оппозиции этой политике, которую считали ошибочной и многие старочешские деятели, сформировалась новая партия, младочешское движение. После краха либералов младочехам удалось побудить чешских депутатов к присутствию в рейхсрате и тем самым – к использованию тех возможностей, которые давала парламентская дискуссия. Чешский вопрос становился все более сложным, соглашение – все менее вероятным. Чем более упрямо и бескомпромиссно вели себя немцы, тем меньше чешская сторона видела возможностей решения вопроса в рамках монархии. Результатом стало стремление к созданию собственной государственности. Оно проявилось, прежде всего, в идеях Томаша Г. Масарика, основателя Чехословацкой Республики.

Параллельно с партийно-политической и государственно-политической жизнью чешский национализм развивался и в других сферах. «Школьная матица» содействовала открытию школ и проведению культурных мероприятий на местном уровне, ряд /301/ организаций пытался, и весьма успешно, создать инфраструктуру национальной экономической жизни, в том числе основанный в 1868 г. «Промысловый банк». Национальный конфликт давал о себе знать на всех уровнях. Все более непримиримо противостояли друг другу общественные организации, например, чешский гимнастический союз «Сокол», с одной стороны, и немецкий «Союз Богемского Леса» (Bömerwaldbund) или «Немецкое школьное объединение» (Deutsche Schulverein) – с другой.

В то время как главными противниками чехов были немцы западной половины государства, над словаками доминировали венгры. Словацкий национализм развивался параллельно с чешским, и, в конце концов, словаки заключили союз с чехами, приведший в 1918 г. к основанию Чехословакии.

Второй большой проблемой многонационального государства был югославянский вопрос. После периода так называемого иллиризма, основные положения которого были разработаны Людевитом Гаем в предмартовский период, идея объединения словенцев, хорватов и сербов в едином государстве стала доминирующей идеей так называемого югославянского движения, югославизма. Для осуществления такого объединения имелись две возможности – автономия югославянских народов в рамках монархии Габсбургов (триализм) или их объединение с независимым королевством Сербией под эгидой правившей там династии.

Положение отдельных наций югославянского региона было весьма несхожим. Так называемый австрославизм словенцев имел целью создание единой словенской коронной земли. Для этого следовало бы разделить коронные земли Штирию и Каринтию и объединить в одно целое коронные земли Крайна, Гориция, Истрия и Триест. Столицей этой территории стала бы Любляна (Лайбах), в которой следовало создать университет с преподаванием на словенском языке.

Исходные позиции словенцев не были благоприятны для реализации их устремлений, так как социальные отношения в Словении не отличались высоким уровнем развития. Не существовало словенского дворянства, сильной буржуазии, а слой интеллигенции был совсем незначительным – словенцы были преимущественно крестьянским народом. Тем не менее, в восьмидесятых годах XIX в. наблюдался значительный национальный подъем, сравнимый с тем, который переживали другие народы, /302/ например, чехи. С 1882 г. словенцы обладали большинством в магистрате Лайбаха (Любляны), а с 1883-го – и в ландтаге Крайны. Все словенские депутаты принадлежали к клерикальной Народной партии, остававшейся сильнейшей вплоть до 1918 г. В восьмидесятых они столкнулись с конкурентом в лице югославянской партии, представлявшей либеральные ценности. В то время как католики-хорваты были относительно лояльны монархии Габсбургов, православные сербы с момента основания по решению Берлинского конгресса 1878 г. независимого Сербского королевства могли идентифицировать себя с государственным организмом за пределами монархии. Напряжение постоянно усиливалось, порождая тот кризис, что в итоге привел к началу первой мировой войны.

В известной степени сходным оказалось положение итальянцев, которые также могли идентифицировать себя с расположенным за пределами монархии государством. После отказа от Ломбардии, а несколько позже и от Венецианской области в составе монархии все же остались два региона, население которых говорило по-итальянски. Они стали объектом ирредентистского движения, которое стремилось вызволить «не освобожденных в Тренто и Триесте» – таков был лозунг ирреденты – из-под «ярма тюрьмы народов». В Далмации, население которой составляли преимущественно хорваты, итальянцы также обладали значительным влиянием, так как именно они составляли здесь буржуазию и располагали большинством в ландтаге.

Польская нация в габсбургских землях сложилась относительно поздно. Во время первого раздела Польши в 1772 г. Мария Терезия узурпировала «королевство Галицию и Лодомерию», населенное в значительной степени поляками и русинами, то есть украинцами. В этой коронной земле поляки, с их давно сложившимся дворянством и гораздо более скромной буржуазией, образовывали господствующий слой по отношению к менее развитым в социальном смысле, жившим на селе украинцам (называвшимся в монархии русинами[131]*), по отношению к которым они выступали в качестве угнетателей. Осуществляя подавление одной /303/ из наций, они сами упорно защищались от национального гнета со стороны венских властей.

Данный пример представляется весьма типичным для иллюстрации сложности национального вопроса в монархии, не поддающегося сведению к простой формуле «Немцы и венгры угнетали славянские народы». На различных уровнях существовали разные формы дискриминации и угнетения – каждый был врагом каждому, и ни один народ не имел абсолютных преимуществ перед остальными, пусть даже самыми малыми.

В противоположность чехам поляки с самого начала очень активно участвовали в деятельности правительства и в парламентской системе Цислейтании. Поляков очень часто можно было обнаружить на ведущих постах, например, Агенора Голуховского, государственного министра в 1859 г., или Казимира Бадени, премьер-министра с 1895 по 1897 г. Кроме того, во всех кабинетах был так называемый галицийский земский министр, задача которого заключалась в представительстве интересов своей коронной земли в правительстве.

Поэтому не приходится удивляться тому, что поляки, в отличие от чехов, добились некоего подобия компромисса, предоставившего королевству Галиции и Лодомерии автономный статус. Поляки, не проводившие политики отсутствия, сотрудничали с центральной властью, которая за это предоставила им в Галиции свободу действий. Поляки политически преобладали в коронной земле Галиция – русины, по численности сопоставимые с поляками, никогда не получали более 15 % депутатских мест. Польские депутаты рейхсрата из Галиции, несмотря на разногласия между партиями в своей земле, производили впечатление подчеркнуто сплоченной группы. Конечной политической целью поляков было восстановление независимой и единой Польши.

Растущая политическая напряженность в межнациональных отношениях в последние десятилетия существования империи Габсбургов влияла на многие сферы жизни и стала причиной ряда кризисов государства, о которых речь пойдет впереди. Усиление непримиримости в отношениях между различными народами, все чаще видевшими решение своих национальных проблем вне государственного порядка Дунайской монархии, предвещало ее близкий распад на отдельные «национальные» государства. Империи было суждено развалиться не столько из-за внешних причин, под воздействием первой мировой войны, сколько в силу /304/ внутренних национальных и социальных конфликтов. Правда, ликвидация монархии вовсе не разрешила национальных проблем, так как государства-наследники монархии в итоге также оказались небольшими многонациональными образованиями. В конечном счете, многие очаги национальной напряженности еще и сегодня, спустя более ста лет после рассматриваемых событий, остаются опасными, определяя политическую повседневность Восточной и Центральной Европы. /305/

Формирование политических партий

/305/ С утратой либеральной партией власти в монархии в либеральном лагере стали развиваться различные противоречивые тенденции, проявившиеся позднее при создании массовых партий. В сентябре 1882 г. в Линце левая группировка распадавшегося либерального движения разработала программу, поднимавшую, прежде всего, социальные и национальные вопросы. В создании этой программы приняли участие будущие руководители массовых партий – Георг Риттер фон Шёнерер, впоследствии лидер немецких националистов, и молодой адвокат Роберт Паттаи, который позже, пусть и находясь в тени Карла Люгера, играл немалую роль в Христианско-социальной партии, а также будущие руководители Социал-демократической партии Виктор Адлер и Энгельберт Пернерсдорфер. Еще один видный участник разработки Линцской программы, историк Генрих Фридьюнг, вскоре ушел из политической жизни, но остался единственным из перечисленных лиц, кто сохранил верность идеям либерализма.

В то время как крупная буржуазия оставалась приверженной либеральным принципам, мелкая буржуазия стала политическим адресатом Христианско-социальной партии, пропагандировавшей привлекательный для этого слоя экономический антисемитизм. Правда, мелкая буржуазия еще долгое время оставалась исключенной из избирательного процесса. Ее значение возросло только в результате реформы избирательного права в 1882 г. и появления «пятигульденовых избирателей», то есть снижения ежегодных налоговых платежей, дававших право на участие в выборах. /306/

В условиях распада либерализма, но во многом продолжая традиции либералов, в Австрии оформилась значительная часть современного партийного ландшафта. Социал-демократия вышла из ряда рабочих организаций, которые смогли объединиться в конце 1880 г. Довольно рано сформировались рабочие просветительные союзы, разрабатывались различные теоретические концепции решения социальных вопросов. Приверженцы «государственной помощи», следовавшие идеям немецкого социалиста Фердинанда Лассаля, считали, что государство должно принять во внимание проблемы рабочего класса, а постепенное расширение избирательного права и участие представителей рабочих в законодательной деятельности приведут к решению социальных проблем. Сторонники «самопомощи», ориентировавшиеся на идеи либералов и философа Германа Шульце-Делицша, исходили из того, что пролетарии, создав свои организации, получат образование, благодаря которому станут равными буржуазии, а экономические проблемы могут быть разрешены на основе кооперации, например, посредством потребительских союзов.

В семидесятых–восьмидесятых годах XIX столетия в рабочем движении существовали два течения – радикальное, верившее в близкую пролетарскую революцию, предсказанную Марксом и Энгельсом, и умеренное. Последнее считало возможным построение «бесклассового общества» эволюционным путем, то есть в результате завоевания пролетариатом власти посредством расширения избирательного права. Как своеобразное ответвление рабочего движения действовали анархисты, которые видели идеал /307/ в безвластном устройстве общества и заявляли о себе так называемой пропагандой действием, не исключавшим убийства видных представителей господствующей системы. Вскоре, однако, эта группировка, подвергавшаяся суровым преследованиям, утратила свое значение.

Лишь в 1867 г., с принятием конституции и законодательства об общественных объединениях и собраниях, сделавшего возможным образование венского Рабочего просветительного союза, организации рабочего движения стали действовать успешнее, хотя и сталкивались с серьезными препятствиями, прежде всего, со страхом перед «красным призраком». Поначалу доминировали идеи государственной помощи в духе Фердинанда Лассаля, но различные конфликты – как идеологического, так и личного характера – вели к расколу рабочего движения. Преодолеть это состояние удалось только на объединительном съезде в Нойдёрфле в 1874 г.

На Хайнфельдском съезде 1888/89 г. Виктору Адлеру{45} удалось объединить различные направления и сплотить партию на основе умеренно марксистской программы. Используя некоторые радикальные фразы – это оставалось характерным для австромарксизма и в межвоенный период, – чтобы удержать левое крыло, партийное руководство в принципе представляло ревизионистскую, эволюционную, а не революционную программу.

В отличие от социал-демократии корни христианско-социального движения в монархии Габсбургов гораздо более многообразны. В качестве противовеса либералам уже давно существовало консервативное и клерикальное движение, например, «Клуб Гогенварта», названный так по имени своего лидера, [132] но эта консервативная партия сохранялась как самостоятельная политическая сила до 1907 г. – и только тогда была включена в христианско-социальную группу. В ходе борьбы епископов и клира против либеральных конфессиональных законов 1868 г. возникло клерикальное народное движение, также имевшее большое значение для формирования будущей Христианско-социальной партии.

Основание Христианско-социальной партии началось с работы различных теоретиков, прежде всего, барона Карла фон Фогельзанга, принца Алоиса Лихтенштейна («красного принца»), графа Франца Карла Куфштейна и ряда других лиц, преимущественно /308/ выходцев из аристократии. Они пытались разрешить социальные проблемы своего времени, опираясь на христианские идеи. В центре их идеологических построений находились христианская любовь к ближнему и романтические представления о гармонизации классовых противоречий, кооперативные принципы и одобрение частной собственности. Воздействие на массы организуемых ими мероприятий (наиболее известны «утиные вечера» – по названию гостиницы «У утки», где собирались приверженцы христианско-социальных идей) было, однако, невелико.

Только тогда, когда к движению присоединился человек, превратившийся из либерала в главного противника либерализма в венском муниципальном совете, – молодой, честолюбивый и работавший на публику адвокат д-р Карл Люгер,{46} эффективность движения на политической сцене возросла. Он искусно /309/ сумел использовать духовенство, в особенности низший клир, укорененный в деревенской среде и по своему социальному положению обреченный занимать антилиберальную позицию. В результате в христианско-социальном лагере оказа- лись находившиеся под влиянием духовенства крестьянство и в особенности мелкая буржуазия, которых легко можно было увлечь антисемитской проповедью.

Мысль об утрате социального статуса в результате пролетаризации тревожила мелких буржуа и делала их восприимчивыми к деструктивным политическим идеям. Они были настроены принципиально антикапиталистически, но оценивали свое экономическое положение не с позиций классовой борьбы. Они рассматривали владельцев фабрик, с которыми находились в бесперспективной конкуренции, не как представителей буржуазии, а персонифицировали их как «евреев». Антисемитизм христианских социалистов имел религиозные корни и опирался на многовековой антисемитизм церкви со всеми его уродливыми чертами, в том числе тезисом о ритуальном убийстве. С другой стороны, /310/ Люгер сумел превратить эти антисемитские идеи в экономические и применить их в качестве антикапиталистических аргументов. При этом воззрения христианско-социальных политиков включали в себя и элементы расового антисемитизма. Разделение на «добродушный» антисемитизм Люгера и «злобный» – Шёнерера, которое любят проводить консерваторы, является мифом.

Из трех массовых партий, которым либерализм уступил место в монархии Габсбургов, ближе всего к старым либералам были немецко-национальные группировки. Это утверждение касается как партийной организации, основанной на системе союзов и примыкающих к ним организаций, так и программы. Немецкие либералы всегда подчеркивали первую составную часть своего названия, а немецкие националисты благожелательно отреагировали на основание Германской империи в 1870–1871 годах. В идеологическом плане они склонялись к малогерманскому решению, усматривая идеал в присоединении (аншлюсе) немецкоязычных частей монархии к Германской империи и в преобразовании остальных территорий в систему малых государств, окружающих немецкое национальное государство. В том, что касается групп населения, к которым они могли апеллировать, немецкие националисты также обнаруживали большее сходство с либералами, чем две другие массовые партии – социал-демократы и христианские социалисты. В конечном счете, их аудитория была той же, что и у либералов: высшие слои буржуазии и интеллигенции, чиновники, лица с высшим образованием, в особенности же студенты, чьи немецко- /311/ национальные буршеншафты и корпорации представляли собой своего рода резерв для рекрутирования немецко-национальной элиты. Поэтому они не обращались к той части населения, что все еще была лишена избирательных прав, – ни к рабочим, как социал-демократы, ни к крестьянам и мелкой буржуазии, как христианские социалисты, – а основывали свое влияние на поддержке со стороны «имущих и образованных».

Существенные изменения по сравнению с либералами породил антисемитизм, который вождь немецких националистов Георг фон Шёнерер{47} привнес в партию из студенческого движения. Хотя евреи идентифицировали себя с немецкими либералами и могли чувствовать себя, особенно в приграничных областях с тамошним смешением языков, частью «немецкой национальности», из Немецко-национальной партии они были исключены.

«Великая личность» немецких националистов, Георг Риттер[133] фон Шёнерер, которого называли «рыцарь Георг», обладал многими свойствами, присущими прежнему руководству либералов. Любивший поспорить, конфликтовавший со всеми, в том числе с ближайшими товарищами, и чудаковатый, он часто приносил своей партии больше вреда, чем пользы. Тем не менее, его наиболее значительный конкурент Карл Герман Вольф и его пангерманисты никогда не обладали популярностью Шёнерера. Наследием либералов был и антиклерикализм, выраженный в движении «Прочь от Рима» и соединенный с антисемитизмом в формуле «Без Иуды, без Рима строим мы собор Германии» (Ohne Juda, ohne Rom, bauen wir Germaniens Dom).

Антисемитизм играл у немецких националистов, возможно, еще более важную роль, чем у христианских социалистов. В их идеологию были включены новые в ту пору биологические и расово-теоретические элементы: евреи отвергались не «только» как религиозное сообщество и экономическая группа, но и как народ, как «раса», которой приписывались все мыслимые зловредные качества. Для нового типа антисемитизма характерно часто цитируемое высказывание Шёнерера: «Христианин иль иудей – не имеет значения, свинство обусловлено расой» (Ob Jud', ob Christ ist einerlei, in der Rasse liegt die Schweinerei). Этот расовый антисемитизм выражал на словах то, что позже было суждено воплотить в жизнь национал-социализму. Евреи, утверждали немецкие на- /312/ ционалисты, подобны паразитам, которых необходимо истребить, любые отношения сексуального характера между евреями и неевреями должны быть наказуемы, а «еврейских свиней» – любимое выражение немецких националистов – следует изгнать из страны или, что лучше, ликвидировать. Недаром Гитлер восхищался идеями Шёнерера и харизмой Люгера. Хотя и социал-демократы не были свободны от антисемитских тонов, распространению антисемитизма, сделавшего в XX столетии приемлемой для многих идею массового уничтожения, способствовали именно христианские социалисты и немецкие националисты.

Во вновь возникшем спектре массовых партий была всего лишь одна группировка, не занимавшая четких антисемитских позиций, – социал-демократия. Евреи, отходившие от старой либеральной партии, ставшей отныне весьма незначительной политической силой, обращались к социал-демократии, отчасти формируя ее руководящий слой. Это усиливало травлю социал-демократов их политическими оппонентами, шельмовавшими социал-демократию как «еврейскую партию». /313/

Закат великой державы

/313/ Падение правительства либералов мобилизовало их противников, которых называли «железным кольцом». Эта политическая группировка состояла из немецких клерикалов и консерваторов, а также тех представителей славянских народов, которые не бойкотировали заседания рейхсрата, прежде всего, поляков. Граф Эдуард Тааффе сформировал из представителей антилиберальных сил правительство, не имевшее, однако, программы и лишенное «долгосрочной перспективы». В политике господствовал сугубо прагматический подход, когда проблемы решались со дня на день, – это метко окрестили «дальнейшим прозябанием».

Несмотря на отсутствие политической концепции или как раз благодаря этому, кабинет Тааффе продержался дольше любого иного – с 1879 по 1893 г. Политика Тааффе была благожелательной по отношению к славянам, что, однако, не привело к компромиссу с каким-либо из славянских народов по венгерскому образцу. В то же время положительное отношение к славянам имело следствием радикализацию немцев и немецких организаций. Численность немецко-национальных союзов и студенческих объединений росла. Правда, Тааффе в 1882 г. распространил избирательное право на так называемых пятигульденовых избирателей, но значительная часть населения по-прежнему оставалась исключенной из участия в политическом процессе. Дальнейшее расширение избирательного права посредством снижения ценза, которое планировал Тааффе и из-за которого он потерпел поражение, с одной стороны, усилило бы влияние славян, а с другой – привело бы к утрате влияния буржуазии на низшие слои. В 1893 г. «эра Тааффе» закончилась, /314/ но политика «дальнейшего прозябания» продолжалась, став характерной чертой монархии Габсбургов.

Если существовала вообще хоть какая-то сфера, где правительство «железного кольца» пыталось проводить систематическую политику, то таковой было социальное законодательство. Законы сужали сферу использования женского труда и запрещали детский, а также регулировали рабочее время, ограничивая его двенадцатью часами ежедневно, хотя нерабочим днем было только воскресенье. Разумеется, между теорией и практикой зияла пропасть, многие из законодательных положений остались нереализованными, а у рабочих было мало шансов протестовать против такого положения вещей. Важной вехой в рамках социального законодательства стало создание промышленной инспекции, задача которой заключалась во вскрытии и устранении недостойных человека и вредящих здоровью условий труда.

У правительств, приходивших к власти после долгого правления кабинета Тааффе, было нечто общее. Они оказывались недолговечными, постоянно откладывали решение трудных вопросов, а причиной их падения становились национальные противоречия. О том, что национальная проблема не только была предметом отвлеченных теоретических и идеологических дискуссий, но и оказывала сильное и вполне конкретное воздействие на политическую повседневность, ярко свидетельствует школьное дело 1895 г. в Цилли.

В городе Цилли (Целье), который тогда находился в Южной Штирии, а сегодня располагается на территории Словении, проживало этнически смешанное население, на отношения между отдельными группами которого влияли социальные факторы. Большинство жителей города было немецкоязычным, однако незначительная часть горожан и гораздо более многочисленное сельское население округи говорили исключительно по-словенски. Система высшего образования (для словенцев и других ненемецких народностей) была немецкоязычной, что не ставилось под сомнение вплоть до девяностых годов XIX в. Подъем национальностей, родным языком которых не был немецкий, проявился, не в последнюю очередь, и в росте числа их представителей, получающих образование.

У словенцев, народа преимущественно крестьянского, как и у других малых народностей монархии, формировалась сначала немногочисленная, но постоянно росшая буржуазия, желавшая дать своим детям более высокое образование, что сделало бы возможным их дальнейшее социальное восхождение. Для того, чтобы /315/ это образование не привело к денационализации, в данном случае к германизации, оно должно было быть доступным и на словенском языке. Стремление создать в гимназии Цилли параллельный класс с преподаванием на словенском привело к политической буре в стакане воды. Когда в предварительной смете на 1895 г. появился этот параллельный класс – уже после того, как к подобному решению пришли в Марбурге (Мариборе), – коалиция в Вене раскололась, и кабинет Альфреда Виндишгреца пал.

Не многие политические события в Габсбургской монархии второй половины XIX столетия в большей степени отражали болезненное состояние государства, где смешная на первый взгляд причина имела столь далеко идущие последствия, как падение правительства.

После нескольких инцидентов правительство «сильной руки» возглавил поляк граф Казимир Бадени. Оно было благожелательно настроено по отношению к славянам. Бадени удалось привлечь на свою сторону младочехов. Однако, несмотря на его успехи в осуществлении избирательной реформы – дальнейшее снижение налогового ценза и введение «общего класса избирателей» для всех граждан мужского пола с 24 лет, – политика Бадени, как и политика его предшественников, определялась принципом «дальнейшего прозябания». Ценой позитивного отношения младочехов к правительству стали декреты о языке. Они предусматривали введение в будущем в Чехии и Моравии делопроизводства на двух языках – немецком и чешском. В одном из этих декретов (никогда не вступившем в силу) указывалось, что чиновники в Чехии на протяжении трех лет обязаны в совершенстве овладеть обоими языками. Это означало явное преимущество для чиновников-чехов, которые владели немецким благодаря его изучению в школе, тогда как немецкие чиновники отвергали изучение «неполноценного» чешского языка.

Еще более жесткой оказалась реакция в Вене. Подобных столкновений и демонстраций на улицах и в рейхсрате не было с 1848 года. В парламенте наряду с относительно безобидными обструкциями – депутаты выступали бесконечно долго, чтобы нарушить ход дел в палате, – доходило до рукоприкладства. Когда давление улицы – а немецкие националисты, прежде всего, немецко-национальные студенческие объединения, постарались создать соответствующее настроение – и волнения в парламенте достигли кульминации, императору Францу Иосифу пришлось 29 апреля 1897 г. распорядиться о прекраще- нии заседаний парла- /316/ мента, что одновременно означало и падение Бадени. Попытка компромисса с чехами вновь потерпела неудачу. Дело обстояло хуже, чем когда-либо прежде.

Опыт последних премьер-министров показал, что без нового подхода каждое правительство обречено на неудачу из-за противоречий между немцами и славянами. Эрнст фон Кёрбер, бывший министр торговли, полагал, что сумел найти такой новый подход. Развитие экономики должно полностью занять людей и отвлечь их от болезненной темы – межнациональных споров. Кёрбер пытался содействовать политике улучшения инфраструктуры, в особенности дорожного строительства. Ему удалось продер- жаться у власти четыре года. В конце концов, однако, и он потерпел неудачу вследствие становившихся все более неразрешимыми внутренних конфликтов. /317/

Многие правительства были вынуждены обращаться к параграфу конституции о чрезвычайных декретах (§ 14), предусматривавшему законодательную деятельность без участия рейхсрата. Некоторые кабинеты с самого начала строились на основе 14-го параграфа. «Специалистом» по правлению с помощью этого параграфа был барон Пауль Гауч фон Франкентурн. Этот политик, считавшийся доверенным лицом императора, формировал правительство таким образом не менее трех раз. В 1897–1898 гг., после падения польского графа Бадени, именно Гауч на протяжении краткого переходного периода отменил вызвавшие недовольство декреты о языке. Гауч вновь занял пост главы правительства после падения правительства Кёрбера (1905–1906), а затем еще раз – после падения кабинета Бинерта-Шмерлинга в 1911 году. /318/

В 1905 г. он попытался продолжить реформу избирательного законодательства и тем самым взяться за решение наболевшей проблемы австрийской конституции. В ноябре этого года на улицы Вены вышли 200 тыс. рабочих, требовавших введения всеобщего избирательного права. После того как правительство Гауча потерпело фиаско со своим проектом избирательной реформы, барону Максу Владимиру фон Беку, премьер-министру с 1906 по 1908 г., все же удалось осуществить изменение выборного законодательства, ликвидировав в Австрии куриальную избирательную систему. Однако всеобщее избирательное право было введено только для мужчин.

После падения Бека, осуществившего так долго откладывавшуюся реформу избирательного права, некоторые премьер-министры пытались удержаться на трапеции дольше, чем он, но это никому не удалось. Когда, наконец, в 1911 г. правительство возглавил выходец из старинного штирийского дворянского рода граф Карл Штюргк, выдвинувшийся сначала в качестве бюрократа, а затем немецкого либерального и позже немецкого национального депутата, никто не предполагал, что он сможет продержаться сравнительно долго. Однако поиск сильного человека, которым старый император занимался всю свою жизнь, похоже, заставил его длительное время оказывать поддержку Штюргку. Некоторые действия премьера указывали на близость большой войны. Внесением новых предложений по военному бюджету он хотел добиться увеличения числа солдат, но это, как и другие его широкомасштабные намерения, было трудно, а то и невозможно осуществить на парламентском уровне. Из-за обструкции со стороны чехов Штюргку уже в марте 1914 г. пришлось прибегнуть к пресловутому 14-му параграфу, и это состояние сохранялось вплоть до его смерти в 1916 г. С началом первой мировой войны, которую премьер-министр приветствовал, военная администрация получила в Австрии преимущество перед гражданским правительством, что превратило Штюргка еще более, чем раньше, в марионетку подлинных правителей. Тем не менее, премьер-министр оставался символом господствующей системы, которая с переходом к жесткой военной диктатуре заметно ухудшила условия жизни простого человека. Ровно за месяц до смерти Франца Иосифа, Штюргк был убит в обеденном зале гостиницы «Майссль и Шаден» молодым и радикально настроенным социал-демократом д-ром Фридрихом Адлером, сыном знаменитого основателя партии. /319/

Габсбургский миф XIX века

/319/ Стратегия власть имущих всегда включала построение вокруг себя мифа, скрывавшего или подчеркивавшего их человеческие слабости. Этот миф определял то, что сегодня называют имиджем человека. Различные обстоятельства эпохи порождали разные мифы. Миф, созданный династией Габсбургов, развивался со времен Максимилиана I, искавшего своих легендарных предков, и был представлен в расточительных барочных постройках Леопольда I или в «материнском образе» Марии Терезии. Интересно, что позднейшие историографы зачастую не только не разрушали, но, напротив, укрепляли его.

Такие мифы, оказавшиеся в высшей степени долговечными, породил и XIX век. Культ великого полководца, победителя Наполеона при Асперне эрцгерцога Карла (памятник ему стоит на венской площади Героев напротив памятника принцу Евгению!), был столь же распространен, сколь и культ близкого народу эрцгерцога Иоганна. Об этом эрцгерцоге, не в последнюю очередь, благодаря его браку с бюргершей и простому стилю жизни, была создана легенда, использованная позднее в послевоенном фильме (образчике тривиального жанра).

Еще более поразительны легенды, созданные вокруг Габсбургов, занимавших престол на протяжении долгого XIX в. Правивший абсолютистскими методами император Франц II/I, заурядный человек, крайне пренебрежительно относившийся к правам своих подданных, под именем «старого доброго императора Франца» превратился в идеал обывательских представлений о власти. Франц Иосиф, также весьма посредственный правитель, негибкая /320/ политика которого привела к ряду провалов в развитии Дунайской монархии и, в конце концов, к ее гибели, также стал героем популярной легенды. И даже самый последний – несчастный император Карл, который уже после того, как народ высказался против него, настаивал на своих мнимых правах на власть и даже предпринял в Венгрии две попытки реставрации, по-прежнему пользуется определенной популярностью. В данном случае дело доходит даже до намерений причислить императора к лику блаженных.

Из мифотворчества вокруг Габсбургов нельзя исключить еще две фигуры XIX столетия. Во-первых, это жена Франца Иосифа, императрица Елизавета, известная под уменьшительным именем Сисси, которая вместе с Роми Шнайдер, воплотившей ее образ в популярной кинотрилогии, сделалась главной туристической приманкой и фактически товаром. В 1998-м, «году Сисси», ее культ пережил невероятную кульминацию. Подобным же образом культ сына Франца Иосифа и Елизаветы, кронпринца Рудольфа, раздувался до тех пор, пока не стал вызывать раздражение общества. «Тайна Майерлинга» находила все новые и все более фантастические и сумасбродные объяснения. Подобно современникам событий, многие наши современники упорно не желают принимать во внимание то обстоятельство, что Рудольф сначала убил юную Марию фон Вечера, а потом совершил самоубийство. Опровержения со стороны Габсбургов, не желавших видеть одного из представителей династии в роли убийцы и самоубийцы, оказались невероятно живучими.

Несмотря на малое значение в истории деятельности отдельных лиц, в особенности их частной жизни, все же придется вкратце остановиться на нескольких представителях династии Габсбургов, поскольку эти знатные особы постоянно фигурируют в средствах массовой информации.{48} И это несмотря на то, что в политической, а также культурной жизни XIX в. династия Габсбургов играла куда меньшую роль, чем в предшествующие столетия. Центром принятия решений все больше становились парламент и правительство, а меценатством, как уже говорилось, занимались представители буржуазного общества.

В 1854 г. Франц Иосиф женился на баварской принцессе Елизавете (Сисси), которой тогда было 16 лет и которая приходилась ему двоюродной сестрой. В этом браке родилось четверо детей: эрцгерцогиня София, умершая в молодости, эрцгерцогиня Гизела, вышедшая замуж за принца Леопольда Баварского, сына буду- /321/ щего принца-регента Луитпольда, и не игравшая более никакой роли, а также кронпринц Рудольф и эрцгерцогиня Мария Валерия. В 1890 г. последняя вышла замуж за эрцгерцога Франца Сальватора из тосканской ветви династии, и эта супружеская пара поселилась в замке Валльзее.

Франц Иосиф был экстраординарным «жаворонком» – он вставал ежедневно в 5 часов утра, а в старости даже в 4 часа и усаживался за письменный стол, обрабатывая за ним огромные горы бумаг. Прозвище Надворный советник Прохазка,[134] данное ему в шутку, намекает как раз на эту его привязанность к бюрократическому стилю работы. Франц Иосиф не был выдающимся монархом, но мог бы стать выдающимся чиновником. Весьма непритязательны были и его гастрономические привычки: говядина, шницель, гуляш и колбаски составляли основные компоненты монаршего стола, если это не было придворной трапезой. Единственным развлечением, которое себе позволял монарх, были прогулки. Около 17 часов сервировался обед, состоявший из шести блюд, которые Франц Иосиф поглощал в большой спешке (поэтому остальные участники торжественных придворных обедов едва успевали при- ступить к еде и по окончании церемонии отправлялись в ресторан «Захер», чтобы насытиться там). Спать Франц Иосиф ложился в 9 часов вечера и проводил ночь на своей знаменитой железной походной койке. Церемониал и придворное платье играли для императора совершенно особую роль, и в этих делах он был крайним формалистом. Обращала на себя внимание присущая монарху страсть к охоте: по причине его долголетия общее количество убитых им животных оказалось невероятно велико. Только за первые годы своего правления, с 1848 по 1861 г., он убил 28 876 диких животных. Этой страсти император предавался в Ишле, где он, а с ним и весь двор проводили лето.

Император чувствовал себя накрепко связанным с унаследованными от предмартовского периода и оставшимися во многом неизменными абсолютистско-феодальными формами государственного уст- ройства, правления и социальной структуры. Характерной чертой Дунайской монархии может считаться то обстоятельство, что и в эпоху Франца Иосифа дворянство сумело обеспечить свое доминирующее положение в обществе и политике. Из двадцати восьми премьер-министров западной половины им- /322/ перии – как известно, после компромисса с Венгрией в 1867 г. в обеих частях монархии были свои правительства – двадцать происходили из высшей знати, еще семь – из служилого дворянства, и только последний премьер-министр (1918), университетский профессор Генрих Ламмаш, имел буржуазное происхождение. Сходным образом выглядела ситуация в Венгрии: преобладающая часть венгерских премьер-министров происходила из дворянства, хотя и наблюдалось перемещение акцента с магнатов, высшей аристократии, в сторону «джентри», весьма многочисленного в Венгрии мелкого дворянства.

Частная жизнь императора Франца Иосифа складывалась не лучшим образом. Неудача его брака с Елизаветой, к которой он поначалу питал пылкую страсть, имела следствием ряд любовных связей, чему, не в последнюю очередь, способствовало частое отсутствие императрицы. Эти романы вызывают у нынешней публики непомерный интерес. Самая значительная и продолжительная любовная история монарха – его связь с придворной актрисой Катариной Шратт, владевшей виллами поблизости от замка Шёнбрунн и в Бад-Ишле. Из других интрижек императора в поле зрения публики в последнее время попала связь с Анной Наховской.

Франц Иосиф, особенно в поздний период своего правления, стал символом империи, чему соответствующим образом способствовали, наряду с почтенным возрастом монарха, личные трагедии: гибель брата Максимилиана, императора Мексики, кронпринца Рудольфа и императрицы Елизаветы. Лояльность и труднообъяснимое почтение к Францу Иосифу как символической фигуре сохраняли даже противники монархии, например, социал-демократы, за что последних иронически именовали «императорско-королевской социал-демократией». Таким образом, Франц Иосиф почти /323/ соответствовал своему девизу Viribus unitis («Объединенными силами»): его личность действительно оказалась скрепляющим элементом монархии. Он умер 21 ноября 1916 г. в Вене и был похоронен в императорской усыпальнице монастыря капуцинов.

Его брат эрцгерцог Фердинанд Максимилиан был во многих отношениях талантливее и настроен более либерально. В 1854 г. он стал командующим военно-морскими силами Австрии, в 1857-м – генерал-губернатором Ломбардии и Венецианской области. После потери Ломбардии он довольно уединенно жил в замке Мирамаре. Эрцгерцог был полон честолюбия, и его, конечно, прельстило сделанное в 1863 г. предложение стать императором Мексики. Он, однако, не заметил того, что занять престол его пригласили представители незначительного клерикально-консервативного меньшинства, на которое опирались размещенные в стране французские войска. Гражданская война, которую Максимилиан вел против законного республиканского правительства во главе с Бенито Хуаресом, закончилась для императора трагически. После вывода французов он был взят в плен, предан суду, приговорен к смертной казни и расстрелян в 1867 г. в мексиканской крепости Керетаро. /324/

Жена Франца Иосифа Елизавета родилась в 1837 г. в Мюнхене. Она была дочерью баварского герцога Макса, поклонника искусств, создавшего вокруг себя художественный кружок, и герцогини Людовики. Последняя была сестрой эрцгерцогини Софии, матери императора Франца Иосифа. В 1853 г. Елизавета обручилась в Ишле с молодым императором, а в 1854 г. они венчались в венской церкви августинцев. Уже вскоре начались постоянно обострявшиеся конфликты со свекровью, одновременно приходившейся молодой императрице теткой. Небезупречная родословная Елизаветы (одна из ее бабушек происходила из рода Аренбергов и не принадлежала, таким образом, к правящим династиям) и то обстоятельство, что она, выросшая в очень свободной атмосфере, так и не смогла привыкнуть к строгому церемониалу венского двора, делали ее положение чрезвычайно трудным.

Первоначальная влюбленность во Франца Иосифа быстро прошла, все сильнее вырисовывалось несходство интересов пары. Конфликты, возможно, были вызваны неверностью Франца Иосифа и обострились после рождения Рудольфа. Реакцией Елизаветы стал протест: она все сильнее предавалась своей страсти – верховой езде. В 1860 г. она даже вернулась к родителям в Поссенхофен, где перенесла тяжелую болезнь. Для лечения императрице пришлось поехать на юг. Большую часть времени она провела на Мадейре и Корфу. В 1862 г. Елизавета вернулась в Вену, но болезнь и разногласия с Францем Иосифом омрачили это пребывание, равно как и конфликт вокруг воспитания престолонаследника – эрцгерцога Рудольфа. В то время как Франц Иосиф и его мать выступали в пользу военной стези, Елизавета хотела воспитывать сына в более либеральном духе, причем ей удалось отстоять свою точку зрения.

К этому времени она прониклась особой симпатией к венграм и сыграла немалую роль в достижении компромисса. Ненавидя представительские обязанности в Вене, императрица много времени проводила на своем венгерском конном заводе в Гёдёллё. Там она могла удовлетворить как свою страсть к верховой езде, так и свое предпочтение к более непринужденному обществу. Сплетни при венском дворе вызывали ее поездки в Англию и Ирландию, участие в парфорсной охоте и эксцентричные поступки вроде предоставления своей дочери Марии Валерии в качестве товарища по играм «уродца-мавра» Рустино. /325/

Только в восьмидесятых годах Елизавета оставила верховую охоту, но зато посвятила себя другим «сумасбродствам» (по меньшей мере, в глазах двора) – прежде всего, спиритизму. Она стала чаще контактировать со своим родственником – королем Людвигом II Баварским. Кроме того, Елизавета уделяла внимание литературе, зарекомендовав себя большим знатоком Гейне, и даже обнаруживала склонность к республиканским идеям. Находясь в Вене, она жила на вилле «Гермес», а на Корфу, будучи в восторге от Греции (она овладела греческим языком), императрица выстроила замок Ахиллейон. Исповедуя культ красоты (рост 172 см, талия 50 см), Елизавета занималась гимнастикой, придерживалась диет (возможно, она страдала анорексией) и невероятно гордилась своими длинными волосами. С возрастом она становилась все более опасливой, не позволяла себя фотографировать и путешествовала по Европе инкогнито. После трагической гибели сына она всегда носила траурные одежды, раздарив все свои украшения. Последние годы жизни императрицы были наполнены странствиями, притчей во языцех стали ее внезапные посещения различных европейских дворов – их называли нападениями. В 1898 г. Елизавета оказалась в окрестностях Монтрё, где женевский анархист Луиджи Луккени, узнавший о ее приезде из газетного сообщения, заколол ее трехгранным напильником. Получив удар, императрица прошла еще около 100 метров до корабля и уже там лишилась чувств. Когда судно вновь пристало к берегу, оставалось лишь констатировать ее смерть. Луккени, приговоренный к пожизненному заключению, покончил с собой в 1910 г. Елизавета похоронена в усыпальнице монастыря капуцинов; на ее надгробии по желанию венгров указан титул не только императрицы Австрии, но и королевы Венгрии.

Сын Франца Иосифа и Елизаветы кронпринц Рудольф должен был с детства воспитываться как солдат, однако мать, как уже говорилось, смогла настоять на гражданском воспитании, которое было поручено либерально настроенным педагогам. В молодости кронпринц предпринял продолжительные поездки в Англию и на Восток в сопровождении орнитолога и масона Альфреда Брема. По своим политическим взглядам Рудольф был либералом, но в отличие от немецких либералов был расположен к славянам и венграм. Его дружба с Морицем Сепшем, издателем леволиберальной «Новой венской газеты» (Neue Wiener Zeitung), и финансистом Морицем Хиршем вызывала неприятие в консервативно и антисемитски настроенных кругах венского двора. /326/

Большой интерес Рудольфа к науке привел к появлению так называемого труда кронпринца – «Австро-Венгерская монархия в слове и иллюстрации» в 24 томах, серии, завершенной только в 1902 году. В 1881-м эрцгерцог женился на бельгийской принцессе Стефании, однако этот брак не был счастливым. В 1886 г. Рудольф тяжело заболел. Его жизнь отныне заполнили морфий, женщины и алкоголь. Как утвер- ждают, в это же время он заразился гонореей. В 1888 г. последовали новые кризисы и нападки на Рудольфа со стороны антисемитов, называвших его «еврейским прислужником». Слухи о разводе омрачали жизнь престолонаследника, а его попытки активно заняться политикой терпели неудачу.

Дружеские связи эрцгерцога становились все более странными. В круг друзей престолонаследника входили его кучер Йозеф Братфиш и богатая прожигательница жизни Мицци Каспар, а также Мария фон Вечера, которой было всего 17 лет. В ее знакомстве с кронпринцем роль посредницы сыграла графиня Лариш. Планы самоубийства у престолонаследника появлялись уже в 1888 г., и он искал женщину, которая была бы готова застрелиться вместе с ним. Тридцатого января 1889 г. он и Мария фон Вечера совершили самоубийство в Майерлинге (охотничьем замке под Веной): сначала эрцгерцог застрелил свою юную возлюбленную, а потом застрелился сам. Версия «двойного самоубийства» представляется наиболее вероятной среди всех многочисленных гипотез, но внести полную ясность так и не удалось. «Тайна Майерлинга» до сих пор будоражит умы. После долгого замешательства (сначала имела место попытка представить случившееся как «несчастный случай на охоте») было официально заявлено о душевном заболевании, что делало возможным похороны по христианскому обряду.

Более важным, чем разгадка «тайны Майерлинга», является тот факт, что в лице эрцгерцога Рудольфа к власти мог прийти либеральный монарх, приверженный принципам федерализма, который не стал бы препятствовать преобразованию монархии и упорствовать, подобно Францу Иосифу, в соблюдении архаичных принципов. /327/

«Историзм» и Fin de Siècle

/327/ При многих отрицательных сторонах монархии: острых социальных противоречиях, нищете народных масс, растущей межнациональной розни – кажутся удивительными огромные культурные достижения этого государства. Франц Иосиф уделял не слишком много времени проблемам культуры, все созданные в конце XIX в. замечательные шедевры родились без императорского покровительства. Самое лучшее, что можно сказать о нем в этой связи, – это то, что он ничему не препятствовал. В отличие от многих своих предков, зарекомендовавших себя ценителями искусства, Франц Иосиф проявлял интерес лишь к церковным и армейским делам.

Девятнадцатое и начало двадцатого столетия были для Габсбургской монархии не только временем больших экономических перемен, но и эпохой формирования общественного мнения в современном смысле слова, шедшего одновременно с развитием буржуазного общества. Кафе и газеты, игравшие в Вене этого времени важнейшую роль, были тем, без чего невозможно представить себе систему ценностей австрийского мира эпохи Франца Иосифа. Крайне существенно и то, что эти газеты, можно сказать, даже вся культура, находились под влиянием либерализма, хотя в области политики либералам уже сказать было нечего.

Если рассматривать состояние прессы Габсбургской монархии в международном масштабе, выяснится, что подлинным весом обладали лишь две либеральные газеты: «Пресса» (Die Presse) и в еще большей степени – «Новая свободная пресса» (Neue Freie /328/ Presse). Но чтобы понять процесс формирования политических настроений, нужно учитывать не только эту качественную меру, но и принимать во внимание количественные показатели – тиражи изданий, имевших распространение и влияние на местах. По своему интеллектуальному уровню они не могли конкурировать с вышеназванными либеральными газетами.

Культура все больше становилась буржуазной, что было обусловлено как общественным развитием, так и равнодушием к ней со стороны двора и особенно Франца Иосифа. В некоторых сферах, прежде всего, в области литературы, она была отмечена влиянием ассимилированного еврейства. Носительницей этой культуры выступала богатеющая и численно растущая буржуазия. Салоны буржуазных семей были местом проявления светского либерализма, их меценатство сделало возможным рождение характерного искусства той эпохи. Работы Макарта едва ли могли появиться без этого общественного фона, которому он придавал стилистическую завершенность, без него бы не появились архитектура Ринга со всеми, как их шутливо называли, Palazzi prozzi, [135] культура венской оперетты или литература Fin de Siècle. Этот буржуазный мир, который отражается в драмах Артура Шницлера{49} и которому Стефан Цвейг воздвиг вечный памятник в своей замечательной книге «Вчерашний мир», был построен на нищете рабочих масс; это был иллюзорный мир над пропастью, который с крушением Габсбургской монархии в 1918 г. был обречен на исчезновение, чтобы уступить место новым, более демократическим общественным и культурным формам.

Следует принципиально различать два периода: «историзм» эпохи грюндерства и культуру «конца века», которая во многих отношениях является реакцией на историзм и словно представляет альтернативу последнему.

Наряду с «деревенской» литературой Фердинанда фон Саара, Марии фон Эбнер-Эшенбах, Людвига Анценгрубера или Петера Розеггера важнейшую роль играет городская, специфически венская литература. Она называется часто литературой фельетонов или кафе и представлена такими писателями, как Петер Альтенберг, Эгон Фридель и «богемец» Йозеф Рот.

Критиком фельетонной литературы с присущим ей небрежным языком выступил Карл Краус, основавший «Факел» – важ- /329/ ный орган не только литературной, но и политической критики. Центральными фигурами в области культуры стали литературы Адальберт Штифтер, Артур Шницлер, Гуго фон Гофмансталь, Стефан Цвейг, Георг Тракль и Райнер Мария Рильке.

Людям, в своем большинстве не получавшим музыкального образования, которое давало бы возможность понимать становившуюся все более сложной технику композиции, хотелось просто слушать музыку и отдыхать под нее. Ценились выразительность и мелодичность, особенно значимой для музыки сделалась «атмосфера». При этом все более важную роль играло настроение слушателей. Поскольку музыка усложнялась, становилось необходимым ее объяснение; требовала разъяснений и ставшая чрезвычайно виртуозной техника исполнения – и поэтому программы составлялись даже там, где они не были предусмотрены композитором. Принципиальный спор между «формальной эстетикой», утверждающей, что музыка имеет собственный язык, и «эстетикой содержания», рассматривающей ее как нейтральное средство передачи смыслов, для полного понимания которых необходимо словесное изложение, ведет свое начало с тех пор и продолжается до нашего времени

Уже с XIX в. следует различать серьезную и легкую музыку, с начала XX столетия эта разница становится все более четкой. Габсбургская монархия дожила до высшего расцвета и той и другой. Классической музыкой немецкоязычного региона стали произведения Густава Малера,{50} Иоганнеса Брамса, Гуго Вольфа и Рихарда Штрауса. Самобытные национальные направления существовали и в других землях монархии – в Богемии его представляют /330/ Бедржих Сметана и Антонин Дворжак, а в Венгрии – Франц Лист и Бела Барток. С именами Йозефа Матиаса Хауэра, Арнольда Шёнберга, Альбана Берга и Антона фон Веберна связана додекафоническая музыка, являвшая собой радикальный разрыв с традиционными принципами композиции.

С сороковых годов XIX в. развивается такой самобытный музыкальный жанр, как вальс, ставший символом австрийской музыкальной культуры и остающийся таковым по сей день. Основателями этого направления выступили Йозеф Ланнер и Иоганн Штраус-отец, а своего высшего расцвета оно достигло в творчестве Иоганна Штрауса-сына.{51}

Как подражание «комической опере» Жака Оффенбаха возникла венская оперетта, ее шедевр, «Летучая мышь» И. Штрауса-сына, был впервые поставлен в 1874 г. Оперетта давала не только зеркальное отражение буржуазного общества, но и критический взгляд на него. Наряду со Штраусом, в этом жанре прославился Франц Легар. В изобразительном искусстве первоначально господствовал стиль эпохи грюндерства, иначе называемый историзмом или /331/ эклектизмом. Его наиболее яркое проявление – застройка Ринга, парадной улицы вокруг внутреннего города в Вене (и вполне сопоставимых комплексов в Будапеште и других центрах отдельных земель). Ринг был построен по решению императора Франца /332/ Иосифа от 20 декабря 1857 г. на месте старых валов, траншей и оборонительных укреплений. Эта улица длиной 6,5 км и шириной 57 м, открытая 1 мая 1865 г., была застроена по планам Людвига Фёрстера, Августа Зиккарда фон Зиккардсбурга и Эдуарда ван дер Нюлля. Между 1869 и 1888 гг. были возведены монументальные сооружения, стиль которых, вернее, как считали и считают критики, его отсутствие, мы называем «стилем Ринга», который копирует и эклектически соединяет все уже существовавшие тогда архитектурные формы. Это стало воплощением идеи, согласно которой каждая постройка должна была быть выполнена в стиле той эпохи, когда функции подобных зданий были выражены с наибольшей полнотой, поэтому парламент был выполнен в греческом стиле, университет – в стиле раннего римского барокко, а ратуша стилизована под позднюю готику эпохи расцвета фландрских городов. Архитекторами выступали Зиккард фон Зиккардсбург и Эдуард ван Нюлль (Опера), Готфрид Земпер и Карл Хазенауэр (Бургтеатр, Художественно-исторический музей и Музей естественной истории), Генрих Фёрстель (Университет, Вотивкирхе, Академия прикладного искусства), Теофиль Ханзен (Биржа, Парламент, Академия изобразительных искусств, Хайнрихсхоф) и Фридрих фон Шмидт (Ратуша). Строения перемежались обширными скверами и парадными площадями (Городской парк, Замковый сад площади Героев, Народный сад, парк у Ратуши).{52} /333/

Реакцией на «стиль Ринга» стал венский модерн (Отто Вагнер), в свою очередь, нашедший противника в радикализме Адольфа Лооса («Орнамент – это преступление»). Ведущим, можно сказать, модным художником этого времени, чье имя олицетворяет эпоху, стал Ганс Макарт, оформлявший среди прочего торжества по случаю серебряной свадьбы императорской четы 27 апреля 1879 г.

Это направление, которое молодое поколение считало недостаточно творческим, обрело противников в Сецессионе – течении, внесшем существенный вклад в изобразительное искусство конца XIX в. Его виднейшими представителями были Густав Климт {53} и Коло Мозер. Важнейшие достижения сецессионистов связаны с областью прикладного искусства и бытовой культуры.

Совершенно особое, правда, не признанное современниками место в австрийском искусстве занимал Эгон Шиле.{54}

Правление императора Франца Иосифа было пе- риодом расцвета науки в Габсбургской монархии; заслуживают быть отмеченными, по крайней мере, два ее направления, привлекшие внимание /334/ всего мира. Австрийская школа экономической теории развивала концепции манчестерского либерализма. Важнейшими теоретиками этого направления были Ойген Бём-Баверк, Ойген фон Филиппович и Йозеф Шумпетер; Карл Менгер (учитель кронпринца Рудольфа) разработал теорию предельной полезности (критерием /335/ стоимости товара является оценка потребителем). Вторая Венская медицинская научная школа создала целый ряд новаторских методик, составивших мировую славу Венского университета, плоды которой тот еще долго пожинал. Из многих врачей этой школы следует упомянуть хирурга Теодора Бильрота, анатомов Йозефа Гиртля и Карла Рокитанского, патолога Эмиля Цукеркандля, психиатра и нобелевского лауреата Юлиуса Вагнер-Яурегга. Сюда же, по большому счету, относятся и достижения жесткого оппонента Венского университета Зигмунда Фрейда,{55} психоаналитические методы которого решительно повлияли на мир XX в. Конец столетия ознаменовался замечательными достижениями как в области естественных наук (Людвиг Больцман, Эрнст Мах, Теодор Оппольцер), так и в философии (Людвиг Витгенштейн). /336/-/337/


Первая мировая война и крушение монархии

/337/ При заключении союзов Габсбургская монархия после семидесятых годов XIX в. исходила из положения дел в Европе, где противостояли друг другу два враждебных блока. В отношениях между всеми европейскими государствами существовали различные проблемы, и всеобщая готовность к войне была довольно велика. После поражения Австро-Венгрии в войне с Пруссией в 1866 г. Бисмарк умышленно отказался от приобретения новых территорий за счет Габсбургов, потому что уже тогда запланировал ближайший шахматный ход своей игры – заключение союза с австрийским императором. После Берлинской конференции 1878 г. это, наконец, удалось: Габсбургская монархия и Германия заключили Двойственный союз, призванный стать ядром всех последующих союзных соглашений. В 1882 г. к Двойственному союзу присоединилась Италия, а в 1883-м – Румыния. Между новыми союзниками и Дунайской монархией существовала напряженность, связанная с межнациональными отношениями и чреватая конфликтами при возможном взаимодействии. Как известно, около 700 тыс. итальянцев жили в тех областях монархии, на которые претендовали итальянские ирредентисты, вследствие чего возобновились серьезные столкновения между Италией и Габсбургской монархией. Подобные претензии высказывались и Румынией, поскольку в венгерской половине монархии под габсбургским владычеством находилось почти 4 млн. румын.

В качестве контрмеры был создан другой альянс: в 1894 г. заключили союз Франция и Россия, в 1904 г. – Франция и Англия и, наконец, в 1907 г. – Англия и Россия. Эти трем державам /338/ в союзе, получившем название Антанты,[136] суждено было стать партнерами по первой мировой войне.

После того как ряд конфликтов начинавшегося XX столетия был разрешен великими державами почти безболезненно для них (аннексия Боснии и Герцеговины в 1908 г., балканские войны 1911–1913 гг.), эту систему союзов привело в действие новое столкновение, вначале рассматривавшееся как сугубо локальный кризис. Наследник престола эрцгерцог Франц Фердинанд провел военный парад на маневрах в Сараеве в день св. Вита – сербского национального траура в годовщину поражения в битве на Косовом поле в 1389 г. Франц Фердинанд, лелеявший планы переустройства монархии, в соответствии с которыми предполагалось объединение южных славян под главенством хорватов, а значит, и Австрии (с аннексией Сербии, что было его излюбленной идеей), рассматривался многими национально настроенными сербами как злейший враг. В Сараеве ждали своего часа несколько групп, готовивших покушение. В первой половине дня 28 июня 1914 г. была брошена первая бомба, которая, однако, лишь ранила адъютанта наследника. Чтобы проведать его в больнице, эрцгерцог изменил маршрут и в результате проехал мимо Гаврило Принципа, прошедшего в Сербии специальную подготовку. Роковыми выстрелами были убиты эрцгерцог и его жена София фон Хоэнберг (урожденная графиня Хотек). Они были похоронены в Артштеттене (не столь родовитой Софии было отказано в чести быть погребенной в склепе монастыря капуцинов в Вене) – без участия представителей международного дипломатического корпуса, что также не способствовало мирному разрешению кризиса. /339/

Мощная пацифистская тенденция в европейской социал-демократии была столь же мало способна предотвратить войну, как и организованное движение за мир, главная представительница которого – Берта фон Зуттнер{56} умерла незадолго до начала войны. Германия поддержала жесткую позицию своего австрийского союзника в отношении Сербии, которой был предъявлен заведомо невыполнимый ультиматум. Сербия, со своей стороны, пользовалась поддержкой России. Так разразилась катастрофа, ко- торая стоила десяти миллионов человеческих жизней. Габсбургская монархия объявила войну Сербии. Последовала спешная мобилизация. Генералы стремились претворить в действительность давно уже разработанный план. Германия, в свою очередь, объявила войну России и Франции, немецкие войска прошли (чтобы обойти французские крепости на Рейне) через нейтральную Бельгию, что привело в негодование Англию. Объявления войны следовали одно за другим.

Оба союзника Центральных держав (Германии и Австро-Венгрии), то есть Италия и Румыния, вначале, как и предусматривалось договором, оставались нейтральными. Зато на стороне Центральных держав в войну вступили Турция и Болгария. Тем временем страны Антанты по Лондонскому договору 1915 г. пообещали Италии границу по Бреннерскому перевалу, а также различные приобретения на Адриатическом побережье и в Африке. В мае того же года итальянцы вступили в войну на стороне Антанты. Подобное произошло и с Румынией. /340/

Все страны, вступившие в войну, охватило сильнейшее национальное воодушевление, даже пацифистски и интернационально настроенные социал-демократы были захлестнуты волной бесчеловечной военной истерии. «Сербия должна умереть» (Serbien muß sterbien), «Каждый выстрел – один русский, каждый шаг – британец, каждый удар – один фран- цуз» (Jeder Schuss ein Russ, jeder Tritt ein Brit', jeder Stoß ein Franzos). Однако война, которая многим представлялась поначалу лишь непродолжительным приключением в Сербии, затянулась.

Германский стратегический замысел – принудить Францию к быстрому заключению мира (так называемый план Шлиффена) провалился в сражении на Марне. Кровопролитная позиционная война в Северной Франции, вызывавшая опасения стратегов /341/- /342/ («Верденский ад»), сковала войска, которые первоначально предполагалось ввести в действие против России. В ходе войны на Востоке фронт продвигался сначала в одном, потом в другом направлении, Галиция и Буковина были опустошены. Возле Балканского театра военных действий вскоре возник новый фронт, появившийся после вступления в войну Италии. Главные бои развернулись преимущественно в горах и на реке Изонцо. Несмотря на некоторые успехи Центральных держав, их положение все более ухудшалось, и, прежде всего, из-за недостаточного снабжения сырьем.

Росли и внутренние трудности. В Габсбургской монархии еще до 1914 г. было введено правление на основе параграфов Конституции, дававших право правительству использовать внепарламентские формы правления. С началом войны установилась военная диктатура, под контролем которой, согласно закону о «чрезвычайных военно-экономических полномочиях» правительства, отныне находилась и экономика. Были распущены профсоюзы, введена цензура, фабрики поставлены под военный контроль, рабочих силой заставляли трудиться. В знак протеста против этой системы Фридрих Адлер, сын одного из вождей социал-демократии – Виктора Адлера, застрелил премьер-министра графа Карла Штюргка, чтобы потом в ходе громкого процесса бросить гневное обвинение монархии. Снижение зарплаты и рост цен на продовольствие имели следствием протесты и забастовки рабочих; правительство отвечало кровавыми расправами. Победоносная Октябрьская революция в России пробудила надежды на мир и хлеб и у рабочих других воюющих стран. Стали создаваться рабочие и солдатские советы. Частыми сделались восстания в армии, самое известное из которых произошло в феврале 1918 г. на австрийской военно-морской базе в Которе (Каттаро). Но все эти мятежи были подавлены, а большинство зачинщиков повешено. В армии, всегда выступавшей гарантом целостности государства, обострились национальные противоречия. Следствием было массовое дезертирство и разложение еще до конца войны.

Хотя в 1917 г. германскому Генеральному штабу удалось, отправив Ленина в Россию, обострить там положение, а в марте 1918 г. заключить с этим противником сепаратный мирный договор (Брест-Литовский мир), вступление в войну США свело это преимущество на нет. Жесткая позиция Антанты укреплялась и нашла свое яркое выражение в формуле: «Разрушить Австро-Венгрию». /343/

Планам американского президента Вильсона разделить Австро-Венгрию на «национальные государства» вполне соответствовали устремления угнетенных народов монархии. Однако монархия не могла быть разделена между отдельными нациями «четкими» границами, поскольку таковых просто-напросто не существовало.

Поражению Центральных держав, зафиксированному в перемирии, заключенном 3 ноября 1918 г., предшествовал распад Габсбургской монархии. Еще в октябре в Загребе было объявлено об образовании «Государства сербов, хорватов и словенцев» (позднее – Югославия); вскоре после этого от монархии отделились поляки. Четырнадцатого октября 1918 г. в Праге была провозглашена Чехословацкая республика. Император Карл, унаследовавший трон после Франца Иосифа и честно, хотя и неумело, пытавшийся окончить войну, двумя днями позже издал манифест, в котором объявлял о намерении преобразовать Габсбургскую монархию в федеративное государство. Но было уже поздно.

Двадцать первого октября 1918 г., реагируя на происходящее, в Вене собрались немецкоязычные депутаты имперского парламента. Было создано временное Национальное собрание, в которое вошли 101 «немецко-национальный» и 72 «христианско-социальных» депутата, 42 социал-демократа и 16 прочих. На императора было оказано давление, и 11 ноября Карл подписал манифест, в котором заранее признавал решение Национального собрания о будущей форме правления (от чего он потом, однако, отказал- ся). Двенадцатого ноября 1918 г. Национальное собрание провозгласило республику – долгая история габсбургского владычества осталась в прошлом. В истории Австрии началась новая глава. /344/-/345/

Трудности нового начала

/345/ Обстоятельства, сопровождавшие провозглашение республики «Немецкая Австрия» 12 ноября 1918 г., со всей ясностью показывают трудности первых лет существования нового государства. Император вовсе не отказался от престола и никогда этого не делал. Габсбурги считали сохраняющим силу свое право на престол вплоть до шестидесятых годов, и многие высказывания последних лет обнаруживают, что в глубине души они все еще придерживаются этой точки зрения. Когда в парламенте провозглашали республику, красногвардейцы попытались взять здание штурмом. Возникла перестрелка, два человека погибли; красно-бело-красный флаг был сорван, из него вырвали белую полосу, и вновь был поднят уже красный флаг – как символ Республики Советов (по русскому примеру). В течение нескольких месяцев оставалось неясным, будет ли Австрия развиваться в направлении демократической республики или станет государством советского образца, каким на непродолжительное время сделались Венгрия и Бавария (в апреле 1919 г. коммунисты действительно попытались захватить власть). Провозглашение республики вовсе не означало утверждения независимого государства; напротив, республика «Немецкая Австрия» (в которой, как предполагалось, жили все немцы монархии) должна была стать частью Германской республики – планировалось объединение двух демократических государств. Таким образом парламентарии выражали «тенденцию эпохи» – девизом тех лет было «самоопределение наций». Однако не для побежденных в первой мировой войне держав. /346/

Уже в феврале 1919 г. в этом государстве, еще не имевшем четких границ, состоялись выборы. В парламент были избраны 72 социал-демократа, 69 «социальных христиан», 26 пангерманцев (кроме того, один чешский, один демократический и один сионистский депутаты). Впервые в Австрии в выборах участвовали женщины, получившие избирательные права. Еще одним существенным изменением, повлиявшим на результаты выборов, стал переход от мажоритарной системы (при которой в избирательном округе считается избранным лишь один кандидат, набравший более 50 % голосов) к пропорциональной. Благодаря передаче оставшихся голосов тем партиям, которые получали основной мандат (и в ущерб малым партиям), новая система гарантировала процентное соотношение депутатов, примерно соответствовавшее доле полученных партией голосов.

Социал-демократ Карл Реннер{57} сформировал коалиционное правительство. По крайней мере, одна проблема в это время была «решена»: экс-император Карл отправился в изгнание в Швейцарию; все привилегии Габсбургов были отменены при провозглашении республики; правящую ветвь семьи выслали из страны, и все, что принадлежало им как правителям (но не их частная собственность), было конфисковано. Одновременно был издан закон, упразднявший в Австрии дворянское сословие (в том числе титулы).

Решить другие проблемы было сложнее. Территория государства не была четко определена; вначале республика претендовала на все населенные немцами области монархии. Но парижские мирные конференции (для Австрии – в предместье Сен-Жермен) с их «мирным диктатом» перечеркнули эти расчеты. Немецкоязычный пояс Богемии отошел к Чехословакии, которая, считаясь государством-победителем, ссылалась в качестве аргумента на исторические границы Чешского королевства. По преимуществу немецкоязычный Южный Тироль до линии по перевалу Бреннер перешел – согласно договоренностям с Антантой, заключенным в 1915 г., – к Италии, точно так же как населенная немцами и словенцами Канальская долина. Если в Южном Тироле проведение новой границы можно было хотя бы географически обосновать наличием водораздела, то в случае с Канальской долиной было невозможно и это. Здесь ясно обнаружились истинные мотивы проведения новой границы: Италия по стратегическим соображениям не могла отказаться от железнодорожного узла Тарвизио (Тарвис). /347/

Столь же сложными были отношения на юге Штирии и в Каринтии. В бывшей Южной Штирии (сегодня провинция Штайерска в Словении) проживало говорящее на словенском большинство (420 тыс. жителей), которому в городах противостояло немецкое меньшинство (76 тыс. жителей). Эта область, на которую претендовало сербо-хорватское государство, после жестоких столкновений в январе 1919 г. («Марбургское кровавое воскресенье») отошла к будущей Югославии. Несколько иначе развивалась ситуация в Каринтии, которую попытались занять словенские отряды. Это привело к настоящей кампании, проходившей в два этапа. В апреле 1919 г. столица Каринтии Клагенфурт (Целовец) была занята словенскими частями. В результате пришлось пойти на использование (в виде исключения) средства, рекомендованного американским президентом Вильсоном в известных «14 пунктах», – референдум. Десятого октября 1920 г. прошло голосование в зоне А, южнее Клагенфурта. Там словенцы составляли большинство, тем не менее, 60 % населения проголосовало за то, чтобы остаться в Австрии. Возможно, на этот результат повлияло обещание автономии (которое потом – и до сих пор – так и не было выполнено), а также тот факт, что в Австрии не было воинской повинности (что побудило многих женщин голосовать за Австрию). Голосование в небольшой зоне Б, севернее Клагенфурта (здесь словенцы были в меньшинстве), было уже ненужным. Проблема казалась решенной, но «оборонительная борьба», ставшая идеологией многих каринтийских немцев, придала вопросу крайне эмоциональный характер. Дальнейшее развитие событий – во время и после второй мировой войны – имело след- /348/ ствием углубление раскола и усиление ненависти по отношению к национальному меньшинству.

Кроме «успеха» референдума в Каринтии Австрия получила и другой территориальный выигрыш. Западные части венгерских комитетов: Пресбург (Братислава), Визельбург (Мошонмадьяровар), Эденбург (Шопрон) и Айзенбург (Вашвар) – в значительной степени были немецкоязычными, хотя там имелись также хорватское (около 40 тыс. человек) и венгерское (около 6 тыс.) национальные меньшинства. В декабре 1918 г. эта область отделилась от Венгрии и объявила себя республикой «Хайнценланд» («хоанц» – самоназвание бургенландцев). По Сен-Жерменскому мирному договору она должна была отойти к Австрийской республике. С политической точки зрения исходное положение здесь было легче, так как Венгрия, значительно уменьшенная в размерах по Трианонскому договору, также являлась побежденной страной. Референдум был проведен лишь в округе Эденбурга, его итоги оказались в пользу Венгрии. (Впрочем, результатами голосования манипулировали с помощью дружески настроенного в отношении Венгрии итальянского наблюдателя.) Только в 1921 г. Австрии удалось при участии жандармерии (за неимением армии) и после ожесточенных боев с венгерскими партизанами занять территорию Бургенланда (без Эденбурга). Таким образом, была образована девятая федеральная земля (в 1920 г. Вена и Нижняя Австрия были разделены).

Наглядный пример эгоистического метода аргументации со стороны Австрии – в чем в нашей старой литературе обычно упрекаются другие страны – дает судьба земли Форарльберг.

Эта некогда заселенная алеманами область в экономическом и культурном отношении была ориентирована на Швейцарию. В мае 1919 г. форарльбержцы провели референдум, в ходе которого большая часть населения высказалась за присоединение к Швейцарской конфедерации. По различным причинам как международно-правового, так и внутреннего характера (стремление сохранить равновесие католических и протестантских кантонов) швейцарцы реагировали очень сдержанно и испросили согласия венского правительства. Последнее, однако, вопреки прежним декларациям о праве наций на самоопределение не дало согласия – исходя, главным образом, из экономических причин. Форарльберг остался в составе Австрии.

«Присоединение» (Anschluß) к Германии, которое предполагалось при основании нового государства, так и не состоялось. Сен- /349/ Жерменский и Версальский мирные договоры запрещали объединение, и в результате самостоятельная Республика Австрия оказалась «государством, которого никто не хотел», «государством вопреки желанию». Для немецких националистов (пангерманцев) аншлюс был главным требованием по идеологическим причинам; /350/ социал-демократы решительно поддерживали эту идею по экономическим и политическим соображениям. Крупное государство представлялось экономически более жизнеспособным, к тому же объединение могло укрепить позиции австрийской социал-демократии. Германия была развитой индустриальной страной с многочисленным пролетариатом и сильной социал-демократической партией, тогда как Австрия сохраняла по преимуществу аграрный характер. Крестьяне традиционно голосовали за социальных христиан, и социал-демократы боялись, что им никогда не удастся прийти к власти. Отто Бауэр (политик и ведущий теоретик рабочего движения) думал, прежде всего, о расширении своей аудитории. Социальные христиане, в свою очередь, из политических соображений также поддерживали идею аншлюса, однако довольно вяло. Нельзя было пренебречь и волей населения (в Тироле после окончания войны был проведен неофициальный референдум, около 90 % участников которого высказались за аншлюс).

Большие проблемы маленькой страны сначала обнаружились в экономике. В старой монархии отношения между аграрными районами и промышленными чешскими областями были сбалансированы. С распадом этого экономического пространства Австрия оказалась не в состоянии удовлетворить своих потребности как в продовольствии и энергии (унаследовав 12 % населения монархии, она получила всего лишь 0,5 % угледобычи), так и в промышленных товарах.

Первым следствием создавшегося положения стали две голодные зимы – 1918/19 и 1919/20 гг. Вена была слишком крупной столицей для небольшой страны. Содержание многочисленного чиновничества для сократившейся подвластной территории создавало острую финансовую проблему. Рост инфляции был чудовищным: если жизненные потребности одной семьи в течение четырех недель 1919 г. можно было покрыть за 2500 крон, то три года спустя для этого было необходимо уже 300 тыс. крон! Социал-демократы, входившие в правительство и осуществившие целый ряд важных мер в пользу рабочих (восьмичасовой рабочий день, отпуск, пособие по безработице, создание производственных советов на предприятиях, укрепление профсоюзов), выступили за выход из финансовой нужды посредством резкого увеличения налогообложения богатых. Однако в итоге прошло предложение социальных христиан, возглавляемых прелатом и университетским профессором Игнацем Зайпелем.{58} /351/

Зайпель считал, что выход из экономических трудностей возможен лишь при помощи иностранных займов. Проблема, однако, заключалась в том, что Австрию не считали кредитоспособной. После краха большой коалиции и новых выборов, на которых явное большинство получили социальные христиане, пангерманцы и близкий к ним «Сельский союз» («Ландбунд»), был предпринят ряд шагов. Канцлер Иоганн Шобер, близкий в 1921 г. к немецким националистам, заключил в Лане (Ланы) договор с Чехословакией, по которому Австрии был предоставлен значительный кредит при условии обещания отказа от аншлюса. Немецкие националисты были разочарованы, Шобер ушел в отставку, и Зайпель сам возглавил правительство. «Санация Зайпеля» вступила в решающую стадию. Он искусно играл на соперничестве государств-соседей и, в конце концов, получил по Женевскому протоколу кредит более чем на 650 млн. крон – вновь в обмен на подтверждение отказа от идеи аншлюса.

Под контролем Лиги Наций финансовое положение Австрии стало понемногу поправляться; инфля- ция была поставлена под контроль, и в 1925 г. было введено «твердое» обеспечение шиллинга («альпийского доллара»). Политика международных кредитов сопровождалась рядом оздоровительных мероприятий – прежде всего, были уволены или, как тогда выражались, «прагматизированы» лишние чиновники и, таким образом, раздутый аппарат управления приведен в соответствие с нуждами небольшого государства. Подобные шаги, разумеется, не добавляли популярности правительству (в особенности среди бюрократов). /352/-/353/

Тем не менее, период до 1926 г. – к этому времени заканчивался срок контроля Лиги Наций над бюджетом страны – был относительно мирным. Однако уже намечались будущие межпартийные конфликты, создавались партийные военизированные организации, позиции обеих больших партий становились все более радикальными. Ожесточенные споры в парламенте по поводу «сокращения» чиновников и по вопросу защиты прав квартиросъемщиков, а также постоянно возобновлявшиеся дебаты об аншлюсе были прологом уличных схваток. Когда 30 января 1927 г. в Шаттендорфе (Южный Бургенланд) прогремели выстрелы, повлекшие за собой гибель нескольких человек, разрушение демократического строя началось. /354/-/355/

«Красная Вена»

/355/ В монархии социал-демократы играли довольно незначительную роль, и лишь введение всеобщего избирательного права обеспечило их подъем. После 1918 г. они представляли собой одну из главных политических сил. Исповедовавшая интернационализм социал-демократическая партия отличалась строгой организацией, пользовалась поддержкой огромного количества избирателей, и профсоюзы в значительной степени находились под ее руководством.

Для австрийской социал-демократии, как для всех рабочих партий мира, русская революция 1917 г. и возникновение Советского Союза были событиями, в отношении которых следовало определить свою позицию. Хотя после 1888–1889 гг. партия стала на путь ревизионизма, ее левое крыло сохраняло верность революционной идеологии. В то время как коммунистические партии, следуя в фарватере советской политики, объединились в III Интернационал, социал-демократы восстановили Второй, который иронически называли «Двухсполовинным».

Австромарксизм, виднейшими представителями которого являлись идеолог левого крыла партии От- то Бауэр,{59} финансист и политик Рудольф Гиль- фердинг и секретарь II Интернационала Фридрих Адлер, представлял собой особую интерпретацию марксизма. В противоположность диалектическому материализму, основанному на идеях Гегеля, австромарксизм базировался на неокантианстве.

Австромарксисты пытались найти компромисс между большевистскими и ревизионистскими взглядами. Революционной, правда, чаще всего была фраза, тогда как политика социал-демо- /356/ кратов отличалась нерешительностью и склонностью к компромиссам. Если Ленин был убежден, что сначала нужно разжечь пролетарскую революцию, результатом которой станет рождение нового мира, то они, вполне в духе просветительской традиции, стремились создать путем воспитания новое человечество, которое потом будет способно осуществить социалистическую революцию. Социал-демократы открыли целый ряд собственных образовательных учреждений, призванных составить альтернативу насквозь буржуазной государственной системе образования. Социал-демократия Первой республики руководствовалась представлениями о новой культуре, противостоящей высокой культуре прошлого, определявшейся буржуазными ценностями; в «Красной Вене» это могло быть реализовано лучше, чем в любом другом месте страны.

Были созданы народные общеобразовательные школы. Организованные при них вечерние курсы должны были дать рабочим доступ к основам образования. Венчала систему высшая партийная школа, где преподавали выдающиеся интеллектуалы того времени. Поскольку установки консервативных партий были враждебны современности (у одних это было обусловлено непримиримостью католической церкви к прогрессу, у других – обращенным в прошлое немецким национализмом), интеллектуалы, мыслившие по-новому, могли проявить себя лишь в социал-демократической среде. К тому же социал-демократия была единственной партией, в программе которой не было антисемитских положений, поэтому еврейские интеллектуалы почти не имели альтернатив.

В рамках социал-демократической образовательной программы были созданы рабочие библиотеки, призванные постепенно изменить круг чтения пролетариата. По-настоящему ценным про- /357/ изведениям литературы (например, книгам фон Травена, Синклера, Золя, Ремарка) предстояло заменить сочинения Карла Мая и Хедвиги Куртс-Малер. Получила развитие особая рабочая литература, известнейшими представителями которой были Альфонс Петцольд, Карл Циак, Эрнст Фишер, Фриц Розенфельд и Йозеф Луитпольд Штерн. Их главной темой был «социальный вопрос», судьба и нужды рабочих.

Противостояние с господствующей буржуазной культурой было особенно явным в сфере культуры праздника, издавна игравшей в Австрии важную роль. Вместо христианских (важнейшим «парадным днем» социальных христиан был праздник Тела Христова) стали отмечаться рабочие праздники. В главный из них, День труда (1 мая), учрежденный еще в 1890 г., по венскому Рингу, демонстрируя свою мощь, маршировали представители рабочего движения. Новыми рабочими праздниками были день основания Республики (12 ноября) и день годовщины революции 1848 г. (13 марта). В качестве праздничных отмечались даже дни рождения Карла Маркса (5 мая) и Фердинанда Лассаля (11 апреля). /358/

Эти празднества могли мобилизовать массы, так же как и спорт, который укреплял коллективное сознание. На первом плане при этом были не традиционные для буржуазного общества и основанные на конкуренции состязания, а коллективные физкультурные занятия без победителей. Особенное внимание социал-демократы уделяли массовым гимнастическим упражнениям и командному спорту. В 1931 г. в Вене были даже проведены Олимпийские игры рабочих, в которых участвовало 100 тыс. человек. Забота о физической культуре была тесно связана с новым отношением к телу, в распространении которого социал-демократы сыграли немалую роль. Эти изменения в большей степени затронули женщин, чем мужчин. По крайней мере, характерная для XIX в. женская покорность была совершенно преодолена. Короткие платья позволяли теперь видеть то, о чем мужчины XIX в. едва ли могли мечтать; длинные косы ушли в прошлое, в моду вошла стрижка «под мальчика», такая короткая, что не мешала заниматься спортом и не нуждалась в особом уходе. Шокировавшие консерваторов купальные костюмы позволили женщинам, занимавшимся водным спор- /359/ том, свободнее двигаться; многие социал-демократки были сторонницами культуры обнаженного тела – нудизма. Требования женщин легализовать аборты и вывести вопрос о разводе из-под церковной юрисдикции были оставлены в Первой республике без внимания и поддерживались только находившимися в оппозиции социал-демократами.

Однако спортивная, эмансипированная и работающая женщина представляет лишь одну грань двойственного образа, пропагандировавшегося социал-демократией в своих организациях и журналах (таких, как «Недовольная» – Unzufriedene). Наряду с этим, они советовали женщинам ценить домашнюю жизнь, заботиться о семье и быть нежной с мужем – не в последнюю очередь, затем, чтобы удерживать его от посещений трактира (алкоголизм все еще оставался проблемой рабочего класса). Как и во многом другом, теория и практика заметно расходились.

Дети социал-демократов должны были воспитываться в группах и с раннего возраста приучаться к коллективизму. Для детей и юношества были открыты такие организации, как «Красные соколы» (социал-демократический вариант христианских бойскаутов), «Друзья детей» или «Социалистическая рабочая молодежь». Социал-демократы пытались проводить свои идеи и в государственных школах; впрочем, реформы Отто Глёкеля,{60} который в 1919–1920 гг. был помощником государственного секретаря по образованию, удалось осуществить лишь отчасти.

«Культуркампф»[137]* между социал-демократами и церковью в Первой республике был очень острым, он проник в школу, разгорелся вокруг требований упростить разводы и разрешить аборты, но особенно энергично велся на втором плане – вокруг вопроса о кремации. Последний стал очень актуальным в связи со строительством крематория на венском Центральном кладбище и привел к ожесточенным спорам с деятелями католической церкви, категорически отвергавшей кремацию. Социал-демократы были принципиальными атеистами, многие члены партии не принадлежали ни к какому вероисповеданию. Некоторые политические события, например, пожар во Дворце юстиции, вызвали волну массовых выходов из церкви (как протест против Зайпеля, «прелата без снисхождения»). В то же время (забавный курьез) атеис- /360/ ты организовали своего рода эрзац-церковь – «Союз свободомыслящих». К подобным антицерковным организациям относилось также объединение «Пламя», занимавшееся похоронным страхованием и отличавшееся чрезвычайно высокой степенью организованности входивших в него рабочих и работниц.

Подобно своим политическим противникам – социальным христианам, которым удалось преобразовать союз фронтовиков в хаймвер[138] и превратить в свой инструмент профессиональную армию, социал-демократы также создали партийную армию. Республиканский шуцбунд[139] представлял собой вооруженное формирование, поначалу призванное охранять партийные мероприятия. Но вскоре оно зажило собственной жизнью. Шуцбундовцы были самой радикальной частью социал-демократии (как и хаймвер у социальных христиан) и находились в крайне напряженных отношениях с противником. С 1927 г. конфронтация постоянно усиливалась и достигла высшей точки в 1934 г., когда в обстановке начала гражданской войны шуцбунд уже не следовал сдерживающей политике партийного руководства.

Степень распространенности социал-демократических идей, естественно, не была одинаковой по всей стране; центрами демократической деятельности наряду с Веной стали индустриальные районы Верхней Австрии и Штирии. В Вене, которая по конституции 1920 г. являлась самостоятельной землей и была отделена от «черной», то есть клерикальной, Нижней Австрии, «красные» могли действовать успешнее всего. «Красная Вена» отличалась не только особой, уже описанной контркультурой, но и значительными социальными достижениями. Стремле- ние социал-демократов создать для рабочего класса достойный мир нашло зримое выражение в коммунальном строительстве. В межвоенное время муниципалитет Вены построил современные жилищные комплексы, которые низкими ценами найма, наличием зеленых насаждений и санитарного оборудования резко отличались от наемных городских казарм с царившей там нищетой и антисанитарией (в 1910 г. в Вене все еще оставалось около 90 тыс. субарендато- ров и 75 тыс. съемщиков коек). С 1925 по 1934 г. было построено 337 городских комплексов, в которых насчитывалось почти 64 тыс. квартир. Здесь также должно было воспитываться коллективистское со- /361/-/362/ знание; наряду с общими домовыми прачечными планировалось даже оборудовать общие кухни, в которых бы некоторые женщины готовили пищу для всех остальных. Но столь радикальные идеи реализовать не удалось. Социальные учреждения (ясли и детские сады) сделали для женщин возможной профессиональную деятельность; отсутствие трактиров соответствовало социал-демо- /363/ кратическому идеалу борьбы с алкоголизмом («Думающий рабочий не пьет, а пьющий рабочий не думает»). Консерваторы обвиняли социал-демократов в том, что эти коммунальные здания якобы размещались в стратегических пунктах и строились как крепости. Гражданская война 1934 г. показала, однако, что эти бастионы не могут служить надежной защитой идей демократии. /364/-/365/

От демократии к диктатуре – австрофашизм и национал-социализм

/365/ Политическая жизнь первых послевоенных лет развивалась относительно мирно, хотя идеологическое противостояние обеих больших партий было непреодолимо. Социально-христианская партия, которой вскоре после краха большой коалиции предстояло (теперь в коалиции с пангерманцами) сформировать правительство, была расколота. Одно крыло, группировавшееся вокруг Фридриха Фундера, Леопольда Куншака, Рихарда Шмица и Виктора Кинбека, выступало за сохранение монархии, другое – во главе с Йодоком Финком и прелатом Иоганном Непомуком Хаузером – за республику. В конце концов, было принято решение в пользу республики; одновременно решено было выступить за аншлюс, хотя сама по себе эта идея была социальным христианам чужда.

Выдающейся личностью Социально-христианской партии был, несомненно, Игнац Зайпель, который рассматривается исследователями либо как крупный интеллектуал и спаситель Австрии от экономической катастрофы, правоверный католик и великий государственный деятель, либо же как демонический черный человек, символ клерикального фашизма и носитель антидемократических идей. Зайпель вел свою партию в четко антимарксистском направлении; подобно своим политическим противникам, он был человеком бескомпромиссным, отвергавшим соглашения. Им все больше овладевало желание устранить из политической жизни левых, которых он ненавидел всей душой. Укреплявшиеся с годами антипарламентские и антидемократические идеи Зайпеля, выступавшего сторонником однопартийного государства под католическим знаменем, быстро распространя- /366/ лись в консервативном лагере, их разделяли и развивали деятели хаймвера. Основой последнего стали послевоенные объединения фронтовиков, располагавшие значительными запасами оружия неофициально разоруженной армии монархии. Вскоре социальным христианам удалось перестроить эти организации в нужном им направлении и создать из них партийную армию. Исполнительная власть государства (в том числе жандармерия, полиция и кадровая армия) при социально-христианском правительстве была очищена от «неблагонадежных элементов» (левых) и все больше становилась инструментом власти консерваторов. Опираясь на христианское социальное учение (провозглашенное папой Львом XIII в 1891 г. в энциклике «Рерум новарум» и в 1931 г. получившее развитие в булле папы Пия XI «Квадрагезимо анно»), ненавидевшие марксизм и демократию хаймверовцы хотели построить «сословное государство», основой которого стали бы сословия, сформированные не по признаку рождения, а по роду профессиональных занятий. Так они надеялись положить конец борьбе классов и создать «христианский» режим. Неоромантические идеи в изложении профессора Венского университета Отмара Шпанна, оказавшего влияние на целое поколение молодых консерваторов, требовали авторитарной власти и сильного «вождя». Путь к фашизму{61} был намечен.

После более или менее удавшейся «санации Зайпеля», которая в 1926 г. была закончена, 30 января 1927 г. началась череда событий, в конечном итоге, завершившихся падением демократии в Австрии. К тому времени уже сделались постоянными столкновения между хаймвером и шуцбундом. Обычно они принимали форму потасовок, что вполне было в духе «сельских народных обычаев», однако случившееся 30 января в Шаттендорфе, на юге Бургенланда, далеко превзошло все прежнее. Хаймверовцы открыли огонь по группе шуцбундовцев и убили инвалида и ребенка. В июле 1927 г. трое хаймверовцев предстали перед судом, но этот суд, состоявший из участкового судьи и судебных заседателей, вынес оправдательный приговор. С точки зрения формального права один из этих троих в самом деле был невиновен, потому что смертельными оказались лишь два выстрела, но с политической точки зрения приговор был неоправданным. Социал-демократическая «Рабочая газета» (Arbeiterzeitung) в пламенной передовой статье главного редактора Фридриха Аустерлица призвала к протесту. Пятнадцатого июля 1927 г. состоялась демонстрация рабочих /367/ у Дворца правосудия, которая закончилась пожаром в его здании. Вмешались полиция и армия, стрелявшие по безоружным демонстрантам. Восемьдесят девять из них (а также четверо полицейских) были убиты, многие получили ранения. Ответственность за приказ открыть огонь лежала на канцлере Зайпеле, получившем тогда прозвище «Безжалостный прелат», и начальнике венской полиции Шобере, прозванном «Убийцей рабочих».

Социал-демократы реагировали сдержанно и не использовали этот повод для принятия принципиальных решений. Таким образом, буржуазный лагерь одержал победу. Это усилило антидемократические тенденции и желание одолеть политического противника силой. Хаймвер все больше и больше попадал под влияние итальянского фашизма, и это укрепляло его антимарксистскую позицию. Разумеется, Бенито Муссолини помогал хаймверу не только советами, как избавляться от «красных», но также деньгами и оружием.

События 1927 г. усилили и без того свойственные социал-демократам антиклерикальные настроения. Начались многочисленные выходы из церкви, которые, в конце концов, привели к запоздалому отказу Зайпеля от активной политической деятельности. Однако, и находясь за кулисами, он держал все нити в своих руках. Гораздо более слабые правительства социально-христианских политиков (Штрерувица, Вогуэна) или немецкого националиста Шобера оставались в тени укреплявшегося и становившегося все более радикальным хаймвера. В мае 1930 г. в «Корнойбургской клятве» хаймвер заявил об отказе от демократии западного образца и потребовал создания сословного однопартийного государства, что представляло собой чисто фашистскую программу («Мы возьмем власть в государстве. Мы отвергаем демократию и парламентаризм. Мы являемся приверженцами принципов фашизма»).

В ноябрьских выборах 1930 г. (как выяснилось потом, они на долгое время стали последними парламентскими выборами) хаймверовцы участвовали как «Отечественный блок» и получили 9 мандатов. Социальные христиане получили 66 мест, блок Шобера – 19. Таким образом, буржуазный лагерь располагал солидным большинством, но все же социал-демократическая партия с ее 72 местами в парламенте представляла собой сильнейшую партию страны. Положение усугублялось первыми, пока еще незначительными успехами национал-социалистов. Хотя они не получили ни одного мандата, за них проголосовало почти 100 тыс. человек. /368/

Паника в рядах социальных христиан возросла, когда на последовавших вскоре местных выборах поданных за национал-социалистов голосов существенно прибавилось. Еще более слабые социально-христианские правительства (Отто Эндера, Карла Буреша, «правительство слабой руки») должны были, прежде всего, бороться с проявлениями мирового экономического кризиса (начавшегося в «черную пятницу» 24 октября 1929 г. на Уолл-стрит), который поставил под угрозу успехи «санации Зайпеля». Милитаризация общества и радикализация вооруженных организаций были следствиями безработицы и неуверенности в будущем. Выдвинувшийся в это время социально-христианский политик Курт фон Шушниг{62} организовал в качестве своей опоры и противовеса хаймверу штурмовые отряды явно монархической ориентации. Части штирийского хаймвера во главе с Вальтером Пфримером попытались в 1931 г. осуществить путч, который, однако, в течение нескольких часов провалился сам со- /369/ бой. Хотя Пфримеру было предъявлено обвинение в государственной измене, он был оправдан.

В 1932 г. ушли из жизни две выдающиеся личности двадцатых годов – Зайпель и Шобер. На их место пришло новое поколение политиков, наиболее видными из которых были Энгельберт Дольфус{63} и Курт Шушниг; оба были министрами в кабинете Буреша. Огромный успех национал-социалистов на местных выборах /370/ 1932 г. – во время которых лагерь немецких националистов заметно дрейфовал в сторону свастики, а социальные христиане потеряли немало своих избирателей – убедил правящие круги в том, что новые выборы нужно, по меньшей мере, отсрочить или вообще отменить. Когда Доль- фус возглавил правительство, многие думали, что «сильный человек» нашелся.

Экономические трудности, порожденные мировым кризисом, можно было преодолеть при помощи Лиги Наций, которая в соответствии с Лозаннским протоколом 1932 г. предоставила кредит в 300 млн. шиллингов; однако этот договор вызвал в стране бурную дискуссию, поскольку вновь содержал запрет на аншлюс. Дискуссию сопровождали столкновения и стачки. Во время парламентских дебатов 4 марта 1933 г. возникла необходимость в повторном голосовании. Решение зависело от единственного голоса, и тут председатель Национального совета социал-демократ Карл Реннер оставил свой пост: таким образом, он прибавил один голос своей партии, ибо, будучи президентом, не имел права голосовать. Председательство был вынужден принять второй парламентский президент, представитель социально-христианской партии Рудольф Рамек, что отнимало один голос у его партии. Тогда он тоже оставил свой пост, и председателем стал третий президент, немецкий националист Зепп Штраффнер. По неясным причинам он тоже отказался от своего поста. Таким образом, не осталось ни одного председателя, могущего продолжить или закрыть заседание, и сбитые с толку депутаты покинули парламент. Это был шанс, которого дожидался Дольфус. Процедурная ошибка давала повод распустить парламент (социальные христиане говорили о «самороспуске») и воспрепятствовать новым выборам.

Когда Штраффнер, осознав свой промах, попытался вновь собрать парламент, явившихся на заседание депутатов разогнали силой. Социал-демократический шуцбунд был распущен и запрещен, равно как и коммунистическая партия; отряды хаймвера отныне становились своего рода вспомогательной полицией. Президент страны Вильгельм Миклас, один обладавший правом официально распускать парламент и назначать новые выборы, под нажимом своих партийных друзей промолчал. По совету Роберта Хехта, заведующего отделом Министерства внутренних дел, правительство воспользовалось жалобой социал-демократического правительства земли Вена, поданной в Верховный суд, для упразднения этой контрольной инстанции. Члены суда из числа социаль- /371/-/372/ ных христиан вышли из его состава, сделав его, таким образом, неспособным к принятию решений. Отныне управление страной базировалось на «военно-экономических чрезвычайных полномочиях» времен первой мировой войны.

Социал-демократы, все еще занимавшие ряд важных постов, реагировали весьма сдержанно. Было решено ответить вооруженным восстанием только в том случае, если власти станут распускать партию, запрещать профсоюзы, атаковать «Красную Вену» или осмелятся провозгласить фашистскую конституцию.

Успехи национал-социалистов на местах (в Инсбруке они получили 40 % голосов) и усиление нацистского террора привели к запрету в июле 1933 г. НСДАП[140]* в Австрии. Но после прихода к власти в Германии Гитлера это уже не было решением проблемы. Многие австрийские члены НСДАП удалились в рейх и создали там Австрийский легион, тогда как нелегальная партия развернула бурную деятельность внутри страны.

Движение к диктатуре становилось все более явным. Во время празднования в сентябре 1933 г. юбилея «освобождения от турок» (1683) и проходившего в те дни Католического съезда Дольфус заявил, что его целью является построение сословного государства с сильным авторитарным руководством. Обыски в помещениях рабочих организаций с целью найти оружие и аресты шуцбундовцев стали подготовкой к последнему шагу. В Вёллерсдорфе для политических противников был построен «лагерь интернирования» (наименование концентрационного лагеря, пусть и не вполне сопоставимого с национал-социалистическими). При поддержке католической церкви и фашистской Италии правительство решилось выступить против социал-демократии. Одиннадцатого февраля 1934 г. руководитель хаймвера и министр внутренних дел Эмиль Фей на собрании в Гроссенцерсдорфе объявил о предстоящем ударе: «Завтра мы выйдем на работу и завершим ее». Руководство социал-демократической партии отреагировало, как всегда, нерешительно-сдержанно, но руководитель шуцбунда города Линца Рихард Бернашек решил действовать. Когда утром 12 февраля хаймверовцы попытались искать оружие в отеле «Шифф», шуцбундовцы оказали сопротивление, и началась недолгая гражданская война. Центрами сопротивления были промышленные райо- /373/ ны Верхней Австрии и Верхней Штирии и, разумеется, Вена, где во многих муниципальных кварталах развернулись настоящие бои. Ослабленный многомесячными волнами арестов, шуцбунд был разгромлен превосходящими силами армии и хорошо вооруженного хаймвера, использовавшими даже артиллерию, всего за четыре дня. Причинами быстрого поражения были также отсутствие координации действий и неудача всеобщей забастовки. Потери шуцбундовцев, которые первыми в Европе с оружием в руках вступили в борьбу с фашизмом, составили 200 убитых и 300 раненых. Многие руководящие социал-демократы (Отто Бауэр, Юлиус Дейч и др.) бежали в соседнюю Чехословакию, более тысячи социал-демократов были арестованы и интернированы, девять шуцбундовцев казнены, среди них тяжело раненный Карл Мюнихрайтер, молодой венский пожарник Георг Вайссель и руководитель штирийского шуцбунда Коломан Валлиш. Социал-демократическая партия и все связанные с ней организации были распущены и запрещены. Заграничное бюро австрийской социал-демократической партии, находившееся в Брюнне (Брно), продолжало свою нерешительную и реформистскую политику, в то время как оставшиеся в стране члены партии, назвавшись «революционными социалистами», организовали сопротивление и сотрудничество с коммунистами, с которыми отчасти сблизились и идеологически.

Австрофашизм победил. Первого мая 1934 г. «именем Божьим» была провозглашена новая конституция, утвердившая принцип авторитарного руководства государством. Профессиональные сословия должны были образовать такие корпоративные учреждения, как Государственный совет, Федеральный совет культуры, Федеральный экономический совет и Совет земель, в которых заседали назначенные члены. Эти советы не обладали никакой законодательной властью, она полностью находилась в руках правительства. Все партии были распущены, осталась лишь единая партия «Отечественный фронт». Несмотря на попытки найти смягчающее обозначение этой системы управления (сословное государство, авторитарное правление и т. д.), при серьезном научном анализе невозможно пройти мимо того факта, что она была фашистской. Часто звучащее возражение, что она была мягче национал-социализма, является аргументом, уместным в пивной, но не доводом в серьезной политической дискуссии или результатом критической исторической оценки. В тот же самый день, 1 мая 1934 г., было объявлено о конкордате, который, не в последнюю очередь, был наградой /374/ для церкви за поддержку австрофашистского режима. Он действует и по сей день.

Враг слева был побежден, но расцветший в подполье национал-социализм становился все агрессивнее. Коричневый террор усиливался, а вместе с ним и внешнеполитическое давление со стороны Германского рейха. Двадцать пятого июля 1934 г. одетые в форму австрийских солдат члены нелегального 89-го штандарта СС[141]* проникли в служебное помещение канцлера и арестовали находившихся там членов правительства.

Дольфус пытался бежать и был застрелен. К этому времени уже была захвачена венская радиостанция, и населению сообщили, что Дольфус ушел в отставку, уступив свой пост Антону Ринтелену. Путч был организован крайне дилетантски – большинство членов правительства оставались на свободе и могли действо- /375/ вать – и закончился после обещания отпустить путчистов, от которого отказались при известии об убийстве Дольфуса. Сосредоточение войск фашистской Италии, покровителя Австрии, на границе у Бреннерского перевала усилило внешнеполитические позиции австрофашистов, так что Гитлер реагировал осторожно и объявил путч внутренним делом Австрии.

Вокруг погибшего Дольфуса возник культ. Его смерть стала легендой («первая жертва национал-социалистов»), которая живет по сей день и покрывает в глазах консерваторов их собственные постыдные дела. Преемниками Дольфуса стали Курт Шушниг, являвшийся канцлером и вторым председателем Отечественного фронта, и высокородный аристократ Эрнст Рюдигер Штаремберг, отныне вице-канцлер и руководитель Отечественного фронта. Только в 1936 г., когда Штаремберг, по случаю нападения Муссолини на Абиссинию (Эфиопию), послал тому слишком радостное и дипломатически не выдержанное поздравление, Шушниг смог взять в руки всю полноту власти. Его правительство, склонявшееся к реставрации Габсбургов, подвергалось все большему давлению со стороны национал-социалистической Германии. Напряженность в отношениях с могущественным соседом вылилась в конфликт еще при Дольфусе, в 1933 г., когда баварский министр юстиции Ганс Франк был выдворен из страны из-за своих высказываний о возможности вооруженного вторжения в Австрию. В ответ на это Германский рейх вынес решение о «барьере в тысячу марок» – это означало, что каждый германский гражданин должен перед въездом в Австрию уплатить 1000 марок; это нанесло серьезный удар по австрийскому туристическому сектору (почти 40 % туристов составляли немцы из рейха).

Дальнейшая судьба Австрии во многом зависела от внешнеполитических комбинаций в Европе. Единственным надежным партнером была Италия, с которой Австрия (вместе с Венгрией) в 1934 г. подписала так называемые Римские протоколы. Конференция в Стрезе в 1935 г. в последний раз дала международные гарантии независимости Австрии со стороны Англии, Франции и Италии. С нападением Муссолини на Абиссинию «Стрезский фронт» распался. Францию и Англию вовсе не приводили в восторг попытки Италии заполучить колонии в Африке, одна лишь Германия поддержала авантюру Италии в идеологическом плане, а когда возникли военные затруднения, то и оружием. Это подготовило создание оси Берлин – Рим, за что Германия получила вознаграждение в ви- /376/ де Австрии (говорили, что стержень Берлин – Рим был тем вертелом, на котором Австрия могла бы быть поджарена «до коричневого цвета»). Новое сотрудничество двух больших фашистских держав явственно проявилось в период испанской гражданской войны, где они обе поддерживали каудильо Франко; в то же время многие социал-демократы – участники февральских боев вступали в интернациональные антифашистские бригады.

Германо-австрийский договор от 11 июля 1936 г. («Июльское соглашение») подтвердил изменившееся положение Австрии. В этом соглашении Германия гарантировала полный суверенитет Австрии, отменяла «барьер в тысячу марок» и объявляла австрийское национал-социалистическое движение внутренним делом Австрии. За это последняя должна была признать себя «немецким государством», не могла продолжать направленную против национал-социализма пропаганду, арестованные нацисты должны были быть отпущены на свободу.

Дальнейшее укрепление оси Берлин – Рим (посещение Муссолини Берлина в 1937 г.) и недостаточная поддержка европейскими державами австрийской независимости ухудшили положение страны. Так, например, некоторые британские политики совершенно открыто высказывались за аншлюс, а соседние страны гораздо больше, чем аншлюса, боялись реставрации Габсбургов. Австрия оказалась предоставленной самой себе. Австрофашистское правительство было непопулярно, оппозиция подавлена, а доля австрийцев, которые все откровеннее посматривали в сто- /377/-/378/ рону рейха, постоянно росла. Экономические успехи национал-социалистической Германии казались неоспоримыми – при этом, однако, не замечали или не желали замечать, на чем они основаны. Антисемитская политика, восстановление армии и стремительное вооружение, которые подготавливали вторую мировую войну, действительно снизили уровень безработицы и побудили многих из тех, кто не слишком внимательно всматривался в эти процессы, возложить надежды на аншлюс.

В феврале 1938 г. состоялась встреча Гитлера и Шушнига в Берхтесгадене, во время которой австрийского канцлера шантажировали угрозой военного вторжения. Он был вынужден уступить и ввел в правительство в качестве министра внутренних дел руководителя австрийских национал-социалистов Артура Зейсс-Инкварта. Шушниг не видел никакой возможности выйти из этого кризиса, кроме проведения референдума о сохранении независимости страны или присоединении к рейху; 9 марта он объявил, что последний состоится 13-го числа. Но уже за два дня до этого ему был предъявлен германский ультиматум, и Шушниг ушел в отставку, уступив пост канцлера Зейсс-Инкварту. Таким образом, захват власти национал-социалистами произошел «легально» – как и в 1933 г. в Германии, – но одновременно в Австрию вступили германские войска. Никакого военного сопротивления оказано не было – самостоятельность страны была похоронена под восторженные крики «хайль!». Австрии больше не существовало. /379/

Когда Австрии не было

/379/ После 12 марта 1938 г. Австрия на несколько лет исчезла с политической карты Европы как самостоятельное государство. После 1945 г. аншлюс охотно представляли как акт насилия со стороны национал-социализма против Австрии – его жертвы. Московская Декларация союзников 1943 г. указывает на эту роль («Австрия – первая свободная страна, павшая жертвой гитлеровской агрессии»). Однако никоим образом нельзя скрыть тот факт, что большая часть австрийского населения хотела аншлюса и приветствовала его. Можно говорить о двойном аншлюсе, произошедшем в марте 1938 г. С одной стороны, несомненно, сыграло роль давление могущественного соседа, с другой – национал-социалистическое движение в самой Австрии было достаточно сильно, а основная часть австрийцев хотела объединения. Реакция за границей варьировала от нейтральной до положительной. Протест выразили только – это обычно замалчивают – Советский Союз (в ноте западным державам) и Мексика (в ноте Лиге Наций).

То страшное и ужасное, что происходило после, – можно было наблюдать, как старых евреев избивали, заставляли смывать зубными щетками с тротуаров австрофашистские лозунги и подвергали множеству других унижений, – учинили не «германские захватчики», а австрийские нацисты и добропорядочные австрийские бюргеры. Уже 13 марта 1938 г. был издан конституционный закон о воссоединении Австрии с Германской империей, 10 апреля планировался всегерманский референдум об аншлюсе. Австрийские епископы, и прежде всех кардинал Инницер, сказали «да» аншлюсу – так же как и социал-демократ Реннер. Деклара- /380/ ция епископов, подписанная словами «Хайль Гитлер!», побудила к выходу из церкви приблизительно 100 тыс. австрийцев (мотивом могло, впрочем, послужить и стремление приспособиться к далекому от религии национал-социализму). Голосование на референдуме, вовсе не тайное, явившееся, в сущности, насмешкой над всеми демократическими принципами, имело итогом подавляющее «да». Следует, однако, иметь в виду, что на фоне этого ликования в первые же дни после прихода нацистов к власти почти 60 тыс. австрийцев были арестованы и отправлены в концлагерь Дахау. Поскольку аппарат управления (в том числе полиция) мирно перешел в руки нацистов, а все находившиеся под наблюдением враги австрофашизма и, естественно, все австрофашистские руководители были известны, то не составило труда уничтожить возможную политическую оппозицию в зародыше. Это существенно уменьшало возможность организации сопротивления.

Тем не менее, сопротивление Третьему рейху со стороны различных политических групп возникло. Его главной силой выступали коммунисты и революционные социалисты, которые еще с 1934 г., будучи в подполье, боролись с австрофашизмом. Национал-социалисты действовали еще жестче, чем австрофашистское руководство, число арестов и казней было очень велико. Почти 2700 борцов австрийского Сопротивления были приговорены к смерти, около 16 тыс. австрийцев (не евреев) умерли в концентрационных лагерях, около 10 тыс. – в тюрьмах гестапо и около 6 тыс. – в тюрьмах оккупированных стран. На территории Югославии было сформировано пять австрийских «батальонов свободы» (в них преобладали коммунисты), которые участвовали в партизанском движении этой страны. Партизанские группы были созданы также в Штирии и Каринтии (Леобен-Донавиц, Гайльталь, Коральпе).

Участвуя в Сопротивлении, социал-демократы ликвидировали свою центральную организацию, создав кружки единомышленников или дружеские кружки, которые были слабо связаны между собой. Это уменьшало опасность предательства под пыткой. В то время как социал-демократы пытались бойкотировать все нацистские организации, коммунисты придерживались тактики разложения противника. Еще дальше, чем социал-демократы, они пошли по пути изоляции в конспиративных целях отдельных борцов; их лозунгом было: «Сейчас партия – это ты».

Сопротивление оказывали и другие политические группировки. Социальные христиане, фашисты из хаймвера и монархисты тоже /381/-/382/ создавали свои группы. Часто все группы Сопротивления оценивают одинаково положительно, не задаваясь вопросом о том, какие цели они преследовали. Но как бы выглядело государство, если бы дальнейшее развитие пошло в соответствии с представлениями тех или иных организаций? Можно уверенно говорить, что на деле лишь очень немногие (прежде всего, социал-демократы) боролись за независимую, демократическую и республиканскую Австрию.

Определенное участие в Сопротивлении принимала и католическая церковь, 724 священника в период нацизма подверглись аресту, около 20 из них умерли или были казнены. Многим священникам было запрещено проповедовать или преподавать. Значительную роль в Сопротивлении, особенно на заключительном этапе войны, играли «патриотические» организации, которым надоело господство Piefkes (до сих пор часто употребляемое оскорбительное прозвище немцев Германии). Их лозунгом было: «Имперские немцы – вон!» (Reichsdeutsche hinaus), а если речь шла о военнопленных: «Освободите австрийцев». Самая значительная из этих организаций называлась 05 (цифра 5 указывает на пятую букву алфавита – Е, таким образом, получалось ОЕ [142]*).

Вернемся к аншлюсу 1938 г. Многие австрийцы оказались разочарованы им – а он был мифом всего периода Первой республики, – почувствовали себя обманутыми и отданными во власть немцев «старого рейха» (как тогда говорили). В этом теперь видели препятствие самостоятельному развитию. Многие австрийские нацисты надеялись поначалу на создание некой федерации двух государств, которые были бы объединены личностью Гитлера и постепенно выровнялись бы по своему положению. Но уже в апреле 1938 г. Зейсс-Инкварт был заменен гауляйтером Йозефом Бюркелем, исполнявшим обязанности «имперского комиссара по воссоединению Австрии с Германским рейхом». Название Австрии было заменено искусственным обозначением «Восточная марка» (Ostmark; это был перевод латинского средневекового термина marchia orientalis, широко известного с XIX в.). Старое деление на земли сменилось делением на области – «гау» (Верхний Дунай, Нижний Дунай, Штирия, Каринтия, Тироль, Зальцбург). Гауляйтером был, как уже сказано, Бюркель, его преемником стал Бальдур фон Ширах. В 1940 г. даже название «Восточная /383/-/384/ марка», которое все же слишком напоминало о былой само- стоятельности, заменили обозначениями «Альпийский рейхсгау» и «Дунайский рейхсгау».

«Унификация» Австрии – такая же, как та, что происходила в Германии с 1933 г., – уничтожила последние остатки свободы мнений, и без того ограниченной при австрофашизме. Пропагандистский механизм тоталитарного национал-социалистического государства был гораздо эффективнее. Немаловажный вклад в успех национал-социализма внесли новые средства массовой информации, и более всего радио, благодаря которому в германских, а после 1938 г. и в австрийских домах зазвучали речи «вождя» или министра пропаганды Йозефа Геббельса. Кино, прежде всего, «Еженедельное обозрение», было тоталитарной системой также превращено в инструмент пропаганды.

Территория нынешней Австрии полностью следовала в фарватере общегерманской политики. Аншлюс Австрии был первым огромным успехом той демонстрации силы, которую Гитлер начал восстановлением всеобщей воинской повинности в 1935 г. и вводом войск в Рейнскую демилитаризованную зону в 1936-м. Проводя «политику умиротворения», Англия и Франция в сентябре 1938 г. пожертвовали «Судетами», немецкоязычной окраиной Чехословакии, теперь также присоединенной к рейху. Однако уже в марте 1939 г. Гитлер ввел войска в то, что осталось от Чехословакии, и разделил ее на марио- неточное фашистское государство «Словакию» и имперский протекторат Богемии и Моравии. Великие державы промолчали. Лишь с нападением Гитлера на Польшу 1 сентября 1939 г. – после того как в августе был заключен договор о ненападении с Советским Союзом – началась вторая мировая война. Аншлюс можно рассматривать как ее пролог.

Австрийцы воевали на всех фронтах в составе германского вермахта и войск СС. Около 247 тыс. человек пали в боях или были объявлены умершими (пропавшие без вести на долгое время), 114 тыс. получили тяжелые ранения. Почти полмиллиона попало в плен. Потери среди гражданского населения были гораздо больше, чем в первую мировую войну, около 24 тыс. австрийцев погибло во время воздушных налетов союзников и военных действий. Значительная часть офицеров вермахта, в том числе 24 генерала, имела австрийское происхождение, на Балканах австрийцами были все высшие руководители СС и полиции. Многие австрийцы принимало участие и в акциях массового уничтожения. /385/

При регистрации после 1945 г. было установлено число австрийцев, являвшихся членами НСДАП, СС и других преступных организаций. Регистрацией было охвачено 537 632 человека, из них 41 916 были предъявлены тяжелые обвинения. Эти цифры, конечно, нелегко поддаются истолкованию. С одной стороны, было много таких, кто в 1945 г. был убит, покончил с собой или скрылся, а также тех, кто избежал регистрации; с другой – было множество ставших членами НСДАП относительно «безобидных» попутчиков. Если человек (к примеру, отец семьи) в 1938 г. стоял перед выбором, вступить в НСДАП или потерять работу, то возможности маневра были весьма ограниченны. Понимая обстоятельства и силу этого нажима, нельзя, однако, не видеть, что в целом довольно много людей более или менее активно поддерживало систему. /386/

Другой трудный вопрос заключается в отношении бывших нацистов к своему прошлому после войны. Не вполне ясно, насколько ими усвоены уроки собственной судьбы. Масса примеров убеждает в том, что приверженность демократии и признание прав человека, которые многим кажутся чем-то естественным для периода после 1945 г., являются таковыми лишь на словах. «Преодоление прошлого» оказалось для военного поколения сравнительно легким. После войны все силы были брошены на восстановление, и тем скорее вытеснялись из памяти неудобные воспоминания об огромной вине, которой было обременено все общество и о которой оно хотело скорее забыть. Лишь во время студенческих волнений 1968 г., а затем еще раз, в ходе дела Вальдхайма (1986), часть общества возвратилась к публичному обсуждению подобных тем. /387/

Мир людей первой половины XX века

/387/ Восемнадцатый год стал важным рубежом в политической жизни Австрии, пережившей огромные перемены – переход от великой державы к небольшому государству, от монархии к республике. В социальной обл